Юрий Сидоров
Портрет

© Сидоров Ю.В., 2022

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2022

Целительный синтез

Это не первая проза Юрия Сидорова, которую мне довелось читать. И вполне можно говорить об интересном явлении на небосклоне нашей словесности. Мы все устали от разных экспериментов, и потому роман Сидорова «Портрет» – глоток чего-то сладостного, спокойного и давно любимого. Главное, что притягивает к тексту, – это прекрасная загадочность. В основе повествования история Матвея Зарубина, влюбившегося в девушку на портрете. Казалось бы, ход довольно прямолинейный и не самый изобретательный. Но Сидоров делает его с искусством опытного литературного гроссмейстера. Он тонко подводит героя к этой причудливой влюбленности. Беспризорник, живущий долго без общения с девочками и девушками, готов к такой высокой и чистой любви. Контраст жизни и мечты сразу начинает работать как пружина всего сюжета. Мотя уверен, что художник нарисовал реально существующую девушку, и все его мысли о том, как найти его. Ведь у художников бывают натурщицы, так ему говорит экскурсовод.

Сюжет – сильная сторона Сидорова. Он распределяет по всей дистанции сюжетные силы, показывает реальность не рывками, а постепенно, с большим вкусом и тактом погружаясь в детали, но не позволяя им отвлечь от развития действия.

Большой объем выглядит оправданным, ведь история рассказывается сложная, драматичная, широко расположенная во времени. В романе существует тот объем, что позволяет и увлекаться перипетиями происходящего, но одновременно и оценивать структуру текста.

На первых страницах автор отправляет нас в довоенное время. Именно тогда юноша Матвей впервые видит картину. Дальше описываются его трудовые будни. Атмосфера тех лет передана точно, со знанием дела, с пониманием того, как надо писать о прошлом, изучая не только детали быта, но и восстанавливая особенности речи: «Не получается тут покороче. Ты лучше не мешай говорить, быстрее закончу. Так вот, к электричеству возвращаюсь. Появится оно скоро, сомнений нет, там теперь вместо нас специалисты работают. А где у нас бетон в нужных объемах? Где металлоконструкции, о которых товарищ инженер говорил? Почему так получается? Шинный завод – ударная стройка пятилетки, а самого основного нет. У нас в стране плановая экономика, социалистическая, почему тогда такие несуразности, когда электричество вот-вот будет, а бетона и конструкций не видно, хоть “ау” кричи. И людей недостаточно. Сколько еще рабочих рук требуется! Будет новая мобилизация по линии комсомола? Вот расскажи нам, товарищ Кожемякин, чтоб ясно, наконец, стало». Верно подмечено, что в том времени, несмотря на всю его жесткость, многие люди были простодушны и наивны в своей вере в лучшее. И эта вера помогла выстоять под многими натисками.

Рассказывать сюжет такого большого романа дело неблагодарное. Да и спойлеры тут ни к чему. Сидоров так изобретателен и так целен, что текст можно оценить, лишь прочитав его целиком. Во время чтения есть только ощущение влечения, ощущение течения времени и, несмотря на все трудности, счастья данного нам бытия.

Однако о некоторых особенностях манеры сидоровского письма порассуждать стоит. Он умело сочетает разные жанровые страты. Где-то нас охватывает ностальгия по производственному роману, поскольку автор восстанавливает многие его черты, причем восстанавливает эстетически. А поиски главного героя очень напоминают азарт героев знаменитого каверинского романа «Два капитана»:

«Надежды Матвея не оправдались. Едва он просунул раскрасневшееся лицо в кабинет, Заречная вылила на взбудораженную головушку Зарубина добрый ушат холодной воды:

– Проходите, голубчик, присаживайтесь. К искреннему моему сожалению, поиски ни к чему не привели. В архиве есть только расписка о том, что несколько картин, в том числе “Девушка и утро”, конфискованы у купца Поливанова и переданы в сектор культуры исполкома. А уже оттуда они поступили в наш музей. Было это в 1921 году, в апреле, число, простите, запамятовала».

Не правда ли, интонационно очень близко? И это хорошо. Это позволяет решать сложнейшую задачу – сделать роман интересным для юношества. Такой прозы сейчас остро не хватает.

Конечно, не трудно догадаться, что автор проводит героев через военное время. Здесь видоизменяется стиль. Сидоров не идет по пути лейтенантской прозы, здесь, скорее, влияние таких вещей, как «Дым Отечества» Паустовского. Автора волнует острота и трагическая пронзительность потерь, страданий. Для него важнее человек, чем война, его литературная оптика направлена внутрь человека, все сюжетные ходы оправданы именно внутренними переживаниями. И это глубоко гуманистическая позиция. Она скрепляет этот текст и одновременно возвышает его.

Жизнь Матвея Зарубина проходит перед читательскими глазами во всей ее полноте и красоте. То, что он женился на девушке, фантастически похожей на предмет его любви с картины, то, что он докопался до скрытой в прошлом правды о том, как писался портрет, делает его жизнь ослепительно счастливой. Сам автор в предисловии признается, что его вдохновила конкретная судьба конкретного человека. И хоть роман не документальный, он связан с реальной жизнью крепчайшими нитями.

Я думаю, что после чтения этого романа читатель будет счастлив, будто не прочитал книгу, а прожил счастливейшую жизнь.

Максим Замшев,

Главный редактор «Литературной газеты»,

Председатель Правления МГО Союза писателей России,

Президент «Академии поэзии»,

член Совета по правам человека при Президенте РФ

От автора

Все началось ясным морозным ноябрьским днем уже далекого 2006 года. Гид проводила для нашей тургруппы экскурсию по расположенной в бывшем здании Новой хлебной биржи основной экспозиции Рыбинского музея-заповедника. В картинной галерее она, остановившись рядом с картиной Николая Кузнецова «Спящая девочка», рассказала удивительную историю влюбленности Антипа Ивановича Московкина.

Когда-то в ранней юности он попал в музей и влюбился с первого взгляда в увиденную на полотне девушку. Это чувство не покидало Антипа Ивановича всю жизнь. И совсем юным ремесленником, и умудренным опытом конструктором авиадвигателей Московкин часто приходил к картине «Спящая девочка», где, как считается, Кузнецов изобразил свою дочь, ставшую потом во Франции известной танцовщицей. А однажды Антип встретил в Рыбинске молодую женщину, внешне похожую на свою возлюбленную с картины. Они поженились и прожили вместе много лет. После кончины жены Московкин стал приносить «Спящей девочке» цветы.

Эта история[1] красивой и чистой любви не стиралась из моей памяти и требовала выхода. Конечно, бывший беспризорник Матвей Зарубин – это не Антип Московкин. У каждого из них своя жизнь, своя судьба. Но есть и общее: трудный и прекрасный XX век.

А в начале 2021 года я увидел видеоролик со сменяющими друг друга картинами современного художника Андрея Маркина, на фоне которых звучал чарующий романс Исаака Шварца и Булата Окуджавы «Две дороги». Была там и картина со смотрящей в окно девушкой в розовом платье[2]. Я понял, что именно на нее будет похожа Ревмира. Поэтому неудивительно, что у пронзающей, словно стрела, всю жизнь Матвея Зарубина «Девушки и утра» много общего с картиной Андрея Маркина «У окна».

Глава 1. Взгляд невозможно оторвать

Часто ли человеку хочется запрыгнуть внутрь висящей перед ним картины, слиться с ней телом, душой, помыслами? Матвею Зарубину за все прожитые им на свете восемнадцать лет такое не приходило в голову ни разу. Более того, показалось бы совершеннейшим бредом, предложи кто-нибудь подобное. И так было всегда, но только не сейчас.

– Мотька! – донесся откуда-то со стороны свистящий шепот. – Что встал как вкопанный? Догоняй! Наши уже все впереди.

Матвей скосил глаза в сторону, откуда шел этот мешающий набор слов, но ничего не увидел. Глаза заволокло туманом, и все предметы превратились в нечеткие, пульсирующие цветные пятна. Все, кроме одного. Того самого, главного, о существовании которого Матвей еще двадцать минут назад не догадывался.

Экскурсанты пришли в этот зал Потехинского музея, когда Зарубин уже порядком устал от чучел волков и зайцев, всяких там прялок и лучин, напоминающих о временах, безвозвратно канувших в прошлое под напором рвущегося вперед нового мира. И зачем эти «Быт помещика» и «Быт крестьянина» вообще нужны? Помещиков ликвидировали, чего о них вспоминать? А крестьяне – их скоро тоже не останется, будут сельскохозяйственные рабочие, сознательные, отряд всемирного пролетариата, без всяких там лучин и предрассудков. Правда, чего греха таить, в брезентовой палатке, где жил Матвей, электричества пока не было, керосиновой лампой пользовались. Но это временно, вот стоит завод построить, тогда и за жилье возьмемся, все вокруг светом зальем, ночью ярче, чем днем, будет. Да и лампа керосиновая не чета той дореволюционной лучине, если разобраться как следует. «Зря нас в этот музей повезли, только праздник скомкали, – сожалел несколько минут назад Зарубин. – Культмассового сектора недоработка. Лучше бы концерт свой устроить».

Но стоило им вместе с девушкой-экскурсоводом, постоянно перекидывавшей длинную косу со спины на грудь и назад, войти в этот зал, мир для Мотьки Зарубина изменился сразу и бесповоротно. Будто и не жил раньше. Прошлое стало казаться нереальным: и тяжело груженные землей тачки, с которыми они бегали как угорелые, и кирки с лопатами, не желающими оторваться от земли под конец смены, и набитая степными травами подушка, до которой так приятно прикоснуться вечером щекой и утонуть во сне до следующего утра, когда тело снова окажется наполненным бодростью и желанием работать до седьмого пота. Стране нужны машины, а машинам нужны шины. Много шин, очень много. И потому они построят здесь различимый пока лишь на чертежах завод-гигант, а рядом с сонным, одно- и двухэтажным Потехино встанет Соцгород. Но сейчас и завод, и будущий город ушли в сторону. В голове Матвея, бесцеремонно вытеснив весь остальной мир, царствовала одна-единственная девушка. Та самая, которую он заметил прямо из дверей, когда вошли в этот зал. Заметил и уже не мог оторвать глаз.

Экскурсовод подошла к картине и деловито начала перемещать указку то к лицу девушки, то к ее темным, льющимся по плечам на розовое платье волосам, то к волшебно-прозрачной занавеске, приподнявшейся от веющего из окна летнего ветерка.

– Картина, которую вы видите, написана художником Василием Становым, – проникал в голову Матвея рассказ экскурсовода. – Называется она «Девушка и утро». Становой изобразил свою героиню стоящей у открытого окна, слева от девушки находится кувшин с букетом роз…

– А почему желтых? – прервал рассказ чей-то недоуменный вопрос. – Товарищ экскурсовод, надо бы наши, красные розы. В честь Розы Люксембург чтобы!

– Не знаю я, товарищи, почему розы желтые, – залились краской щеки экскурсовода. – Но вот художник, товарищ Становой Василий, нарисовал именно так.

– А может, Становой вовсе нам и не товарищ? – продолжал мучить экскурсовода все тот же голос, принадлежавший приподнявшемуся на цыпочки Гришке Невзорову. – Может, он из буржуазии иль из помещиков? Где этот Становой сейчас? С нами социализм строит или за границу сбежал с желтыми розами?

– Не знаю я, товарищи, где он. И вообще толком ничего о нем не знаю, – упавшим голосом честно призналась экскурсовод. – Надо у Пульхерии Петровны будет спросить, это заведующая музеем. Но, товарищи, вы вспомните, что Владимир Ильич Ленин говорил. А он говорил, что нам надо обогатить свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество. Вот как! А тут и «Джоконда» Леонардо да Винчи, хоть она не пролетарка, а помещица какая-нибудь… Вот и эта картина тоже. Розы желтые? Ну и ладно, разве они от этого нам мешают социализм строить? Не мешают. Наоборот, помогают своей красотой.

– Да что тут спорить! – решительно вмешался своим баском Женя Кудрявцев, комсомольский секретарь. – Ты, Невзоров, палку перегибаешь. Что с того, что розы желтые? Хотя… хотя алые смотрелись бы лучше… Товарищ экскурсовод, давайте дальше пойдем, вы нам про другие картины расскажите.

Толпа ребят и девчат ушла вперед, плавно перетекая вслед за экскурсоводом сначала к соседним картинам, а потом и вовсе в следующий зал.

Матвей остался наедине с «Девушкой и утром». Даже Лешка Хотиненко, его закадычный друг еще с трудколонии, перестал мешать своим присутствием и, безнадежно махнув рукой, побежал догонять остальных.

Зарубин не мог отвести от картины глаз. Что-то необычное, зовущее, неземное было в той девушке. За всю свою жизнь Матвей таких не встречал. Да и где было встречать? В колонии для беспризорников, упорно именуемой заведующим Гаврилой Петровичем детским домом, девочек не было вообще. В школе, которую посещали трудколонисты, особы женского пола встречались, но были совсем другими, привычными. А тут словно небеса разверзлись, открылся незнакомый и невероятно прекрасный мир.

Зарубин ощутил прикосновение к рукаву своей стираной-перестираной парадной гимнастерки, из которой он безнадежно вырос, и вздрогнул от неожиданности и безотчетного страха. Страха вновь оказаться в мире, в котором не было портрета на стене.

– Матвей, – мягко, но настойчиво продолжала теребить его рукав экскурсовод с длинной косой, – ваша группа уже на улице. Догоняйте скорей!

– Это самое… ты, – Зарубин рукой стер с лица пот, выступивший словно веснушки, только прозрачные, и поправился на ходу, – вы… откуда знаете, что меня Матвеем кличут?

