Евгений Мамонтов
Приключения Славки Щукина. 33 рассказа про враньё

© Евгений Мамонтов, текст, 2014

© Издательство «Лайвбук», оформление, 2022

Дизайн обложки Анастасии Ивановой

* * *

Мой друг Дракула

Когда я учился в третьем классе, я сказал своей однокласснице Светке Однолько, что у меня дома живет еж. Просто чтобы она согласилась прийти и посмотреть на него. И она согласилась. А ежа у меня дома никогда не было. Поэтому я шел и думал, что я ей скажу. Светке. Когда придем.

На мое счастье, дома стояла тишина. Не помню, где была моя младшая сестренка Маша. Может, у дедушки. Папа с мамой еще не пришли с работы, и я долго звал ежа в этой тишине. «Кузя, Кузя», – кричал я, заглядывая под диван и шкаф. Светка стояла, не выпуская портфеля из рук, и лицо у нее становилось недоверчивым. «Не понимаю, куда он делся, – развел я руками, – давай подождем, может, он сам выйдет». «Нет, у тебя никакого ежа!» – сказала Светка и ушла, хлопнув дверью.

– Ну что, нашел ежа? – насмешливо спросила Светка на другой день.

– Нет, – ответил я очень серьезно, – его родители выбросили.

– Как? – отшатнулась Светка.

– А так. Он умер. Когда я был в школе. Вот родители его и выбросили.

Два дня я носил траур по своему ежу и был лучшим другом Светки Однолько. Мы вместе стояли у окна на переменах, пока все вокруг бегали и орали. Светка говорила мне: «Ничего, Слава, ничего…» А я печально кивал ей в ответ.

А на третий день мы с Мишкой Прохоровым кидались на перемене мокрой тряпкой, которой вытирают с доски. Света увидела, подошла ко мне и сказала: «Ты предал память своего ежа».

И не разговаривала со мной до самого лета.

А летом, уезжая с родителями из нашего города навсегда, Светка пришла ко мне попрощаться и протянула кулек из оберточной бумаги. В нем копошился еж. «Вот, береги его», – сказала Светка и навсегда исчезла из моей жизни. Родители сначала нахмурились, а потом обрадовались. «Теперь ты не будешь просить собаку!» – сказала мама. «Проклятый еж! – подумал я. – Ты разрушил мою жизнь!»

Ежа я назвал Дракула. Потому что бодрствовал он ночами, а днем где-то отсыпался. И по ночам никому не давал покоя. Он шуршал, бегал по квартире и топал, как маленький слон. Однажды папа не выдержал, вскочил и зажег свет. Еж затих под кроватью. Папа взял из ванны швабру и хотел достать ежа из-под кровати. Он лег на пол и начал подтаскивать ежа, как лопаткой, все ближе. Но приближаясь к освещенному люстрой полу, еж почувствовал неладное, перепрыгнул через деревяшку швабры и снова забился в угол. Так повторялось раз десять, и я еле сдерживал смех, а папа чуть не сломал от ярости швабру.

Постепенно мы привыкли к ежу. Привыкли недосыпать. А еж вдруг взял и исчез. Я уж подумал, не повторилась ли та история, которую я выдумал тогда для Светки. Сидел и грустил по своему Дракуле. Все-таки он был последним Светкиным подарком. Точнее, единственным. И вдруг я услышал, как мама закричала на кухне и уронила что-то на пол, судя по звуку, крышку от кастрюли. Я побежал на кухню, опрокинув по дороге стул.

Случилось невероятное. Я не поверил своим глазам.

Дело в том, что несколько дней назад мама варила холодец. Когда он застыл, кастрюлю вынули из холодильника, чтобы не занимала столько места, и поставили на пол. Ночью еж, видимо, учуял холодец, приподнял носом крышку, пролез внутрь, крышка перевернулась над ним обратной стороной, ручкой вниз. Еж выел в холодце яму размером со свое тело и уснул. Так, спящим в холодце, и обнаружила его мама.

«Пока не настала зима, ты должен отпустить его на волю, – стала говорить мне мама. – Он дикое животное. Ему там будет хорошо».

Я сомневался, успел привыкнуть к ежу. Но на этом история Дракулы не закончилась.

Война машин

Папа у меня очень рассеянный. Особенно когда работает. Сидит и пишет какую-нибудь статью. Тогда он на все мои вопросы отвечает не думая. А потом удивляется или сердится.

– Папа, мы скоро пойдем в парк? – спрашиваю я.

– Да, – говорит папа.

– А в кино пойдем?

– Да, – говорит папа.

– Папа, ты ведь в школе очень плохо учился?

– Да.

– Папа, а ты мне купишь квадроцикл?

– Да.

И тогда я понимаю, что ни в какое кино мы не пойдем, а если выйдем гулять, то не скоро.

Однажды я видел, как папа по рассеянности наливал чай в подстаканник, в котором не было стакана. Я уже не говорю о том, что папа часто забывает сделать покупки, о которых его просит мама.

И вот однажды я решил сделать для папы компьютер, который напоминал бы ему про все, что нужно. Я вырвал из школьной тетради один листок и согнул его пополам – на нижней стороне нарисовал клавиатуру с кнопками, а на верхней – экран. На экране я сделал надпись карандашом: «Купить завтра маме цветы!»

Я показал свой «компьютер» папе. Папа посмотрел, прочитал, улыбнулся и спросил: «Так ведь завтра не восьмое марта и не мамин день рождения?» «Да, – сказал я, – завтра просто годовщина вашей свадьбы». Папа испугался и всплеснул руками. Он сразу вспомнил, как он забыл в прошлом году поздравить маму с днем их бракосочетания. «Видишь, папа? Работает!» – сказал я. «Да, ты молодец!» – похвалил меня папа. Теперь я каждый раз стирал старую надпись и делал другую. Только я все время не знал, что же еще написать и спрашивал у всех подсказки – у мамы, у дедушки и даже у маминого брата дяди Пети.

– Забрать вещи из химчистки, – сказала мама.

– Привезти мне новый электросчетчик, – сказал дед.

– Поехать со мной на рыбалку, – сказал дядя Петя.

Я все это охотно записывал.

– Играть со мной в настольный хоккей по вечерам, – добавил я от себя.

Теперь мне приходилось писать напоминания мелкими буквами, чтобы они все уместились на экране моего бумажного компьютера. Я заметил, что папа стал, как-то тревожно следить за моими действиями.

– Это все нужно, папа. Это ведь не я, это компьютер напоминаний тебе подсказывает, – сочувственно говорил я.

Папа вздыхал и подчинялся. Он всегда уважал технику.

И вот однажды я увидел у себя на столе другой компьютер напоминаний. Тоже из бумаги, но сделанный папой. Я узнал его почерк.

На экране была надпись: «Прибрать за ежом».

На другой день появилась надпись: «Исправить двойку по математике, прибрать на своем столе. И прибрать за ежом ХОРОШО».

Так и было написано крупными буквами.

И с тех пор началось. Мне стало казаться, что чем больше я стараюсь для папы, чтобы он все успел и ничего не забыл, тем больше он заставляет меня делать и сильнее придирается. Нарочно.

Однажды я увидел экран своего компьютера почти полностью исписанным самым мелким и аккуратным папиным почерком. Я кинулся и схватил свой бумажный компьютер, чтобы разорвать его от злости на кусочки. Но в последний момент что-то щелкнуло у меня в голове. Ничего, конечно, не щелкало, просто я слышал, что так принято говорить.

Я побежал в папину комнату и изорвал его бумажный компьютер на мелкие кусочки. А чтобы как-то это объяснить папе, когда он придет, оставил записку: «Атака вирусов».

Потом я сделал то же самое со своим компьютером. И даже нарисовал на бумажке злого вируса. Он вышел похожим на нашего ежа.

Вечером, посмотрев на крохотные обрывочки и записку на своем столе, папа пришел в мою комнату. Вирус похожий на ежа ему очень понравился.

– Как же так! – сокрушался папа, – Уничтожил оба наши компьютера! Что же теперь делать? Может быть ты, Славка, починишь мой компьютер, а я твой?

– Нет, – сказал я, – они не подлежат восстановлению.

– Понятно, – сказал папа и добавил, – если что, среди взрослых это называется «социальный контракт».

– Нет, пап, это не понятно и не прикольно. Лучше пусть называется «война машин».

– Пусть, – сказал папа.

Синяя земляника

Летом я поехал в спортивный лагерь. Потому что меня записали в секцию гребли на байдарках и каноэ. У этой секции был лагерь за городом на берегу моря. Возле спальных корпусов был ангар, в котором стояли желтые байдарки, и от них приятно пахло каким-то смолистым клеем. Тренер был веселый дядька, говорил: «Как перевернешься, держись за байдарку и плыви к берегу». Еще там был один пацан, Дима Хорошилов. Он все время хвастался. Рассказывал, где он побывал со своими родителями.

А спальня там была на пятнадцать человек. И после отбоя все начинали, кто во что горазд, рассказывать. Про вампиров, полтергейстов, колдунов. Я пока был новенький, помалкивал. Ведь я даже еще ни разу не перевернулся на байдарке, потому что меня сажали на «четверку» – самую большую байдарку, вместе с другими тремя пацанами. «Четверку» трудно перевернуть. А скользит она быстро, как будто летишь по воде. У меня в первый раз аж дух захватило, так это было здорово. Я теперь решил, что точно стану спортсменом.

И вот однажды вечером я расхрабрился и рассказал историю, как один мальчик поехал летом в гости к бабушке. В деревню. Это была такая маленькая совсем деревня, далеко от железной дороги. И добраться туда можно было только на автобусе, который ходил один раз в день. А рядом с этой глухой деревней была военная часть. Но теперь там стояли пустые казармы. Все солдаты и офицеры давно уехали. И в этот военный городок местные жители из деревни никогда не ходили. А почему? – спросил этот мальчик у бабушки. Там нехорошо! – ответила бабушка. А он взял, не послушался и пошел один раз с другим пацаном из этой деревни.

