Кеннет Уомак
Джон Леннон. 1980. Последние дни жизни

John Lennon 1980: The Last Days in the Life by Kenneth Womack

Печатается с разрешения автора и издательства Omnibus Press

This Translation of «John Lennon 1980: The Last Days in the Life», first published in 2023, is published by arrangement with Omnibus Press

Фотография на обложке Jack Mitchell/Getty Images предоставлена фотоагентством Getty Images

©2020 by Kenneth Womack

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2023

Все права защищены.

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

* * *

Кеннет Уомак – американский писатель, критик, оратор. Крупный специалист по истории The Beatles. Книги Кеннета, посвященные группе, включены в золотую коллекцию Библиотеки и архивов Зала славы рок-н-ролла.

* * *

Орео Куки, настоящему другу

В конце все будет хорошо. Если не хорошо, значит, это еще не конец.

Приписывается Джону Леннону

Мечтать в одиночку – это просто мечтания. Мечтать сообща – это действительность.

Йоко Оно

Глава 1
Кухонная дипломатия

Заканчивался декабрь 1979 года, и рождественские каникулы, во всей их сезонной мишуре и блеске, уже решительно распоряжались Нью-Йорком. Это была самая мягкая зима из всех зим, о которых имелись сведения. Целый месяц, от Нью-Джерси до Коннектикута, декабрь баловал непривычным теплом и солнцем, однажды нагрев воздух до обволакивающих 65 градусов по Фаренгейту[1]. Но когда Рождество показалось на горизонте, снег в конце концов накрыл город.

Белое покрывало без малого в десять сантиметров толщиной было наброшено и на Верхний Вест-Сайд, где прятался от любопытных глаз Джон Леннон, 39-летний экс-фронтмен The Beatles. Он стал, без преувеличения, отшельником с апреля 1975 года, когда появился на телеэкранах с акустической гитарой в руках и спел Imagine, свой самый прославленный гимн миру, а затем тихо удалился в «Дакоту» – дом в Манхэттене, похожий на крепость. Несколько месяцев спустя, в день 35-летия Джона, его жена Йоко Оно родила их сына Шона. И после этого, насколько мог судить об этом белый свет, простирающийся за пределами «Дакоты», Леннон практически исчез из публичной жизни.

Джон был измучен своей многолетней юридической тяжбой за право остаться в Соединенных Штатах, увенчавшейся получением столь желанной «зеленой карты» в 1976 году. В это же время он и Йоко, которой в феврале 1979 года исполнилось 46, воссоединились после того, как Джон завершил свои распутные «потерянные выходные» на Западном побережье в компании сильно пьющего Гарри Нильсона, бывшего товарища по группе Ринго Старра, Кита Муна из The Who и подружки Джона Мэй Панг. Но к тому моменту, когда припозднившаяся зима 1979 года вступила в свои права, имя Джона почти исчезло из заголовков, не считая появления в вечернем гала-концерте по случаю грядущей инаугурации президента Джимми Картера в январе 1977 года. К тому моменту Леннон не выпустил ни одного студийного альбома после долгоиграющего Rock’n’Roll 1975 года, под завязку набитого старыми, зажигающими его сердце стандартами вроде Be-Bop-A-Lula Джина Винсента, Stand By Me Бена Кинга и Peggy Sue Бадди Холли. После того как Rock’n’Roll оказался в магазинах звукозаписи, добравшись до топ-10 в таблицах журнала Billboard, Джон выдал на гора единственную пластинку лучших хитов. Сборник синглов Shaved Fish вышел спустя несколько недель после рождения Шона и окончания иммиграционных баталий Джона. На обложке показательно, на видном месте, красовалось послание Уинстона О’Буги (музыкальный псевдоним Леннона): «Заговор молчания звучит громче слов». Если Джон и оставил слушателям подсказку, указывающую на предстоящее отшельничество, это она и была. Что еще более важно, с выходом Shaved Fish заканчивались обязательства экс-битла по контракту с компанией его бывших «одногруппников» – EMI. Формально контракт истек через несколько месяцев, в январе 1976-го. Решив не заключать новое соглашение с лейблом, который был для него родной студией с 1962 года, Джон – впервые с тех пор, как началась его профессиональная жизнь, – мог не готовить к выходу на музыкальный рынок новую запись.

Отсутствие Джона на музыкальной сцене будет заметно бóльшую часть поздних 1970-х, а прервется, всем на удивление, обращением в газете. В мае 1979 года он ненадолго приостановил добровольное затворничество, опубликовав текст на целую полосу в New York Times. Заголовок гласил: «Послание любви от Джона и Йоко людям, которые спрашивают нас что, когда и почему». Пара призывала мир понять «наше молчание» как «молчание от любви, а не от равнодушия».

«Помните, мы пишем в небесах, а не на бумаге – вот наша песня. Поднимите глаза и посмотрите на небо. Там наше послание».

Характерно, что до этого с таким посланием пара обращалась к миру почти десять лет назад. В декабре 1969 года они начали тщательно продуманную кампанию, размещая в крупнейших городах мира билборды, гласившие:

«ВОЙНЕ КОНЕЦ! – если вы хотите этого. Счастливого Рождества от Джона и Йоко» (1).

Однако теперь ставки отличались разительно – они были гораздо ниже. Если тогда знаменитая пара влилась в растущие отряды контркультуры, протестующие против творившихся зверств вьетнамской войны, десять лет спустя они публично трогали пальчиком мутные, бурно кишащие воды поп-культуры конца 1970-х.

В то время как одни читатели нашли послание доброй воли сбивающим с толку, даже полным недоговоренностей: они просто стараются вновь уверить в своем существовании мир, который иначе прошел бы мимо них? – другим доброжелательные размышления Джона и Йоко, отправленные из уединения в Верхнем Вест-Сайде, придали сил.

Хотя в майском обращении 1979 года отсутствие объяснялось долгой «генеральной уборкой в умах», представление о том, что Леннон многократно обеспечил себе отход от дел, практически не обсуждалось. Почти всю свою взрослую жизнь он провел, не слезая с безостановочной карусели музыкального бизнеса, истратив последние годы юности и раннюю молодость на то, чтобы в первую очередь попасть в эту чертову карусель.

Но, как бы то ни было, Джон и Йоко получили и свою долю оппонентов. Главным среди сомневающихся был резкий на язык Дэйв Марш. Двадцатидевятилетний музыкальный критик журнала Rolling Stone в серии открытых писем (второе из них опубликовали как ответ на послание пары в New York Times) упрашивал Джона прервать уединение и помочь гражданам западного мира разобраться в обманчивом пейзаже пост-шестидесятых, пост-Уотергейта, пост-Вьетнама. (Марш сделал себе имя, как, пожалуй, самый язвительный и недовольный автор прославленного журнала. И читающая публика любила его за это. Но когда дело коснулось Леннона – истинного героя, каким он был для Марша в 1960-х, в юношеские годы становления будущего критика, – колкий автор ослабил напор и рассуждал идеалистически.)

«Мне было очень больно, – вспоминал позднее Марш. – Мы обижались на него за то, что он нас бросил». И дальше: «Как большинство фанатов рока, я считал само собой разумеющимся, что Джон Леннон существовал, чтобы бесперебойно обеспечивать досуг, вдохновение и толкование происходящего».

Реакция Джона на открытые письма Марша дошла до автора через общих друзей. «Я никому ни хрена не должен, – без обиняков заявил Леннон. – Я свое дело сделал. Теперь очередь всех остальных».

Марш был раздавлен, что объяснимо. Вместо того чтобы вдохновить кумира на громкое возвращение в мир музыки, он добился лишь прицельного заряда гнева Леннона.

«Я чувствовал себя ничтожным, – признавался критик. – Мне до тех пор никогда не приходило в голову, что своим отношением я низвел того, кого любил и восхищался, до положения торгового автомата» (2).

Когда Джон предпочел отгородиться от своей мегаизвестности и сочинения музыки, «Дакота» оказалась идеальным местом, чтобы укрыться от всего этого, предаваться ностальгии и в кои-то веки наслаждаться хорошей жизнью.

Для начала, изящные линии крыши «Дакоты» выглядели точной копией остроконечной крыши сиротского приюта Армии Спасения под названием «Земляничная поляна» (Strawberry Field), буквально в нескольких шагах от «Мендипса» – дома его детства в Ливерпуле. Но, что еще важнее, «Дакота» воплощала несравненный уровень и привилегированность – почти вековая превосходная репутация, обещавшая вдобавок такую необходимую возможность не быть у всех на виду.