– Да ваши же и сказали, когда попросили найти, – рассмеялась обладательница косы. – Идите скорее, они же ждут. Вас что, эта работа чем-то заинтересовала или вообще творчество Василия Станового?

Матвей смутился, стал пунцовым, а слова «творчество Василия Станового», такие необычные и манящие одновременно, окончательно выбили из колеи:

– Я… это самое… интересно, конечно.

– Приходите в наш музей еще, – любезно разрешила девушка, в очередной раз перекидывая многострадальную косу на грудь. – Мы по выходным работаем. Вы же со строительства шинного? Далековато, правда. От вас транспорт в Потехино ходит?

– Да я на попутке доеду! – обрадованно воскликнул Матвей. – Скоро автобусы будут! Много автобусов. Мы же такой завод строим, флагман пятилетки! Всю страну шинами обеспечим.

Зарубин словно раздвоился: одна его половинка произносила восторженные слова о будущем заводе-гиганте, а вторая продолжала не отрываясь смотреть на картину.

– Вот и чудесно, – приветливо улыбнулась экскурсовод. – Мы только в первый день шестидневки закрыты. Но сегодня работаем, так как праздник. Вы меня извините, там следующая группа ждет. А вы догоняйте своих товарищей, нехорошо заставлять себя ждать. До свидания!

– До свидания, – ответил в сторону звука ее удаляющихся каблучков Зарубин и, сам не понимая зачем, громко добавил: – А у меня вчера день рождения был!

– Поздравляю! – донеслось из дверного проема, куда скрылась удалявшаяся фигурка экскурсовода.

Матвей решил еще минутку побыть наедине с картиной, а потом уже догонять ребят, но всему помешал возникший будто из воздуха и размахивающий своими длинными руками во все стороны Женька Кудрявцев:

– Зарубин! Совесть у тебя имеется? Его тридцать человек ждут, а он тут фигли-мигли разводит!

– Какие фигли-мигли? – не понял Матвей и туповато уставился в лицо Кудрявцеву.

– А вот такие! – выпалил Женька. – Давай бегом на улицу! Промедлишь – будем ставить вопрос о тебе на собрании! У нас же сегодня футбольный турнир еще.

Кудрявцев повернулся и зашагал к выходу. Матвей пошел за ним следом. Уже оказавшись на крыльце музея, он сообразил, что забыл попрощаться с девушкой на портрете. Хотя как с ней вообще можно прощаться? Девушка ведь неживая. Ну уж нет, живая, очень даже живая и вообще живее всех живых! Это, правда, о вождях говорится, но сейчас идеологические моменты временно покинули голову Матвея.

«Зачем я экскурсоводу о дне рождения сказал? – Зарубин удивился этой, не относящейся к основному, мысли. – К тому же он придуманный. А девушка на картине разве настоящая? Она тоже придуманная этим, как его… Становым Василием. А если не придуманная? Вдруг это жена Станового?»

– Мотька! – налетел на Зарубина, ошарашенного возможностью существования у художника жены, Лешка Хотиненко. – Ты чего сегодня как пыльным мешком ударенный? Заболел никак?

– Здоровый я, – Матвей снял со своего плеча руку Хотиненко и молча двинулся в направлении показавшегося в облаке пыли новенького, из первой партии, ярославского грузовика, в кузове которого предстояло преодолеть состоящий из сплошных ухабов обратный путь в Соцгород, а точнее, в палаточный лагерь на месте будущего Соцгорода.

Шедший за спиной Алексей вдруг громко свистнул и задорно, ни дать ни взять пацан, рванул навстречу уже притормозившему грузовику. Это было настолько заразительно, что вслед за Хотиненко устремились не меньше полутора десятков ребят и даже девчата, а уж не засвистел только ленивый. Да еще Матвей, не обращавший никакого внимания на окружающий мир, но при этом бредущий в нужном направлении, будто в него компас кто-то вмонтировал.

Я-5 остановился напротив покосившейся церкви. Собственно, крен дала не сама церковь, а лишенный креста шпиль колокольни, надломившийся у основания и теперь будто клевавший носом. Сам храм стоял с заколоченными окнами, а на дверь для верности был водружен еще и гигантский заржавелый замок. Во дворе у входа стояли десятка с два женщин преклонного возраста, бедно, но нарядно одетых. Головы у всех были покрыты праздничными белыми платочками, и за росшим вдоль полуразрушенной ограды прошлогодним репейником бабушки казались ландышами, только очень большими. Матвей вспомнил, как каждой весной убегал в подступавший прямо к забору трудколонии лес и находил там ландышевые островки.

Старушки зашикали на подбегавшую к грузовику свистящую толпу и принялись истово креститься.

– Чего они тут делают? – недоумевал Лешка Хотиненко, залезая в кузов.

– Пасха вчера была, – ответил Кудрявцев.

Матвей краешком сознания удивился осведомленности комсомольского секретаря в религиозных вопросах, но тут же вновь вернулся к своим мыслям – девушка с картины не уходила из памяти и из души.

Свист затих сам собой, и ребята начали размещаться в кузове.

– Девчата, в кабину лезьте! – распоряжался Кудрявцев.

Девчонок в их объединенной бригаде было всего две: Павлина Овечкина, которая предпочитала, чтобы ее величали Полей, и обрусевшая армянка Лусине Товмасян. Ее все звали просто Люсей. Поля Овечкина была из местных, ее родное село затерялось среди плавно переходивших в степь перелесков в сотне с небольшим километров от строительства. Она неплохо готовила, умудряясь из каждодневного пшена каждый раз соорудить что-то немножко новое. Не удивительно, что она стала кашеварить на две бригады, вскоре объединенные в одну. Ну а Люсе был прямой путь в помощницы к Поле, не бегать же девчонке весь день с тачкой, нагруженной доверху землей.

Грузовик покатил в Соцгород, немилосердно подскакивая на остатках булыжной мостовой центральной улицы Потехино, когда-то Вознесенской, а ныне имени III Интернационала. Слева и справа развевались красные флаги, а на центральной площади Ленина ветер надувал будто паруса растянутые на здании райкома транспарант «Да здравствует Первомай!» и большой красивый портрет Сталина. Матвею вспомнилась занавеска на окне девушки, и он опять погрузился в обволакивающие теплотой грезы:

«Как же ее зовут? У нее должно быть необыкновенное имя. Наше, революционное! А вдруг она из буржуев? Нет, нет! Такого быть не может. А эти желтые розы – они для маскировки. Она наверняка выполняла задание в тылу у белых!»

Матвей даже не сообразил, что в таком случае девушка с картины была старше его лет на десять. Ему ведь только вчера исполнилось восемнадцать. Да и то условно – дня своего рождения Зарубин не знал. В распределителе для беспризорных решили записать в документах 1 мая – пусть у мальчонки всю жизнь будет двойной праздник.

– Ревмира! – неожиданно для самого себя, а уж для ребят в кузове и подавно, вскрикнул Матвей.

– Что с тобой, Зарубин? – покрутил у виска Женька Кудрявцев. – Ты вообще сегодня странный, никогда таким не видел. То в музее стоишь как вкопанный, то сейчас орешь невесть что. Что еще за Ревмира?

– Революция мировая! – торжественно провозгласил Матвей.

– Ты нас за дураков не держи! – отрезал Кудрявцев. – Не лыком шиты, кое-чего понимаем. Что за Ревмира? Я на нашем строительстве не знаю ни одной.

Матвей покраснел и покрепче ухватился рукой за борт. Он принялся всматриваться в степную даль с лесными островками, сбегавшимися ближе к горизонту в целый архипелаг.

– Мотька! – хлопнул приятеля по плечу Лешка. – Ты чего: вчера совершеннолетним стал и сегодня с катушек от этого поехал? Кончай хреновину нести! Футбол сейчас будет. Иль забыл? У шестой бригады кровь из носу надо выиграть! Играть-то будешь?

– Буду, – выдавил из себя Зарубин и снова отвернулся к степи и лесным островам, на фоне которых ему чудился растворившийся в воздухе образ Ревмиры.

Я-5 лихо притормозил на повороте, откуда до видневшихся на горизонте темно-зеленых брезентовых палаток было с добрый километр, и остановился как вкопанный. Матвей еле сумел увернуться от «поцелуя» с бортом. Другим повезло меньше. Повсюду неслись чертыханья и не только – более крепким словцам тоже хватало места. Кто сидел возле кабины, начал интенсивно молотить по ней кулаками:

– Ей, водила, ты чё, дрова везешь?.. Совсем офонарел!.. Давай к палаткам сворачивай!

Из кабины высунулось смущенное белобрысое лицо шофера, молодого парнишки. Он появился на строительстве совсем недавно, пару недель от силы, так что никто из бригады не знал, как его зовут. Парень, почувствовав недоброе настроение обитателей кузова, извинялся как мог, но везти до палаток наотрез отказывался: дорога от поворота туда вела ужасная, с глинистой низиной посередине, где уже несколько раз застревали машины. Перспектива толкать грузовик заместо футбольного турнира не вдохновляла абсолютно никого, потому, вдоволь покричав и отпустив в адрес водилы все положенные комплименты, ребята потянулись в лагерь пешим ходом.

Глава 2. Футбольная неудача

Лешка Хотиненко бегал по полю как угорелый и стремился взять всю игру на себя. В матче с шестой бригадой начался второй тайм, а нужного результата не было – пока лишь 2:2. И что самое обидное, ни одного из этих двух мячей Алексей не забил. Хотиненко при каждом удобном случае любил подчеркнуть, что был в трудколонии лучшим футболистом за все годы ее существования, благо подтвердить или опровергнуть сие утверждение мог только Мотька. Понятно, что в силу трудколовского патриотизма и личных дружеских отношений особого выбора у Зарубина в таких случаях не было.

Играл Лешка действительно самозабвенно, на любой позиции. Только на воротах не стоял, тут темперамент не позволял – выбежишь вперед, и того гляди мячик и закатают в оставшиеся пустыми ворота. Конечно, Хотиненко предпочитал быть в нападении, но при необходимости, надо отдать должное, не гнушался отбивать атаки соперника.

Сегодня Алексею кровь из носу надо было забить как можно больше голов. Рядом с боковой линией неровного, заросшего свежей травой, но уже вытоптанного в районе обеих штрафных площадок поля стояла, смеясь и неистово хлопая в ладоши, Павлина Овечкина. «Поля возле кромки поля», – скаламбурил про себя Хотиненко, отбирая у соперника мяч и ныряя в стремительную контратаку.

За прожитые на свете девятнадцать лет ни одна девушка не взбудоражила Лешкино воображение. Да и где? В трудколонии одни пацаны, в школе девчонки городские, которые воротили свои носики в сторону. Да и не прилетели тогда еще к Хотиненко любовные амуры. Недаром говорят в народе, что всякому овощу свое время.

Поля тоже поначалу не натянула в Лешкиной душе никаких струнок. Да и холод был зимний, что там разглядишь в женской фигурке, упакованной в ватные штаны и стеганку. Это теперь, когда солнышко в их, считай, южнорусских краях начало припекать, вызывая неотвратимые изменения в одежде, можно разглядеть, какая у кого фигура. А вчера, во время первомайского митинга, Поля в алой косынке и белой праздничной блузке особенно взволновала Лешкино сердечко.

Вечером, когда по случаю праздника собрались за расстеленными прямо на траве, рядом с палатками, скатертями, где-то добытыми усилиями комсомольского бюро, лицо Павлины, освещенное сбоку лучами клонившегося к горизонту солнца, показалось Лешке потрясающе красивым. Да и Полина фигурка, в которой чуть заметно проявлялась склонность к будущей полноте, была что надо. Потянуло Лешку к девушке, пусть и без огненной страсти, но зато прочно, по-простому, по-нашенски. А Павлина в ответ никак не выделяла Алексея, одинаково ровно улыбаясь всем. Даже Мотьке Зарубину, вчера заметно охмелевшему после длительного соблюдения сухого закона, – директор строительства товарищ Вигулис разрешил снять запрет в честь Первомая. Хотя на Мотьку мог повлиять совмещенный с общенародным праздником собственный день рождения – вся бригада в полном составе лезла к нему чокаться. И никто, кроме Лешки и самого Зарубина, не ведал, что Мотька никогда не знал настоящей даты своего появления на свет.

То ли от этих воспоминаний о вчерашнем вечере, закончившемся у огромного яркого костра, то ли еще от чего, но Хотиненко умудрился попасть в штангу в стопроцентно голевой ситуации. От отчаяния он рухнул на траву и обхватил голову руками.

– Вставай, чего разлегся! – понеслось со всех сторон, а Поля заразительно засмеялась.

Лешка подчеркнуто медленно поднялся, немного похромал для приличия и, приняв левой ногой отпасованный ему мяч, с места в карьер рванулся к воротам соперника. Но день сегодня явно не задался. Удар пришелся намного выше перекладины, мяч отлетел в низинку с чвакающей под ногами жижей. В такое место лучше идти в добротных сапогах, но кто ж в них играет в футбол? Да и сапоги, честно сказать, пока имелись не у всех – со снабжением было туговато. Изрядно измазавшийся глиной, Алексей вернулся на поле и доиграл матч без настроения. Мало того, что сам не забил, так еще и на последних минутах третий гол от шестой бригады пропустили.

Зато как приятно было потом в бане! Вся усталость и раздражение от спортивных неудач ушли далеко-далеко, а молодое, сильное тело вновь жаждало деятельности. Баня была одним из двух, наряду с двухэтажкой для начальства, сооружений в жилом городке, которые с натяжкой можно было назвать капитальными. Она гордо возвышалась над брезентовыми шатрами палаток. Когда Алексей с Матвеем приехали в Потехино в феврале, баня уже была. Говорят, ее нашли где-то на окраине Потехино и по приказу Вигулиса перевезли на территорию Соцгорода в разобранном виде. Банным стал выходной день шестидневки, в будни приходилось после работы довольствоваться рукомойниками да обливанием по пояс. Но это сейчас, когда наступили теплые деньки, раньше подобную водную процедуру позволяли себе только самые отчаянные. Ничего, впереди лето. Светлыми вечерами теперь можно будет бегать купаться на тихую спокойную Мотовилиху, несущую свои воды в направлении неблизкого Дона.

