Александр Хабаров
Над Родиной, над бездной

© Хабаров А. И., наследники, 2022

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2022

В оформлении обложки использована фотография Елизаветы Хабаровой

Идея обложки – Елизавета Хабарова Дизайн обложки – Анна Розанова

* * *

Честен, как священная война
(об авторе)

Как легко было писать о Саше, о его стихах, когда он был жив. И так трудно, когда его не стало…

Раньше я писала, фактически всегда обращаясь к нему лично, потому что в первую очередь это нужно было ему: он всегда жадно ловил каждое слово читателя, слушателя, критика, как любой поэт, искал и ждал понимания, сопереживания.

И любви, которой ему так не хватало. Да, любовь очень, очень нужна поэтам! Не успех и популярность – минутные удовольствия, а подлинная любовь к поэзии. К его поэзии – конкретного человека, в муках создающего чудо.

Он говорил, что вся жизнь его состоит из удивительных встреч, чудес и приключений: «Многие тысячи, сотни тысяч людей прошли через мою жизнь, но немногие оставили следы, которые и сейчас различимы на этой длинной и пыльной дороге. В 1983 году, какой-то зимней ночью, я со слезами на глазах слушал по радио „Би-Би-си“, сквозь шумы „кагэбешных помех“, повесть Леонида Бородина „Третья правда“, но и предположить себе не мог, что через двадцать лет мы с ним, давно уже главным редактором журнала „Москва“, будем ехать в одной машине в Ярославль и ссориться – по моей нетрезвой вине». Встречу с великим русским писателем Леонидом Ивановичем Бородиным он считал очень важной для себя. Наверное, с той поры у Саши сформировалась цель – стать сотрудником журнала «Москва». И он стал им (к сожалению, когда Бородина уже не было на свете): заведовал редакцией поэзии и сам повлиял на судьбы многих людей – чутьё на хорошие стихи, настоящую поэзию, понимание подлинной литературы у Хабарова были врождённые.

Дмитрий Артис написал в кратком слове на смерть Хабарова: «Поэт, писатель, потайной советник журнала „Москва“, как называл его главный редактор журнала Владислав Артёмов. Многим помогал печататься, многих любил, обожествлял поэзию и сам был её верным ангелом-хранителем. Светлый воин». Да, вот это восприятие Саши, его поэзии, запечатлелось у многих – рыцарь, воин, Честь и Достоинство!

Самого Сашу когда-то на поэтическую дорожку «благословил» Андрей Вознесенский, который во времена нашей молодости находился в зените славы, был признанным литературным корифеем. В стихах Хабарова его поразили несомненный самобытный талант и потрясающая искренность.

Он родился 11 февраля 1954 года в Севастополе – и навсегда сохранил связь с этим городом-героем, посвятил ему многие из своих стихотворений. И по месту рождения, если можно так сказать, и по сути своей Саша был настоящим романтиком – первой его мечтой стала мореходка. Поступил в мореходное училище, но захотелось большего – его поманил университет. И вот он, упорный, уже учится в Крымском государственном университете. Потом, конечно, его помотало по жизни: работал матросом-рулевым, инструктором-спелеологом, наладчиком ЭВМ, журналистом, словно пытался познать себя, выбрать настоящее своё дело.

И нашёл его – он стал Поэтом. Невозможно было не заметить его стихи, и Сашу поддержали многие известные и состоявшиеся литераторы.

«В 1989 году я получил свой первый гонорар за книгу стихов „Спаси меня“, вышедшую в издательстве „Молодая гвардия“ благодаря Святославу Рыбасу. В 1991 году благодаря ему я робко и неумело уже читал стихи с экрана Центрального телевидения».

А в 1996 году Александр Хабаров вступил в Союз писателей России, стал автором многочисленных публикаций в газетах, журналах, на электронных поэтических площадках: «Литературной газете», «Литературной России», «Москве», «Юности» «Неве», «Просторе», «Гостиной» и других. Он автор четырёх сборников стихотворений, нескольких романов, книг публицистики; лауреат многочисленных ежегодных премий журналов «Москва» и «Юность», Всероссийской премии имени Николая Заболоцкого, общенациональной Горьковской премии, премии журнала «Чайка» (США).

Его жизнь оборвалась утром 25 апреля 2020 года.

Наталья Лясковская

Только крепче, мой ангел, держись за меня…

Я прочёл на странице семьсот двадцать два,
Что из жёлтых костей прорастает трава
И не выжечь её сквозняками;
А однажды и люди воспрянут из пут
И сквозь чёрное небо они прорастут,
Облака раздвигая руками.