– Они днем пошли или ночью? – спросил меня тот самый Дима Хорошилов.

– Днем, – сказал я.

– Днем ерунда, неинтересно, – сказал он.

– Не мешай, дай послушать, – крикнули ему другие пацаны со своих кроватей.

– Ну вот. Пришли они. Ничего особенного. Просто пустые дома стоят, казармы и все травой и кустарником заросло. Они там походили везде. Ничего интересного. Вдруг смотрят – земляника растет за одним домом.

– Ой, как страшно! – засмеялся тот же Дима Хорошилов. И все тоже заржали.

– Но земляника необычная. Синего цвета вся. Этот мальчик, который приехал, говорит другому: «Не трогай ее, она, наверное, зараженная». А тот не послушался и взял несколько ягод. Попробовал, говорит: «Какая сладкая!» И они вернулись в деревню, а на следующий день тот пацан, который землянику ел, – исчез. Нигде найти его не могли. А тот первый проболтался бабушке, что они ходили к военным. Бабушка как всплеснет руками. Говорит, что ты, там военные опыты проводили с радиацией. И однажды все до одного исчезли. Только животные остались, которые у них на ферме жили – куры. Ноги у этих кур вытянулись и стали они ростом со страусов, а во рту острые загнутые зубы выросли, и стали они по лесу охотится.

– На кого? – спросил кто-то.

– На волков, – ответил я, – и на людей. А потом тоже исчезли.

– Все у тебя исчезли! – сказал Дима.

– Нет. Когда этот мальчик уезжал, пошел он на автобус садиться. А автобуса долго нет. Стало смеркаться. Он уже хотел назад идти, смотрит – едет автобус. Ну, он обрадовался, хотел домой. Автобус пришел, открыл двери, а из него выходит тот самый пацан, который тогда землянику съел и пропал, и говорит:

«Садись, поехали». А автобус внутри совсем пустой. Только за рулем военный в форме сидит. Военный обернулся, а у него половина лица вся черная. Ну, этот пацан испугался и побежал назад к бабушке.

Только на следующее утро уехал в город на нормальном автобусе. Приехал домой, смотрит – а у него руки синие, потому что он тоже землянику трогал. И с тех пор открылись у него сверхспособности. Стал он угадывать будущее и сквозь стены видеть.

– Фигня, – сказал Дима Хорошилов и стал сам рассказывать про вампира, который жил в черном замке.

Потом кто-то рассказал еще одну историю про ожившую мумию. Но я вроде такого уже много слышал, и меня клонило в сон. Помню, что занавесок у нас на окнах не было, я видел, как в небе взошла луна. И уснул.

А наутро оказалось, что Дима Хорошилов, который спал на соседней со мной койке, – исчез. Какой тут начался переполох! Все бросились его искать. Тренер построил нас цепочкой, и мы прочесывали окрестный лес и кричали: Дима! Дима!

Только я не кричал.

Знаете почему?

Потому что я и был тот самый мальчик со сверхспособностями.

Поверили? Правда, прикольно?..

А насчет сверхспособностей, имейте в виду, что может быть я и не шутил…

Соревнование

А в другой раз мы с пацанами спорили, у кого родители круче. Опять же больше всех выступал этот Дима Хорошилов. Типа был он с родителями везде. В Таиланде, в Японии, в Малайзии, в Миланезии какой-то… Дальше я забыл. Он так долго рассказывал, что у него рот аж пересох, и он схватил стакан с водой и стал пить. А потом вдруг выплюнул всю эту воду фонтаном, мы ели успели отскочить, и то не все. А он скривился и говорит: «Там муха была!»

Все засмеялись. А он плюнул на землю несколько раз и стал снова продолжать.

Потом другой мальчик, Вова Потапов, хвастался, какой крутой джип у его отца, почти что «Хаммер», и старался показать его руками.

А я молчал, потому что я был только в Китае. А Китай у нас не считается. В Китае все были, потому что он близко и некоторые ездят туда просто на выходные или вообще пообедать с друзьями.

И про машину я тоже молчал, потому что лучше молчать, если твой папка ездит на старенькой «Тойоте-Камри» с потресканным лобовым стеклом.

Я подумал, что вообще ничего не буду говорить.

– А у моего папки пистолет есть настоящий, вот такой, – сам не знаю, как это вдруг у меня выскочило.

– Он чё у тебя, милиционер? – спросил, презрительно кривясь, Дима Хорошилов.

– Нет, – ответил я. Потому что не знал, что сказать.

– Значит, бандюган.

– Нет, он командир спецназа, десантник, – сказал я.

Я видел, что пацаны примолкли.

– И чё, он воевал? – спросил Вова Потапов.

– Конечно, – ответил я.

– А где?

Я чувствовал, что мне не стоит говорить, но, видя, что меня слушают, говорил и говорил. И чего только не понарассказал. И про захват террористов, и про освобождение заложников, и про ранения, и про то, что отец у меня мастер спорта по всем единоборствам и знает секретную борьбу, которой учат только в спецназе, и может выжить без еды в тайге двадцать дней, умеет стрелять в полной темноте на слух, разбивает ребром ладони три кирпича…

– Ну-ну, – сказал Дима Хорошилов, – надо будет посмотреть на него, когда он за тобой приедет.

И тут меня прямо в жар бросило, потому что я только сейчас понял, что в эту субботу приезжают родители всех мальчиков смотреть наше показательное соревнование на байдарках. И я должен грести третьим номером на четверке. У меня пот выступил на лбу, и я кинулся с кулаками на Хорошилова. И вот тогда-то все пацаны точно поверили, что папка у меня действительно крутой мужик. Они решили, что я за него обиделся. А значит, это правда.

Я, по правде сказать, очень встревожился. Но потом вспомнил, что мой папа журналист и у него всегда много дел и никогда ни на что не хватает времени. Я вытащил телефон и позвонил маме. Спросил:

– Ты приедешь в субботу, мам?

– Как ты там питаешься? – спросила мама.

– Нормально. А ты в субботу…

– А самочувствие как?

– Нормально.

– Ты смотри там, не переохлаждайся!

– Хорошо. Я хочу спросить. Мама, ты в субботу…

– Что тебе привезти?

– Да ничего не надо, мама, ты в субботу приедешь?

– Нет, отец приедет, я не смогу…

Это была катастрофа…

Оставшиеся до приезда родителей три дня я ходил как во сне, отвечал невпопад, на тренировках греб вразнобой с остальными. «Может, ты заболел?» – спросил тренер.

Я посмотрел на него с надеждой и сказал:

– Может быть…

Но в медпункте меня послушали, посмотрели горло, даже измерили давление, и потом полная незлая тетечка-доктор сказала, что я совсем здоров. А тренеру сказала: «Бывает, дети по дому скучают, по маме с папой».

– Ничего, Славка! Завтра уже суббота, приедут твои папа с мамой, – ободрил меня тренер.

Я улыбнулся, изображая радость.

Папа у меня журналист и совсем не похож на военного. Он среднего роста, щуплый и в очках. «Ну почему же он такой! – думал я в отчаянье все эти дни. – Почему он не занимался с детства спортом, как я, например? Почему не делает зарядку? Почему не ходит качаться в спортзал? Вот, полюбуйтесь, что теперь из всего этого вышло! Какие у меня теперь „грандиозные неприятности“, как говорит иногда мой папа».

В ночь на субботу, после отбоя, я тихонько вышел и сел на деревянное крыльцо. Мне не спалось. Я смотрел на маленькую луну в светло-синем небе и слушал, как кругом без умолку и как будто волнами, поднимаясь и опадая, звенят цикады. Это такие жуки. Я в городе про них не знал. Было тепло, и я подумал: «Вот бы так все время сидеть без всяких показательных соревнований, без всяких завтра… Вообще, зачем завтра? Если уже есть сегодня. Чтобы опять все сначала – чистить зубы, умываться, если не лето, то в школу каждый раз. Завтра нужно для того, чтобы стать взрослым, и тогда уже все станет нормально насовсем». И я снова вспомнил про свое дурацкое завтра и даже зажмурился. И поклялся, что буду всегда говорить правду, а врать не буду, если завтра все каким-то чудом сойдет гладко.

* * *

И вот наступило чудо.

С утра пацаны больше обычного галдели в столовой. Все ждали соревнований. Тренер с полотенцем и секундомером на шее поторапливал нас. Так что в суматохе никто не заметил, что я ничего не ел. Потом вытаскивали байдарки из ангара, проверяли снаряжение. Я баковый гребец, т. е. весло я держу слева. А наш загребной Толик Зайчук, сказал мне: «Ты сильно не старайся толкать, главное, на зацеп вместе с нами входи, одновременно». Он всегда был такой серьезный. На три года старше меня. Но доброжелательный. Пацаны его уважали. А сегодня он улыбался и совсем не нервничал, как другие. Ему вроде было как бы даже все равно. Он отряхивал мокрые волосы, смеялся, обмахиваясь своим веслом, как веером, в то время как другие сосредоточенно разминались, делали отжимания и приседания.

И я спросил его: «А твой отец приедет?»

– Вряд ли, – улыбнулся Толик.

– А почему?

– Он в тюрьме сидит.

«Ого, – подумал я и потом с досадой: Ну, вот всем везет!»

– Ну что, утрем сегодня нос Бандане? – спросил Толик, весело щурясь.

«Бандана» это Костя Литовкин. Он классный гребец. Давно занимается. Может быть, даже самый лучший. Но такой всегда выступалистый. И любит покрасоваться. Обожает натягивать себе на голову красную бандану с черными черепами, типа он всех круче.

А потом заиграла музыка, и мы пошли на торжественное построение. Это значило, что родители уже приехали. Их запускали организованно всех сразу и пешком. Машины они оставили вокруг забора лагеря, кто как сумел. А были и те, кто просто приехал на автобусе или на электричке. Я молился, чтобы мои родители приехали на электричке. Это еще можно было бы как-то объяснить. А вот старую «Тойоту-Камри» с ржавыми крыльями объяснить было нельзя.