Лешка представил себя лежащим на берегу Мотовилихи вместе с Полей, и у него в груди начало разливаться будоражащее тепло.

Сама же Павлина вместе с Люсей хлопотали около большого котла с опостылевшим всем до предела пшеном. Чертовски хотелось мяса, но все попытки решить вопрос с Потехинским райисполкомом к результату пока не привели. Соседние колхозы тоже ничем помочь не могли. Они еще по осени выскребли у себя все, что могли, и по мясу, и по зерну, сдали государству, а сами перезимовали на одном честном слове. Сушеного мяса, вяленой рыбы и подмерзшей картошки хватило на строительстве до конца февраля, а дальше осталось пшено и еще раз пшено. Хорошо, сейчас первые огурцы появились – края-то как-никак южные. Воодушевившаяся Люся уже несколько раз клятвенно заверяла, что вскоре будет потчевать бригаду не просто пшенкой, а пшенкой с вишнями!

Однако сегодня миски снова наполнились самой обычной пшенной кашей, от которой сводило скулы. То ли дело вчера: стол хоть и бедненький, но все-таки праздничный – из неприкосновенного запаса, вскрытого по прямому указанию начальства.

Лешка похлопал Матвея по плечу:

– Ничего, Матюха, крепись! Еще три года и в армию, там тебя мясом с гречкой накормят и настоящим человеком сделают, перестанешь музейные портретики разглядывать!

У Зарубина сил хватило только на то, чтобы промычать заполненным пшенкой ртом:

– А пошел ты…

Долгий весенний день готовился смениться тихой ночью. Костер постепенно затухал, напоминая о том, что пора забираться в палатку. Завтра снова подъем в шесть ноль-ноль, когда нестерпимо хочется спать.

Глава 3. Вместо свидания – на трассу

Все три рабочих дня этой короткой недели Матвей изматывался по полной и еле доходил до своей койки, примостившейся в дальнем углу палатки. Уставшее тело наконец принимало горизонтальное положение, и наступал черед снов. Но вот почему-то в них ни разу не приходила Ревмира, зато в неограниченном количестве мелькали земля, тачки, лопаты и снова земля. Мотька просыпался, тревожно бросал взгляд по сторонам, с успокоением отмечал, что все вокруг спят, кто-то тихо посапывая, а иные разразившись могучим, на всю палатку, храпом, и тут же погружался в очередной сон все с теми же тачками, лопатами, кирками и лезущей со всех сторон ненасытной землей.

Днем помечтать о Ревмире не получалось. Во время перекуров и обеда башка была абсолютно пустой. Вечером за ужином, безуспешно борясь с намертво слипающимися веками, Матвей лишь успевал в очередной раз вспомнить, что в выходной он в обязательном порядке должен отправиться в Потехинский музей.

Все перечеркнул вечер накануне намечавшегося свидания с Ревмирой. Уже складывая инструмент под навес, бригада услышала усталый, но стремившийся казаться бодрым голос Женьки Кудрявцева:

– Ребята! В лагерь пока не идем. Сейчас товарищ Осипов здесь будет с важной информацией.

– Ну чего еще?.. Какая важная информация?.. А после ужина нельзя было? Жрать хочется! – неслось с разных сторон на бедного Кудрявцева.

– Молотишь тут киркой с утра до вечера, вон аж руки трястись стали! А что впереди? Жратвы нормальной и той нет! – сорвался на крик обычно рассудительный Николай Егоров. – Сколько уже хлопцев уехало. Я тоже вот к черту все брошу!

– Ну и бросай! – хлопнул по плечу Егорова незаметно подошедший сзади член парткома строительства Осипов. – Бросай и уезжай! Только одно ты, парень, запомни: как бы не пожалеть потом, не корить себя всю жизнь, что страна такое дело доверила, а ты струсил, не выдержал. И как потом в глаза посмотришь тем, кто остался и построил завод!

Николай смутился и юркнул в сторонку, смешавшись с ребятами из третьей бригады.

– Товарищи! Рассаживайтесь, вон брезент лежит. Ну, кому не хватит, то на кучах земли можно. Получится почти как в театре, – пошутил Осипов и спросил у ставшего рядом с ним Женьки: – Все бригады тут, которые на котлованах сейчас?

– Все, Афанасий Иванович, – стирая грязной рукой пот со лба, подтвердил Кудрявцев. – Можно начинать.

– Ну начнем, раз комсомольский секретарь разрешает! – попытался снова пошутить Осипов, но не найдя отклика, сразу перешел к основной части. – Товарищи! Про трудности на строительстве вы знаете. Долго говорить об этом не буду, но думаю, что каждый, кто сюда ехал, понимал, что не гопак отплясывать мы тут собрались и не кадриль водить. Стране нужны шины, свои шины, не можем мы от буржуев в этом вопросе зависеть и за границей покупать, как раньше. Короче, завод этот мы должны построить в срок, а еще лучше досрочно, построить любой ценой! Вот такую задачу наша партия ставит, товарищ Сталин ставит перед нами. Кто не выдерживает – пусть уезжает, силком держать не будем. Новые товарищи приедут. Вы же газеты читаете? По всей стране молодежь на стройки рвется. Вот сейчас гигантское строительство на Дальнем Востоке начинается: авиационный завод будет там самый лучший в мире, судостроительный. Читали?

– А где они, газеты, чтоб читать? – крикнул кто-то из третьей бригады. – Вы, товарищ Осипов, не знаете будто, с каким опозданием они сюда доходят? Радиоточки и той нет.

– А продукты? Сколько можно одну пшенку жрать! А мыло? После работы не помыться толком! Жилье будет строиться или вторую зиму в палатках? – неслось со всех сторон. – А электричество когда будет?

– Вот об электричестве я и хотел с вами поговорить, – неожиданно отреагировал Осипов, и все вокруг замолчали. – Без электричества, известное дело, и ни туды, и ни сюды. Для будущего завода, товарищи, своя электростанция будет строиться. И не только для завода. Она и жилье станет освещать, и школы, и больницы, словом, весь Соцгород. Да и в Потехино в перспективе линия пойдет, не век же там халупам стоять, перестроим и Потехино на новый, социалистический лад. Но ТЭЦ в один день не построишь, плюс надо будет наладить ее снабжение бурым углем с Камаданского месторождения. Короче говоря, товарищи, на первых порах строительство будет обеспечиваться от действующей линии, которая идет через Холминск. То ответвление, что на Потехино есть, оно нам не подходит, мощности не хватит. В общем задача следующая. Нужно в кратчайшие сроки построить линию электропередачи от магистрали к нам сюда. Это от ближайшей точки четырнадцать с половиной километров. Принято решение перебросить для решения задачи первую бригаду или объединенную, кто как называет. Задача, товарищи, следующая: установить деревянные опоры, выровнять землю под линией, чтоб никаких там деревьев лишних, кустарника, ям, промоин не было. Ясна задача?

– Ребята, вопросы есть? – крикнул Кудрявцев.

– Подожди, Евгений, – остановил его рукой Осипов. – Забыл вот что сказать. Задача первой бригады – это фактически установка опор. Сами провода будут натягивать специалисты, штаб строительства об этом уже договорился с крайкомом. Вот теперь вопросы давайте.

– А как же на котловане? Вместо первой бригады пришлют кого-то? – послышалось и слева, и справа.

– Нет, товарищи. Лишних рук у нас не имеется. Остающиеся бригады должны будут продолжить своими силами, причем без снижения объема работ. Выход тут только один: временно увеличим рабочий день и отменим выходной.

После этих слов установилась гнетущая тишина, от которой незримо веяло растущим напряжением. И оно прорвалось.

– Тише, товарищи! Тише! – крикнул Осипов настолько громко, что смог заглушить несущийся отовсюду гул недовольства. – Вы же все сознательные люди, добровольцы. Чего греха таить, не хватает нам людей. Сильно не хватает. Но скоро еще приедут, товарищ Вигулис обратился в ЦК комсомола. Плюс должны прибыть два батальона военных строителей. Ну и ОГПУ тоже помощь окажет… по своей линии.

Осипов перевел дух и продолжил уже тише:

– Товарищи, ребята, девчата! Эти сложности временные. В выходной будет сокращенный рабочий день. Баню никто не отменял. Со снабжением вопрос решаем и решим. Я на вас надеюсь, очень надеюсь и верю, что не подведете. Вы же комсомольцы, в конце концов!

– Не все, – поспешил уточнить Кудрявцев, – многие еще не вступили.

– А почему не вступили? – Осипов пристально посмотрел на Женьку, а потом обвел взглядом сидевшую впереди других первую бригаду, остановившись почему-то на Мотьке. – Вот ты комсомолец?

– Нет, – замотал головой Зарубин, которому стало не по себе от намечающихся расспросов у всех на глазах.

– А почему не вступаешь? Зовут тебя как?

– Это Матвей Зарубин, – пришел на помощь вконец растерявшемуся Мотьке Кудрявцев. – Он у нас из трудколонии, там воспитывался. Сами знаете, товарищ Осипов, заведение режимное.

– Так ты, Зарубин, из беспризорников, значит? – смягчился Афанасий Иванович и строго посмотрел на Кудрявцева. – Трудколония, Евгений, это не тюрьма, а воспитательное учреждение для беспризорников. Если там ячейки комсомольской не было, что, прямо скажу, мне непонятно, то сейчас кто мешает принять?

Осипов закашлялся и продолжил:

– В общем, ребята, у меня все. Завтра распорядок такой. Первая бригада на котлован не идет, а грузит инструмент, продукты, имущество, какое нужно. Одну машину для перевозки выделим. Если надо, два рейса шофер сделает. Все остальные с утра сюда на котлован. Всё, товарищи, пойду я, до свидания!

Осипов удалился. За ним поднялись и пошли по направлению к палаткам и бригады. Осталась только объединенная. Ребята сидели молча, разговаривать никому не хотелось. Первым в итоге подал голос Женька Кудрявцев:

– Ребята, мы же знали, что трудности будут. Все сознательно сюда приехали. От нас зависит, чтоб побыстрее электроэнергию строительству дать.

– Перестань агитировать!.. – зазвучали недовольные возгласы со всех сторон. – Ты бы лучше о деле, Кудрявцев, говорил… Где лес брать под опоры?.. Чем под ямы землю долбить будем?

Женька молчал, потупив глаза. Матвей тоже задумался. Действительно, неясно было почти все. Как срубленные стволы в эти самые опоры превращать? На какую глубину закапывать? Или раствор делать и в ямы заливать?

Матвей вдруг понял, что все эти производственные вопросы, сами по себе достаточно важные, он прокручивает в голове с одной-единственной целью: не думать об откладывающемся на мучительно долгие недели свидании с Ревмирой. Это из Соцгорода, даже если попутки не будет, за выходной можно управиться туда-назад. Подумаешь, с десяток километров в одну сторону! Что это для молодого, полного сил, несмотря на пшенную «диету», организма? А вот с будущей трассы так просто не находишься. Во-первых, Холминск по другую сторону от Соцгорода. А во-вторых, и выходных теперь не будет, пока электричество на строительство не подадим.

До сознания Матвея начали долетать внешние звуки. Ребята вокруг формулировали вопросы, а Кудрявцев, усиленно слюнявя языком карандаш, записывал в своем замусоленном блокнотике. Все эти столбы, дорога, изоляторы, глубина закапывания слились в единый ручеек слов, который журчал и уносил с собой Ревмиру. Перед глазами Матвея закружились желтые розы, неистово заколыхалась легкая занавеска, готовая обхватить фигурку Ревмиры, запеленать поверх сказочно красивого розового платья. Моте даже показалось, что девушка отвернулась от окна и посмотрела на него, посмотрела обоими глазами. Василий Становой изобразил девушку в профиль, и Матвею, когда он, завороженный, стоял в музее, мучительно хотелось увидеть скрытый художником правый глаз и убедиться, что он не менее прекрасен, чем левый. И вот сейчас он, Мотька, видит полностью обращенное к нему лицо Ревмиры и убеждается, что она еще обворожительней, еще восхитительней, чем тогда, во время первого и пока единственного свидания в музее.

– Чему улыбаешься? – Зарубин не сразу сообразил, что голос Кудрявцева обращен именно к нему. – Тебе все понятно? Вопросов не имеешь?

Мотька замотал головой. Все его вопросы растаяли, как только в глазах возникла Ревмира, манящая и таинственная.

– Тогда у меня к тебе вопрос имеется, – не унимался Кудрявцев. – Чего в комсомол заявление не подаешь? Сам ведь слышал, что товарищ Осипов сказал.

– Так он… это… – замялся Матвей, – только сейчас сказал.

– Не важно! – рубанул рукой Женька. – Сказал и точка! И вообще, Зарубин, ты после дня рождения сам не свой ходишь.

– Это его не день рождения, а картина музейная доконала, – язвительно растянул рот в улыбке Хотиненко.

– Да пошел ты! – взбрыкнул Мотя и добавил, куда именно, в более крепких выражениях.

– Леха, а ты чего сам? – переключил на Хотиненко свое внимание Кудрявцев.

– Чего сам? – не понял Лешка. – Я в музее со всеми побывал. Так сказать, культурный уровень повысил, и все, баста, пора на работу.

– Не про то спрашиваю, – Женька махнул рукой в сторону. – Когда заявление в комсомол напишешь?

– И напишу! – неожиданно громко заявил Хотиненко. – Вот хоть завтра напишу, чтобы меня прямо на трассе приняли!