Я прочёл на какой-то из главных страниц,
Что мы, люди, прекраснее лилий и птиц
И чудеснее ангелов Божьих;
Мы спасёмся с тобой от воды и огня,
Только крепче, мой ангел, держись за меня
На подножках и на подножьях…

Я и сам-то держусь ослабевшей рукой
За уют, за уклад, за приклад, за покой,
За насечки по счёту убитых;
Только где-то прочёл я: спасут не стволы,
А престол, пред которым ослы да волы
И повозки волхвов даровитых…

Византия

Белым-бела моя бумага,
Хитон мой грязен, пуст мой рот.
Я византийский доходяга,
Космополит и патриот.

Рука невидимая рынка
Определяет жизнь мою.
Мой завтрак – бледная сардинка,
Обед – поэзия в раю.

Хожу голодный и свободный,
Цепями ржавыми звеня,
И Константин Багрянородный
Как брата чествует меня.

Слова

За слова, бывает, платят кровью.
Впрочем, не «бывает», а всегда.
Я себе, как барскому сословью,
Задолжал и чести, и стыда.

От себя не скроешься в тумане,
Не уйдёшь от собственных теней:
Тащат, как монголы, на аркане
По степям, по остриям камней…

Хоть обсыпься пеплом или прахом,
А как глянешь в чистый водоём —
Там лицо, изрезанное страхом,
Чёрный зрак, пробитый копиём…

2015

Страх

Лунный свет острей ножа
В государстве мрака.
В этом мире госпожа —
Чёрная собака.

В этом мире нет очей,
Здесь не любят зрячих.
Мы с повязками ночей
На руках у мачех.

Нас несут они гуськом
В ельник за рекою.
Удавить – кого платком,
А кого рукою.

И не вырваться никак
Из холщовых связок.
Не отбиться от собак
Из паскудных сказок.

Что ж, неси меня, неси,
Мачеха-дорожка.
Крикну: «Господи, спаси!» —
И спасусь немножко.

Приют

Сергею Голышеву, другу и художнику

Приют земной – нора и яма,
Ноябрь под мёртвой головой.
Зачем же я родился, мама,
Зачем остался я живой?!

Сто раз упал, ломая рёбра,
Растратил молодость на смех
И ржавый нож точил недобро
Для самой страшной из утех.

Всё усмехался, зло и криво,
Не уповал на суд и рок
И непременно ждал разрыва
Со всем, что сам не уберёг.

Но, даже падая с карнизов,
Шагая в заревах огня,
Я принимал судьбу как вызов,
Как крест, врастающий в меня.

И может быть, средь чёрной лени,
Пройдя негожие места,
Для Бога я хранил колени,
Для Чаши я хранил уста…

Мир не так уж тёмен

Мир не так уж тёмен, как казалось…
Ночь не смерть, усердствует свеча.
Сединою выстрадана жалость
На висках пропойцы-палача.
Женщина моя на всё готова,
Дом стоит, стихает снегопад;
И посредством истинного слова,
Как всегда, преобразился гад.
Этот мир уж очень, очень светел,
Не видать звезды или огня —
Я боюсь, что ангел не заметил
Вот такого
светлого
меня…
Мир не тёмен, тьма внутри и сбоку,
Посвети мне, я сойду во тьму.
Шаткие ступени – это к Богу,
И обледеневшие – к Нему.
Я сойду – там свет уже не нужен,
Ты свети, а я иду, иду,
Падаю, лечу, обезоружен
И подхвачен прямо на ходу…

Ты и я

Светлане

Мы познакомились в котельной,
где я служил как истопник,
и труд мой был почти бесцельный —
к такому я давно привык.

Я кланялся своим лопатам,
крепил выносливость углём
и сочинял отборным матом
стихи о будущем своём.

А ты без жалости и страха
вошла в мой мир углей и грёз,
как комсомолка в штаб гестапо,
как дочь кулацкая в колхоз.

Ни недостатка, ни излишка
в тебе не видел я ничуть.
Твоя мальчишеская стрижка
легко склонилась мне на грудь.

Мои стихи тебя пленили,
сковали, бедную, навек.
Вот так с тобою поступили
один поэт и человек.