«Дакоту» – одну из самых чтимых и загадочных достопримечательностей Нью-Йорка – построили в начале 1880-х годов по заказу Эдварда Кларка, который вместе с Айзеком Зингером основал «Компанию швейных машин Зингера» в 1851 году. Ту самую фирму, что в середине века совершила революцию в пошиве одежды. Когда в 1875 году Зингер умер, Кларк стал президентом компании и в последующие годы оказался на вершине иерархической лестницы Нью-Йорка.

Кларк понимал, что не все могут позволить себе жить в частных городских домах, как фантастически богатые Вандербильды и Асторы, поэтому загорелся идеей архитектора Калверта Вокса – тот был одним из авторов ландшафта Центрального парка. Вокс полагал, что горожане должны жить в квартирах французского стиля. Его коллега, архитектор Ричард Моррис Хант, разделяя эти взгляды, в 1869 году спроектировал первый американский многоквартирный дом «Стайвесант» в окрестностях городского парка Грамерси. Неудивительно, что одним из первых жильцов «Стайвесанта» был Вокс.

Однако, на взгляд Кларка, будущее ожидало ньюйоркцев на живописных зеленых улочках, очерчивавших границы Центрального парка. Там можно было бы наслаждаться элегантностью и утонченностью жизни, вдали от суеты и городского сброда. Когда Кларк впервые задумался о строительстве роскошных апартаментов, в Верхнем Вест-Сайде, где он вознамерился это сделать, царило запустение – часть города, заброшенная настолько, что даже Восьмая авеню, ведущая к западным границам Центрального парка, была еще грунтовой колеей. В 1877 году Кларк приобрел два акра (0,8 га) земли на углу Централ Парк Вест и Западной 72-й, по-царски заплатив $200 000  (что равнялось бы $4,8 млн в 2018-м). Воплотить свою идею в жизнь он поручил архитектору голландского происхождения Генри Харденбергу. Тому же строительство «Дакоты» представлялось шансом ничем не ограничивать воображение и создать то, что, когда настанет час, безусловно станет одним из самых заметных адресов быстро растущего города. Результатом явились многочисленные украшения в духе Старого Света – острые верхушки крыши, внушительные балюстрады, проткнутые дымоходами, флагштоками и навершиями. Внешнюю облицовку «Дакоты» выполнили из фризов резного камня, а по периметру здания проложили сухой ров, украсив оградку ликами бородатого Нептуна, в окружении двух змей.

Вышло так, что Кларк не дожил до воплощения своей мечты о роскошном доме в Верхнем Вест-Сайде. Семидесятилетний магнат скончался от малярии в октябре 1882 года в своем загородном доме в Куперстауне (штат Нью-Йорк), оставив после себя собственность, оцененную примерно в 25 миллионов долларов. Когда здание открыло двери в октябре 1884 года, многочисленные критики «Дакоты» заклеймили ее «капризом Кларка», указывая на расположение дома среди хлипких лачуг бедняков, ютящихся на птичьих правах на запустелых северо-западных окраинах города[2]. Легенда гласит, что необычное название дом получил якобы из-за его удаленности – он стоял на таком расстоянии от городского центра, что мог бы быть построен и на территории Дакоты[3]. На самом деле нью-йоркская «Дакота» брала истоки в увлечении Кларка традициями и преданиями коренных американцев[4] и освоении западных территорий в ту эпоху (3).

Хотя у нового здания хватало критиков, нью-йоркская Daily Graphic приветствовала его торжественное открытие громким заголовком, описав «Дакоту» как «один из самых совершенных жилых домов в мире». Ньюйоркцы реагировали так же; городская элита поспешила взять в найм все 65 квартир дома задолго до того, как в них можно было поселиться. Угнездившаяся на углу Централ Парк Вест и Западной 72-й «Дакота» стала архитектурным чудом, она выделялась среди городского пейзажа, а сандрики (профилированные карнизы над окнами) и балюстрады придавали ей черты архитектуры немецкого Возрождения, не говоря уже о зловещих горгульях, охранявших ее периметр наверху (4). Был еще и впечатляющий свод над проездом к дому со стороны Западной 72-й улицы, к главному входу в здание XIX века – въездная арка, изначально построенная для приема конных экипажей, подкатывавших к находящемуся в глубине патио «Дакоты», элегантно оформленному парой фонтанов с украшениями из витого железа. В более поздние годы с западной стороны проезда установили обитую медью будку сторожа. Барельефы Айзека и Изабеллы Зингер украшали гребень над входом. Еще выше изображался индеец из племени дакота, вперивший зоркий взгляд в уличную жизнь внизу. Архитектурным контрапунктом к помпезному арочному проезду стала меньшая по размеру и редко использовавшаяся задняя дверь, известная под названием «Вход гробовщика», которой Харденберг украсил менее парадный северный фасад.

Ленноны, как называли их неприветливые жильцы «Дакоты», приобрели апартаменты на седьмом этаже в 1973 году, на следующий год после того, как здание внесли в Национальный реестр исторических мест. В 1976-м «Дакоту» объявят исторической достопримечательностью национального значения. С конца 1960-х здание присутствовало в американском сознании, когда знаменитый режиссер Роман Полански снял уличные планы знаменитого дома для своего мистического триллера «Ребенок Розмари», а от готической архитектуры «Дакоты» у зрителей по спине бежали мурашки. Фильм Полански изрядно эпатировал киноманов конца шестидесятых, в том числе натуралистично снятым самоубийством персонажа, выпрыгнувшего из окна на седьмом этаже. Еще более дурную славу картина обрела из-за сцены изнасилования Сатаной главной героини, которую играла Миа Фэрроу. Так, благодаря фильму Полански, дом приобрел весьма специфическую репутацию, хотя в действительности судьба благоволила «Дакоте» и ее насельникам – если они и умирали, то чаще всего по естественным причинам.

Хотя о вторжении Сатаны в дом по адресу Западная 72-я, 1[5] ничего не сообщалось, здание окружали слухи о некой Плачущей даме, обитающей в нем. Молва утверждала, что в доме поселился дух Элис Весли – несгибаемой защитницы, стоявшей на страже репутации здания в предвоенные годы, когда Весли была управляющей «Дакоты». Женщина пережила личную трагедию – в 1930-х годах ее любимый сын попал под колеса грузовика и погиб на месте прямо перед зданием. Позднее напротив той самой арки «Дакоты» умер давний жилец дома, бродвейский художник-постановщик Джо Милзинер. Разработавший для «Дакоты» новый, безупречный дизайн служебных лифтов, которые были установлены по четырем углам внутреннего дворика, Милзинер скончался за несколько дней до своего 75-летия, сидя в такси (он возвращался от своего врача).

Вскоре после смерти Милзинера слухи о призраках «Дакоты» мощно зазвучали вновь. Как-то раз оторопевшие жильцы увидели, что один из преображенных художником лифтов «по своей воле» пошел наверх с подвального этажа. Как рассказывал потом историк Стивен Бирмингем, «потребовались четверо сильных мужчин, чтобы совладать с тросами и снова вернуть лифт вниз» (5).

Как оказалось, Джону и Йоко в их удачном приобретении квартиры в престижной «Дакоте» также способствовала смерть. В 1972 году жена актера Роберта Райана – Джессика умерла от рака в квартире номер 72. Звезда классических вестернов «Плохой день в Блэк-Роке» (1955) и «Дикая банда» (1969), Райан был раздавлен потерей жены, с которой прожил в браке 33 года. Пытаясь смириться с ее безвременным уходом, актер переехал по адресу Централ Парк Саут, 88, рядом с отелем «Плаза», и умер от рака легких в 1973 году. А Джону и Йоко не терпелось скорее уехать из их чердачной квартиры на Бэнк-стрит – они хотели найти жилье и побольше, и безопаснее. Незадолго до этого они присматривались к домам в Гринвиче, Коннектикуте и Род-Айленде, и тут узнали, что освободилось бывшее жилище Райанов. Торопясь скорее обрести здесь квартиру, Джон и Йоко вначале сняли апартаменты у Райана, а потом выкупили их из его наследства.