– Ладно, ребята, пошли ужинать. Вы там оставьте мне порцию, я пока Осипова разыщу. Надо же разобраться, кто нами руководить на прокладке линии будет, – подытожил Кузнецов и обвел бригаду взглядом. – А кто-нить вообще знает, как линию электропередач строить? Есть хоть один электрик?

Ответом было молчаливое сопение поднимающихся на ноги и отряхивающих штаны от глинистой земли ребят.

Матвей в общей толпе пошел в лагерь. Ребята уже свыклись с новостью о работе на трассе и без выходных, пришли в себя, и со всех сторон зазвучали обычные для возвращения домой шутки. Зарубин поймал себя на мысли, что назвал домом лагерь, брезентовую палатку… Дом – какое же это емкое слово. Матвей вздохнул и посмотрел на разгоряченные от смеха и улыбок лица ребят. Ведь у каждого из них, Лешка не в счет, был, да и есть, настоящий дом: родители, ну или хотя бы мать, братья, сестры… А у него, Мотьки, ничего такого никогда в жизни не было, сколько он себя помнит. Даже маму свою представить не может, только видит расползающееся от слез в глазах цветное пятно оседающего вниз окровавленного тела. Да еще стоящую рядом фигуру страшного человека в шинели с красной от крови шашкой в руке. От него исходит нестерпимый ужас и догоняет, окутывает со всех сторон…

– Матюха, ты чего опять? Прямо сам не свой после музея! Чего стонешь? – Хотиненко дотронулся до руки Матвея. – Брось! Нашел по ком сохнуть, по картинке на стене.

– Я… маму вспомнил… – тихо произнес Матвей.

Хотиненко хорошо знал историю друга, ведь столько лет вместе, начиная еще с той дико орущей ватаги маленьких сорванцов, которых хромой Прохор учил воровать продукты на вокзале.

– Не надо, Матюха, – Лешка крепкой ладонью сжал Мотины пальцы, – не распаляй себя. Вот завод построим, и все у нас будет пучок!

– Может, когда закончим, то на другую стройку увинтим?

– Не знаю, Матюха. Неохота всю жизнь перекати-поле быть, где-то и осесть надо. Помнишь, как в трудколе вечерами о своем доме мечтали? Хотя, пока молодые, можно еще на одну стройку. А потом, не забывай, скоро в армию идти. А там твоей Ревмиры под бочком не будет! – Лешка попробовал закончить шуткой.

Матвей едва заметно улыбнулся. Хорошо, когда рядом такой человек, как Лешка. Он, конечно, и насмешливый, и ершистый, но свой, родной. Вот назвал трудколонию привычно трудколом, и в душе теплый огонек зажегся. «А вдруг завтра не сразу на трассу отправимся? Тогда попробую в Потехино успеть», – размечтался Мотька.

Планам отправиться с утра в музей не суждено было сбыться. Явившийся под конец ужина голодный и злой Кудрявцев описал диспозицию предстоящего дня:

– В общем, подъем в семь часов. Машина сделает два рейса, если надо, то и три, но лучше два – она на строительстве позарез нужна. Палатку берем с собой новую, нашу оставляем, личные вещи и койки грузим. Там рядом деревня будет, Липовка, так что вода из колодца, дрова… Теперь главное. Из Холминска пришлют мастера, главным у нас будет. Он на действующей магистральной ЛЭП работает. Непонятно пока насчет столбов. Какое-то количество готовых у них есть в Холминске, но мало. Должны подвезти бревна, будем их в столбы превращать. Вот такая ситуация. Да, еще, ребята, надо нам наконец бригадира выбрать. Не могу я одновременно и комсомолом заниматься, и бригадирствовать, тем более что меня никто не назначал и не избирал. Какие будут предложения?

Кто-то назвал Колю Егорова, и все без разговоров за него проголосовали. Николай был постарше других, на строительство шинного попал из РККА по спецнабору. Вечерами при свете керосинки писал долгие письма своей девушке, которая должна была вскоре приехать на строительство. За все дела Егоров брался основательно, передавая окружающим спокойствие и уверенность. Словом, как посчитал Матвей, за правильного человека проголосовали.

Глава 4. Ливень приходит на помощь

Прошло-то всего ничего, несчастные две с половиной шестидневки, а так много изменилось. Кстати, и счет шестидневкам начинаешь терять, когда приходится работать без выходных.

Установилась настоящая летняя жара. На небе ни облачка, солнце палит по полной. Кругом поля и поля, не паханные ни разу за свою долгую жизнь. Среди них куцыми островками разбросаны маленькие скопления деревьев, где тщетно ищешь спасительную прохладу.

Зарубин прикрыл глаза, и перед ним закрутились, словно в водовороте, картинки последних дней. Ровные отесанные столбы, каждый высотой аж в целых семь метров, сгруженные под сооруженным из брезента навесом и отдыхающие там в ожидании своей дальнейшей судьбы. Правда, природа, похоже, забыла о существовании дождей, но недаром в народе говорят, что береженого бог бережет, так что навес не помешает. Столбы сменяются калейдоскопом из кидающих землю вверх и в стороны лопат, заступов и хитрого приспособления, называемого ручным буром. Его привез с собой Палыч, прикрепленный к бригаде мастер, единственный, кто разбирается в опорах, проводах, изоляторах, киловаттах, а потому ставший на строительстве объекта с романтически звучащим названием ЛЭП царем и богом.

Все-таки много интересного на свете! Сейчас вся бригада, даже Люся, которая и здесь занята своим обычным делом – завтраками, обедами и ужинами, знает, что ямы под опоры надо копать ступенчатой формы, иначе эту громадину потом и не установишь. Она, чертовка эдакая, то и дело норовит выскользнуть своими гладкими боками из-под власти опутывающих канатов и направляющих их рук. Сами опоры располагаются друг от друга на расстоянии в пятьдесят метров. И стоять они должны ровно и надежно, чтоб не рухнуть и не накрениться под напором ветра или норовящих размыть землю осенних дождей. До постройки будущей ГРЭС – это единственная ниточка, по которой побежит на строительство долгожданный электрический ток. Правда, проводов на опорах пока нет, их натянут мастера-электрики уже после того, как первая бригада покинет трассу. Обидно, конечно, не увидеть своими глазами тот итог, ради которого они сейчас напрягают свои силы с утра и до позднего вечера. Но и обида эта, и все остальное меркнут при мыслях о Ревмире.

Какие только возможности не перебирал в голове Мотька, чтобы найти способ смотаться в Потехино. Вариант в итоге оказался один, он же основной и, похоже, единственно реальный: упросить Палыча за чем-нибудь туда поехать. Мастер приезжает каждое утро из Холминска на собственной телеге, движущей силой которой выступает немолодая кобыла с банальным именем Ночка. На данном нехитром транспортном средстве из конторы электросетей Палыч доставляет изоляторы, крючья, разный инструмент. Лишь сами столбы были завезены в первый день грузовиком, из кузова которого через снятый задний борт они склонялись к еле заметной грунтовке, связывающей Липовку с Холминском и остальным внешним миром, громыхали, подскакивали на каждой яме, но в итоге добрались до места временного складирования.

Мотя напряженно искал причину, которая могла бы побудить Палыча съездить в Потехино. Но, как водится в таких случаях, та упорно не обнаруживалась. Холминск ближе, контора электросетей там. А даже если причина найдется, то еще предстоит убедить Палыча взять его, Мотьку, с собой. И это отдельная проблема, ибо непонятно, чем Матвей Зарубин так уж необходим по служебным делам в Потехино.

Конечно, подвернись хоть один полный выходной день, Мотька нашел бы способ побывать в музее. В той же Липовке в колхозе есть лошадь, и не одна. Сейчас пахать ничего не надо, пшеница только в рост пошла, сенокос еще не начался. А заплатить за поездку на телеге можно деньгами из зарплаты, все равно их тратить не на что. Только бы выходной случился, а его не предвидится. Если вот столбы закончатся, а новые еще не подвезут, тогда другое дело.

– Хорош курить, поднимаемся! – раздается уверенный голос Коли Егорова, быстро и естественно вошедшего в роль бригадира, словно он таковым всегда и был.

Подниматься Матвею – просто кость в горле. Вот так бы лежать и лежать в траве, вглядываясь в бездонное, зовущее к себе небо. Но вокруг с сопением и покашливанием от крепкой махорки вставали на ноги ребята, а отставать и получать замечание от бригадира и косой взгляд от Палыча не хотелось. Кстати, сам мастер спокойно продолжал сидеть в траве и теребить практически догоревшую самокрутку. Но ему можно, он ведь мастер, без которого тут вообще ничего крутиться не будет. Палыч, например, придумал, как подручными средствами увеличить устойчивость опор. На грунт он не очень надеялся: глина, конечно, не песок, но цемент или хотя бы щебенка не помешали бы, но где ж их взять. В итоге мастер дал указание рубить попадающиеся ровные небольшие деревца и прибивать их с разных сторон к опоре как распорки. Получалось по четыре-пять штук, каждую из которых они зарывали в землю сантиметров на пятнадцать, не меньше. И поднимались теперь опоры над землей, словно девушки в юбочках. Много лет спустя Матвей, впервые увидев в Москве основание только что построенной Останкинской телебашни, сразу вспомнил эти опоры в платьицах до пят.

Работу Коля распределял так, чтобы все выполняли разные операции по очереди. Сегодня Зарубин весь день копал яму. Было тяжело, но не так, как в первые дни, когда казалось, что никакая сила не в состоянии оторвать лопату от земли. Матвею рытье ям под опоры нравилось больше, чем их установка. Тут при каждой выброшенной наружу лопате земли сразу возникал пусть маленький, но результат: еще на сантиметр глубже, а вот и очередная ступенька готова. Когда опору устанавливают, там, чего спорить, всё зримее – было пустое место, и вот взамен него устремленная в небо вертикаль. Но, может, именно быстрота изменений и не давала Матвею того постоянного ощущения результата, которое он получал от монотонного углубления ямы слой за слоем. А может, чего греха таить, Мотя просто боялся, хотя и честно старался отогнать от себя страх. При подъеме самой первой опоры удерживаемые неопытными руками ребят канаты выскользнули в разные стороны, и столб грохнулся о землю. Хорошо, что никого не задело. Палыч сумел затормозить падение, что все успели отскочить. Матерился он при этом так, что Мотя ни от кого еще не слышал, даже от хромого Прохора и его ватаги вокзальных воришек. Закончив вполне литературным высказыванием, что из-за таких балбесов и недоумков садиться в тюрьму ему совсем неохота, Палыч принялся заново проводить инструктаж, подробно показывая, как, где и за что надо цеплять и удерживать канаты. Сейчас ребята кое-чему научились, мастер матерился реже и более буднично. Но Матвей всякий раз, когда приходилось участвовать в подъеме опоры, испытывал если не страх, то опасение точно.

К вечеру полностью подготовили на завтра три свежие ямы, обеспечив, как любил повторять Палыч, фронт работ. Нужное количество столбов с обжигом имелось, так что ничто не мешало спокойно посидеть после ужина у костра, насколько хватит сил в безнадежной борьбе со слипающимися глазами. Да и еда стала менее однообразной. Конечно, вездесущую пшенку никто не отменял, но удавалось покупать в Липовке, не в колхозе, а прямо у жителей, ранние овощи. И яичками куриными теперь можно было побаловаться. Вот с молоком и мясом, тут ситуация швах: своих животных у колхозников не осталось, всё обобществили, а колхоз не продавал даже за большие деньги, потому как иначе не выполнишь план по заготовкам.

На закате, когда смаковали чай из шиповника, задул ветерок с севера, принеся долгожданное ощущение прохлады, а на горизонте появились почти черные в темнеющем небе облака. «Может, завтра хоть солнце печь не будет. Работать полегче станет», – подумал Матвей и засобирался в палатку, в мир грез на свидание с Ревмирой.

Сказать, состоялось ли это свидание или пролетело мимо Мотьки по неведомым законам сновидений, Зарубин не смог бы. Ночью его заставил вскочить с койки немалый ушат холодной воды, кинутый налетевшим ветром через открытый вход. Пока Матвей пытался оглядеться, вторая увесистая пригоршня воды попала ему аккурат в распахнувшийся от растерянности рот. В раскрытые окошки и вход палатки было видно, как в ночном небе прочерчивают свои удары по невидимому противнику стремительные молнии, сопровождая каждое попадание победным громовым раскатом.

– Чего стоишь как олух! – рванулся мимо Мотьки к входу в палатку Сережка Столяров. – Где этот камень? Придавить надо! Иначе снесет к чертям собачьим!

Столяров придавил брезент и начал удерживать задраенный вход своими сильными, с буграми бицепсов, руками. Под ногами хлюпала вода, успевшая за считаные секунды превратиться в бегущие между койками ручьи. С противоположной стороны ребята задраивали окошки. От нового порыва ветра палатка заходила ходуном. «Прям избушка на курьих ножках», – похолодел Матвей.

– Братцы! Держим руками! Распределяемся по стенам, – отдавал распоряжения бригадир. – Еще недолго, ребята. Южные ливни долгими не бывают…

– Еще как бывают, – Матвей не разобрал по голосу, кто пытается возразить Николаю.

– Я сказал, не бывают, значит, не бывают! – зычным окликом Егоров осадил сомневающегося и добавил для верности: – Разговорчики в строю!

И сама природа, еще понапрягавшись и показав свой гонор, в итоге покорилась мнению бригадира. Минут через пятнадцать штормовой ветер стих, унесся над полями и перелесками на юг, к далекому и еще ни разу в жизни не виданному Мотькой морю. Молнии тоже успокоились, видно, решили, что можно и соснуть. Лишь дождь неутомимо барабанил по палатке до рассвета, да и утром прекратился не сразу.