Разговор Сугробова с Январцевым

I

Январцев, друг, хоть ты и не еврей,
А топчешься на русском перекрёстке.
Ты не устал от этих январей,
Роняющих рождественские блёстки?
От сладкой предпасхальной немоты,
Стояния с зажжёнными свечами?
От встреч нежданных с возгласами «Ты!»,
От столкновений с чуждыми плечами?
От этой восхитительной страны,
Где благовест тревожнее набата,
Где речь об объявлении войны
Из доходяги делает солдата?
Ты не устал от этих пустырей,
Что поросли быльём дикорастущим
И вовсе не дождутся косарей
Ни в этом веке, ни в ином, грядущем?

II

Я не устал. Мой век отмерен вширь
Простором мысли и восторгом веры.
Саженью измеряется пустырь,
Но не нужны просторам землемеры.
Владею всем, что выдал мне Господь:
Землёй и синевой небесной тверди
И той водой, что превращает плоть
В творение, не знающее смерти.
Мой перекрёсток – это просто крест,
Тебе его не видно из трясины,
Но я-то каждой ночью слышу треск
Костей своих и крестной древесины.
Прислушайся, Сугробов! Жизнь проста,
Нет ничего, что жизни этой проще:
Любое утро – снятие с креста,
И всякий сон – как в Гефсиманской роще.
Тебе, Сугробов, выдано сполна
Любви и силы, гнева и отваги,
Ты честен, как священная война,
И милостив, как царские бумаги,
Но, к сожаленью, вовсе не поэт
И даже не пловец в подлунном море,
И крыльев у тебя, Сугробов, нет,
Чтобы летать в сияющем просторе.
Попробуй жить обычным рыбаком,
Тащи в лодью свой невод загребущий.
Глядишь, и позовёт тебя кивком
По берегу задумчиво идущий…

Имена

Завесы разошлись от крика,
К стакану тянется рука.
Прощай, Россия-Анжелика!
Мария-родина, пока!

Под дребезжанье фортепьяно
Сдвигаем стулья для гостей.
Не унывай, Москва-Татьяна,
Узнаешь всё из новостей.

Какой развод без карабина,
Какая свадьба без стрельбы?
Прощай, Марина-Украина,
Трещите, гордые чубы…

Звеним, как выбитые стёкла,
Нас не слыхать издалека.
Не забывай нас, Волга-Фёкла,
Поплачь, Алёнушка-Ока…

Крепчает бормота-цикута
На донышках немытых чаш.
Поставь свечу, Сибирь-Анюта,
За образ уходящий наш.

Я сын Советского Союза,
А мать моя – Надежда-Русь…
Прости за всё, Светлана-муза,
Я обязательно вернусь.

Пускай испита жизни чаша,
Судьба бела, как черновик…
Живи, поэзия-Наташа,
Тебя не вычеркнут из книг!

Ещё далёко до рассвета,
А нам – по краешку ползти…
Прощай, страна-Елизавета.
Мария-родина, прости.

Сирота

По заказу Ирода-царя
И меня искали.
Только зря.
Дон меня не выдал, спас камыш.
Прошептала звёздочка: «Малыш…»

А вдоль берега скакали кони, кони,
Злые кони в цезарской попоне,
Стражники вздымали копия
На тревожны шелесты былья…

Но Господь везеньем не оставил,
Товарняк на рельсы Он поставил,
И уехал я, упав в песок,
На восток, братишка, на восток…

Сорок лет кочую в захолустьях,
Воду пью в холодных русских устьях,
Чёрный Христа ради у мамаш
Русский хлеб выпрашиваю наш…

Я не раб, не вор, не росомаха —
Огород вскопаю в три замаха!
Погремуха – Стёпка Огонёк.
А крестили? Вроде бы Санёк…

«Любви нас учит правильный Господь…»

Любви нас учит правильный Господь,
Он учит нас не цацкаться с врагами,
Не сокрушать недужную их плоть
Набитыми стальными кулаками,
А сокрушать – словами, хоть в пылу,
То это мы должны, мы это можем…
Но почему ж на всякую хулу
Выхватываем кортики из ножен?

Огонь

Меня сожгли на юге Украины,
Мной, как золой, посыпали руины
И срезы ядовитого жнивья.
Но я не растворился, не распался,
Мой скорбный дух не умер, он остался
В пространстве мирового бытия.

Давно готовы крылья для полёта,
Мне ангел дал огонь для огнемёта
И чёрный шлем небесного бойца.
Вожу прицелом по суконным спинам,
Ищу тебя, пропахшего бензином,
Ведь я тебя запомнил, подлеца!