Я сразу увидел в толпе родителей свою маму в платье в горошек и с черной сумочкой, а рядом с ней в камуфляжной куртке, расстегнутой на могучей груди, шагал, широко улыбаясь, дядя Петя – мамин брат. Это было настоящее чудо! Отца я заметил не сразу, он подотстал и брел в толчее, протирая очки носовым платком.

Нам дали время поздороваться с родителями и я, подбежав, кинулся на шею дяде Пете. Он весело удивился и закричал: «Привет, племяш!» (К счастью, никто вокруг этого не услышал.) Потом я обнял маму. И нерешительно косился на отца, который стоял тут же, сунув очки в нагрудный карман рубашки, и улыбаясь ожидал меня. «Ну, мне уже надо строиться», – быстро сказал я и убежал в толпу мальчишек. Папа крикнул мне вслед: «Слава…», а дальше я не расслышал.

На какое-то время я успокоился. А потом и вовсе обо всем забыл, когда мы стали рассаживаться в байдарки и выходить на стартовую линию. Она была отмечена буйками. Всего было семь экипажей. Наша байдарка стояла крайней. До берега было недалеко, и я слышал, как щелкают на ветру флаги над трибуной. Толик, старший в нашем экипаже, обернулся и кивнул, указывая влево. Там Бандана, натянув свою бандану на самые глаза и надев темные очки, «накачивал» свою команду, кричал им что-то, но ветер уносил слова и смешивал их с обрывками музыки. Потом Бандана поднял согнутую в локте руку со сжатым кулаком и будто дернул три раза за невидимый провод. Это у них знак был такой. На удачу. Толик Зайчук приподнял свое весло от воды, плюнул на лопасть и растер ладонью. У него был такой знак удачи. Музыка оборвалась, мы все смотрели на тренера, который стоял на пирсе с флажком в руке. С того момента, как упал флажок, я мало что запомнил, потому что видел только на весла, стараясь попадать в «зацеп» вместе со всеми, но два раза подряд не попал, так что байдарку завихляло, и я подумал, что мы перевернемся из-за меня. «Не смотри на весла! Смотри вперед!» – крикнул мне Толик. А впереди я видел только его спину.

Удивительное дело, смотрел я вроде Толику между лопаток, но слева видел ритмично налегающую на весла команду Банданы, а справа трибуну, так четко, будто она была нарисована, и я ее не спеша разглядывал; я видел дядя Петю, который махал над головой фуражкой и что-то кричал, и своего отца, который весь подался вперед и так замер. А потом меня стукнули по голове и сказали: «Хорош веслом махать, мы уже финиш прошли!»

Потом еще были соревнования «двоек» и «одиночек», и я сидел, и болел вместе со всеми, и кричал, но мне как будто что-то все время мешало. Потом вручали награды. В командном зачете мы заняли второе место. И Бандана с ухмылкой смотрел на нас. Они заняли первое. А еще мне дали отдельно грамоту как впервые участвовавшему в соревнованиях. И тренер пожал мне руку. Сказал: «Молодец». А мне все равно было не по себе, и я понял почему, только когда подошел к родителям. Они собирались уезжать. Мама и дядя Петя улыбались. Дядя Петя хотел обнять меня, но я спросил, уворачиваясь: «А где папа?»

– Уехал, у него работа срочная, – сказала мама.

У меня на глаза навернулись слезы.

– Ну вот, говорила я ему, что Славка расстроится, – в сердцах сказала мама.

– Нет. Он не виноват, – и я заплакал, кусая себя за губу, чтобы быстрей прошло и никто не увидел.

После отбоя все пацаны еще долго обсуждали сегодняшние гонки. А потом, когда все уже устали и начали засыпать, Дима Хорошилов сказал мне:

– Видел твоего батю. Здоровенный такой шкаф. В камуфляже. Круто, – добавил он с уважением.

– Да, – сказал я и, помолчав, добавил, – только это не он.

– А кто?

– Это дядя Петя… Его заместитель, мой батя на нем приемы отрабатывает.

Так я нарушил свою вчерашнюю клятву никогда не врать. Выходит, что я выпросил чудо, а потом обманул. И я стал ждать, когда чудо мне отомстит.

Правда о Дракуле

И оно отомстило мне за нарушенное обещание. Когда я вернулся домой в конце августа, оказалось, что мой Дракула уже переселился в лес. Я загрустил. Почему-то я ждал встречи с ним. Но мама рассказала мне, как весело в лесу встретили его другие ежи. Как он тоже обрадовался встрече с ними. И что один из ежей, по виду самый старший, уступил ему свой домик, то есть норку. Мама очень весело рассказывала эту историю. А мне почему-то показалось, что так не бывает. Но я ничего не сказал и старался думать, что так оно все и было. Потом я пошел гулять во двор и про все забыл. Рассказывал пацанам про свой спортивный лагерь, а они мне рассказывали, где были они. Потом мы лазили по гаражам, играли в войну. А вечером, после ужина, я сидел и смотрел телевизор. Мама мыла посуду, папа что-то писал. По телеку показывали программу про выдр. Было не очень интересно. А потом ведущий программы сказал, что выдры, воспитанные в питомнике, не могут жить в естественной природе, то есть в лесу. Они не привыкли и погибают. Я сидел и уже не слушал дальше, а потом заплакал. Папа обернулся, посмотрел на меня, потом на телевизор. Потом подошел ко мне, обнял и сказал тихо: «Не бойся, он не погиб. Мама его в зоомагазин сдала. Ему хорошо». Но я все равно плакал.

– Ну хочешь, заведем нового? – не выдержав, спросил папа.

– Нет, – сказал я и отвернулся.

У дедушки

До конца каникул оставалось еще неделя. Последняя.

И меня отправили к деду, помогать ему клеить обои.

Это странно – я обои никогда раньше не клеил. Как же я буду помогать, если я сам не умею? «Вот и научишься заодно», – сказали мне родители. Когда я вырасту, обязательно научусь так говорить, чтобы со мной бесполезно было спорить. А пока стал собираться. «С ночевкой!» – крикнули мне вдогонку, и у меня аж рот задрожал от обиды.

Вообще-то, дед Данила (отец моего отца) у нас в семье самый прикольный. Поэтому его никто не любит. Дед, когда немножко выпьет, кричит на всех родственников: «Смирна-а!» Он бывший военный, полковник в отставке. У него есть медали на кителе в шкафу. Вообще, у него много чего есть. Например, виниловые пластинки и проигрыватель. Он их иногда включает. Странная музыка. «Это что, военная?» – спросил я как-то. «Олух, – крикнул дед, – это джаз!» Потом подозвал меня, погладил по голове и сказал: «Папаша твой остолоп – ничему тебя не учит».

Когда я был еще во втором классе, дед научил меня играть в шахматы. Когда мы с ним играем, он всегда убирает с доски своего ферзя и одну ладью, дает мне фору. Раньше он убирал две ладьи. Но я все равно всегда проигрываю. Правда, теперь мы играем долго. А раньше я проигрывал за одну минуту. Это называется киндермат.

А еще дедушка Данила пишет стихи. Прямо как Пушкин, только не про любовь.

В общем, я приехал к деду и позвонил в дверь. Дед открыл и уставился на меня.

– А где мамка твоя? – спросил он.

– Дома.

– А кто ж обои клеить будет?

– Я… Ну, когда ты меня научишь.

Дед пнул ногой связку с рулонами обоев, что стояла в коридоре, и сказал что-то ужасно длинное и непонятное. А потом сказал: «Заходи, помощник…»

Но вместо того, чтобы клеить обои, мы сели играть в шахматы. Потом обедали. Дед у меня сам готовит себе обед. На первое был борщ, на второе макароны по-флотски. И салат, в котором оказалось очень много лука. «Ешь, ешь – зимой болеть не будешь!» – сказал дед, видя, что я поморщился. За обедом он налил себе из графинчика жидкость, похожую на чай. Я знал, это настойка. Выпил, а потом сидел улыбаясь. И ему захотелось почитать мне свои стихи. «Слушай! Вот недавно написал…»

Я выпрямился. У нас все родственники напрягаются, когда дедушка читает стихи, потому что он зорко поглядывает на слушателей, и не дай бог кому-нибудь зевнуть или почесаться.

Дед надел очки, откашлялся и начал:

«С победою глупость вновь к власти пришла,
За шлагбаум народы она развела.
Уж Рузвельта нет, а наследник далек
От мыслей Франклина. И Черчилль завлек
Его Фултонским планом —
Восток обуздать —
Агрессивный блок НАТО в Европе создать.
Но двойственна палка – и вот уж ответ:
ВОС из Варшавы шлет НАТО привет.
Запад и „Сэм“ не сумели понять,
Что буфер хлыстом не должно заменять.
Советский Союз играл важную роль.
Для них это было, как на рану соль.
Совсем очевиден стал давний их план:
Рассеять в пространстве всю расу славян.
Блок братских народов развеять, как пух,
Впитавших давно героический дух…»

«Вот дает дед, – с гордостью подумал я, – ничего не понятно! Так бы даже Пушкин с Лермонтовым вдвоем не сумели, а деда мой – запросто!»

– Деда, это тебя в армии научили такие стихи писать? – спросил я.

– Нет, это божий дар, – ответил дед, снимая очки.

– Классно, – сказал я.

– Что классно?! – закричал дед, – Ты же не понял ни черта!

Но потом успокоился и сказал: «Вот подрастешь, подучишься и тогда поймешь…»

Обед и чтение стихов утомили деда, и он задремал на диване, укрыв лицо газетой. А я от нечего делать пускал по квартире самолетики. У деда на столе лежала стопка бумаги. И я сделал много самолетиков. На одних нарисовал звезды, на других немецкие кресты и пускал. Один из самолетиков летал лучше других. А потом он застрял на шкафу. Я тихонько взял стул, приставил его к шкафу, встал и потянулся за самолетиком. Там я нащупал еще деревянную шкатулку.