Ребята, натянув на себя что потеплее, разбрелись вокруг палатки. Матвей вышел одним из последних и сразу столкнулся с бегавшей взад-вперед Люсей:

– Дрова насквозь промокли! Как я теперь завтрак сварю?

– Не мельтеши! – Егоров остановил ее рукой. – Костер, думаю, соорудим. У нас на полевых учениях и не такое бывало.

– Слушай, Колька, – подошел к нему озабоченный Женька Кудрявцев, – я до вчерашних ям добежал. Швах дело. Затоплены по самую шейку. Ступенек не видно, вода мутная, но думаю, размыло их. С опор брезент скинуло, он только за один конец зацепился, сами опоры насквозь мокрые. Как их теперь ставить? Прямо в воду?

– Да, задачка, – почесал затылок бригадир. – Не знаю я. Надо Палыча дожидаться.

Мастер появился примерно через час после начала рабочего дня, когда вся бригада, словно нахохлившиеся воробушки, стояла вокруг разожженного армейским опытом Егорова костерка и грелась шиповниковым чаем.

– Опаздываете, Серафим Павлович, – насупленным голосом произнес Кудрявцев.

– Ты, паря, молод еще мне указывать, – с обидой в голосе буркнул мастер. – И не начальство ты мне, у меня свое имеется. У себя в комсомоле командуй, а не тут.

Кудрявцев покраснел и дал заднего:

– Извините, Палыч, сорвалось. Видите, что творится!

– Вижу, – ответил мастер, – не слепой. Сам еле проехал, большак развезло, Ночка вон прихрамывает.

– Все ямы под опоры залило доверху, сами опоры сырые, брезент снесло, – начал излагать ситуацию бригадир.

– В общем так, – прервал его мастер, – сегодня никакой работы не будет. То, что опоры мокрые, – не беда. Им всю жизнь под дождем и снегом теперь стоять. А вот в залитые ямы ничего устанавливать нельзя. Надо попозже вычерпать воду котелками, больше нечем. Когда подсохнет, посмотрим, что со ступеньками, поправим, если что. Тогда и устанавливать будем. Короче, считайте, что выходной сегодня приключился.

«Выходной! – вспышка пролетела в голове у Матвея. – А если сейчас рвануть до Потехино? По прямой километров пятнадцать. Ну, совсем по прямой не получится, надо на большак выходить. Все равно, до вечера туда-назад управлюсь. Неужели Колька не отпустит? Должен отпустить! Человек ведь он, а мастер ясно сказал: выходной!»

Глава 5. Ради нескольких минут

Куда ни поставь ногу – везде вода. И слева, и справа, и с любого бока. Хорошо хоть с неба, по которому грузно тащатся отягощенные водой тучи, сейчас ничего не падает. Точнее, время от времени начинает моросить, но как-то устало, с неохотой, будто дождь после ударной ночной смены ищет повод передохнуть.

В такую погоду у человека обычно не самое хорошее настроение. У Мотьки, по крайней мере, размокшая земля под ногами никогда не порождала душевного подъема. Но только не на сей раз! Ведь впереди было самое настоящее свидание. Ну и пусть, что девушка нарисованная. Зато какая! Теплые волны прокатываются по всему телу, в кончиках пальцев приятно покалывает, и хочется петь, да так, чтоб услышал весь мир. Конечно, песню надо на такой случай подходящую, чтоб о любви была. Но Матвей таковых сейчас не мог вспомнить ни одной. Поэтому он во все горло затянул «По долинам и по взгорьям…». Ну и не беда, что содержание слегка не на требуемую тему. Он же спешит не просто к девушке, а к девушке по имени Ревмира, которая, вне всяких сомнений, эту песню любит. Не может не любить.

Матвей то и дело поглядывал на часы, которые с непривычки натирали ему запястье. Часы в трудколонии по традиции дарили всем выпускникам. У Матвея с Лешкой так получилось, что их оставили в трудколе помощниками воспитателей. Точнее, оставили одного Хотиненко, который имел влияние на самых разболтанных колонистов и мог, где надо, и прикрикнуть, и тумака отвесить. А уж Мотьку с ним за компанию. Гаврила Петрович тогда махнул рукой и разрешил. Никто в трудколе не мог представить Матвея без Лешки, словно они невидимой веревочкой повязаны. Но часы тем не менее вручили, как и всем другим, уходившим во взрослую, непонятную, но манящую к себе жизнь. Мотька берег их, надевал редко, что называется, по праздникам. А разве не праздник увидеть Ревмиру?

Зарубин полюбовался солидно ведущей себя часовой стрелкой и с досадой отметил торопливость минутной. Коля Егоров отпустил до двадцати двух ноль-ноль. Здорово, что вообще позволил отлучиться из лагеря. Ребята сначала загорелись идеей сходить в Соцгород, но перспектива утопить в глине видавшую виды обувь остудила энтузиазм на корню. Егоров упросил Палыча привезти запас продуктов. Мастер долго отнекивался, но в итоге согласился, поставив непременное условие – готов взять только одного человека, а иначе Ночке будет тяжело везти назад мешки. Этим единственным счастливчиком легко и незаметно оказался Лешка Хотиненко. Впрочем, Матвей удивлен не был. Он привык считать приятеля везунчиком, из каких только передряг в трудколе тот не выходил сухим. Вот и сегодня Лешка ничего особенного не предпринимал, только вызвался, и на тебе – Коля именно его и отправил. Тут и Мотька подумал: «А я что, рыжий? Лешка ведь к Поле поехал. А мне, выходит, целый день в мокрой палатке сидеть и тоску разводить?» Сам того не ожидая, добился Зарубин от бригадира разрешения до вечера отсутствовать. Вот просто взял и добился. Ходил по пятам неотступно. С полчаса Егоров отнекивался, но потом махнул рукой: «Ладно, смотрю, уперся ты, как бык. Шпарь в свой музей, но чтобы в двадцать два ноль-ноль кровь из носу был тут».

Добрался Мотька в Потехино только, говоря армейским языком бригадира, к шестнадцати тридцати. Еще минут двадцать приводил себя в порядок, старательно оттирая пучком травы и полоща в луже чудом уцелевшие башмаки. Уже открыв входную дверь, Зарубин сообразил, что забыл умыться. Наверняка вся физиономия в грязных разводах, а ведь только что мимо водоразборной колонки проходил.

– Молодой человек, вы куда? – повернула к Матвею голову суетившаяся около стола с билетами пожилая кассирша. – Мы до пяти работаем.

– Так… а счас еще… – невнятно пролепетал Мотька.

– Без десяти! – указующий перст кассирши устремился в направлении настенных часов.

– Вот непруха, – поник головой Матвей.

– Чего-чего? – не поняла кассирша.

– А можно, если мигом?.. Я бегом посмотрю, туда и назад. Вот за билет возьмите, – Зарубин протянул женщине купюру, номинал которой в разы превышал цену посещения.

– Ты чего, милый, не в себе маленько? – кассирша переводила взгляд то на Мотино лицо, то на купюру. – Я тебе русским языком говорю: закрывается музей на сегодня.

– А чего ваш музей борзеет? – когда Зарубин сильно волновался, словечки из трудколонистского прошлого начинали обильно срываться с языка. – У рабочих еще трудовой день не закончился. Когда нам, пролетариям, к культуре приобщаться?

– Тоже мне пролетарий выискался! – начала возмущаться кассирша. – Ты грамотный аль нет? Рядом с дверью часы работы видел? Сегодня мы до пяти, зато с утра, а завтра с двенадцати до восьми вечера. Вот и приходи завтра… пролетарий…

– Завтра не могу, – потупил в пол глаза Зарубин, – у нас на строительстве только сегодня выходной, из-за дождя. Вот я и пришел…

– Что же ты, милок, из самого Соцгорода пешим сюда добрался? – всплеснула руками кассирша, изучая так и не отмытые до конца Мотькины башмаки и покрытые пятнышками подсохшей глины штаны. – Ты прости меня, но не могу пустить. У нас заведующая строгая, после закрытия нельзя.

– А можно я одним глазком только… Тут картина у вас есть, где девушка в розовом платье… Я туда и назад бегом, ей-богу, не треплюсь.

– Ну смотри, милок, – сжалилась кассирша, – чтоб бегом. Не подведи!

Матвей с радости даже поблагодарить забыл, хотел было рвануться с места, потом вспомнил про ящик с войлочными тапочками у входа. Кассирша перехватила его взгляд:

– Не надевай, раз на минутку. Мне все равно пол мыть. Я же еще и уборщица тут.

Матвей пробежал сквозь залы музея. И вот оно – чудо, о котором мечталось эти нескончаемо долгие дни! Сегодня, при низкой облачности в окне, Ревмира была другой, немного печальной, будто неуловимая досада от дождливой погоды отметилась на ее лице. Девушка по-прежнему стояла в дурманящем воображение Матвея розовом платье рядом с желтыми розами и смотрела за окно, в то, свое, солнечное утро. Как же она могла там, в своем полном солнца мире, почувствовать сегодняшний ливень и расползавшуюся под ударами Мотиных ног глинистую землю? А ведь почувствовала, раз Матвей уловил оттенок грусти на ее лице.

Прикосновение руки к спине заставило Мотю вздрогнуть и обернуться.

– Ты что же, решил старуху обмануть? Сказал ведь – на минутку, а сам… Все, давай назад, – кассирша махнула рукой в направлении двери.

Матвей снова повернулся к Ревмире, улыбнулся девушке одними глазами и, пятясь, отступил к двери. Уже на выходе из музея до него долетели слова кассирши:

– Что, присушила тебя девка? Хорошо художник ее нарисовал, с чувством. С вашей стройки экскурсия ведь была на майские, моя сменщица рассказывала. Вот тебе и надо было с экскурсией приехать, вдоволь бы рассмотрел.

– А я был тогда, – еле слышно пробормотал Мотя.

– Был? – переспросила женщина. – А сейчас, значит, из самого этого вашего Соцгорода пешим притопал?

– Мы сейчас на трассе работаем около Липовки, электролинию строим.

– У Липовки? Так это, почитай, возле Холминска будет. И ты оттуда пешим? – в голосе кассирши смешались удивление и восхищение.

– До свидания, пора мне назад, – попрощался Матвей и открыл дверь.

– Погодь, парень. Как хоть кличут тебя? – догнал его вопрос кассирши.

– Матвеем зовут, – не оборачиваясь, ответил Зарубин, придержал рукой грозившую со стуком захлопнуться дверь и побрел в направлении большака на Холминск.

Большак начал островками подсыхать от задувшего с востока ветра. Мотька зябко поежился плечами, но зато посвежевший воздух придал бодрости. А главное, он наконец-то увиделся с Ревмирой! И пусть свидание было таким кратким, душа все равно пела.

На обратном пути Зарубину повезло. По большаку ехала телега, запряженная недовольно фыркающим худым жеребцом. Хозяин, мужик в засаленном картузе, сначала не отреагировал на просьбу Матвея подвезти до поворота на Липовку, но, заметив вытащенную Мотей из кармана денежку, тут же проявил энтузиазм. В итоге Зарубин с комфортом прокатился не только до поворота, а почти до места размещения лагеря, лишь последний участок с полкилометра проделал пешком напрямки через поле.

Мужик в картузе оказался неразговорчивым, но Матвею это было только на руку: никто не мешал во всех подробностях вновь и вновь воскрешать в памяти свидание с Ревмирой.

Подойдя к палатке, Зарубин первым делом посмотрел на свои часы. Убедившись, что вернулся с солидным запасом до установленного бригадиром часа, он собрался первым делом найти Колю и доложить о своем прибытии из однодневного отпуска. Егорову с его любовью к дисциплине такое наверняка понравится. Но помешал Лешка, который будто из воздуха нарисовался сбоку, причем с неестественно белым лицом. Матвею в первую минуту показалось, что с его друга целиком слезла загоревшая кожа. Но причина оказалась другой.

– Приперся? Давай подмогни. Мешок муки привезли, а он, зараза, с дыркой оказался. Там в телеге еще много осталось, – обрисовал текущую диспозицию Хотиненко.

Зарубин огляделся по сторонам. По другую сторону палатки стояла Ночка, а ребята мисками носили из телеги просыпавшуюся муку. Картину довершал Палыч, руководивший процессом:

– Давай живее! Темнеть сейчас начнет, а мне еще до дома ехать сколько!

Пришлось Матвею вместо официального доклада Егорову о своевременном возвращении в место расположения бригады быстренько включаться в общую работу. Когда недовольный Палыч, погоняя Ночку, уехал наконец домой, Мотя почувствовал сильную усталость. Ничего не хотелось, даже ужинать, хотя с утра во рту ни крошки не побывало. Матвей не разбирая зажевал то, что положила ему в миску заботливая Люся, и заспешил в палатку. Самое время забраться в койку. А ночью во сне к нему непременно придет Ревмира! Она ведь там, в своем мире, все чувствует и знает.

Глава 6. Вот какая она, поля

Лешка Хотиненко хотел было спросить у Мотьки, как прошел его поход в Потехино, но Зарубин, едва коснувшись головой набитой сеном наволочки, засвистел носом словно закипающий чайник.

Самому Алексею не спалось. Неудачный день выдался сегодня, попросту говоря, хреновый день. Но ежели с другой стороны глянуть, то вроде и ничего. Хотиненко собирался добиться зримого результата в отношениях с Полей. Не получилось, зато узнал о ней многое. В конце концов, он не Мотька, занимающийся совершеннейшей байдой. А как иначе назвать эту страсть к девахе на картинке? Вроде всегда свой пацан был, нормальный, а тут сбрендил по полной. Ну ладно, это его дело, Мотькино, хочет сходить с ума, пусть сходит, хотя жаль пацана. А вот что ему, Лешке, делать?