2014

Не хватает сердца

Печален мир. В нём нет воды, огня,
В нём не хватает платины и ситца,
В нём не хватает, может быть, меня,
В пустое небо падшего, как птица.

В нём не хватает белых городов,
И чёрных сосен вдоль ночной дороги,
И грохота ломающихся льдов,
И волчьей своры, уносящей ноги.

Мне в этом мире странно пребывать;
Круг бытия становится всё уже,
И всё трудней с разбега разбивать
Узорчатый ледок апрельской лужи.

Мир опечален слабостью моей,
Я опечален миром уходящим.
Не русский, а советский соловей
Меня учил мотивам леденящим,

Да вот недоучил… Едва пропев
Последний писк, в котором сердце тает,
Как плод, упал, исчез среди дерев,
Оставив то, чего и так хватает…

А не хватает – сердца в небесах
И голоса, чтоб нёсся надо льдами,
Как вольный дух, как неизбывный страх
Пред всем неведомым, что будет с нами.

Чтоб тень мелькнула в глубине двора,
Чтоб неспроста залаяла собака
И скрипнула бы дверь, когда пора
В ночь уходить —
Без адреса,
Без знака…

Лесополоса

Я всегда пребывал на последних ролях
В шумных пиршествах, в обществах жрущих.
Я всегда умирал на бескрайних полях,
Где совсем уж не видно живущих.

Я шатался по травам, свободен и бос,
Обходя пропускные заставы
По тропинкам, вдоль сталинских лесополос,
По окраинам хлебной державы.

И теперь я лежу посредине земли,
Где бессмертники дремлют хорами.
Жду с востока зари, чтобы ноги несли
К безымянным домам за буграми.

Со штанин поснимаю сухие репьи,
Добреду кое-как до сельмага…
Оживу за измятые эти рубли
И воскресну в траве у оврага.

Простучит за пригорком «Саратов – Москва»,
Просвистят реактивные звуки,
И склонится к России моя голова,
В ледяные отцовские руки.

Суд

Сомкнулись веки мудрецов,
Сложили крылья птицы.
Нам обещали суд отцов
Послы из-за границы.

И мы, губами шевеля,
Шептали вечерами:
«Да будь ты проклята, земля,
Заря не за горами!

Отмоемся от всех кровей,
Отрём слезинки платом
И встретим тех, кто был правей,
И хлебушком, и златом…»

Но как прознать иной зари
И звёзд в рассветной дымке,
Когда придут судить цари
Грехи и недоимки?

Не хватит странникам хлебов
И злата богатеям,
Чтоб рассчитаться за любовь,
Которой не имеем.

Руфер

Подо мной пространство без огранки,
Мутный страз, искусственный рубин:
Вижу мир в разрыв телепрограммки,
В трещины расстрелянных витрин;
Там, во мгле стеклянной полусферы,
Исторгая боль, свинец и мат,
Движутся в атаку офицеры
На седьмой хрустальный каземат.
Сколько их погибло в этих битвах,
Не сочтёт мой старый ноутбук —
Столько мегабит в бейсбольных битах
И в костях непримиримых рук…
Времена сбежались облаками.
Далеко от людных площадей
Я столетья трогаю руками,
Словно карусельных лошадей;
Мир гудит, вращаясь и качаясь,
Я беззвучно открываю рот:
Я пою, я искренне печалюсь
За ходящий по земле народ.
У ночных полётов нет мотива,
Спрыгну там, где выше и темней,
Где фокусировка объектива
Соблюдает правила огней.
Ветер мне, как друг последний, дорог,
Распахнись, рубаха, в паруса —
Я тебя снимаю, враг мой город,
Удаляясь точкой в небеса.
О, как дорога мне эта призма!..
Чёрный Canon врос в меня, как свой.
Я последний зритель урбанизма
В метре от булыжной мостовой.

Молитва

Оправдай меня, Боже, словом
И молчанием оправдай.
Чтобы стал я ангелом новым,
Крылья лёгкие мне подай.

Дай мне, Боже, не быть счастливым
И несчастным не дай мне быть.
Дай мне то, что приму по силам,
Дай мне то, что смогу любить.

На земле этой чёрной, Боже,
С каждым годом всё тяжелей
Прятать душу под мёртвой кожей
И шататься без костылей.

Дай мне, Боже, такие крылья,
Чтобы смог я хотя б на миг
Оторваться от снов бессилья,
Откреститься от страшных книг.