Я взял ее тоже. Посмотреть. В шкатулке было несколько писем, перетянутых резинкой, золотое кольцо и завиток золотистых волос, завернутый в бумажку, и еще монета с орлом на одной стороне и каким-то дядькой в профиль на другой. Тяжеленькая. В общем, ничего особо интересного. Солнце уже стало отражаться в старом трехстворчатом зеркале, и я совсем заскучал, пуская самолетики, когда один из них клюнул носом газету, которой дед накрыл лицо. Дед заворочался, проснулся и посмотрел на меня строго. «А ты что здесь делаешь? Ах, да…» – сказал он. «Долго я спал?» «Ты спал деда, как египетский фараон, целую вечность» – сказал я.

Дед взял со стола пачку папирос и стал искать спички.

– Деда, вредно курить, ты же сам доктор, понимать должен… – сказал я.

– Да, ты прав, – сказал дед.

– А почему куришь?

– Дурак, вот и курю. А ты будь умнее, не начинай, – дед чиркнул спичкой и вышел на балкон.

– А ты на войне ведь был? – спросил я его.

– На какой? – ответил он, не оборачиваясь.

– Ну, на той, с фашистами.

– Господи! Мне семьдесят лет будет. Посчитай сам, мог ли я быть на той войне. Или теперь в школе и арифметику не учат?

– Ну, а на какой же ты был?

– На разных. Ты и стран таких не знаешь.

– И ты людей убивал?

– Да ты что, Славка, очумел? Я же доктор. Я раненых оперировал.

Потом мы с дедом пошли в магазин покупать торт. Дед покупает торт, только когда я к нему приезжаю. Я просил еще купить мне жвачку и «сникерс», но дед посмотрел на меня сверху, нахмурив брови. Мы ужинали, потом пили чай с тортом. Потом опять сели играть в шахматы. Я спросил: «А когда же обои будем клеить?» «Не отвлекайся, – сказал дед, – тебе шах!» И когда я положил своего короля на доску, похвалил: «Молодец, на сорок втором ходу!» «Ты что, считал?!» «Не нарочно, само отложилось…» – сказал дед.

– А зачем ты шкатулку трогал? – спросил он, только сейчас заметив на столе деревянную коробочку, которую я снял со шкафа.

– У меня самолетик на шкафу застрял, вот я и снял его вместе с ней.

Дед кивнул, видно было, что он не сердится.

– А что там за монета?

– Монета? – дед открыл шкатулку. – А… Это золотой червонец, николаевский.

– Что, правда из золота? – Я взял подержать и заново стал рассматривать монету. Я никогда не видел золотых монет. – А это кто?

– Ну там же написано – император Николай второй.

– Русский?

– О господи… Японский!

– А можно мне ее взять?

– Чего захотел, – усмехнулся дед. А потом сказал: – Подарю, когда ты у меня в шахматы хоть раз выиграешь.

– У тебя выиграешь…

– А ты постарайся. Поучись.

Дед встал, подошел к шкафу, открыл дверцу и достал книжку:

– Вот, когда прочитаешь всю – выиграешь у меня.

Книжка была старая, автор иностранец, какой-то Левенвиш, но с русским именем Григорий Яковлевич. А напечатана аж в 1957 году. Наверное, еще при этом императоре Николае Втором.

Потом мы стали готовиться ко сну.

– Иди в коридор, вычисти хорошенько ботинки себе и мне, потом в ванную – чистить зубы, – велел дед.

Перед сном дед читал мне вслух книжку про следователя, какого-то комиссара Мигрень, как он по желтым перчаткам нашел преступника. А потом я уснул.

Смертельная болезнь

– Ну что, поклеили обои? – спросила мама, когда я на следующий день вернулся домой.

– Дед не захотел, – сказал я.

– Я же говорил, – сказал папа маме.

– Ну а что мне, все бросить и в свой единственный выходной… – стала говорить мама.

– У тебя половина недели выходных, – выговорил папа четко.

– Нет, это ты все дни дома сидишь!

– Я дома работаю!

– Ох, скажите, пожалуйста! – воскликнула мама.

– А когда жил Николай Второй? – быстро спросил я, видя, что они начинают ссориться. Я думал, что смогу их отвлечь.

– Что? При чем здесь!? – крикнул на меня папа.

– Ты где это брюки вымазал? – крикнула мама.

А я, и правда, поиграл немного в футбол с пацанами, прежде чем идти домой.

– Это я в футбол чуть-чуть… – честно сказал я.

– Кто тебе разрешал? Ты стал неуправляем!

В результате у мамы разболелась голова, и меня отправили в аптеку.

Я зажал деньги в кулаке и стоял на перекрестке, дожидаясь, когда зажжется зеленый сигнал светофора. Все было как-то все равно. Вообще.

В аптеке было пусто и светло от белых прилавков.

– Дайте мне что-нибудь от болезни Крейцфельда – Якобса, – сказал я, высыпав горсть монет.

– Что?! – уставилась на меня аптекарша.

– Да все равно. Что у вас есть.

– Мальчик, кто тебя послал за лекарством?

– Никто, – сказал я, – у нас в детском доме было обследование, я слышал, как они сказали, что у меня болезнь Крейцфельда – Якобса.

– Как!?

Я пожал плечами и улыбнулся. Аптекарша оглядела меня, задержавшись взглядом на выпачканных брюках.

– Завтра нас отправляют в больницу, но я хотел уже сегодня купить что-нибудь, чтобы быстрее поправиться, – сказал я.

– А сколько вас заболело?

– Да всего трое, – ответил я. – Это ерунда, не то что зимой, когда у нас все гриппом болели.

Я снова посмотрел на деньги, высыпанные горстью на блюдечко в полукруглом окошке.

Аптекарша пождала губы.

– В нашей аптеке нет такого лекарства, – сказал она.

– Ну, ничего, – сказал я, – тогда дайте что-нибудь от головы, ужасно болит по ночам.

Аптекарша дала мне красную коробочку с таблетками. Я сунул ее в карман.

– Подожди, – сказала она, – вот возьми еще, – протянула мне клубничные леденцы.

– Спасибо, у меня больше денег нет, – сказал я.

– Бери, бери, – ответила она.

– Я стану спортсменом, – сказал я аптекарше на прощанье. А она только смотрела не отрываясь, как я шел к двери.

Я вышел из аптеки и положил в рот два леденца. Светофор опять горел красным. Я улыбнулся. У папы есть диск с сериалом про врачей, я оттуда много слов запомнил.

А это было самое легкое, потому что у нас в классе учится Борька Крейцфельд, страшный драчун, кстати.

Вечный двигатель

Я читаю две книги одновременно! Не знаю, есть ли второй такой человек в мире. Раньше я читал редко, может быть, одну в год, а еще раньше мне читали сказки родители. А сейчас я читаю сам две одновременно. Папа с мамой думают, не заболел ли я? Это шутка, так всегда говорят, когда кто-то делает что-то необыкновенное. Я чувствую, что я и сам стал немного необыкновенным. Недаром всегда подозревал, что у меня должны быть сверхспособности. Вот они, похоже, и открылись. Одна книжка про шахматы, чтобы выиграть у деда золотую монету. А вторая – а это секрет. Она техническая или научная, ну, в общем, не детская. Ее читать сложно, но я надеюсь, что она изменит мою жизнь и мое имя станет известно каждому школьнику.

Я нашел ее случайно. Проходил мимо одного дома. А это была библиотека, и оттуда выбросили целую гору книг на улицу. «Наверное, решили новеньких купить вместо этого старья», – подумал я. Потом вечером по телику говорили, что эти книги просто увезли на свалку, а в здании вместо библиотеки теперь будет, ну, вот только я забыл, что там будет теперь. Так решили депутаты. Слово «депутаты» я тоже хорошо знаю, мой папа с ними часто встречается и пишет про них хорошие статьи. И вот я просто так, от нечего делать, подошел и стал разглядывать эту кучу. Взял одну книгу. Она была раскрыта на странной картинке. Какие-то лучи, трубы, облака и два человека внизу, но все как-то очень плохо нарисовано, так что ничего толком не ясно. И непонятная подпись «гравюра XVII века». Начало у книги было оторвано и конец тоже. Короче, вы не поверите, какие они дураки, что выкинули эту книгу! Я поглядел и понял, что там написано, как сделать вечный двигатель. Сначала я не понял, зачем его делать самому, если можно купить. А потом начал врубаться. Оказывается, их не продают нигде. А они очень ценные, потому что работают без бензина и вообще без ничего. Ну, что б вы хоть немного поняли, скажу, что на один такой двигатель можно спокойно выменять новенький «Феррари», а если чуток приборзеть, то даже два. Я там полистал бегло – смотрю, детали несложные, у нас такого хлама в гараже и на даче полно. Всякие шестеренки, гирьки, колеса со спицами, как от велика… Я сунул книгу под куртку, принес домой и спрятал у себя в столе.

Больше всего я боялся, что не пойму эту книгу и мне придется спрашивать про все непонятное у папы. Он вообще любит отвечать на мои вопросы. Даже когда работает над какой-нибудь статьей, с удовольствием отвлекается и подробно мне рассказывает, как это было, например, когда я его спросил, что такое таблица Пифагора, в смысле, почему так называется таблица умножения. Папа рассказал мне все про этого Пифагора, как он жил в древности, какие открытия сделал и как потом от горя уморил себя голодом. И потом, как мне показалось, папа даже с неохотой вернулся к своей статье. А я подумал про себя: «Да, таблица умножения еще никого не сделала счастливым».