Зная, какие обстоятельства привели к внезапной доступности жилья, и восхищаясь потрясающим видом на Центральный парк из окон квартиры номер 72, они наняли медиума провести сеанс, который помог бы оценить духовное благополучие их нового дома. После того как медиум заверил, что установил контакт с Джессикой, обрадованная Йоко позвонила дочери Райанов Лизе, дабы сообщить о том, что душе ее усопшей матери очень хорошо. По словам медиума, покойная госпожа Райан вовсе не собиралась покидать надмирные сферы и обещала не нарушать семейный покой новых жильцов. Несмотря на объявленные медиумом радостные известия, Лизу полученные от Йоко новости огорчили. Позже она говорила: «Если привидению моей матери и есть место, то здесь, со мной – не с ними».

В «Дакоте», словно историй о привидениях в доме было недостаточно, существовала еще и собственная, очень продуктивная «фабрика слухов». Что касается Леннонов, действовавшее в «Дакоте» объединение домовладельцев опасалось потенциальных «общественных проблем», когда тут селились такие, как Джон и Йоко (6). Как заметил в ту пору глава домовладельческого объединения Гордон Гринфилд, «нам хотелось видеть здесь жильцов консервативного склада, хотелось достойных соседей, семейных, мы не хотели всякое отребье. У нас в доме всегда была представлена интересная группа людей театра – такие как Роберт Райан и его жена. Ленноны купили квартиру Райанов, и вы никак не сможете поместить Джона Леннона в ту же категорию, что и Роберта Райана».

Что еще хуже, обитатели «Дакоты» полагали, будто Джон и Йоко намерены скупить в доме каждый свободный уголок – и действительно, к осени 1979 года относительно небольшая семья Леннонов владела 28 комнатами. При этом ходил еще один слух: о жильце, который до войны якобы спрятал под паркетом в будущей спальне Джона и Йоко 30 000 долларов, и эти деньги оставались там все это время в ожидании тех, кто их обнаружит (7).

Когда же речь шла о скупке доступной в доме недвижимости, соседи Леннонов были точны в своих долго вынашиваемых предположениях, а в последующие годы – в негодовании. По словам жильца «Дакоты» Пола Голдбергера, архитектурного критика еженедельника The New Yorker и члена объединения домовладельцев, «существовала некоторая неприязнь по отношению к Йоко, скорее потому, что она старалась купить больше квартир. Думаю, люди не осмеливались разозлиться на Джона Леннона, поэтому Йоко несла груз этой неприязни на себе». Другие «дакотцы» защищали пару, в том числе певица Роберта Флэк, которая считала, что «когда вы Джон Леннон и Йоко и у вас есть все деньги этого мира, с какой стати он не может купить все, что он хочет?»

Действительно, Джон и Йоко почти не упускали возможности купить дополнительные квадратные футы по адресу Западная 72-я улица, дом 1. В 1977 году в дополнение к квартире номер 72 они сняли примыкающие к ней апартаменты у Аллена и Элен Стэйли, когда эта семейная пара уехала на год отдыхать за границу. На время годового отсутствия соседей Ленноны взяли к себе на работу и испанскую домработницу четы Стэйли – Розауру (Розу) Лопес Лоренцо (8).

Двадцатого марта 1978 года Джон и Йоко уединились в арендованной квартире номер 71 по случаю девятой годовщины со дня их свадьбы. Накануне вечером Джон радовался предстоящей ночевке, говоря, что «это будет как поселиться в гостинице, не покидая дом». Изначально квартиру номер 71 предполагалось сделать складом вещей, но оказалось, что она помогает сохранять нечто большее – личное пространство. И когда супруги Стэйли вернулись из отпуска, Йоко сделала им предложение, от которого они не смогли отказаться, – квартира была куплена. Мало того, по договоренности со Стэйли, Йоко оставила у себя на работе Розауру. Также было приобретено помещение на первом этаже под рабочий кабинет, и еще квартира номер четыре – уютные апартаменты над аркой, в которых жили Норман и Хелен Симан[6], и еще одна квартира под самой крышей, которую все-таки превратили в кладовку (9).

В те времена сухощавый и бородатый Леннон часто проходил под великолепной аркой «Дакоты», чтобы незаметно ускользнуть в Центральный парк или зайти в одно из своих любимых кафе. Он стал завсегдатаем работавшего поблизости «Кафе Ля Фортуна», где пил послеобеденный чай за любимым столиком около главного входа или, если погода к тому располагала, в укромном саду позади кафе. «Кафе Ля Фортуна» было популярно среди жителей Верхнего Вест-Сайда, а хозяева заведения славились тем, что разрешали посетителям сидеть сколько угодно, чтобы сполна насладиться ассортиментом. Там можно было попробовать сэндвичи с тунцом или вкуснейший лаймовый пирог, всевозможную выпечку и домашний итальянский фруктовый лед. А в жаркие месяцы все заказывали фирменный капучино, который владельцы ресторанчика подавали с шариком итальянского шоколадного мороженого, плавающим прямо в чашке (10).

Жизнь Джона, как жизнь многих вестсайдцев, в значительной степени проходила внутри пары-другой кварталов, образовывавших ближайшую округу. Фармацевт Джона, доктор Саид Сабер, управлял вестсайдской аптекой на Коламбус-авеню, за углом от «Дакоты». Покупал ли Джон подгузники для Шона или забирал лекарство по рецепту, он неизменно поправлял скромного выходца с Ближнего Востока – тот упорно обращался к нему «господин Леннон». Джон реагировал мгновенно, раз за разом поправляя аптекаря. «Саид, я Джон. Просто Джон», – говорил он. Подбиравший ему очки доктор Гари Трейси держал магазин чуть дальше на север по Коламбус-авеню, угол 74-й. В последние несколько лет он обеспечивал Джона его каноническими «бабушкиными» очками, хотя в выборе солнцезащитных очков вкус битла к тому моменту изменился и Леннон тяготел к современным моделям. Каждые несколько месяцев он приходил посмотреть на новую коллекцию оправ. «Он не тратил много времени, чтобы выбрать вещь, – вспоминает оптик. – “Мне нужно это или вот это”, – и заказ оформлялся». Леннон мог долгое время не стричься, и иногда между его визитами к парикмахеру проходило 18 месяцев. Чаще всего он захаживал в модный салон «Визави» в двух шагах от «Дакоты», по адресу Западная 72-я, 111 (11).

Но, как правило, Джон замыкался в себе, сводя общение к минимуму. Семидесятые катились к концу, и «Дакота» превратилась в своего рода «убежище с позолотой» для бывшего битла, который одиноко проводил почти все время в спальне на седьмом этаже. Она была скрыта от глаз, роль импровизированной двери выполняла занавеска из бусин, а с высоты его спальни открывался вид на западную часть Центрального парка. Но от вида для Джона не было никакого толку – белые жалюзи на большом окне вечно оставались закрытыми. Почти все дни он проводил, сидя со скрещенными ногами на большой кровати, матрац и пружинная сетка которой стояли на двух старых церковных скамьях. Ему «нравилось думать о том, сколько людей преклоняли колени для молитвы на этих скамьях. И скамьи напитались духовным совершенствованием, благодарностью и добрыми пожеланиями». На гигантском телеэкране с выключенным звуком мерцали кадры мыльных опер. Звуки издавало только портативное радио, настроенное на волну классической музыки. Джон в шутку называл телевизор своим «электронным камином». Зависимость Джона от телетрансляций не была особым секретом для жильцов «Дакоты». Это мог засвидетельствовать его сосед, популярный американский кинокритик Рекс Рид. Когда Рид подписал петицию, чтобы помочь Джону в его бою с иммиграционными властями, битл отблагодарил его подпиской на программу телепередач. «Это была его библия. Все, что он делал, – лежал обдолбанный, глядя в телевизор», – вспоминал потом сосед (12).

Но Джон нуждался в гигантском Sony, чтобы ни о чем не думать и отвлекаться, и с этой же целью радиоприемник мог транслировать заурядный музыкальный фон. Всепобеждающей страстью Леннона было печатное слово. Спальню-укрытие заполняли горы хлама, который может оставить после себя ненасытный читатель: книги и журналы были разбросаны по всей комнате вперемешку с пустыми кофейными чашками и пепельницами, до краев наполненными окурками сигарет «Житан». Судя по названиям газет, пристрастия Джона были самые широкие – от бульварной National Enquirer и Weekly World News, статьи в котором заставляли глаза лезть на лоб[7], до высоколобых Scientific American и Economist. А книги Джон читал вообще все, какие попадали в руки: от мудреных томов, посвященных оккультизму и азиатской философии, до недавнего бестселлера Стадса Теркела «Работа» или «Двойной спирали», популярного опуса об открытии ДНК. Вечная легкая добыча для политических публицистов, Джон с наслаждением читал все последние издания – автобиографический бестселлер Гордона Лидди «Воля» и «Влюбленные мужчины» Нэнси Фрайдей. Или же он удовлетворял свой литературный аппетит старыми и любимыми Льюисом Кэрроллом, Ноэлем Кауардом и Сомерсетом Моэмом. И все это время на стене над головой Джона висел редко покидавший это место Fender Stratocaster[8] цвета яблока в карамели. В последний раз Джона видели играющим на электрогитаре в День благодарения 1974 года, когда экс-битл вышел на сцену к Элтону Джону под зажигательную версию I Saw Her Standing There.