В Соцгороде Поля сейчас для третьей бригады кашеварит, а там ребятишки борзые, своего не упустят. Лешка это сразу заметил, как появился. То один норовит ее ущипнуть, то другой глазами намеки прозрачные посылает, а она всем в ответ улыбается. Тут надо самому Лешке решительность проявить, с тем и приехал.

Еще по пути Хотиненко честно признался Палычу, что девчонка у него в Соцгороде имеется, и хорошо бы не сразу назад, а задержаться, ежели возможно. Мастеру такая перспектива не особо по душе пришлась. Он, понятное дело, домой хотел, к жене и деткам, и на Лешкину просьбу отреагировал неопределенным «поглядим».

К счастью для Хотиненко, Вигулис, с кем Палыч был уполномочен от электросетей подписывать бумаги, уехал в Потехино, в райком, а оттуда вернулся не сразу, да еще привез с собой инструктора крайкома. Зам Вигулиса Александров вроде и мог за него все, что требовалось Палычу, подписать, но тянул время. Видать, лишней ответственности не хотел. А кто ее хочет? Тем более сейчас, когда в газетах пишут, что очередных вредителей разоблачили. Нужно ухо востро держать, тут осторожность в подписании бумаг, тем паче финансовых, ой как требуется.

Из-за этих обстоятельств Лешка и без всяких уговоров Палыча провел в Соцгороде больше чем полдня. Он ходил за Павлиной по пятам, готов был помогать ей в любой работе, даже лук резать. Поля от помощи не отказывалась, но желанным вниманием не удостаивала. Более того, намекала:

– Шел бы на котлован к ребятам. Они с утра воду отводят. А ты тут без дела шляешься. Не совестно?

– Так что я, просто так приехал? Не на гулянку чай, – оправдывался Хотиненко. – Вот дождется Палыч начальства, бумаги нужные подпишет, чтоб наряды закрыть. А дальше продукты на телегу и назад, в путь-дорожку. Только нам пшенка осточертела, чего бы другого пожрать.

– Сходишь к завхозу – муку на бригаду получишь, – тон Павлины смягчился. – Хорошая мука, пшеничная, белая-белая! Вот нам бы такую, в Высокое.

– Высокое – это деревня твоя?

– Не деревня, а село, – уточнила Поля.

– А колхоз у вас имеется? Ну, в Высоком.

– Ты чё, умом тронулся? – не выдержала Павлина. – Я ж сколько раз рассказывала, все слышали. Имеется, «Рассвет» называется. Только он небогатый пока, скотины маловато, птицы тоже, да и земля там у нас более тяжелая, глины поболе тутошнего будет.

Поля сделала паузу, помешала варево в котле и продолжила:

– Меня наш председатель, Антип Иванович Овечкин, никак не хотел отпускать. Только через райком комсомола сюда и вырвалась. У нас семья большая, я почти всю зарплату домой отсылаю, без нее тяжело там моим. Я ведь старшая, а батя… батя выпивать стал сильно. Он и раньше от самогона да от бражки не отказывался. А сейчас совсем уж… Руки дрожат, а ведь он столяр, к нему, бывало, со всего Высокого приходили… Ты уж прости меня, что душу наизнанку выворачиваю, сама не знаю, как так получилось. Иди, Леша, ребятам на котловане помоги, а я одна управлюсь.

– Мне Палыч наказал тут его ждать, – Лешка произнес первую пришедшую на ум причину остаться, хотя ничего подобного мастер ему не говорил. – А что, председатель колхоза – родственник твой?

– Да нет, – улыбнулась Павлина, – у нас там почитай полсела Овечкиных.

Поля, помешивая ложкой в котле, осторожно спросила:

– Леша, а ты что ж, совсем один? Никого из своих не помнишь? Ты их искал хоть?

– А как искать? – вздохнул Хотиненко. – От детства у меня не память, а одеяло дырявое. Помню поезд какой-то, вагон, шинели кругом, а вот с кем еду, куда еду – убей, не помню. И еще избу… Но я ее не помню, а просто… не знаю, как сказать тебе… Я не помню, но почему-то знаю, что мы в ней жили. Изба как в тумане: ни лиц не вижу, ни печи, ни стола, ничего не вижу, а вот знаю, наша она, изба эта… Непонятно я говорю?

– Ты сильный, Леша. Вообще все ребята тут хорошие, со стержнем. Знаешь, я не смогла бы как ты… Чтоб никого на свете. Сбежала бы… сама не знаю куда…

– Так знаешь, Поля, сколько раз я когти рвал из приютов разных! И из трудкола собирался. Думал, месяцок подхарчусь и на вокзал снова. А то и вовсе на юг рвану, где дыни с арбузами. Но остались мы с Мотькой в трудколе, заведующий у нас был мужик стоящий, да и воспитатели тоже, хотя эти разные. Вот мы и осели там.

– Так ты с Мотей с самого начала в трудколонии вместе?

– Еще раньше, на вокзале скорешились. А в трудкол нас из распределителя поместили. Облава на вокзале была. Хотели мы винта дать, но не получилось…

– Вот и хорошо, что не получилось! – прервала Лешку Павлина.

– И я так думаю. Не будь трудкола, прямая нам с Матюхой дорожка в тюрьму.

– Смешной он, Мотька, – улыбнулась Павлина. – В музее на ту девушку с картины глядел будто на живую.

– Он и сегодня в музей рванул. Добился своего, Коля Егоров отпустил до вечера.

– В музей? Да ты что! Пешком? – поразилась Поля. – От вашей трассы до Потехино еще дальше, чем отсюда. Или туда тоже кто-то по делу поехал?

– Пешком рванул. Конечно, по большаку подводы ездят, может, кто и подбросит.

Алексей заметил в Полиных глазах огонек восхищения и начал терзать себя: а он смог бы вот так, как Мотька?

Павлина вздохнула и заговорила о своем:

– А я вот никак в Высокое съездить не могу. Соскучилась очень. Вроде и недалеко, не в Сибири, чай, а пешочком не дотопаешь. За один день никак не обернешься. Очень хочется дома побывать, я ведь первый раз в жизни уехала. Раньше куда только? В школу в соседнее село, там восьмилетка была, она и сейчас есть. Еще с мамой на базар в район, одежду продавали, а то голодно очень было.

У Поли по щеке побежали слезинки. Лешке захотелось обнять девушку, прижать к груди, погладить по голове, как ребенка. Фигурка у Павлины была не то что крупная, но, можно сказать, заметная, а сейчас она показалась Лешке крохотным беззащитным цыпленочком. Но пока Хотиненко, обычно не страдавший нерешительностью, медлил, момент был упущен. Поля встряхнула головой, с видимым усилием улыбнулась и принялась убеждать саму себя:

– Ничего, выдюжим! Вот завод построим, да не один наш, а много. Столько шин на нем сделают! По всей стране автобусы пустят, даже в наше Высокое будут ходить. Большие такие, красивые, окна чистые, сядешь на мягкое сиденье и едешь, по сторонам любуешься. Вот какая жизнь настанет! И у нас в селе тоже…

Алексей подошел к девушке и легонько приобнял за талию. Павлина не одернула его, но, похоже, просто не заметила, пребывая в мире светлых мечтаний о будущем.

– А знаешь, Поль, вот завод построим и давай вместе рванем на другую стройку, еще завод будем строить.

– Так мои мама с батей и мал мала наши тут, недалеко. Куда ж я от них поеду? – талия Павлины ловким движением выскользнула из Лешкиных рук.

– Ну, тогда тут останемся, будем на шинном работать, – не унимался Алексей.

Поля, не отвечая, перевела разговор на другую тему:

– А интересно у Моти получается: 1 мая родился!

– Да не родился он 1 мая, – с досадой на девушку бросил Лешка. – Ему в трудколе днюху придумали. У нас таких несколько пацанов было. Вот Гаврила Петрович, заведующий наш, и решил по праздникам распределить. Кому в метрику днюху записали на 12 марта, кому на 18-е, а Мотьке и еще двоим, так им на Первомай.

– Надо же, – покачала головой Поля, – а я и не знала. Даже вообразить тяжело. Как это, когда человек не ведает, когда родился?

– У него не только днюха, фамилия тоже придуманная. И отчество. Только имя свое. Помнил он, что Мотькой кличут. Только ты, Поля, – спохватился Хотиненко, – не трепись особо. Мотька, он вроде и не скрывает это, но говорить не любит. Так что я тебе только.

– Леш, – Павлина робко заглянула в глаза Алексею, – а ты тоже?

– Что тоже? – переспросил Хотиненко, хотя догадался, о чем хочет спросить Поля.

– Ну, день рождения, имя, – тихо продолжила девушка, и Лешке показалось, что голос ее дрогнул.

– Да не дрейфь ты. У меня все свое. Мне кто-то в шапку бумажку зашил, а на ней все было: и днюха, и фамилия, и имя. Потом уже метрику завели, когда поймали в очередной раз. Ну и я сам подрос, запомнил.

Поля молчала, машинально помешивая ложкой в котле. Лешка прикрыл глаза. Разлеплять веки не хотелось: вот так бы сидел и сидел. Но тут прямо над ухом раздался бесцеремонно вторгшийся голос Палыча:

– Вот ты где, парень! Я что тебе сказал? У конторы меня ждать.

– У какой конторы? – вопрос был дурацкий, но ничего другого Лешка не придумал.

– Ну, у штаба. Понавыдумывали всякое! Гражданская давно закончилась, а вы тут что, всё воюете? Штаб строительства шинного завода…

– У нас тут и есть война… в смысле борьба за новый мир, – вмешалась Поля. – Вы лучше, не знаю имени-отчества, поешьте перед дорогой. Вот похлебка как раз подоспела.

– Серафим Павлович я, – с ноткой важности в голосе отрекомендовался мастер. – Некогда засиживаться, еще продукты для ваших надо получить и погрузить. Но ежели приглашаешь, то не откажусь.

Палыч с видимым удовольствием принялся поглощать похлебку, по-крестьянски подставляя кусок хлеба под ложку. Он причмокивал, удовлетворенно раскачивал головой из стороны в сторону, сосредоточенно дул на ложку, но затем все равно отправлял ее содержимое в рот горячим, от чего у мастера выступали слезы в уголках глаз.

Поля заботливо пыталась посоветовать Палычу сделать прием пищи более комфортным:

– Да вы не торопитесь так сильно. Сейчас погрузите продукты и засветло доедете, дни-то длинные.

– Сразу видно, что ты незамужняя, – поучительно рассуждал Палыч, обжигаясь очередной ложкой похлебки. – Меня супружница дома ждет и дети, им без надобности знать, отчего я тут так долго. Им батя нужен.

Хотиненко украдкой смотрел на Полю, а когда та бросала встречный взгляд, принимался рассматривать свои заляпанные глиной обмотки. Алексею безумно захотелось обнять Полю и прильнуть к ее губам. Но сейчас, при наличии Палыча, о подобном нечего было и думать.

– Давай, паря, вставай, и поехали к завхозу грузиться, – распорядился мастер, шумно дососав чай с самого донышка кружки.

Алексей быстренько допил пахнущий шиповником напиток, вкуса которого, равно как и похлебки, не запомнил, и вскочил, расправляя складки на рубахе под ремнем. Ему хотелось, чтобы Поля оценила надраенную до блеска бляху, но Овечкина уже начала расставлять миски на столе в ожидании появления бригады.

– Ты это… бывай! – промычал он Поле слова прощания, не очень уместные при расставании с девушкой.

Та ответила просто и буднично:

– Ребятам привет от меня передавай! А Люсе отдельный персональный поклон. Соскучилась я по всем, слов нет!

Хотиненко принялся проклинать себя из-за овладевающего им при встрече с Павлиной смущения. Получив на складе мешок с мукой, он от досады с силой грохнул грузом прямо о днище телеги и попал то ли на шляпку гвоздя, то ли еще на что. В результате мешок, говоря словами моряка Ваньки Локтионова, получил пробоину ниже ватерлинии. Обнаружился сей печальный результат не сразу, а когда телега, ведомая уставшей Ночкой, преодолела пару километров.

Каждый ухаб на дороге вносил собственную лепту в дело освобождения очередной горсти муки от сдерживающих оков мешковины. В результате, когда приехали в лагерь, добрую четверть, а то и треть содержимого надо было вычерпывать с покрытого брезентом дна и носить мисками. Именно к этой срочной деятельности и был привлечен вернувшийся после музейного культпохода Мотька.

Ночью Алексею не спалось. Он так и сяк, с разных сторон, обдумывал неутешительные итоги поездки к Поле, корил себя на чем свет стоит за нерешительность и трусость. Потом находил оправдание: мол, это сейчас, лежа на койке вдали от предмета своих воздыханий, все легко и просто, а попробуй там, на месте, где от каждого Полиного взгляда уходит-замирает душа и ничего нельзя с собой поделать. Лешка вертелся с боку на бок, потом в одних трусах вышел из палатки по малой нужде. Ночь оказалась довольно прохладной, зато в облаках появились разрывы, сквозь которые, будто подмигивая, то появлялся, то исчезал лунный серп. Все предвещало, что второго выходного точно не будет. Лешка вернулся в палатку и наконец заснул.

Глава 7. Вопросов больше, чем ответов

Матвей вонзил штык лопаты в землю и с трудом выкинул наружу еще немного грунта. Последняя ступенька ямы приобретала законченные очертания. Немилосердно жарящее солнце заливало потом глаза. Оголенное до пояса тело напоминало местами жеребенка в яблоках: кожа по второму разу отваливалась лоскутками.