Но сейчас мне спрашивать не хотелось, мне хотелось сделать сюрприз. Представляете. Захожу я однажды домой и улыбаюсь так загадочно. А меня спрашивают: «Славка, ты чего улыбаешься? Небось набедокурил что-нибудь?» А я говорю: «Пап, тебе там один депутат „Феррари“ подогнал в подарок». Папа смеется и говорит: «Славка, не валяй дурака…» А я говорю: «Ну, не веришь – сам посмотри». И он злится, но выходит со мной на улицу посмотреть. А там сверкает новенький «Феррари». Папа удивляется: «Что это такое?!» А я делаю такое лицо обычное и говорю: «Да, так… Ничего. Выменял вот на вечный двигатель». Тут начинаются охи, ахи, дескать, Славка, да как ты сумел, как ты это сам все понял и смастерил!? А я говорю: «А чё тут? По книжке разобрался…» И тут вообще я не знаю, что начинается. Но что-то очень хорошее. Даже такое хорошее, какого никогда еще со мной не было. Я бросаю школу, потому что это теперь уже не нужно, и вечно собираю вечные двигатели, пока мне не надоест. А надоест мне, когда у меня появятся все вещи, которые я хочу. Конечно, пару-тройку вечных двигателей я соберу на подарок, например, тете Зое, потому что она подарила мне приставку Play Station, которую папа с мамой не хотели мне покупать. Деду вечный двигатель не нужен, он все новое ругает. Я бы подарил Светке Однолько в благодарность за ежа, но она уехала.

В общем, я решил, что каждый день буду читать один час книгу по шахматам и два часа про вечный двигатель. Но вместо этого два дня подряд читал только про вечный двигатель и прочел ее всю. Ну, до того места, где страницы оборваны. И тут я испугался, что, наверное, кто-то нарочно вырвал эти страницы и уже сделал этот perpetuum mobile – так это по науке называется. Но тогда бы про это передавали по телику. Я смотрел телик весь день и немного успокоился. Пока тихо.

И вот что интересно – пока я читал книгу, мне было «ни черта не понятно», как говорит папа, за что его всегда ругает мама. А когда прочел – все стало понятно. Просто надо, чтобы все время крутилось колесо и не останавливалось. Я даже удивился, зачем вообще было писать такую длинную книгу, если все так просто. Там было, конечно, много всяких рассуждений, например, про внешние источники энергии и всякие начала термодинамики. Но я это пропускал. Я знаю, книжки полагается писать так, чтобы обязательно было скучно, поэтому в них вставляют всякие описания природы. Я всегда тоже их пропускаю, когда нас в школе читать заставляют. Да и зачем мне всякие начала этой термодинамики, когда самое важное – конец, результат. Конец – делу венец. Вот поэтому у этой книжки и не было конца. Таинственно пропал. Меня это больше всего беспокоило, потому что вечный двигатель я планировал собрать только к концу недели. Я мог бы и раньше. Но знал, что не уговорю родителей поехать на дачу до субботы. А ну как до субботы объявится тот, кто вырвал последние страницы? Это меня тревожило, и, чтобы успокоиться, я начал решать шахматные задачи из дедовской книжки. Сначала я путался во всех этих словах и особенно в цифрах, которые обозначают ходы фигур, но потом привык. Отец ходил на цыпочках и шикал на маму, когда она звала меня ужинать. «То ли еще будет, когда я в субботу построю вечный двигатель», – думал я, ликуя!

И вот в субботу наступило долгожданное событие. Мы сели на электричку и поехали на дачу. Мои родители не могли понять, что со мной. Я не люблю дачу, там нет телевизора, компьютера. Дачу любит моя сестренка Маша. А ее как раз не брали, потому что она простудилась. Я про нее раньше ничего не говорил, потому что про детей всегда сложно рассказывать. Что сказать про человека, который стоит час возле бочки под водостоком, смотрит на головастиков и с ними разговаривает.

Она очень просилась на дачу, даже плакала, но ее оставили дома. И я вдруг подумал. Как же это я подумал тогда? Когда думал – было ясно, а сейчас сказать трудно. В общем, я подумал, что все всегда происходит наоборот. Я вот не люблю ездить на дачу, а всегда езжу, а Маша любит, но ее часто не берут. Надеюсь, что это кончится, когда пройдет детство.

До дачи мы ехали почти час, и я все время смотрел в окно на эту самую природу, которую так часто описывают в книжках. Природа состояла из деревьев, названия которых я не знал, и полей, где росла трава, разная по цвету и тоже без названия. Ну и все. Еще попадались всякие домики, в основном развалюхи.

На даче я улучил момент и незаметно шмыгнул в сарай. Там отвинтил от старого велосипеда переднее колесо и навязал гайки на спицы у обода, потому что гирек, как показано на картинке, у меня не было. Я немного переживал, что гайки неодинаковые. И разноцветные веревочки, которыми я привязывал, тоже были какие попало, какие нашлись, одни длиннее, другие короче. Пара веревочек сползала со спиц, и я перевязал их на обод. Отошел в сторонку, поглядел, подумал – добавлю еще парочку и порядок. Ну, да, конечно, я торопился, мне не терпелось. Эту свою конструкцию я насадил на штырь, торчавший из верстака, и отошел полюбоваться. Колесо было похоже на индейца с разноцветными перьями.

А когда оно завертелось, стало похоже на пожар с музыкой, потому что гайки звонко ударяли по спицам. Я просто сильно его толкнул и смотрел.

Когда мне надоело смотреть, как оно крутится, я решил бросить секретничать и сказать папе, что изобрел вечный двигатель.

Папа чистил на веранде картошку, когда я ему это сказал. Мама собирала в огороде помидоры.

– Молодец, – сказал мне папа.

Так, будто я пятерку в школе получил. И я тогда понял, что папа не понял.

– Он работает, – сказал я.

Папа бросил картофелину в миску и вытер руки о полотенце.

– Понимаешь, – сказал папа.

Я ждал.

– Человечество издавна стремилось изобрести дешевый, а лучше – совсем бесплатный источник энергии. Но когда ты начнешь изучать физику, ты поймешь, что это невозможно.

– Вот хорошо, что я изобрел его до того, как начал изучать эту физику, – сказал я.

Папа засмеялся, и мы пошли в сарай, смотреть, как он работает. Папа по дороге улыбался и говорил мне:

– Ты не расстраивайся, над этим великие умы голову ломали и все без толку.

Я так и не понял, почему я должен расстраиваться.

А потом папа перестал улыбаться и смотрел на колесо.

Оно вертелось так же бодро, несмотря на то, что одна из гаек с веревочкой отвязалась и валялась на полу. Папа посмотрел на часы, а потом опять на колесо.

– Странно, тут какой-то фокус. Как ты это делаешь, Славка? – спросил папа растерянно.

– Никак. Само вертится, – сказал я.

Папа совсем растерялся и снова посмотрел на часы.

– И что же теперь делать? – спросил он.

– Ничего, пойдем ужинать, – говорю.

Папа шел, понурившись и бормотал:

«Противодействующая сила… действующая сила… равно длине, деленной на высоту, – при этом чертил пальцем в воздухе и потом вздохнул, – совсем я физику забыл».

Ужинал папа без аппетита, и мама даже спросила, не заболел ли он. После ужина мы снова пошли в сарай смотреть на вечный двигатель. Маме пока не говорили. Колесо крутилось по-прежнему, ровно и ходко. Мы смотрели 10 минут. Мне было странно, что папа совсем не радуется. «Это меняет всю картину мира», – сказал он. Я оглянулся вокруг и даже выглянул за открытую дверь сарая. Папа зря волновался, все оставалось по-прежнему, только темнее, потому что солнце садилось. Мы вернулись в дом, и я лег спать с каким-то непонятным чувством. Вроде бы все удалось, колесо вертится, а папа не рад. Среди ночи я проснулся и слышал, как папа ходит по веранде, видел, как он зажигает спички и прикуривает. А ведь он давно бросил курить. Мне стало тоскливо.

Утром папа мне сказал: «Через неделю приедем и проверим, если будет крутиться…» – тут он покачал головой, не зная, что сказать.

– Папа, хочешь, я разберу его, ты только не нервничай, – сказал я.

– Теперь уже поздно, – ответил папа.

Несколько дней папа просидел за школьным учебником физики и не отвечал на телефонные звонки с работы. Я даже дал ему ту свою книжку, и он внимательно ее читал, делая выписки. Решал какие-то уравнения и перестал бриться.

В среду вечером папа не выдержал и сказал мне:

– Поехали!

– Куда?

– Посмотрим, – сказал папа, и я сразу все понял.

Мы сели в нашу старенькую машину и поехали. Всю дорогу папа объяснял мне про вечный двигатель. Начал с Архимеда и Галилея, дальше про какого-то епископа Уилкинса, про термодинамику, о которой я уже слышал, но все равно не понимал, про всякие законы и вычисления. Потом папа посмотрел на меня и сказал: «Ты представляешь, что будет, если все это окажется неправдой, все законы физики?»

– И что будет? – спросил я осторожно.

– Ну, во-первых, прекратит существование вся современная промышленность. Большинство изобретений человечества окажется ненужными, потому что они работают на дорогом топливе. А зачем, если есть вечное движение? Все фабрики закроют постепенно. Способ получения энергии окажется так прост, что большинство людей останется без работы. Рухнет финансовый рынок, начнется хаос и анархия.

– Это плохо? – спросил я.

– В сущности это – конец света!

– Ого! – сказал я.

Теперь я начинал понимать, что я наделал, и вспомнил из книжки, что изобретателей вечных двигателей порой отдавали под суд. Теперь я понял почему.

– А школы тоже закроют? – спросил я.

– Школы!? – папа даже ударил ладонями по рулю. – Да какие школы! Чему учить, если вся наука летит к черту? Пение и рисование оставят…

Я даже засмеялся от радости. Со школой было покончено – как я и предполагал! Кроме того, с папиных слов выходило, что старые машины будут никому не нужны и я смогу набрать их сколько захочу. А остальные пускай себе ездят на этих вечных двигателях с велосипедными колесами и гаечками на шнурочках.

Мы подъехали к даче уже в сумерках.

Мы оставили машину у забора, прошли в калитку и пошли по дорожке.

– Смотри-ка, кто-то ободрал наши помидоры, – сказал папа, проходя по дорожке.

«И в такую минуту он думает о помидорах! – подумал я. – Все-таки взрослые…» – но эту мысль я не успел додумать, потому что остановился – дверь сарая была распахнута настежь! Мы бросились внутрь – колесо исчезло. Пока я стоял, разинув рот, папа уже метался по сараю. А я и не пробовал искать. Я понял, что все пропало.