Не летать бы, играя силой,
Не парить от огня до льда —
Дай мне, Боже, чтоб я, бескрылый,
Падал в небо Твоё всегда…

Вечеринка

Алексею Ивантеру

Ночь как ночь, и нож как нож,
Всякий одинаков.
Я на кухне режу ложь:
Кушай, дядя Яков.

Тишина мостит проезд
Между временами.
Бог не выдаст, враг не съест,
И Москва за нами.

Выпьем, дядя, по одной
Или по четвёртой.
Я в жену дыхну войной,
Как водою мёртвой.

Наливай, жена-война,
Фронтовую пайку.
Я с утра надел сызна
Ситцевую майку.

Чую, в поле помирать
Выпало пьянчугам.
Поздно, дядя, выбирать
Меж ружьём и плугом.

Время

Сомкнись само с собой, как сумерки с зарёй,
Как две воды смыкаются навеки,
Как с хлебом хлеб, как облако с землёй,
Как с океаном медленные реки.
Я, путник и пловец, приветствую твой ход
Во тьме и в пустоте, в пространстве безначальном,
Но там, где нет тебя, я знаю наперёд
О будущем для всех и о своём, печальном.
И ты, молю тебя, сомкнись, как с плотью плоть,
Стань выбитой травой меж волчьим и овечьим.
Лишь там, где нет тебя, способствует Господь
Империям земным и семьям человечьим.

Путь железный

Марине Музыко

Луна в окошке мутном,
Чаёк в стакане синем.
Легко в вагоне утлом
Нырять в волнах России.

То проводница плачет,
То тётя режет сало,
То дядя с полки скачет —
Ему стакана мало.

Дрожу под одеялом,
Как бабочка в пробирке.
Прохладно за Уралом,
Зато тепло – в Бутырке.

А мимо – звёзды, звоны,
Гудки товарных, скорых…
Вон там, за лесом, – зоны
И хариус в озёрах…

Вагон-то наш купейный,
И путь-то наш – железный…
Летим во тьме кофейной
Над родиной, над бездной.

Пятьсот весёлый поезд,
В котором плохо спится…
Уже не мучит совесть,
Но плачет проводница.

Чего ей так неймётся,
Чего ей надо, бедной?
Чего ей не поётся
Над родиной, над бездной?

Ведь так стучат колёса!
Мелькают километры,
Свистят, летя с откоса,
Таинственные ветры!

Не плачь, душа родная,
Вернётся твой любезный.
Споёте с ним, рыдая,
Над родиной, над бездной.

Добавил дядя триста,
И тётя полстакана —
За ночь, за машиниста,
За Таню, за Ивана…

И я хлебнул того же
За ночь, где проводница
Всё плачет, святый боже,
Как раненая птица,

За поезд наш нескорый,
За родину над бездной,
За узкий путь, который
Воистину железный…

Ночь

Куда мои глядели очи,
Там не увидел я тебя.
Я обернулся к тёмной ночи
И пожалел её, любя
За одиночество без края,
За звёзды в дымчатых шелках,
За то, что жил я, умирая
В её невидимых руках.

«Полюбилась мне странная эта страна…»

Полюбилась мне странная эта страна,
Где теням, словно тварям, дают имена
И дела заменяют словами.
Не ищите меня, я ушёл в интернет,
Говорят, там ни смерти, ни времени нет.
Мы не встретимся с вами.

Может быть, и найдётся какой-нибудь чат,
Где угрюмые люди ночами молчат,
Не тревожа ни мышек, ни клавиш.
Не вините меня, я не мог не уйти —
Христа ради прошу в социальной сети:
«Полайкай мне, товарищ…»

Красота в пустоте, красота in the Space,
Мир спасает она, а меня – интерфейс
От разлук, именин и поминок.
Жизнь даётся, конечно, но это обман,
А у смерти – пронзительно синий экран,
Как сказал один инок…

Рождество Христово

Двор крестьянский, небогатый,
хлев простой, народ простой:
пастухи и дипломаты,
генералы, депутаты,
конь в попоне золотой,
ангел тихий, Дух Святой,
гусь, телёнок, кот и квочка,
ослик – добрая душа.
Хоть бы краешком глазочка
посмотреть на малыша.
Не сквозит ли из окошка?
Где соломку подстелить?
Зачадила вроде плошка,
масла надо бы долить…

Ничего не нужно, звери,
птицы, дети, пастухи,
вам открыты окна, двери,
вам отмерено по вере,
вам доступны все верхи;
спит Младенец синеокий,
от рожденья тих и свят,
спит, прощая мир жестокий,
спит, спасая мир жестокий,
освящая мир жестокий
и жалея всех подряд.
Расходитесь понемногу,
снег метёт, трудна дорога,
и звезда всего одна,
но тому, кто видел Бога,
светит вечностью она.