В апреле 1976 года при загадочных обстоятельствах скончался Говард Хьюз, пионер авиации и эксцентричный предприниматель. Смерть настигла его на борту частного самолета, когда Хьюз летел из Акапулько, Мексика, в методистскую больницу в Хьюстоне. Трудно сказать, что там произошло, но, возможно, не обошлось без наркотиков. Газеты тут же стали обсуждать под броскими заголовками его бурную жизнь, закончившуюся отшельничеством, а Джон читал газеты. И обнаружил некое сходство между Говардом Хьюзом и собой. В представлении Леннона, разрушительные для Хьюза последние годы жизни стали следствием угасания творческих возможностей некогда новаторски и азартно мыслящего магната. «Он потерял искру», – печально заключил Джон. Ему было знакомо это состояние – никак не получалось заново обрести вдохновение, которое могло бы взбудоражить весь мир, как будоражили шедевры вроде In My Life и Strawberry Fields Fore, когда квартет еще не распался, или сольные жемчужины ранних семидесятых, таких как Instant Karma! (All Shine On), Imagine, и, конечно, нестареющая, любимая Happy Xmas! (War Is Over) (13).

Но как бы там ни было, когда зима 1979 года подарила свой первый снежный поцелуй Нью-Йорку, Джон «вышел на пенсию», горделиво сообщив близким, что впервые в жизни счастливо освободился от ига музыкальных контрактов. Впрочем, было похоже, что любой контракт он бы завалил. Джон утратил вдохновение настолько, что специально старался не слушать последние хиты, звучавшие по радио. Терпеть современную музыкальную сцену было выше его сил. Он обожал регги и с удовольствием слушал некоторые песни в стиле диско, однако «новая волна»[9] порой оказывалась за пределами его понимания, как и шумный, развязный панк с сопутствующим гитарным рифам насилием и зубовным скрежетом текстов песен. Правда, иногда это напоминало дни, проведенные в ливерпульском клубе «Пещера» (Cavern Pub), где они начинали играть, молодые и еще никому не известные.

Хуже всего было то, что иногда Джона физически передергивало от действительно хороших композиций, долетавших до его спальни в «Дакоте». Стоило восхититься какой-нибудь мелодией, он становился все более взвинченным. Почему кто-то другой, а не он это сочинил? За такими переживаниями по пятам шла неизбежная депрессия. Леннон жаловался на неспособность вернуть былые силы, которые всего несколько лет назад позволили записать Whatever Gets You Thru The Night, его первую сольную песню, взлетевшую на вершину в хит-параде, или #9 Dream. Иногда он даже принимался философски рассуждать о своей творческой болезни, утверждая, что, когда вдохновение «больше не посещает, фокус в том, чтобы принять это и не пытаться ничего выдавливать, потому что чем отчаяннее пытаешься, тем неуловимее это чертово вдохновение становится».

Для Джона вдохновение стало не просто неуловимым. Никакого вдохновения явно больше не существовало (14). И пока он находил утешение в регулярных походах по уютным ресторанчикам Верхнего Вест-Сайда, росла подозрительность, он даже пугался поклонников, осаждавших проезд под аркой «Дакоты» в надежде увидеть ставшего затворником битла. Лауреат премии «Тони» актриса Лорен Бэколл прожила в «Дакоте» не одно десятилетие, занимая просторные апартаменты тремя этажами ниже квартиры, в которой поселились Джон и Йоко. Легенду Голливуда чрезвычайно раздражали шатающиеся на улице под окнами дома обожатели Леннона. Жильцы восхищались Бэколл – она велела фанатам не путаться у нее под ногами тем же звучным, строгим голосом, каким записала серию телевизионных рекламных роликов газеты The New York Times. Но поклонников это не испугало. В неодолимом рвении увидеть «живого Леннона» они караулили автомобили Джона и Йоко, в которых пара передвигалась по городу. В редкий удачный день получалось отбиться от орды зевак с фотоаппаратами, если сторожа выпускали пару через укромный служебный вход в подвале с западной стороны дома (15).

Ничто не расстраивало Джона так, как его трапезы в ресторанчиках «У господина Чоу» или «Стейдж Дели», когда он сидел за столиком в глубине зала, думая, что останется инкогнито. Уединение длилось ровно до того момента, пока кто-нибудь из посетителей не набирался отваги встать и подойти к человеку, который просто непременно должен быть битлом Джоном Ленноном. Сердце сразу екало – худшие предчувствия снова подтверждались, и вскоре он уже торопливо расписывался на первой попавшейся салфетке, в надежде, что автографа хватит для того, чтобы ему дали спокойно поесть.

А если не фанаты, то до белого каления доводила рок-н-рольная тусовка. В музыкальной индустрии Нью-Йорк был точкой отсчета, обязательной остановкой на пути всех, кто что-то из себя представлял. Музыканты всех мастей жили в городе, или – богатые путешественники семидесятых во всей своей красе! – заглядывали сюда по дороге в другие края. И для многих упустить встречу с экс-битлом Джоном Ленноном было просто немыслимо. Время от времени получались и приятные встречи, но чаще визиты становились нежеланным вторжением. За несколько лет до этого, в апреле 1976-го, во время паузы в триумфальном туре Пола Маккартни «Крылья над Америкой», Джон и Йоко провели веселый вечер в компании Пола и Линды за просмотром телевизора и воспоминаниями о былых временах. И уже на следующий день Пол снова стоял на пороге квартиры в «Дакоте». Джон потом вспоминал: «Это было время, когда Пол просто объявлялся у нашей двери с гитарой. Я его впускал, конечно, но в конце концов сказал: “Пожалуйста, звони перед тем, как прийти. Сейчас не пятьдесят шестой год и заходить просто так, без предупреждения, уже не очень. Ты просто звякни мне, о’кей?” Он расстроился, но я не имел в виду ничего дурного. Просто я целый день нянчил малыша, и вдруг перед дверью возникает какой-то парень с гитарой». Пол, со своей стороны, вспоминая тот эпизод, считал, что само его присутствие было мучительным для Джона. Он не догадывался, что дело как раз в гитаре, символе его творческого могущества, – Маккартни и его группа Wings в то время царили на вершине чартов, что и обрушилось стрессом на его бывшего соавтора. Хорошо это или плохо, но больше они никогда не встречались (16).

Холодным зимним вечером в декабре 1979 года Джону довелось принимать совершенно другого гостя – тоже из битловского прошлого, но, в отличие от Пола, с этим человеком у него остались невыясненные вопросы. Гостем был Джордж Мартин, с именем которого неразрывно связана история The Beatles. Квартира опустела, не считая его любимых кошек, – Йоко с четырехлетним Шоном и Фреда Симана, личного помощника, в тот вечер дома не было. Джон провел Мартина в свои апартаменты на седьмом этаже. Старше Джона на четырнадцать лет, долговязый и седовласый продюсер прошел вслед за хозяином через ослепительно белую музыкальную комнату, где стоял такой же белый кабинетный рояль «Стейнвей», в самую дальнюю часть квартиры, где находилась просторная семейная кухня-столовая, выходящая окнами во внутренний двор «Дакоты».

Леннону удалось завершить все былые ссоры – мелкие и крупные – с другими битлами, но его ругань с беззлобным по характеру Мартином стала особенно досадной, не говоря уж о том, что, по сути, совершенно неожиданной. У Мартина была хорошая репутация, как человек дружелюбный, он окружил себя множеством союзников, а сколько-нибудь настоящих врагов в мире музыки у него, наверное, и не было. Едва ли это сюрприз, но именно Леннон накалил обстановку, что привело к разладу в их отношениях: десятью годами ранее он публично прошелся по Мартину в едком комментарии на страницах журнала Rolling Stone. Во время интервью Дженну Веннеру, говоря о его заслуге в достижениях четверки, Джон бросил с вызовом: «Я бы хотел послушать музыку Джорджа Мартина. Пожалуйста, сыграйте мне что-нибудь».