Жара иногда стала перемежаться ливнями. После того, первого, прошумели еще пара таких же по силе. Правда, выходных теперь Палыч не объявлял. Горький опыт, когда после первого ливня покосились и разболтались почти половина установленных опор, требовал новых решений. Оно и понятно: в бригаде, кроме Палыча, не было профессионалов. А на одном энтузиазме тут выехать не случилось. Да и сам мастер – спец не по строительству ЛЭП, а по их эксплуатации. Неудивительно, что Палыч тоже промашку допустил поначалу. Хотя надо отдать ему должное. Мастер три раза ездил в штаб строительства, но результата добился – выделили цемент, причем в неплохом количестве. Мешки поместили не просто под навес, а в специально сооруженную брезентовую палатку, которую Палыч велел укрепить так, чтоб любой ураган могла выдержать. Условия для цемента были созданы просто барские, ни в какое сравнение не идущие с жилой палаткой. Последнюю, правда, тоже укрепили, и она пережила последующие ливни без катаклизмов.

Мотьке понравилась работа по приготовлению бетона. В большое металлическое корыто, именуемое Палычем емкостью, надо было засыпать цемент, песок, щебень. И залить водой, которую таскали из небольшой, впадавшей через несколько километров в Мотовилиху, речушки, названия которой ребята не знали. А дальше аккуратно размешивать содержимое корыта лопатой, ощущая с каждым движением, как эта разнородная масса становится единым целым, приобретает тягучесть и внутреннюю силу. Матвей смотрел на поверхность корыта, и ему чудилось, что не лопата под его руками заворачивает то по часовой стрелке, то против, а это ниспадающие на плечи волосы Ревмиры кружатся в сказочном хороводе и зовут к себе с такой силой и нежностью, перед которыми невозможно устоять. Но устоять было необходимо: денечки горячие, выходных нет и не предвидится, а значит, свидание откладывается. Хорошо хоть, что не пройденные до Соцгорода километры скоро начнут сокращаться. Палыч подумывает о переносе лагеря, чтоб не тратить утром-вечером лишнего времени на дорогу туда-назад.

Закончив подготовку очередной ямы, ребята уселись на траве перекурить. Настроение было не ахти: работа однообразная, кормежка хоть и получше стала, но хотелось побольше и поразнообразнее. Из Соцгорода никаких новостей. Что там на строительстве происходит? Котлован под первый цех закончили? А под второй? Военные строители прибыли? Палыч, которого ребята теребили с расспросами после каждой поездки в штаб строительства, отделывался фразами, из которых ничего толком не становилось ясным. Например, на вопрос о прибытии долгожданного батальона, а лучше двух, он отвечал набором мало связанных между собой слов, густо пересыпанных междометиями. Удавалось лишь уловить, что электроэнергия от их ЛЭП нужна не только для самой стройки, но в первую очередь для лагеря, который вот-вот начнут строить. Что за лагерь – полная загадка. И зачем его устраивать в стороне от палаточного городка на пустом месте? Может, это наметки другого квартала будущего Соцгорода?

Надеялись, что Палыч, сегодня снова поехавший закрывать наряды, привезет из штаба свежие и проясняющие суть дела новости. И мастер, вернувшийся к концу рабочего дня, ожиданий не обманул. Новости были, да еще какие!

– Собирай ребят! – останавливая Ночку, крикнул Палыч Егорову.

Когда все, не заставив себя ждать, сгрудились возле стола у палатки, мастер, немного покашляв для важности в ладонь, огорошил:

– Шабаш! Завтра последний день. С утра, ежели успеем, поставим опоры в готовые ямы, а после будем дела передавать.

– Как так? – послышалось со всех сторон. – Мы не справляемся? Кто вместо нас? Красноармейцы?

Мастер молчал, разглядывая носки густо покрытых пылью сапог.

– Палыч, что случилось? Скажите, наконец! – ребята всё плотнее обступали мастера.

– Тут такое дело, – снова откашлялся в кулак Палыч. – Сюда придет новая бригада, специализированная, не с вашей стройки. Они ЛЭП достроят и запустят. Провода все равно не мы должны были монтировать, а они. Сказали, бригада эта раньше начать может, потому мы и не нужны более. Все равно лучше нашего сделают.

– А с нами что?

– А ничего, – отмахнулся Палыч, – назад на свою стройку пойдете, только и всего. Короче, заканчивается наша работа: я к себе, вы к себе. И слава богу, а то надоело мне каждый день мотаться. Встаешь ни свет ни заря, домой вертаешься – уже все спят.

– Привыкли мы к вам, Серафим Палыч, – Женя Кудрявцев, как всегда, говорил, активно жестикулируя. – Может, к нам на строительство надумаете? Такое ведь дело важное: шинный завод – флагман пятилетки!

– Молодые вы еще, зеленые, – обвел глазами ребят Палыч. – Завод ваш как-нить без меня. Я не против, конечно. Разве кто против шинного завода? Понимаю, не дурак. Только у меня супружница, дети, хозяйство какое-никакое. И работа имеется, платят, грех жаловаться. Зачем мне шило на мыло менять? А вы пока молодые, пока без семей, стройте свой завод. Я ж не против шин…

Мотька слушал мастера и думал о том, какая странная штука жизнь. Пару месяцев назад не знал он никакого Палыча, а вот сейчас грустно, что расставаться предстоит. Неужели вся жизнь только и состоит из встреч и прощаний? Приходят откуда-то в его, Мотькино, существование новые, незнакомые люди, своими становятся, а потом дорожки расходятся, будто и не было их рядом никогда. Где, например, теперь хромой Прохор? На вокзале его ватагу разогнали, ребят по спецприемникам, потом кого куда определили. А сам Прохор исчез при облаве, сквозь землю провалился. Вроде и никчемный он человек, воровством промышляет, словом, не наш он, не социалистический, а от поди ты, запал в душу, свил в ней собственное гнездышко.

«Неужели я никогда Ревмиру не увижу? – задрожало в душе у Моти. – Должна же она быть где-то? Становой Василий, он что, просто ни с того ни с сего сел и нарисовал непонятно кого? Нет, недаром девушка-экскурсовод говорила, что позируют художнику. Правда, она про другую картину говорила, про дореволюционную. А после революции позировать художникам не надо? Всякое может быть, но чегось не верится. Неужто он, Становой Василий, вот просто так из головы своей выдумал? Не, это байда, точно байда. Есть Ревмира, без всякого трепа есть. Надо экскурсовода и вообще всех в музее расспросить про Станового Василия. И с места не сойду, пока не узнаю про художника».

От принятого решения Зарубину стало легче, и он вновь стал прислушиваться к тому, что говорилось вокруг. Впрочем, вопросы-ответы прекратились. Было понятно, что Палыч ничего особо не знает, а если и знает, то говорить не хочет. Народ потянулся обливаться водой, а потом за стол, возле которого хлопотала Люся, расставляя дымящиеся миски.

Утром никакой новой бригады не было видно, аж до самого горизонта ни малейших признаков. Ребята недоумевали. Может, за ночь поменялось решение? Или Палыч что-то недопонял в плане сроков? Сам мастер поковырял носком сапога землю, снял кепку и махнул рукой в направлении трассы:

– Они, видать, не раньше обеда будут. Пока соль да дело, надо опоры поставить. У нас две ямы в заделе оставались.

– А новые рыть будем? – спросил Кудрявцев.

– Ты не лезь поперед батьки в пекло, – нравоучительно ответил Палыч. – Вот ежели сменщиков к полудню не будет, то тогда и покумекаем.

Добравшись до места, начали поднимать первую опору. Мотька, натягивая вместе с другими трос, с опаской следил за телодвижениями семиметровой махины. Что стоит чурбану этому бездушному из рук вырваться да на башку грохнуться? Деревяшка, она и есть деревяшка. Ладно, если голова целой останется, так руки-ноги поломать может. Тогда в больницу загремишь, а оттуда не увинтишь, ежели в гипсе. И к Ревмире точно не попадешь. Правда, больница-то как раз в Потехино. Музей, считай, под боком, десяток верст пешком нарезать не нужно.

Опора между тем благополучно приняла требуемое вертикальное положение, и сейчас ее основание со всех сторон засыпалось щебенкой и заливалось раствором. Мотька перевел дух. Вторая опора лежала, дожидаясь своей участи. А вдруг она взбрыкнет? То ли дело яму рыть. Орудуешь лопатой себе спокойно, углубляешь, ступеньки выравниваешь, и ничего у тебя над башкой не нависает. Конечно, тяжеловато: земля – не пух. Но поспокойнее зато. Да и привык он, Мотька, к земляным работам. На котловане ведь то же самое, только масштабы побольше, да и тачками грунт отвозить еще нужно.

Палыч решил вторую опору сразу поднимать, без перекура. Мотька оказался в паре с Серегой Столяровым. Тот легко, даже играючи, натягивал канал, загорелые бицепсы ловко перемещали свои бугры под бронзовой кожей. Матвей даже подумал, что тут лишним оказался, и Серега без проблем справится один. Вот бы такие мышцы иметь, как у Столярова! Наверняка и Ревмире они понравятся. Она же наша девушка, революционная, не кисейная барышня. Хотя на картине в платье будто на бал собралась, розы рядом. Но это просто праздник у нее. Днюха, например. А в обычной жизни Ревмира точно своя, не буржуйка, только красивая очень.

– Чего застыл, Матюха? – низкий голос Сереги вытащил Зарубина из теплого мира грез. – Оставь канат, я один подержу. Давай щебень покидай справа от меня, там совсем мало.

Вскоре и вторая опора застыла устремленной в небо на отведенном ей месте. Палыч объявил перекур и, усевшись, начал мастерить самокрутку. Мотьке, освоившему еще в трудколе искусство настрелять папироски у прохожих, было непонятно, почему мастер, мужик степенный и прочно стоящий по жизни, до сих пор махорку в газетные полоски закручивает. Несолидно получается. Но спросить не решался, не очень-то сподручно зеленому юнцу лезть в душу серьезному взрослому человеку.

– Серафим Палыч, что делать будем? Где сменщики наши? – вертя в руках выцветшую от солнца кепку, заговорил докуривший бригадир. – Может, они в лагере сейчас?

– Откуда? – пожал плечами Палыч. – Отсель на несколько верст вокруг как на ладони. Не видно ни подводы, ни машины. Мне говорили, хоть и не точно, что у них грузовик будет. Ладно, пошли в лагерь. А ежели не приедут, то вертайтесь сюда, а я поеду в штаб ваш узнавать. Может, и поменялись планы. Всякое бывает, хотя вчера мне главный ваш, Вигулис, лично говорил.

Ребята не спеша докурили, посидели еще немного и стали подниматься.

– Инструмент весь с собой забираем, – напомнил Палыч, – на подводу его, только аккуратно.

Матвей поднял голову к небу и залюбовался облаками. Тучка, более низкая и темная, устремилась наперегонки со своими белесыми сородичами и легко, непринужденно обогнала их, отправившись дальше, в ту сторону, где находилось Потехино. «Скоро Ревмира ее увидит», – подумал Мотя.

– Чего ты, паря, будто мешком ударенный стоишь? – услышал Зарубин недовольный голос мастера.

– Опять на свою картинку запал? – язвительно, но беззлобно прошептал Матвею на ухо Лешка, освобождая место рядом с собой.

– Не борзей, – засопел Мотька, уселся и прикрыл глаза.

В лагере стали слоняться без дела. Неопределенность угнетала. Матвею было не по душе вот так, с бухты-барахты, покидать трассу. Привык он тут, приноровился. И работа по большому счету такая же, как на строительстве: здесь земля и там земля, здесь лопата и там лопата. Но главное, как казалось Зарубину, то, что другие бригады посчитают их слабаками, неспособными справиться с заданием. Послали, мол, лучших, а эти лучшие трассу до конца не дотянули, и пришлось их менять. Ладно бы провода натягивать, тут спецы нужны, но ямы под опоры каждый может выкопать. Вчера после ужина примерно в том же духе Женька Кудрявцев высказался, только у него складней получилось. Да и как иначе, комсорг, ему положено уметь говорить.

– Давайте за стол! Обед готов! – раздался звонкий Люсин голос.

За обедом лишь стук ложек раздавался. Говорить никому не хотелось. Палыч не торопил. Тщательно облизав ложку, мастер начал медленно сворачивать самокрутку. За ним и другие задымили.

– Чего это, никак громыхает вдалеке, а облака не грозовые, – произнес кто-то.

– Братва! Так это же «яшка». Вон на горизонте показалась, – зорким глазом моряка определил Ваня Локтионов. – Вторая за ней. Едут!

Минут через двадцать обе «яшки»: Я-5 и самосвал ЯС-3 натужно начали сползать на своих метровых колесах по спуску у самого лагеря. Уклон тут был небольшой, Ночка его без проблем преодолевала в обе стороны, но тяжелые «яшки» с тормозами только на задних колесах, да еще и с механическим приводом, вдребезги разнесли стежку, по которой аккуратно день за днем ездил от большака Палыч.

Остаток дня пролетел незаметно. Палатку свернули, койки сложили, погрузили в кузов вместе с вещмешками, узелками и прочей мелочью. Знакомства со сменщиками толком не получилось. Те сразу пошли смотреть трассу, с ними, естественно, и Палыч, начавший передавать дела старшему сменщиков Федоту Бурмистрову.

В Соцгород только к ужину добрались, избив по пути себе все бока в кузове подпрыгивающей «яшки». Мотю поразила могучая фигура шофера Виктора. Но с управлением «яшкой» слабак не справится.

Вещи в Соцгороде сгрузили быстро, Виктору надо было вернуться в лагерь засветло: дорога незнакомая, ладно еще, что часть по большаку проходит, а потом только по собственной колее. Под конец дня бригаде еще пришлось палатку ставить, поскольку в их прежней разместились недавно прибывшие новички.

Утром, проснувшись, Матвей первым делом начал расчесывать ногтем буквально горевшие щеки, лоб и, особенно, нос, точнее, самый его кончик. Житья от комаров никакого не стало! Их еще на трассе начало прибывать бешеными темпами день ото дня. Особенно после того памятного первого ливня. Мотьке хотелось верить, что в Соцгороде будет по-иному.