Из письма Марине Кудимовой

Ну что вам рассказать ещё, Марина?
Живу посредством нитроглицерина
И ангелов, танцующих на свет.
Я жив, пока они под потолками,
Прикинувшись простыми мотыльками,
В земном пространстве оставляют след.

А я не мотылек, не даже ангел —
Туда-сюда шатающийся анкер
Внутри часов, висящих на стене
Пропахшего безвременьем фастфуда
В четвёртом измерении отсюда,
Где вы стихов и не читали мне.

Хотелось бы…

Хотелось бы, конечно, всем поэтам
припасть душой к приятным сим предметам:
банальностям, фуршетам, шашлыкам,
к холодным винам и горячим водам,
к валютным вкладам, к избранным народам
и даже в худшем случае к волкам…

Но уберёг нас Бог от этой страсти:
от пыльных дач и от обильной власти,
от терпких вин, от жирных шашлыков —
хватало в жизни кроткой и короткой
гранёного стакана с тёплой водкой
и песен в исполнении волков.

Неофит

Не царь земной, не Третий Рим,
Не властный глас, не скипетр грозный —
Сам Бог велел мне стать другим
В среде изменчивой и розной.

И я со страхом и стыдом
Решил с изношенных кроссовок
Стряхнуть гоморру и содом
Столичных торжищ и тусовок.

Но всё цеплялось за меня:
Арбат страстям прибавил лоску,
Тверская поднесла огня,
Когда достал я папироску…

Авто открылось: «Вам куда?»
Манил десертом Елисеев,
Шампань сияла среди льда,
Как грешница меж фарисеев.

Вся ночь, Москвой до звёзд полна,
Стелилась в ноги струйкой дыма.
Вся вещь была мне суждена.
Вся тварь была мне подсудима.

И я на всё махнул рукой —
В Кривоколенном, на развилке,
Я обменял простой покой
На звёзды в вычурной бутылке.

И долго вспомнить я не мог
Во мгле зияющей вселенной —
Куда идти велел мне Бог?
Уж точно не в Кривоколенный…

Из жизни ангелов

Ты мне досталась по ленд-лизу
Во время третьей мировой.
Ты помнишь, шёл я по карнизу
Над обожжённой мостовой,
А ты летела в платье белом,
Разбив оконце чердака,
Но овладела смертным телом
Моя бессмертная рука.
И ты, стремившаяся к тверди,
Как в небеса стремится дым,
Вдруг убоялась дерзкой смерти
Под обаянием моим.
Внизу под марш артиллериста
Шагали пыльные полки,
Но я не выпустил батиста
Из окровавленной руки.
Держал тебя, как держат птицу,
Жалея хрупкие крыла,
Пока смещался за границу
Жестокий фронт добра и зла.
Мы полетели над закатом,
Над стольным городом руин,
Ты помахала вслед солдатам,
Но обернулся лишь один.
В железном визге артобстрела,
Ломая стебли камышей,
Я нёс тебя, как носят тело
Из грязи вражеских траншей.
В тот миг все люди были братья,
Весь мир казался неземным,
Когда сплелись твои объятья
Над одиночеством моим.
И, словно из морей на сушу,
Как из сраженья в лазарет,
Я нёс тебя, как носят душу
За облака, где смерти нет.

2015

Там

На тебе свитерок из мглы,
а глаза – поточней зеркал.
Нет достойней, чем ты, хулы
на земной голубой овал.
Носишь шапку из чёрных мхов,
пьёшь вино из зелёных рек
и ссыпаешь труху стихов
в колбы пыльных библиотек.
Там, где время семи сортов,
где змеиный повис клубок
перекошенных правдой ртов,
передушенных ложью строк.
Там, где нет на тебе лица
под личиной папье-маше,
там, где ясным лицом лжеца
отмеряют покой душе.
Там, где мало овечьих благ,
но достаточно волчьих злоб.
Там, где смерть – предпоследний шаг,
там, где жизнь – золотой озноб.
Там, где ночь хороша внутри,
а снаружи – такая дрянь!
Там, где пахнет золой зари
на окошке твоём герань.
Там, где мать не проспит забот,
а жена не уснёт вовек.
Там… где небо готовит брод
для таких же, как ты, калек…