Мартин проглотил наживку, вскоре ответив в той же манере, что замечание Джона было «глупым, конечно. Мне обидно за него, я бы сказал, поскольку он, очевидно, шизофреник, в этом смысле. У него, должно быть, расщепление сознания… Он либо так не думает, либо, если он так думает, то не может быть в здравом уме». Сомнения в остроте ума Джона никому не сходили с рук, о чем Мартин прекрасно знал. «В натуре Джона существовала очень привлекательная сторона. Он был очень нежным человеком в душе, – рассказал он однажды. – При этом мог быть очень безжалостным и очень жестоким» (17).

Но в тот вечер, когда на крыши Верхнего Вест-Сайда падал снег, мягкость Джона не знала границ. Очень скоро они «предавались воспоминаниям о прошлых триумфах, как два старпёра», вспоминал потом Мартин. В какой-то момент «я взялся за него по поводу того интервью в Rolling Stone. Я спросил его: “Что это вообще за херня такая была, Джон?” Он ответил: “Я не в себе был, правда же?” И это были все извинения, которые я получил». Но Джорджу и этого было достаточно.

Леннон был в прекрасном расположении духа. Тот непредвиденный визит Мартина дал ему возможность вести себя нормально, притвориться, хотя бы на вечер, что он не стал пленником собственной славы. Через некоторое время продюсер, разбиравшийся в настроениях Джона, осознал: его съедало что-то еще – это уже не имело отношения ни к Маккартни, ни к Мартину. Совсем другое.

Как Мартин рассказывал потом, «Джон вдруг посмотрел на меня. “Знаешь что, Джордж, – сказал он, – будь у меня шанс, я бы записал все, что мы сделали, заново”». Мартин оторопел. «Что? Даже Strawberry Fields Forever? Джон, как всегда, был скор на резкий ответ: “Особенно Strawberry Fields Forever”» (18).

Только позже, когда продюсер уже ушел в ночь, Джон понял горькую истину: его громкие слова, сказанные Мартину, были пустым бахвальством, а его четырехлетняя музыкальная пауза продолжалась не потому, что он так уж хотел сидеть дома и растить маленького сына – эту историю он рассказывал практически всем, кого знал, – а скорее потому, что потерял свою музу. Джон обожал старые мелодии своей группы так же, как любой другой, а может, даже больше, чем самые верные поклонники. Когда он натыкался в телепрограммах на сентиментальные мультфильмы The Beatles из середины шестидесятых, включал звук погромче и получал чистое удовольствие от этой музыки. Нет, Джон совершенно точно знал, что не хотел обидеть старшего товарища или умалить записанные с ним вместе чудесные мелодии.

А вот чего он действительно хотел, так это снова обрести искру. Леннон не закончил с музыкой – даже и не думал. Оказалось, что Дэйв Марш, в конце концов, был не так уж далек от истины. Четвертый год затворничества быстро подходил к концу, и Джон нуждался во вдохновении – в новом знакомстве со своей заблудившейся музой. В самом потаенном уголке его души обитало желание сорвать «Стратокастер» со стены и вдохнуть в свое искусство новую жизнь. Но, как ни силился, сколько ни выжидал подходящего момента в «Дакоте» на пороге нового года – и нового десятилетия, – он не знал, с чего начать. И как вернуться туда, где пустовало его место.

Глава 2
«Дакотцы»

В конце семидесятых столетняя мечта Кларка о космополитичной жизни на краю Центрального парка погрязла в городских проблемах – финансовое благополучие Нью-Йорка таяло, город охватывало болезненное увядание. Началась мрачная эра в жизни крупнейшего в стране мегаполиса, который с 1973 года балансировал на грани банкротства – эпоха, отраженная в печально знаменитых заголовках Daily Mail после того, как президент Форд отказался вытаскивать Нью-Йорк из ямы, предоставив необходимую государственную помощь: «Форд – городу: пропадите пропадом». К 1979-му – шестому году жизни Леннонов в «Дакоте» – Центральный парк стал отражением городской разрухи. Как писал тогда Бирмингем, «кажется, в Центральном парке проросли длинные сорняки апатии и равнодушия, чувство обреченности, чувство беспомощности… Лужайки смешаны с грязью подошвами множества кроссовок. Огромное многообразие полевых цветов, распускавшихся тут, год от года постоянно уменьшается. В порядке вещей стало выкапывать и уносить с собой кусты, растения, цветы. Ветви деревьев отламывают для игры в стикбол, а скульптуры и памятники покрываются граффити»[10](19).

К лету 1979 года вид на Центральный парк из «Дакоты» превратился в настолько жалкое зрелище, что однажды в субботу после полудня группа жильцов посвятила время уборке мусора, накопившегося на западной стороне и внутри каплеобразной части парка, наиболее близкой к «Дакоте». Тянущиеся от тропы для конных прогулок и до статуи американского государственного деятеля Дэниела Вебстера, эти парковые угодья фактически были палисадником для многих «дакотцев». Заглянув в парк в Новый год, Йоко Оно посетовала: «Здесь такое унылое место. – И предложила мужу: – Мы должны подарить траву или еще что-нибудь». А попытки их соседей вернуть себе красивый парковый пейзаж закончились плачевно. Через несколько дней место было замусорено, как прежде, и решимость вычистить парк оказалась погребена под быстро накапливающейся грязью. В ту осень один из соседей Леннонов в ужасе смотрел, как компания, заявившаяся на воскресный пикник, разломала парковую скамейку на дрова для барбекю (20).

Неудивительно, что преступность в те дни не ограничивалась нападениями на общественные скамьи. Джанин Джонс, которая провела в Верхнем Вест-Сайде всю жизнь, вспоминала, что в 1970-х «никто в Манхэттене не жил выше 72-й улицы, если этого можно было избежать. Люди боялись ездить в измалеванном граффити, пропитанном уголовщиной метро, местные жители знали, что надо попасть домой и запереться до наступления темноты, и тогда ты был в безопасности».

В августе 1971 года, незадолго до переезда Леннонов в Нью-Йорк, Кинга Кёртиса ударили ножом перед его домом на Западной 86-й. Двое наркоманов напали на легендарного саксофониста, когда он пытался занести в дом кондиционер. Когда эти двое отказались уступить Кёртису дорогу, завязалась перепалка, которая закончилась смертью музыканта в больнице Рузвельта менее часа спустя.

В марте 1977 года работники телевидения Марк Мануччи и Мэри Ларсен брали здесь интервью у прохожих на улицах. Один мужчина заметил: «В этом районе существуют крайности. Здесь живут крайне богатые и крайне бедные. У вас всегда будут проблемы, когда есть две крайности». Другой сказал: «Здесь все время надо глядеть в оба. Кто-то всегда пытается что-нибудь украсть, ограбить вас, убить вас» (21).

Обозреватель West Side Rag Кэрол Танненхаузер сказала об этом еще лаконичнее, описав Верхний Вест-Сайд той поры как одновременно «сообщество в лучшем смысле этого слова и место, где можно достать наркотики или быть ограбленным». Актер Бен Стиллер, в свою очередь, находил, что здесь сочетались идиллия и опасность. «Я рос в Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде в семидесятых, – вспоминал он, – и жители устраивали на улицах вечеринки для всех; там существовали разные культуры и были заметны последствия Вьетнама, люди верили в День Земли и спасали планету – все это было очень искренне, по-настоящему и как-то переплетено, я думаю». В то же время там бушевали «пожары, беспорядки и серийные убийцы» (22).

И посреди всего этого высилась «Дакота». В те времена «Дакота» выглядела действительно удручающе, покрываясь копотью, – запущенный город красил ее в черное. Обитые медью башни дома пошли разными оттенками зеленого – медь окислялась, потому что годами никто не ударял палец о палец. Нью-Йорк только начинал осознавать, какие беды обрушились на десять с лишним тысяч городских зданий.