– Пропали только металлические вещи, – сказал папа, – лопата, кирка, грабли, гвоздодер. Это бомжи забрались и на металлолом утащили.

Назад мы ехали уже в темноте, мимо придорожных огней, и молчали. Я не знаю, о чем думал папа, а я думал, что если бомжи не дураки, то они не сдали мой вечный двигатель на металлолом. А может быть, наоборот – сдали, потому что они не знают, какая это уникальная вещь.

– Не расстраивайся, ведь ты можешь собрать другой, – сказал папа неуверенно.

И я, конечно, собрал, примерно через месяц. Но – вот странное дело! – он не работал. Как я ни привязывал гайки, колесо все равно останавливалось рано или поздно. Я не мог понять, в чем дело. И приходили на ум только папины мудреные объяснения, что это невозможно по всяким там законам. Я понял только одно, что теперь все эти законы работали как положено, потому что я про них знал, а раньше, когда я не знал, они не работали, а колесо мое, наоборот, – работало, крутилось. Я поделился с папой своими мыслями. Он выслушал меня серьезно и сказал: «Это, брат, субъективизм махровый». Я хотел спросить папу, что такое «субъективизм», но спохватился и промолчал. А то из-за этого еще что-нибудь работать перестанет, что я, может быть, изобрету.

Аркаша и Золотая Рыбка

Считается, что всем детям очень нравятся другие дети. Что им вместе ужасно весело. Так думают взрослые. Поэтому, пока я не стал взрослым, хочу сказать, что это неправда. Это собакам всегда нравятся другие собаки, и они обязательно играют или дерутся.

Ну вот, главное сказано.

А вообще, эта история так начиналась:

– Надо на морского червя, – сказал папа, когда мы собирались на рыбалку.

Он затачивал о брусок наши рыболовные крючки.

– Я помню, как мы в семьдесят втором году на плавленый сырок «Дружба» красноперку ловили, – сказал дедушка, выражая свое презрение к нынешней красноперке, которой вот подавай теперь морского червя.

– Смотри, Славка, завтра катер в шесть утра, – сказал мне папа, поглядывая на часы, – поедем с тобой на мыс Песчаный, там, говорят, хорошо клюет.

– Ох, ты… ближний свет, – сказал дедушка, – я помню, как она на Спортивной гавани в центре клевала, по двадцати штук за полчаса, еще когда там рыбоконсервный завод стоял, а сейчас и на Песчаном без толку просидите.

– Да что ты каркаешь! – рассердился папа.

– Ну, ладно, ладно, – смирился дед, – хоть проветритесь, и то толк.

И мы поехали. Я очень люблю ездить на катере. Если бы я не решил стать спортсменом, я бы решил стать матросом. Я за свою жизнь путешествовал на поезде, на самолете и на автобусе, конечно. Но катер лучше всего. И на катере лучше всего пахнет. Нет, не морем, а самим катером. Я не знаю, откуда у него берется такой особенный запах. И капитан даже простого катера – это не то, что водитель автобуса или машинист. Капитан может взять и уплыть куда хочет. Если ему все надоест…

И вот мы встали утром, пришли на причал, взяли билеты и поехали. И все было бы хорошо, если бы папа не пригласил с собой приятеля дядя Геру. Я его давно знаю, Гера – значит Герман. Он нормальный. А в этот раз дядя Гера взял своего сына – Аркашу, которому было шесть лет, и он поэтому считал себя страшно взрослым и вел себя выступонисто, прямо как избалованный ребенок. Про все-то он рассуждал и все-то он знал. И взрослые, даже с соседних мест, слушали его и смеялись от удовольствия, и хвалили его, хотя он нес полную чепуху. Я даже в три года не был таким дураком, как этот Аркаша. Но все было еще нормально, пока он не начал приставать ко мне с разными вопросами. А в каком я классе, а умею ли я считать, а сколько будет миллион прибавить миллион. «Два миллиона» – сказал я. Он удивился, что я так быстро посчитал, и говорит: «Ты врешь, это будет сиксилиард трилиардов, правда, пап?» И посмотрел он на своего папу Геру, а тот, смеясь, ответил: «Правда». Я хотел сказать – он у вас и так дурной, а вы из него совсем дурака сделаете… Но не сказал. Потом Аркаша уронил мне на брюки свое талое мороженное и смялся аж до хрюканья.

Наконец катер стал причаливать, и мы сошли по трапу на пирс. Толпа грибников, похожих на бродяг, в спортивных костюмах, с корзинами и рюкзаками, прошла мимо нас, и мы остались одни. Стали расчехлять удочки. Аркаша носился вокруг и чуть не запутал мою леску. Я молча вздохнул, а мой папа сочувственно улыбнулся, глядя на меня. «Не кричи так, ты всю рыбу распугаешь», – сказал дядя Гера своему Аркаше. Но он все равно носился и орал: «Рыба, рыба – я иду тебя ловить!»

Дед был прав, поклевки долго не было. Потом у меня клюнула, у первого, крупная красноперка, я стал тащить и успел увидеть ее, сверкнувшую в воздухе, как лезвие, когда она сорвалась с крючка и шлепнулась в воду. «Ты не умеешь ловить!» – кричал Аркаша так, что мне хотелось столкнуть его с пирса. Потом одну красноперку поймал мой папа. И я за него очень обрадовался. Потом поймал дядя Гера. Потом опять мой папа, а только потом я. Пойманных рыб мы клали в садок и спускали на веревке в воду, привязав веревку к большому ржавому кнехту на пирсе, за который швартовался катер. Дядя Гера и мой папа в ожидании поклевки негромко разговаривали о чем-то мне не очень понятном, о делах. Аркаша не мог сидеть спокойно со своей удочкой и все время лез ко мне: «Дай подержать!» «У тебя своя есть», – отвечал я. «Моя не клюет» «Это рыба не клюет, а не удочка, удочка не может клевать», – говорил я. «Ну все равно – дай». И я уступил, так было проще. Я сел на кнехт и стал, скучая, глядеть, чтобы Аркаша не упустил мою удочку в воду. И очень правильно сделал. Удилище стало гнуться, Аркаша вздрогнул, выпустил его из рук, но я успел перехватить, и он тоже уцепился своими ручонками, мешая мне правильно тащить, но все же мы вытащили, и он все кричал: «Это моя рыба!» Боялся, что я заберу у него, когда я просто снимал ее с крючка. «Дай, моя!» И я уже знал, что произойдет, когда дал ему в руки рыбу. Она согнулась пополам, разогнулась, выскользнула, упала на пирс и через секунду – в воду. Аркаша стоял, открыв рот, и мы все смотрели на него и ждали, как в кино смотрят – взорвется или не взорвется что-нибудь взрывоопасное. А дальше произошло необыкновенное – Аркаша улыбнулся и стал смеяться. Нам всем стало легче.

С этого момента Аркаша, кажется, совсем утратил интерес к рыбалке. Он сидел на краю пирса, болтая ногами, и улыбался, время от времени надувая щеки и изображая всякие звуки. То ли поезд, то ли самолет, то ли взрывы, то ли музыку…

Мы наловили не слишком много. Солнце уже стояло высоко, и папа сказал: «Шабаш, больше клевать не будет». Дожидаясь обратного катера, мы пошли купаться. Аркаша бегал и брызгался на мелководье. А я нарочно уплыл подальше от него, и он мне завидовал, что сам так не может, и кидался мокрым песком, но не мог докинуть до меня. А я нырял и снова долго плавал. Лежал, раскинув руки, на спине и смотрел на облака. И все показалось очень хорошо. И даже Аркаша больше не злил меня, потому что я перестал на него злиться. Я заметил, от купанья в море у меня всегда хорошее настроение.

Когда я выбрался на берег и лег животом на теплый песок, Аркаша, шевеля пальцами ног и улыбаясь, сказал: «А мне зефир в шоколаде купят». Там, правда, был магазинчик неподалеку. И дядя Гера как раз туда отправился. «Зефир в шоколаде только девчонки любят», – сказал я. Аркаша подумал и спросил: «А мальчишки что любят?» Я тоже подумал и сказал: «Чипсы сырные и кока-колу». Аркаша наклонил голову и стал щепочкой водить по песку, шевеля губами. «Дети любят делать что-нибудь бессмысленное, – подумал я, – им это интересно». Я подумал так и испугался, вдруг я уже вырос! Потому что я не сильно хотел взрослеть. Только чтоб перед Аркашей показать себя старшим. Я тоже взял щепочку, совсем белую, вымытую морем и сухую, и стал рисовать ею по песку. Я раньше мог сидеть и часами медленно рвать бумагу, слушая и глядя, как она рвется. И мне было хорошо. Я ни о чем не думал, только иногда удивлялся, как это я так сижу и ни о чем не думаю.

Тут я вздрогнул, потому что к нам сзади подошел дядя Гера, я его как-то не услышал.

– Зефира не было, Аркадий! Купил тебе чипсов и кока-колы… Только ты маме не проболтайся, что я тебе эту химию покупал.

– А какие чипсы? – спросил Аркаша. Дядя Гера, щурясь, посмотрел на пачку и сказал: «Сырные».

Я сам не понял, но что-то показалось мне странным во всем этом.

Аркаша очень довольный стал хрустеть чипсами и пить колу из бутылки. Поглядев на меня и на бутылку, он спросил: «Хочешь?»

– Нет, – сказал я, – ты туда слюней напускал.

– Это я у рыбки попросил, чтобы папа купил чипсов и колы, – сказал он между делом.

– У какой рыбки?

– У той, которую я отпустил. Она золотая.

– Это красноперка была, – сказал я.

– Нет, – убежденно ответил Аркаша, – золотая.

Я подумал и сказал:

– Ну, попроси у нее еще что-нибудь.

Аркаша задумался:

– А что?

– Ну, – сказал я, – пусть… настанет ночь!

– Зачем? – спросил Аркаша.

– Ну, просто, чтобы проверить.

– Я ночь не люблю, – сказал Аркаша, – меня спать заставят.