1988–1998

Из жизни певцов

Мой голос тих в пучине ора,
Среди поющих – хрипловат…
Недавно выгнали из хора —
Я снова в чём-то виноват,
Не дотянул какой-то ноты,
Когда «бродяга в лодку сел»…
Но я же плакал, идиоты!
Я плакал – значит, тоже пел.
Но умолкают лицемеры,
Когда, войдя в недетский раж,
Ору я в храме «Символ веры»,
Хриплю, сбиваясь, «Отче наш»…
И, подходя к известной Чаше,
Я смутно думаю о том,
Что не нужны мне песни ваши,
Их не поют перед Судом.
Но я и там молчать не стану,
Не зря прошёл и Крым, и рым.
«Прости мя, Отче!» – громко гряну
Охрипшим шёпотом своим…

2015

Свободы!

Не хочу – так и Бог не поможет!
Век не прожит, а вечное гложет,
и бумага от правды бела.
Я и сам ей обсыпан, как мельник,
но молчу, безъязыкий отшельник,
над холодной равниной стола.

Это что же? Болезнь или скука?
Все заходят без слова, без стука,
накурили, украли – и прочь…
А вокруг – тишина из гранита,
и в постели твоей, неприкрыта,
чья-то падшая пьяная дочь.

А за стенами – стоны и храпы,
тянет сон свои липкие лапы
и, смеясь, задувает глаза.
Все отваги охвачены дрожью.
Все бумаги оплачены ложью,
и в камине трещат образа.

Мы захватаны, словно страницы,
нас читали от каждой ресницы
до следов на проклятой земле.
И под мутным стеклом небосвода,
позабыв, что такое свобода,
мы горды тайниками в столе.

И себе, как другому сословью,
задолжали слезами и кровью
и, губами едва шевеля,
что-то силимся вспомнить из песен…
А за окнами снежная плесень,
полуправда шута-февраля.

1977

Арбат

Костюмчик вроде бы изысканный,
но лик измучен, как борзая.
Штанина правая обрызгана,
а левая, как смерть, косая.
Там, на углу, где «Бутербродная»,
в кругу друзей и святотатства,
клеймит душа твоя безродная
пороки мира и арбатства.
Усердствует гитара бренная,
не греет пальтецо из плюша,
и ластится к ногам смиренная
географическая суша.
На этой улице заезженной,
как шутка с непечатной фразой,
ты непростительно изнеженный
и незаконно синеглазый.
Как жаль, что ты продался массово
надзору форменного хама,
ведь ты красив, как проза Гамсуна
или как песня Вальсингама…

1987

Слава богу

Ничего, что ночь меня тревожит, —
слава богу, стражник не треножит
и на месте мятый кошелёк.
Я шагаю, ох как я шагаю,
из шагов я жизнь свою слагаю,
слава богу, путь мой недалёк…

Я расстался с прежними врагами,
я прошёл неслышными шагами
по тропе, по шаткому мостку
над землёй, над шумным водопадом,
я с собой сражался, словно с гадом,
прижимая правую к виску…

Ничего, что плоть моя устала,
а душа из тяжкого металла
тянет вниз, заносит за края,
это всё проходит, слава богу…
Ничего, что я забыл дорогу.
Бездорожье – родина моя.

Преддверие войны

Ветры веют ото всех сторон,
Люди ходят в жёлтом и чужом.
Сумрак взвился клочьями ворон —
Ангел полоснул его ножом.

Город заворочался в бреду.
Зарыдали мальчики во сне.
Потемнели яблоки в саду —
Это мир готовится к войне.

Это мы, железо и кирза,
Встанем неприступною стеной.
Это нас швырнут, как образа,
В пыль и в грязь, в огонь и в перегной.

Это мы седлаем жеребцов,
Прогреваем танков дизеля.
Предстоит сведение концов
В точке абсолютного нуля.