Как это часто бывает, шестеренки заскрипели только после трагедии. В мае 1979 года 18-летняя первокурсница Колумбийского университета Грейс Колд погибла на углу 115-й и Бродвея, когда на нее упал кусок каменной кладки, отвалившийся от окна на восьмом этаже. Мэр Нью-Йорка Эд Кох отреагировал на возмущение горожан и в феврале 1980 года подписал местный закон номер 10, обязывающий владельцев зданий регулярно выполнять профилактические работы. Но и тогда было еще очень далеко до нью-йоркского закона номер 11, который установил более строгие регламенты периодической оценки состояния внешних стен и конструкций городских зданий выше шести этажей. Чтобы избежать растущих штрафов и даже вероятного тюремного срока, владельцы домов начали исполнять требования закона, ремонтируя кирпичные стены и трескающуюся кладку, а также регулярно очищая фасады, чтобы порадовать глаз критически настроенного инспектора.

Но ремонтные работы в районе были тогда лишь крохотной частью лечения тяжелой болезни города. Десятилетиями Верхнему Вест-Сайду мешали распространенные здесь нравы и представления. Амстердам-авеню, всего в двух кварталах к западу от «Дакоты», была негласной границей. Джим Райан, который рос здесь в шестидесятых-семидесятых годах, вспоминает, что тогда люди проводили свою жизнь более или менее рядом со своими домами. Райан рассказывает, что «в то время вдоль Амстердам-авеню проходила невидимая линия. Народ на востоке оставался в своем районе, выбираясь к Центральному парку и Коламбус-авеню, народ с запада занимался делами на Бродвее, а отдыхал в парке Риверсайд» (23).

Верхний Вест-Сайд еще более страдал от всепроникающей вражды со своим вековым неприятелем – Верхним Ист-Сайдом. Историк The Beatles Сюзан Ратишер считает, что это противостояние родилось из классовой неприязни и социальной напряженности. «Верхний Вест-Сайд – это больше рабочий класс, а Ист-Сайд был больше районом потомственных богачей, – вспоминала она. – В Верхнем Вест-Сайд была богема, были социалисты и “красные подгузники” – симпатизирующие левым детки богатых родителей, которые или состояли в доморощенной коммунистической партии, или сочувствовали ее социополитическим целям». Художник Роберт Морган, владелец квартиры в жилом комплексе «Маджестик», прямо напротив «Дакоты», выразился определеннее: «Верхний Вест-Сайд стал альтернативой для людей, которые не хотели платить вдвое больше, чтобы жить в Ист-Сайде. Верхний Вест-Сайд был шиком для художественных натур, которые особо не разбирались в отличиях и не интересовались модными магазинами на другой стороне парка».

В те годы социоэкономические различия были не просто косметическими, но отражались на качестве жизни людей и их способности поддерживать это качество. Если речь шла о здравоохранении, жители Верхнего Ист-Сайда пользовались доступом к «Нью-Йорк Пресбитериан» – одной из лучших больниц в мире, а вестсайдцам оставалось иметь дело с устаревшей районной лечебницей Рузвельта (24).

Даже такой сравнительно новый обитатель Верхнего Вест-Сайда, как Джон Леннон, как правило, ограничивал свои походы в восточном направлении, за пределы Амстердам-авеню, хотя его художественные и политические пристрастия явно клонились влево. Правда, дело тут не в хронической вражде западного и восточного районов, по сути, ничего не значившей для Леннона. Если его передвижения и ограничивались сравнительно небольшой территорией вокруг «Дакоты», значение тут имела прежде всего элементарная географическая доступность, а не обособленность, продиктованная «внутренней политикой» района. Самым больным вопросом для Леннона были назойливые фанаты группы, особенно те, что стояли лагерем рядом с «Дакотой» или, что еще хуже, пытались заговорить зубы и прорваться внутрь.

Всего лишь в свой третий день работы на Леннонов, Фред Симан столкнулся с этим лично, когда зашел с Джоном в арку после езды по магазинам. Едва они свернули в нее, какая-то девочка-подросток крикнула: «Привет, Джон! Хочешь оттянуться?» Явно смущенный этой выходкой, Леннон поспешил скрыться в здании, позже рассказав Фреду, на что готовы поклонники, чтобы навести мосты: «Они будут пытаться подлизываться к тебе, давать тебе взятки или даже трахнуться с тобой, чтобы добраться до меня. Не поддавайся» (25).

Двадцатисемилетний Симан начал работать у Джона и Йоко в феврале 1979 года. Легкий в общении племянник Нормана и Хелен Симан был отличным выбором на роль персонального помощника четы. В конце концов, Симаны много лет дружили с ними, без устали действуя от имени Леннона в его иммиграционной борьбе в середине семидесятых. Джон и Йоко инстинктивно доверяли Норману и Хелен. В шестидесятых Норман, независимый убежденный коммунист из Верхнего Вест-Сайда, занимался продвижением художественных работ Йоко, при этом работая не покладая рук в интересах других нишевых артистов из его художественной «конюшни», в том числе бывшей соседки Йоко Шарлотт Мурман, которая под управлением Нормана добилась известности на авангардной сцене, как «обнаженная виолончелистка».

Жена Нормана Хелен – они прожили в браке почти 30 лет – была няней Шона. А к Фреду Симану Джон проникся почти сразу. Недавний выпускник Городского колледжа Нью-Йорка, он писал музыкальные обзоры для студенческой газеты. Джон испытал явное облегчение, узнав, что Фред занимался джазовой критикой, а значит, не был очередным фанатом группы, пытавшимся пробиться в их окружение. Прежде чем Фред получил свою должность, Йоко удостоверилась в том, что карты его судьбы изучены – большинство решений она принимала, основываясь на астрологических и нумерологических изысканиях. Ее астролог заключил, что Фред и Джон хорошо поладят между собой, ибо день рождения Фреда приходился на следующий день после дня рождения музыканта – у Джона 9 октября, а у Фреда 10 октября. Вскоре Симана наняли. За свою работу он получал $175 в неделю. Хотя его зарплата могла показаться ничтожной даже по меркам конца семидесятых, работа на Леннонов, без преувеличения, в один день изменила жизнь парня (26).

Как и многих из тех, кому довелось попасть в ближайший круг знаменитой пары, Фреда поражало, насколько разными оказались Джон и Йоко – и по характеру, и по личной истории. Действительно, они во многом были хрестоматийным образцом двух противоположностей. Младше Йоко на семь лет, Джон родился в Ливерпуле в 1940 году, в рабочей семье Джулии и Фредди Леннонов. Его отец был моряком торгового флота. Довольно скоро Джулия, все еще замужняя, во время очередного долгого отсутствия супруга сошлась с Джоном Дайкинсом. Тот работал сомелье. Испытывающая отвращение к поведению сестры и полная решимости правильно воспитать племянника, Мими и ее муж, молочник Джордж Смит забрали Джона под свою опеку – он вырос в «Мендипсе», деревянном оштукатуренном доме на две семьи, стоявшем на Менлов-авеню поблизости от Пенни Лейн, как раз напротив поля для гольфа Аллертон.

После безвременной кончины Джорджа в 1955 году Мими, чтобы сводить концы с концами, брала в дом постояльцев. Джон в тот момент учился в старшей школе «Куорри Бэнк». Для юноши большим ударом стала случайная гибель Джулии в июле 1958 года, вскоре после того, как она снова появилась в его жизни. Любознательный, тяготевший к учению Джон скатился в депрессию, провально сдал выпускные экзамены, но все же смог поступить в ливерпульский Колледж искусств, где встретил свою первую жену Синтию Пауэлл.

В то время как Джон, на гребне волны битломании 1960-х, вместе с другими членами четверки записывал десятки хитов, возглавлявших чарты, и выпускал один эпохальный альбом за другим – от Rubber Soul (1965) и Revolver (1966) до Sgt. Pepper‘s Lonely Hearts Club Band (1967), The Beatles (ставший известным как White Album – «Белый альбом»; 1968) и Abbey Road (1969), – Йоко пыталась оставить след в нью-йоркском авангарде, что было, во всех смыслах, очень далеко от безбедных лет ее детства и юности на родине в Японии. Она родилась в японской Сайтаме 18 февраля 1933 года. Ее родители – Исоко Ясуда, наследница большого состояния, и банкир Эйсуке Оно – в свои юные годы он собирался стать пианистом классической школы. Старший ребенок в семье, Йоко, чье имя значит «дитя океана», училась в элитной академии Гакусин. В послевоенные годы семья Йоко эмигрировала в Скарсдейл, штат Нью-Йорк, где она продолжила образование в колледже Сары Лоренс.