– Хорошо, – сказал я, – пусть эта бутылка колы не кончается.

В бутылке было еще наполовину колы.

– Я больше не хочу, – ответил Аркаша.

– Ладно, подожди, сейчас… Вот! – сказал я. – Пусть за нами обратный катер не придет.

– А зачем?

– Ну как? Тогда мы будем купаться до самого вечера, пока не придет последний катер или вообще останемся здесь, и еще завтра будем купаться и загорать.

– Ладно, – согласился Аркаша и стал снова шевелить губами и рисовать палочкой на песке. Заметив, что я смотрю, он отвернулся.

– Нельзя смотреть, – сказал он, – рыбка не разрешает.

Я тоже отвернулся.

А через полчаса мой папа скомандовал: «Подъем, ребята! Пошли на пирс, а то грибники все места на катере займут».

Мы стали собираться. И пока шли к пристани, уже был виден подходивший катер с толпой народа на корме. Я шел тихонько улыбаясь. А Аркаша канючил, что у него песок и камушки в сандалиях и ему плохо идти. Грибники с полными корзинами уже так плотно обступили край пирса, что сквозь них было не пробиться. Даже тем, кто высаживался с катера, они с трудом уступали дорогу.

Но тут над всеми зазвучал голос из капитанской рубки:

– Граждане пассажиры. На «Муссон» посадки нет.

И потом еще раз:

– Катер неисправен, посадки нет.

В толпе поднялся возмущенный шум.

А я даже удочку уронил. «Так не бывает!» – говорю. А папа услышал и говорит: «Бывает. Эти катера уже тридцать лет без капремонта ходят. У нас еще и не такое бывает…»

Короче, мы остались до вечера. Но погода испортилась, поднялся ветер, и купаться нам не разрешили. Почти все время мы просидели под широким навесом местного магазина. Папа с дядей Герой разговаривали, и им было не скучно.

Я согласился поиграть с Аркашей в пятнашки и даже нарочно ему все время проигрывал. Только для того, чтобы он согласился загадать еще одно желание. Но Аркаша отказывался.

– Нет, – говорил он, – не буду. Это же последнее третье осталось.

– Ну, ты ведь все равно два на ерунду истратил! – убеждал его я.

– Ладно, – наконец согласился Аркаша, – только не смотри.

Я с готовностью отвернулся и ждал, пока он что-то бормотал и чертил палочкой на песке.

– Все, – сказал он.

Я обернулся.

– Ну?

– Что? – спросил он.

– Что ты загадал, – волнуясь, спросил я, – ты обещал мне сказать.

– Я загадал всегда поступать правильно, – серьезно, как взрослый, ответил Аркаша.

– Чего?.. – растерялся я.

Он повторил.

После этого я перестал с ним играть. И вообще почти всю дорогу до дома молчал. Но когда наш катер уже почти причалил к городскому пирсу, меня осенило, и я спросил Аркашу:

– Сколько будет один миллион прибавить один миллион?

Аркаша бойко ответил:

– Шесть сискилиардов тысяч.

– М-гу, – говорю я.

А дома я первым делом, даже не раздеваясь, побежал, схватил калькулятор и набрал «1000000+1000000=» Тут же высветился ответ: «2000000»

Я облегченно вздохнул.

Обман

Иногда мне кажется, что папа любит меня больше, чем мама. Он редко проверяет у меня уроки, не ходит в школу на родительские собрания и не гонит спать в половине десятого. Мама говорит ему, что он совсем не воспитывает ребенка. А мне это как раз и нравится. Мама, конечно, не жалеет сил для моего воспитания и жалуется, что меня воспитывать трудно, а папе говорит, что он самоустранился. С папой мы только рисуем, играем и гуляем. Я уже стесняюсь, когда он по старой привычке хочет взять меня на улице за руку. Я ведь уже не маленький. Папа не обижается, он мне многое прощает, и, кажется, я знаю почему. Потому что однажды я спас папу от медведя. На самом деле этого не было, но папа думает, что было. Вернее, он тоже знает, что медведя никакого не было, но он не знает, что я об этом знаю. Короче, сложная история. Лучше я расскажу ее по порядку.

Однажды, когда я был маленький, я заболел. В школу я тогда еще не ходил. Ходил в детский сад в подготовительную группу. То есть это, значит, был последний год перед школой. И вот я заболел какой-то странной болезнью. У меня вроде ничего не болело, но все было ужасно неинтересно, ничего не хотелось и иногда рвало. Я почти не ел. Меня повели к доктору, и доктор сказал, что у меня болезнь Боткина. Хоть мне и было все неинтересно, я немного насторожился – как это может быть, чтобы у одного человека была болезнь другого человека, да еще незнакомого. Никакого Боткина я не знал. У нас в садике был мальчик Бобрин Витя, а Боткина не было. И меня повезли в больницу. Я до этого лежал в больнице, но так давно, что уже не помнил этого. Я понял, что меня оставят в больнице одного, и старался не плакать. Всю мою одежду забрали, и я сидел в пустом коридоре на длинной деревянной лавке и ждал, когда санитарка принесет мне пижаму. Было холодно, но я считал, что это уже не важно. А потом в этой мешком сидевшей и почти не сгибавшейся на мне пижаме и тапочках с номером пошел в палату. В палате было пять мальчиков и высокое узкое окно, из которого было видно пустырь за больницей. Мальчики все были старше меня, и в первый же вечер я подрался с одним из них. Не помню из-за чего. Он сказал что-то обидное. Вообще, они говорили много такого, что я не понимал совсем или только догадывался. Но точно чувствовал, что это обидное, и мы подрались, он же первый и начал. А тут как раз в палату вошла медсестра, и драка наша закончилась вничью, потому что мне пришли ставить капельницу. Я раньше никогда не думал, что в больницах детям запросто втыкают иголки в руку и заставляют с этой иголкой лежать целый час. Потом я привык и понял, что это почти не больно. Но тогда сильно испугался и не заплакал только потому, что вокруг на меня, улыбаясь, смотрели мои новые враги.

А через пару дней мы почти подружились. Но держать себя надо было настороже, потому что, когда я засыпал, кто-нибудь из пацанов, набрав воды в рот, подкрадывался и выплевывал эту воду мне в ухо. Это была просто шутка, они и друг с другом так шутили. Тырили друг у друга сладости, а у меня забирали банановый сок, если я не успевал его сразу выпить.

Родителей к нам не пускали, потому что больница была инфекционная. Родители только приносили передачу и подходили к окошку с улицы, чтобы поговорить недолго.

– Это что? К тебе дедушка приходил? – спросили пацаны, когда папа пришел меня проведать.

– Нет, папа, – сказал я.

А они стали смеяться, почему он такой старый.

– Он не старый, – обиделся я.

Папа у меня действительно старше моей мамы, лет на десять, кажется, но он совсем не старый.

По вечерам пацаны рассказывали, как водится, страшилки. И один мальчик выдумал, что вокруг больницы по вечерам ходит медведь. Все слушали, но никто ему не поверил, конечно.

А я стал стесняться, когда ко мне приходил папа. Вернее, я даже не стеснялся, а боялся, что пацаны как-нибудь его обидят, назовут старым или дедушкой. Поэтому я все время торопил папу и просил его уже идти домой. Папа даже стал немного обижаться. Он подумал, что я не хочу с ним разговаривать, а это было совсем неправда, и тогда я выдумал другую неправду, я сказал ему, что пацаны говорят, что здесь по вечерам ходит медведь. Пацаны были счастливы, что я такой глупый – поверил в медведя, и не мешали мне говорить с папой, наслаждаясь, что я такой дурак. А папа был растроган моей заботой и действительно уходил раньше, чтобы я за него не тревожился так сильно, а он видел, что я по правде тревожусь.

Так папа до сих пор и думает, что я тогда спасал его от медведя. А я так и не рассказал ему правду. И я думаю, что это правильно. Хотя все говорят, что быть лгуном нехорошо.

Свитерок

Папа с мамой собирались в ресторан. Мама надела длинное платье и сделала прическу. А папа ничего не сделал. Он даже не оделся, а только сидел на стуле в расстегнутой рубашке и повторял: «Что же ему подарить?»

Они шли на юбилей одного папиного друга, дяди Геры.

– Я не могу подарить ему ручку Монблан, – говорил папа. – Во-первых, она ему не нужна, он все печатает на компьютере, во-вторых, она у него уже есть, и в-третьих, у меня нет на нее денег.

– Третьего достаточно, – улыбнулась мама.

– Ну а если подарить ему диктофон, ему же нужен для работы? – спросила мама.

– Нет, – сказал папа, – у него есть.

– Подарите ему свитерок, – сказал я.

Родители посмотрели на меня, а я сидел с невинным, как говорят про детей, лицом, даже без улыбки.

«Неужели так и не вспомнят?» – подумал я.

Это был полтора года назад на мой день рождения. Мамина подруга тетя Полина еще за месяц до этого сказала мне: «Я подарю тебе нечто необыкновенное!»

– А что? – сразу спросил я.

– Это секрет, – сказала она, – Подожди. И я ждал. Я до того дождался, что мне по ночам снилось «нечто необыкновенное». Я старался узнать у мамы побольше о тете Полине. Я спрашивал невзначай, где она живет, кто ее муж, сколько лет ее сыну или дочке. Мама любит поболтать про своих подруг, поэтому как-то раз, за глажкой белья, рассказала мне все про тетю Полину. Я уже все понял, и мне стало неинтересно, а мама все рассказывала, как они с тетей Полиной учились в институте на одном курсе. А узнал я главное – муж у тети Полины большой начальник в пароходстве, а детей у них вообще нет. Вывод из этого мог быть только один – мне подарят квадроцикл. У меня сердце так билось, как будто я совершил великое открытие. «Где же я буду его держать? – перепугался я. – Ведь у папы в гараже так мало места».