Походная жизнь Трофимова

Памяти Серёжи Евсеева

Болеет сердце. Я здоров как бык.
Молчит душа, свирепствует свобода.
Я прочитал семьсот священных книг,
когда, как все, вернулся из похода.
А что ждало ушедшего в поход?
Пещера ли без дна? Даль океана?
Зачем вы мне заглядывали в рот,
которым я дышал легко и пьяно?
Не суждено осужденным кричать,
а я иду, во всём подозреваем:
не стоило, товарищ, руку жать,
ведь мы друзей руками убиваем.
Что ждёт тебя, меня, везущих груз
через Баграм, погрязший в мести мерзкой?
Неужто не отметится Союз
за нас, убогих, честью офицерской?
Пока ты, гад, раскуривал косяк
и плакался в жилетку всякой мрази,
наш экипаж клепал отбитый трак
и жизнь свою выталкивал из грязи…
Ну что ж, прости… Тебя не ждёт никто.
За перевалом нет библиотеки,
и не спасёт тебя стишок Барто
о мячиках, что наполняют реки.
Там ждёт тебя, водитель, путь зверей
под перезвон нетронутых копилок.
Тебя спасёт начитанный еврей
в ковчеге из прессованных опилок…
Куда бы ты ни выполз – быть беде.
Кровь – оправданье, но твоя – едва ли.
И те, что задыхались в БМД,
не зря тебя так часто поминали.
На чёрном, знали, чёрное видней;
они теперь белее серафимов.
Куда уполз, как змей, из-под огней
боец несостоявшийся Трофимов?
Там ждут тебя тюремные клопы
с бойцами вологодского конвоя,
картины мира на телах толпы
и шепоток густой заместо воя.
А тот, кто за тебя ушёл в поход,
вчера воскрес и найден на покосе.
Живым железо – яблочный компот,
а тот, кто мёртв, и не родился вовсе…
Убитым не поможет айкидо,
живым не быть играющему в прятки.
Хотел быть после, а остался до,
мечтал в моря, а сел, как все, за взятки.
Всё зря… не зря… Весь мир у наших ног,
и боль, и страх, и пьяная отвага —
всё знать дано… Но отличает Бог
кресты от звёзд и грека от варяга.
Что ждёт тебя? Кто бил тебя под дых?
Досталась ли тебе любимых жалость?
Немного нас осталось, золотых.
Серебряных – и вовсе не осталось.

Смысл жизни

Легка моя жизнь, и не ноша она, не дорога —
Река безымянная: сохнет, осталось немного,
Качаются в ней пароходы, размокли бумаги,
То в греки течёт из варягов, то снова в варяги.

А я загребаю то правой, то левой, однако…
То с берега машут платками, то лает собака,
То женщина плачет, что я не плыву – утопаю,
Спасателей кличет, а я уж двумя загребаю.

Не нужен спасатель, родная, глубок мой фарватер,
Но я же за круг не цепляюсь, не лезу на катер,
Плыву себе тихо, без цели, хватаясь руками
За воды, за звёзды, за небо с его облаками…

Плясовая

Эх, лиха беда начало!
Дайте в руки мне гармонь,
Чтобы душу раскачала
Неумелая ладонь!

Эх, пройдусь, лады терзая,
Отпою кого-нибудь!
Попляши-ка, волчья стая,
Рви клыками белу грудь!

Ночь темнее, круг поуже.
Рвётся пташкою душа.
Я за нож, а морда – в луже,
И на откуп ни гроша.

Ах вы, волки, злые звери,
Отпустите мужика!
Я уйду в другие двери,
Я попал не в те века!

Что за танцы без любови?
Что за песня – грудь в огне?
Что-то, братцы, много крови,
Что-то, волки, страшно мне!

Эх, гармошка, много бзика!..
Волчья шея без креста.
Пропади-ка ты, музыка,
Сгинь-рассыпься, сволота!

Не хочу плясать с волками!
Святый Боже, помоги!
Стукнул в землю каблуками —
Расточилися враги.

Затерялся в поле чистом —
Не отыщешь без огня.
Ох, не буду гармонистом —
Помолитесь за меня.

Чёрный ветер

Я был беспечен, тих и светел
и чтил родителей своих,
но вдруг учуял чёрный ветер
из мрачных полостей земных.

Он выползал из всех расщелин,
по стёклам выбитым стекал,
а в запотевших – едко щерил
свой изумляющий оскал.

Он вился – дым из подворотен,
не холоден и не горяч,
то обвевал меня, бесплотен,
то плоть обгладывал, палач…

И ничего не оставалось,
как верить сердцу своему:
мол, и не то ещё случалось
в моём таинственном Крыму.

Усталость

Я устал от верности словам,
От любви, свершившейся, как смерть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.