В этот период Йоко окунулась в жизнь богемных художников и писателей и бросила колледж на третьем курсе. После неудачного брака с композитором Тоси Итиянаги начались ее долгие отношения с радикальным американским композитором Ла Монте Янгом, который ввел ее в художественный мир Нью-Йорка – она познакомилась с композитором Джоном Кейджем и многими влиятельными фигурами. В 1962 году родители вывезли Йоко обратно в Японию, но она познакомилась с джазовым музыкантом и кинопродюсером Тони Коксом и в ноябре вышла за него замуж, причем, не позаботившись для начала развестись с Тоши. Ее юристы, которым нужно было как-то размотать возникший из-за этого клубок проблем с законом, в марте 1963 года посоветовали ей аннулировать брак с Тони.

Они поженились повторно в июне 1963 года, 8 августа того же года у пары родилась дочь Кёко. После ее рождения семейная жизнь пары начала стремительно разваливаться. Годы спустя Тони похитит дочь во время суда с Оно, определяющего, с кем останется ребенок. Кокс доказывал, что Йоко не может справляться с материнскими обязанностями, поскольку она – сидевшая на героине наркоманка. В дальнейшем бывший муж и дочь исчезли из жизни Оно, присоединившись к культу, известному под названием «Церковь живого мира». Йоко не видела дочь со дня секретного визита на Майорку в 1971-м. В середине шестидесятых, после того как она успешно утвердила себя в группе художников-дадаистов «Флюксус» (от лат. «поток жизни»), Йоко начала демонстрировать свои перформансы – такие работы, как «Отрежь кусочек», когда она сидела на сцене, а зрители подходили и отрезали ножницами кусочки ее одежды до тех пор, пока она не оставалась голой. Летом 1966 года Йоко уехала из Нью-Йорка, чтобы поучаствовать в симпозиуме «Уничтожение в искусстве», международном конгрессе, который «Флюксус» проводила в Лондоне. Вскоре она уже развлекалась в шумной компании таких же неформалов, частенько захаживавших в галерею «Индика». Именно там 9 ноября 1966 года она встретилась с битлом Ленноном.

Чтобы познакомить Джона со своей предстоящей выставкой, которая открывалась для публики на следующий день, Йоко передала ему белую карточку с тисненой надписью «Дыши». «Вы имеете в виду – вот так?» – спросил Джон и изобразил шумное дыхание. Почти сразу он обнаружил, что его радует юмор, угадывающийся в ее искусстве. Леннон ходил за миниатюрной японкой по всей галерее, пока не оказался рядом со стремянкой, а над ней размещалась одна из работ Йоко – «Картина на потолке». «Она выглядела, как черный холст с цепочкой, на ее конце крепилось увеличительное стекло», – вспоминал Джон. На вершине лестницы Джон посмотрел на полотно сквозь увеличительное стекло и увидел там единственное слово: «Да». Годы спустя Джон с удовольствием вспоминал: «Вот когда между нами возникла связь на самом деле». Хотя до того, как они станут парой, оставалось еще восемнадцать месяцев, жребий был брошен. «Мы посмотрели друг на друга, – говорил Джон, – и грянул какой-то взрыв» (27).

Эволюция взаимоотношений пары, в значительной степени проходивших в конце шестидесятых на глазах у публики, оставила у многих наблюдателей впечатление, что эти двое – два сапога пара, но Джон и Йоко были наделены категорически непохожими темпераментами и разнонаправленными интересами. Этот аспект их союза нередко удивлял плохо знакомых с ними людей, которые свято верили, что пара – просто не разлей вода, если наблюдать их многочисленные антивоенные акции, особенно широко растиражированную «В постели за мир». Но невзирая ни на что, Ленноны смогли найти основу, чтобы стать единомышленниками даже в своих различиях. Взять, к примеру, большую склонность Йоко к суевериям. С годами она стала еще более зависимой от дежурной группы ясновидцев и нумерологов, которые помогали избрать практически каждый следующий шаг ее семьи. Посетителей «Дакоты» и потенциальных деловых партнеров нередко расспрашивали об их «числах» – дате и времени рождения, – прежде чем допустить в ближний круг. Джон, будучи скептиком с пожизненным стажем и хорошо известным бунтарем, не воспринимал все сверхъестественное настолько серьезно. И в то же время он безоговорочно доверял интуиции Йоко. Как вспоминала потом Роза, «хотя Джон и не верил в оккультизм, он определенно предпочитал не бросать вызов неизведанному. Он уважал и поддерживал любое решение, которое Йоко могла принять на основе предсказаний или советов ее консультантов». И почему бы Джон оспаривал этот метод принятия решений, каким бы необычным ни считал его заурядный мир? В поздние семидесятые победам Йоко, казалось, не будет конца, и это приносило больше всего пользы именно ему, Джону (28).

Как для Леннонов, так и для их работников, и, конечно, для жильцов «Дакоты», самой насущной ежедневной проблемой были битломаны, каждый день штурмовавшие здание в попытке поговорить по телефону, а лучше всего – увидеть своего кумира. В обычный день Винни Бодкин, седая, в очках на носу телефонистка на коммутаторе «Дакоты», принимала несколько десятков звонков фанатов, отчаянно пытающихся поговорить с Джоном или хотя бы с Йоко. С годами Винни прониклась особой симпатией к Леннону и с удовольствием помогала ему перехитрить папарацци. Однажды «через дорогу припарковалась машина, полная камер, и они стояли там день за днем, просто ожидая, когда он выйдет из дома. Но он сбежал от них через подвал, когда я его предупредила, – вспоминала Бодкин. – Телефон – вот наказание, конечно. Я принимаю в день от пятнадцати до двадцати звонков от людей, которые стремятся дозвониться до Леннона. Люди пробуют оставлять сообщения или пытаются приносить подарки» (29).

Не считая никогда не сдающей позиции прессы, зеваки, ежедневно часами простаивающие у «Дакоты», были вовсе не плохими людьми, иногда чрезмерно ретивыми, но безвредными.

Взять Блонду Бренду, как называли ее помощники Леннона. В 17 лет Бренда Спенсер сбежала из дому в надежде попасть на ежегодный «Битлфест» (позже известный как «Фестиваль для фанатов The Beatles») и – что, наверное, гораздо важнее – встретить Джона во плоти. «Джон называл меня “деревенской девчонкой”, – предавалась потом воспоминаниям Спенсер, – потому что как только он услышал мой акцент, сразу спросил, откуда я, и я ответила, что из Миннесоты». Джон впоследствии описывал ее как «девушку иззддддалека», как он говорил, преувеличенно заикаясь. В конце семидесятых Блонда Бренда смогла встретить Джона несколько раз, иногда ей удавалось поговорить с ним чуть дольше и радостно попозировать для фотографий. Фред полагал, что она отличалась от других поклонников, которые слонялись около здания днями напролет. Был момент, когда, как он вспоминал, его «охватило почти непреодолимое желание встряхнуть ее и крикнуть: “Бренда, Бренда, что ты здесь делаешь? В Нью-Йорке есть, наверное, миллион людей, которые были бы счастливы сесть рядом и поговорить с такой симпатичной девушкой, как ты. Джон Леннон такой же, как любой другой человек. Ты впустую тратишь время”» (30).

Также как и телефонистка Винни, 45-летний швейцар Хосе Пердомо был готов на все, чтобы помочь паре легче переносить ежедневное бремя знаменитости. Добрый Пердомо, кубинец, бежавший от режима Кастро, вставал грудью, чтобы сдержать поток визитеров, которые пытались встретиться с битлом. А когда они не стремились увидеться лично, то часто оставляли для Джона подарки. Как-то раз в одной из таких посылок обнаружилась загадочная смесь, похожая на толченый мел. Обеспокоенный тем, что нечто неприятное или даже опасное может попасть в руки прежде всего четырехлетнего Шона, Джон распорядился, чтобы впредь все непрошеные посылки выбрасывали в мусор.

Несмотря на все усилия работников «Дакоты», иногда поклонники все-таки умудрялись попасть в здание. У соседей Леннонов сама идея о случайных посетителях, проникающих в лабиринт общих коридоров, вызывала крайнюю обеспокоенность. Как говорил Уилбур Росс, инвестиционный банкир, а позже глава домоуправления, «нас тревожит вот что: если кто-то проник в здание, как мы его потом найдем?»

Россу вторил Бирмингем, разделявший его тревоги по поводу «лазутчиков». «Легко представить, что в некоторых складских помещениях, кладовках, на чердачных пространствах человек может прятаться месяцами и его не обнаружат. Но такому типу будет нелегко найти выход наружу, если он не знаком со зданием, потому что очень многие коридоры “Дакоты” оканчиваются тупиками», – говорил он (31).