Во дворе я стал держаться по-другому. И, не выдержав, сказал приятелю Пашке, что скоро у меня будет квадроцикл. Пашка не поверил, но я ему рассказал, в чем дело, и Пашка перестал сомневаться. Правда, ему я сказал, что тетя Поля мне уже прямо пообещала. Мне самому так казалось. И тогда Пашка поверил. И все пацаны уже просили у меня покататься и заискивали передо мной.

И вот настал мой день рождения. Тетя Полина пришла с букетом роз, про которые я подумал, что это уже лишнее. Но так положено у взрослых. Розы она подарила моей маме, поздравив ее с «новорожденным». Потом тетя Поля, улыбаясь, посмотрела на меня. Правую руку она держала за спиной. Я уже знал, что в ней ключи от квадроцикла. Но почему-то вместо них оказался целлофановый пакет, а в пакете свитер. Я не мог понять ничего. А моя мама стала восхищаться, разглядывая подарок: «Какой дивный свитерок!»

– Из ангорской шерсти, – сказала тетя Полина.

А когда гости разошлись, был скандал. Оказывается, я даже не поблагодарил тетю Полину за ее подарок, оказывается, я надулся и весь вечер сидел, как сыч, оказывается, тетя Полина очень из-за меня расстроилась, она так старалась, сама вязала этот свитерок, у нее нет детей, и ей хотелось связать этот свитер как будто собственному ребенку, с такой же любовью, а я отнесся к ее подарку так неблагодарно. Все это мне высказала мама, а потом меня даже поставили в угол. В день рождения и как маленького! Я стоял в углу и думал, что простою в нем нарочно всю ночь, даже когда мне скажут идти спать, все равно буду стоять в углу, пока не упаду и не умру. А потом я вспомнил, что завтра я выйду во двор и все пацаны будут ждать – где же мой квадроцикл. И тогда я не выдержал и заплакал. Услышав, что я плачу, мама подошла ко мне и сказала: «Ну вот, теперь ты осознал, как больно ты сделал тете Полине…»

А я только плакал и дал маме отвести себя в кровать.

Я уснул и мне, как назло, приснился квадроцикл. Приснилось, что все это был сон, и на самом деле мне подарили квадроцикл и я катаюсь на нем по двору. Только он почему-то без мотора, и мне нужно крутить педали…

И вот сегодня я сказал: «Подарите ему свитерок».

Папа и мама посмотрели на меня, потом друг на друга, как бы ища подсказки. Они не вспомнили, они ничего не вспомнили, ни про свитерок, ни про тетю Полину, ни про мое наказание – значит, все это было неважно?! – удивился и одновременно обиделся я.

А папа с мамой еще долго решали, что же подарить дяде Гере, а времени у них оставалось все меньше, и они оба нервничали, когда папа вдруг просиял, хлопнул себя ладонью по лбу и сказал:

– А давай подарим ему альбом репродукций Рериха!

– Какой альбом? – спросила мама.

– Ну, тот, такой большой, – сказал папа и кинулся искать его на книжных полках. Наконец он вытащил с самого верха большой тяжелый альбом и сдул с него пыль, взвившуюся, как пудра.

Мама посмотрела на альбом и сказала:

– Да. Но ведь это ты мне его подарил.

– Да? – сказал папа и нерешительно добавил: – Но ведь он тебе, кажется, больше не нужен…

– Ну почему? Нужен, – сказала мама обиженно.

– Ну ты ведь даже не помнила о нем, – сказал папа.

– Нет, я помню, это было на годовщину свадьбы, я просила подарить мне серьги с сапфиром, а ты сказал тогда, что даришь мне вещь, в которой есть и сапфиры, и яхонты, и бирюза, и горный хрусталь… что-то в этом роде.

Папа как-то поник, отвернулся и почесал себе ухо.

В общем, они чуть не поссорились и так и ушли, не выбрав подарка. А книга осталась лежать на столе. Я пролистал ее от нечего делать. Мужик умел рисовать только горы, а это самое легкое, и потом их раскрашивал. Людей тоже рисовал, но люди у него получались хуже.

Я взял лист ватмана и тоже нарисовал, а потом раскрасил, пока подогревал себе бульон, который мама для меня оставила на плитке.

Мама с папой вернулись поздно, когда я уже спал, они пришли веселые, вспоминали что-то и оба смеялись. Мне принесли кусок торта и утром, когда я ел этот торт на завтрак с чаем, я спросил папу: «Ну, так и что вы все-таки ему подарили?»

– Да те маски африканские, что лежали в гараже, – мимоходом ответил папа, и они с мамой снова стали смеяться, вспоминая прошедший вечер и кого-то из гостей.

Бурунди-Суся

А я вспомнил эти маски. Я ведь вам еще не говорил про дядю Витольда, папиного приятеля. Дядя Витольд – моряк. Он очень большой и всегда разговаривает громко. Сначала я его даже боялся. «Что, Славка, много двоек получил?» – спрашивал он меня и, даже не дождавшись моего ответа, кричал: «Ремня ему надо по попе!»

– Как нас воспитывали? – обращался он к папе и, не дав ему ответить, продолжал, – у меня отец контуженый с войны вернулся, я его как огня боялся, ну и учился, не дай Бог тройку получить!

Но при этом дядя Витольд всегда приносил мне полные карманы конфет и еще какую-нибудь игрушку, машинку или самолет, или мультфильм на диске. Так скоро я понял, что он совсем не злой, а просто говорит громко. Главное, что мне по-прежнему не нравится в дяде Витольде, – то, что он сажает меня к себе на колени. И говорит моему папе: «Какой у тебя пацан! Я всю жизнь хотел пацана, а у меня одни девчонки…» Это он про своих детей. Ну и я как бы его прощаю, но все равно, мне не нравится сидеть у него на коленях, как будто бы мне пять лет.

Ну, в общем, это все долго, я только хотел сказать, что дядя Витольд подарил нам эти маски, потому что его жена из дому выгнала. Взрослые вообще такие темы при мне не обсуждают, но я случайно услышал.

Дядя Витольд купил в Африке маски «ручной работы», как он повторил раз десять, а его жена сказала, что они «дьявольские», а он не любит, когда ему говорят что-то против, и они поссорились, но жену он любит, поэтому пообещал ей маски сжечь. Но у него «рука не поднимается», говорил он, потому что искусство, особенно народное, он всегда уважал. И тогда мой папа сказал, ну принеси их мне, и дядя Витольд очень обрадовался и принес. Когда моя мама увидела эти маски, она уронила на пол заварной чайник и закричала, чтобы папа унес их поскорее. Но папа стал говорить, что это мещанство и бабские страхи, и еще много слов, которые я не знал и на которые мама обижалась, и они оба уже кричали друг на друга, и папа вместо того, чтобы повесить их, эти маски, в гостиной, унес к себе в кабинет. «Все женщины одинаковы», – сказал папа. Что особенно обидело маму. «Видишь, с того дня начались наши несчастья!» – потом говорила мама. – Неужели ты не слышал про ужасных колдунов Африки? Даже фильм такой есть!» Папа только утомленно закрывал глаза и отвечал: «Да. Так проще. Свалить все наши неприятности на колдунов Африки. Замечательно».

Узнав, что эти маски настолько колдовские, что в это даже верят взрослые, я очень обрадовался и почти каждый день просил у этих масок что-нибудь. Маски были из дерева, с прорезанным ртом и глазами, а на голове у одной маски сидел еще вдобавок маленький человечек. Видно, ее сын. Эту маску мама считала особенно ужасной. Поэтому я решил, что она надежней и обращался именно к ней.

Сначала я попросил просто так, потому что даже сам не верил. Я попросил, чтобы меня не спросили стихотворение, которое я не выучил. И меня точно не спросили. Я решил попробовать что-нибудь более сложное и попросил, чтобы меня не спросили еще раз. И меня опять не спросили. Тогда я попросил, чтобы отменили контрольную по математике. И наша училка заболела в тот день.

Моя сестренка Маша заметила, что я разговариваю с маской:

– А о чем ты говоришь с Сусей? – спросила она.

– С каким еще «сусей»? – спросил я.

– Я его так называю, этого деревянного человечка.

Странно, но я тоже придумал маске имя. По-моему, маску звали Бурунди.

– Мама молится богу и называет его Иисусе, а у меня мой бог – Суся, – сказала Маша, показывая на маску.

– Ладно, ты называй как хочешь, а для меня он Бурунди, – ответил я.

– Как бурундучок? – засмеялась она.

– Да, да… – отмахнулся я.

– А зачем ты ему в рот суешь бумажку? – спросила она.

А я всегда для верности писал свои пожелания на бумажке, свертывал трубочкой и толкал в круглый рот маски, пока бумажка не провалится внутрь – там было много места между полой внутри маской и стеной.

– А я не умею писать, – сказала Маша, когда я объяснил ей про свои желания на бумажках, – вот, дай ему!

Она держала в руках карамельку.

– Сунь ему в рот.

– Зачем? – спросил я.

– Чтобы он лучше исполнял желания, – сказала Маша.

– Думаешь, он любит конфеты? – усмехнулся я.

– Их все любят, – ответила Маша уверенно.

– Ладно, давай, – сказал я, протолкнул в круглый рот конфету и услышал, как она там стукнула внутри.

Так у нас и пошло. Теперь мы с Машей по очереди говорили свои желания. Иногда я писал Машины желания на записках, ей тоже так хотелось. Кроме конфет мы бросали в маску еще пластинки жвачки и мелкие монетки. Бурунди работал неплохо. Были, конечно, осечки. Но у кого их не бывает? Я чувствовал давно, что Бурунди нельзя просить о чем-нибудь большом и по-настоящему прекрасном. Например, о том, чтобы сгорела наша школа. А когда Маша убедила меня, что Бурунди любит карамельки, я понял, что так оно и есть – Бурунди может выполнять только маленькие просьбы. Видно, он действительно детский Бог. Иногда он уставал, и тогда мы с Машей давали ему передышку. И вообще, мы договорились загадывать ему желания по очереди. Так выходило надежней. Мои дни были – понедельник, среда, пятница, а Машины – вторник, четверг, суббота. По воскресеньям у Бурунди-Суси был выходной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.