Фанаты, которые пробирались в «Дакоту», не раз бродили по коридорам и наугад звонили в двери, нагло пытаясь выяснить, где живет Леннон. В большинстве случаев никакого вреда они не причиняли. Как-то раз беллетрист Дэвид Марлоу, живший в апартаментах на восьмом этаже, через двор от Леннонов, открыл дверь после звонка и увидел стайку девиц – они патрулировали коридоры в поисках экс-битла. Марлоу воспользовался моментом и решил их одурачить. «Это квартира Джона Леннона, – солгал он. – Но он в Европе на все лето» (32).

Однако далеко не все жильцы «Дакоты» были так же расположены к Леннонам, как Марлоу, – тому нравился новый для него опыт проживания в одном доме с мегазвездой. В годы, которые Джон называл «уходом на покой», Бирмингем вернулся к представлениям Старого Света о «нуворишах» и «наследственном богатстве». «Ленноны лишены элегантности. Они могут думать, что усесться в лимузин в джинсах – это шик и весело, но совместить несовместимое у них не получится. Они выглядят просто нелепо. Кроме того, за последние годы ничего особенного не было сделано, и человек, благодаря которому в музыке XX века произошел революционный переворот, теперь, похоже, выбрал жизнь нового буржуа» (33).

И все же были те, кто, в том числе прославленный композитор Леонард Бернстайн и его семья, воспринимали присутствие Джона в «Дакоте» с особенным энтузиазмом. Несмотря на свое классическое музыкальное «происхождение», Бернстайн входил в число ранних почитателей четверки, и особенно их A Day In The Life. Это апокалипсическое видение Леннона – Маккартни стало музыкальной кульминацией альбома Sgt. Pepper‘s Lonely Hearts Club Band (1967). Бернстайну принадлежат знаменитые слова: «Три такта A Day In The Life до сих пор поддерживают меня, возвращают молодость, воспламеняют мои чувства и эмоции».

Семейство Бернстайнов переехало в «Дакоту» в 1975 году, они повстречались с Джоном и Йоко той же осенью на ежегодном праздничном обеде жильцов, который проводился во дворе дома. Каждый октябрь эти обеды становились редким моментом, когда обитатели чопорного дома могли порадоваться обществу друг друга. Если шел дождь, столы расставляли в сводчатой арке здания. На эти застолья Ленноны обычно приносили целое блюдо суши, а однажды презентовали соседям книги о достоинствах натуральной пищи в жизни человека (34).

Годы спустя дочь Бернстайна Нина, в ту пору еще подросток, вспоминала о своем «большом столкновении с Джоном Ленноном» за десертом, когда бывший битл окинул печальным взором сладкое и со своим ливерпульским акцентом шутливо провозгласил: «Хочется чего-нибудь склизкого и мерзкого». Волнующаяся в присутствии Джона 13-летняя Нина «промямлила что-то про ореховый пирог, который выглядит вкусно». Через несколько лет Нина заслужила возможность реабилитироваться, когда ее отец предложил всей семье исполнить канон, которому он их научил. Канон был основан на сюрреалистическом стихотворении Леннона под названием «Робкий» из его первой книги «Пишу как пишется» (1964)[11]. К вящему изумлению Джона, домочадцы Бернстайна пропели стих на ежегодном торжественном обеде жильцов дома, порадовав самого Леонарда безупречным исполнением. Со своей стороны, Бернстайн, знаменитый музыкант, получал удовольствие от возможности, пусть и такой безделицей, отдать должное другому, не менее знаменитому музыканту (35).

Шли годы; не иссякал поток фанатов – они все так же штурмовали входы в «Дакоту» в своих дерзких попытках найти новые, изобретательные способы пробиться в окружение Леннона. Иногда эту проблему усложнял сам Джон. С одной стороны, он понимал, какие неудобства почитатели доставляли его семье и другим «дакотцам». Но в то же время Джон симпатизировал своим фанатам, невзирая на степень их одержимости и готовность идти на крайности. Как-то большая группа поклонников толпилась в арке, когда Джон и его горничная Роза возвращались домой. Когда они уже поднимались в лифте на седьмой этаж, Джон сказал ей: «Эти ребята стояли там часами. Некоторые – днями. Просто чтобы меня увидеть. Может, это глупо, но самое меньшее, что могу для них сделать, так это не разочаровывать, когда они хотят посмотреть на меня» (36).

В 1979 году двое мальчишек сорвали джекпот, когда незамеченными прокрались мимо швейцаров и позвонили в дверь квартиры номер 72. Джон быстро открыл дверь, думая, что Йоко забыла ключи. Когда один из мальчиков вежливо спросил Джона, могут ли они с ним поговорить, экс-битл пригласил их зайти. Фред угощал гостей соком, пока малолетки засыпали Джона вопросами о смысле жизни. Они внимали Джону, объяснявшему, что жизнь похожа на безостановочный фильм, и чем ты старше, тем все четче начинает проступать ее смысл. Тогда мальчики спросили его о неизбежном опыте смерти, и Джон ответил, что, когда человек умирает, фильм его жизни начинает прокручиваться в обратном хронологическом порядке, и кадры последних событий идут первыми. Как вспоминал Фред, послеполуденная беседа закончилась внезапно – ребята поинтересовались, могут ли они как-нибудь прийти еще раз и провести с Джоном больше времени. Не сказав ни слова, Леннон торопливо укрылся в своей спальне, оставив помощника выпроваживать гостей.

За многие годы Джон узнал на своем опыте фанатичное обожание едва ли не во всех его видах и проявлениях. В 1971 году один бездомный прославился, когда забрел на обширную территорию Титтенхерст Парк, сельского имения в Аскоте, где жили тогда Джон и Йоко, записывая альбом Imagine. Он искал Леннона, чтобы прояснить свои изрядно запутанные размышления, которые обрел, будучи на строгой диете из текстов битлов и собственных ошибочных представлений о том, кто что писал.

«Не путайте мои песни с вашей жизнью, – сказал Леннон мужчине, который, видимо, считал его чем-то вроде своей путеводной звезды. – Я имею в виду, что по своему содержанию они могут быть актуальны для вас, но так же, как и множество других вещей. И вот мы встретились, да? Дружище, я просто парень, который пишет песни» (37).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

18 градусов по Цельсию. – Здесь и далее примеч. переводчика.

Вернуться

2

«Каприз Кларка» – игра слов. В архитектуре капризом, или фолли (от англ. Folly) называются здания, служащие для развлечения хозяев и гостей богатых домовладений, особняков знати, дворянских усадеб. – Здесь и далее примеч. переводчика.

Вернуться

3

Территория Дакота – территория, существовавшая в США с 1861 по 1889 год. Впоследствии стала штатами Южная Дакота и Северная Дакота. Изначально дакота – название одного из индейских племен.

Вернуться

4

Коренные американцы – принятое ныне в американской публицистике и официальных документах обозначение индейцев.

Вернуться

5

Официальный адрес «Дакоты»: 1 West 72nd street.

Вернуться

6

Норман Симан – импресарио, занимавшийся развитием авангарда. Оказал значительное влияние на культурную жизнь Нью-Йорка.

Вернуться

7

Этот таблоид, выходивший в США с 1979 по 2007 год, специализировался на вымышленных новостях, а сюжеты часто строились на паранормальных явлениях.

Вернуться

8

Легендарная электрогитара; модель, разработанная Джорджем Фуллертоном, Лео Фендером и Фредди Таваресом в 1954 году (корпус с округлыми «рогами»), выпускается вплоть до настоящего времени.

Вернуться

9

«Новая волна» (англ. New Wave) – поворот в рок-музыке конца 1970-х – начала 1980-х годов, когда группы и исполнители, отталкиваясь от рок-н-ролла и блюза, стали искать и развивать новые направления (панк-рок, глэм-рок, синтипоп, электропоп, панк-вейв, пост-панк и др.).

Вернуться

10

Стивен Бирмингем (1929–2015) – американский писатель. Стикбол – популярная в городах на Восточном побережье США уличная игра с мячом и битой, которую часто заменяют палкой; напоминает упрощенный бейсбол.

Вернуться

11

Русские названия стихотворения The Moldy Moldy Man и сборника Леннона In His Own Write взяты из книги: Леннон, Джон. Пишу как пишется; пер. с англ. Алексея Курбановского. [СПб.] Борей, 1991.

Вернуться