Говорят, что так верят дети в сказки. Мотьке, правда, никто их не рассказывал. Нет, наверное, в том самом раннем детстве, от которого в памяти не осталась ни единого следа, мама нашептывала в колыбели. Какое это теплое и удивительное слово – мама! И как счастлив тот, кто может его произнести… Эх, да что там, произнести может и он, Мотька, но разве от этого становится легче? Чувство живущей в душе непреодолимой тоски, которая так и норовит прорваться наружу, не сразу завладело Матвеем. Или он просто этого не осознавал? Но во времена ночлежек, вокзалов и хромого Прохора не было таких вот минут, когда накатившая беспощадная холодная волна вызывала прилив острой жалости к самому себе. Приступы душевной боли появились в трудколе. Разные там были ребята. Таких, как Мотька, кто совсем не помнил свою семью, было не так уж и много. Но даже не трудкол тут главное, а школа. Там в классе ребят из приюта, как их называли, было меньше половины. У остальных имелись дом, семья, родители. Если и без отца – Гражданская по всем прошлась, зацепила ох как глубоко, – то мать была. А еще братики-сестрички.

На каком-то уроке, кажется, арифметика была, солнышко мартовское в окно светило, теплое, ласковое, задело Мотьку произнесенное девчоночьим голосом сзади слово «мама». Кажется, ну чего тут особенного? Будто раньше не слышал? А вот поди ж, так зацепило, что сердечко заколотилось, и слезы чуть не брызнули ручьями. Случалось, Мотьке крепко перепадало в драках: в трудколе большинство воспитанников были старше и сильнее его. Но он умел не показать боли, не заплакать, не выглядеть в глазах обидчика слабаком. А тут еле-еле сдержался. И не от увесистого кулака, а от слова, всего от одного слова.

– Подъем! – заполнил своим мощным голосом все пространство палатки Серега Столяров, бывший сегодня дневальным по бригаде.

– Чего орешь? – зашикали на него со всех сторон. – Собрание в десять, и вообще выходной сегодня.

– Как выходной? – поразился Мотька и перегнулся со своей койки к продолжавшему сопеть Хотиненко. – Слышь, Леха! Чё, выходной сегодня? Без байды?

– Вчера перед отбоем объявили. Забыл, что ли? – вяло отмахнулся сонный Лешка. – Ах да, ты ж как суслик раньше всех завалился. Возвращаемся к нормальным шестидневкам.

– Вот здорово! – выпорхнувший из-под заменявшей одеяло накидки из мешковины Мотька чуть было не прошелся на руках. – На целый день выходной? До вечера?!

– Не вздумай смыться! – охладил зарубинский пыл Женька Кудрявцев с полотенцем на плече. – Комсомольское собрание открытое, явка всех обязательна. Ясно?

– Не ясно! – запальчиво возразил Мотька, ощутивший, как у него хотят отнять Ревмиру. – Я не комсомолец. Почему ты меня на собрание загоняешь?

– Что за словечки, Зарубин! – набросился на Мотьку комсорг. – Никто тебя не загоняет, но на собрание пойдешь как миленький! Для рано засыпающих объясняю еще раз, доходчиво: придет комсомольский секретарь всего строительства, Виталий Кожемякин. Его крайком назначил, пока мы на трассе были. Вот он и дал указание насчет открытого собрания с участием несоюзной молодежи. Придет знакомиться. Уразумел теперь?

– Не уразумел, – угрюмо произнес Мотька, осознав неизбежность предстоящего.

– Только вздумай сбежать – быстренько из бригады отчислим и со строительства тоже. Закончится собрание, гуляй на все четыре стороны, – милостиво разрешил Кудрявцев. – Можешь без обеда в свой музей тащиться. А мы в футбол поиграем. С майских ведь мячик не гоняли!

Все время до начала собрания Матвей разглядывал стрелки на своих часах. Как же медленно они двигались! И почему назначили начало на десять утра? Как будто в восемь нельзя было, уже б закончили. А когда и в назначенное время не началось, тут настроение Зарубина грохнулось ниже дна.

Красивый, высокого роста парень, на светлый, почти незагоревший лоб которого свисал роскошный чуб темных волнистых волос, неспешной походкой появился только в половине одиннадцатого. Пришел он в сопровождении Женьки Кудрявцева.

Ребята, успевшие разомлеть от вступающего в свои права жаркого дня, не обратили на чубатого парня должного внимания, чем задели его.

– Ты, Евгений, навел бы порядок у себя, – нарочито громко заявил пришедший Кудрявцеву. – Дисциплину подтягивать надо.

– Ребята, начинаем! – забарабанил ладонью по обеденному столу Женька.

Установилась тишина. Чубатый выждал еще какое-то время и, отбросив характерным жестом волосы со лба, заговорил, ввинчивая слова, будто шурупы:

– Зовут меня Виталий Кожемякин. Я прислан крайкомом комсомола сюда, на строительство, в качестве комсорга. Кандидатура моя согласована с ЦК ВЛКСМ.

– А разве по уставу комсоргов не выбирают? – спросил Гришка Невзоров, лукаво прищурив глаз.

– Помолчи ты! – остановил Невзорова Кудрявцев. – Сначала послушаем то, что скажет товарищ Кожемякин, какие задачи поставит, а вопросы потом.

– По уставу можем отдельно поговорить. Нарушений никаких нет, но это не главное, – Мотьке показалось, что Кожемякин стремится побыстрее уйти от этой темы. – Товарищи! Все вы знаете решения IX съезда комсомола.

– Конечно, – подал голос моряк Ванька Локтионов, – там рапорт был от краснофлотцев по итогам первых лет шефства комсомола. У нас потом на каждом боевом корабле разбирали, собрание было.

– Ты краснофлотец? – переспросил Кожемякин и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Это хорошо. Подавай тогда личный пример, не перебивай докладчика. Так вот, на съезде товарищем Косаревым еще была поставлена задача комсомолу взяться за механизацию всей страны, электрификацию, ирригацию, поголовно стать ударниками. А никакая механизация невозможна без производства наших собственных советских шин. Нельзя дальше на поклон к буржуям бегать. Потому задача по строительству шинного завода для всей нашей страны наипервейшая. Сам товарищ Сталин так задачу ставит, и мы ее должны решить. И решим! Еще один вопрос. На съезде, надеюсь все читали, было сказано, что в комсомоле три миллиона человек. А этого мало, товарищи, очень мало! Наше молодое поколение – оно на переднем крае борьбы за социализм. И мы должны быть сплоченными, в едином кулаке, без всяких там право-левацких блоков. Враг не только устраивает саботаж и диверсии разные, сознательно препятствует внедрению новой техники, вспомните дело Промпартии, Шахтинское дело… так вот, враг в душу каждому залезть стремится. Потому съезд и поставил задачу массового притока в комсомол молодых рабочих и колхозников. Я ознакомился с данными по партийной и комсомольской прослойке на нашем строительстве. И вот что я скажу, товарищи: темпы притока новых членов в комсомол недостаточные! Вот почему ты, товарищ Кудрявцев, до сих пор не организовал прием в своей бригаде? Ни одного человека!

Мотьке слова Кожемякина казались казенными. Все правильно говорит, так и в газетах пишут, но не хватает чего-то. А чего именно, Мотька не мог понять. И руки у этого Кожемякина не такие, гладкие чересчур. А лицо, лоб почему не загоревшие? Он, правда, только недавно приехал. Но сейчас денечки такие, что одну смену поработаешь и почти как уголек становишься. И френч не снимает. Неужели ему не жарко сейчас? Хоть бы рукава закатал. И кепку вон светлую, незапыленную в руке мнет.

Пока Матвей раздумывал о френче и цвете лица Кожемякина, тот закончил свою речь. Зарубина она разочаровала: никакой конкретики сказано не было. Съезд комсомола – это, конечно, хорошо, но, во-первых, тот был в начале прошлого года, а во-вторых, о шинном заводе, о строительстве, о житье-бытье хотелось бы услышать.

– Вопросы к Виталию есть? – отирая рукой пот со лба, спросил Кудрявцев.

Воцарилась тишина. Женька вопросительно посмотрел то на собравшихся, то на комсорга строительства: закрывать ему собрание или рано пока.

– У меня вопрос имеется, – прозвучал голос Коли Егорова, как обычно спокойный, но твердый.

– Давай, Николай, – обрадовался Кудрявцев и повернулся к Кожемякину: – Это Егоров Коля, бригадир.

– Постой, Евгений, я сам скажу. Поскольку ты, товарищ секретарь, человек у нас новый, то, может, еще всех проблем и не знаешь. А мне многое на нашем строительстве непонятно, да и другим ребятам тоже. Вот посылали нашу бригаду ставить опоры, ЛЭП тянуть. Нужное дело? Вопросов нет, нужное. Без электричества дальше на строительстве делать нечего.

– Николай, ты вопрос хотел товарищу Кожемякину задать, а сам начал целую речь городить, – вмешался Кудрявцев.

– Подожди, Евгений, пусть товарищ выскажется, – разрешил Виталий.

– Вот я и хочу сказать. Значит, электричество нужно. И на котлованах в первую очередь, надо будет бетон заливать, конструкции монтировать, как нам товарищ инженер объяснял. Да и в Соцгороде пора дома строить, ну пусть бараки на первых порах, но не жить же в палатках еще одну зиму, а она через полгода придет, никуда не денется.

– Николай, ты все-таки покороче. К вопросу переходи, – снова не выдержал Женька.

– Не получается тут покороче. Ты лучше не мешай говорить, быстрее закончу. Так вот, к электричеству возвращаюсь. Появится оно скоро, сомнений нет, там теперь вместо нас специалисты работают. А где у нас бетон в нужных объемах? Где металлоконструкции, о которых товарищ инженер говорил? Почему так получается? Шинный завод – ударная стройка пятилетки, а самого основного нет. У нас в стране плановая экономика, социалистическая, почему тогда такие несуразности, когда электричество вот-вот будет, а бетона и конструкций не видно, хоть «ау» кричи. И людей недостаточно. Сколько еще рабочих рук требуется! Будет новая мобилизация по линии комсомола? Вот расскажи нам, товарищ Кожемякин, чтоб ясно, наконец, стало.

Ребята загудели, зашевелились. Правильные вопросы поставил Колька, недаром бригадир. Мотя сам понимал, что не в порядке многое, только грамотно по полочкам разложить не получалось, а у Егорова складно и понятно вышло. Зарубин взглянул на часы: к Ревмире сегодня можно и не успеть. Но важные вещи бригадир поднял, самую суть ухватил, теперь настоящее собрание получится, с пользой для дела. С самого начала так бы следовало. Про девятый съезд и без того все знают. Мотька, хоть не комсомолец, все, о чем Кожемякин сегодня рассказывал, в газетах в прошлом году читал. Ладно, поймет Ревмира, если из-за собрания он в музей не успеет. Она бы сама на его месте никуда не увильнула, это точно, без байды.

Кожемякин перестал мять в руках свою кепку и положил ее на стол.

– Николай тебя зовут, не путаю? – он посмотрел в лицо Егорову. – Ты где до нашего строительства работал? Партийный, комсомолец?

– Я по армейскому набору сюда, срочную служил. Кандидат партии, только стаж кандидатский не успел пройти, теперь вот тут пройти придется. А до армии я сапожником был, считай, что кустарем. Женился, хочу жену сюда перевезти, так ведь тоже проблема: работы для девчат не хватает. И с этим надо разбираться. Многие планируют после строительства остаться, на шинном работать, жить здесь. Так надо чтоб все как у людей: семьями обзаводиться. А где девушек брать, если их тут раз-два и обчелся?

– Ты, Николай, давай не вали в одну кучу, – снова попытался взять бразды правления в свои руки Кудрявцев.

– Да погодь ты! – зашикали на него ребята. – Правильные вещи бригадир говорит. Раз уж собрались, то разобраться надо.

Кожемякин поднял руку. Голоса сразу смолкли. «Надо же! – удивился Матвей. – Во как умеет! Не зря секретарем к нам прислали».

Виталий расстегнул две верхние пуговицы на френче и прошелся внимательным взглядом по собравшимся. Когда очередь дошла до Зарубина, Мотька, не выдержав, почти сразу опустил глаза в землю. В мочках ушей стало немного покалывать. Кожемякин между тем начал говорить, снова, как и в начале собрания, ввинчивая фразу за фразой на отведенные им места:

– Николай, все вопросы твои правильные, по существу. Только ответы ты тоже знаешь. Не можешь не знать как красноармеец и, главное, как партиец.

– Так я еще кандидат… Я же говорил, – поспешил уточнить Егоров.

– А кандидат партии – это не партиец, что ли? – в обращенном на бригадира взгляде комсорга строительства сквозило удовлетворение от произведенного этими словами эффекта. – Ладно, Николай, не обижайся, – продолжил Кожемякин, – я твое политсознание под сомнение не ставлю. Да и никого из присутствующих тоже. Теперь о текущем моменте. Не хватает бетона? Правильно, можно сказать, нет его вообще. С металлоконструкциями аналогично. Но, товарищи, давайте не забывать. Сейчас по всему Советскому Союзу огромные стройки начаты. Вот прямо в мае наши сверстники в дальневосточной тайге высадились. Будут там, на Амуре, новый промышленный центр с нуля строить. Авиационный завод крупнейший, судостроительный. Вы же читали об этом в газетах?

– Слышали мы про это. А газет никаких давно не видели, – пробурчал Ваня Локтионов. – Откуда им взяться на трассе ЛЭП?

– Признаю, недоработка наша. Твоя, Евгений, в первую очередь. Надо политинформации в бригаде провести, срочно пробел этот закрыть. Ясно?

Женька покраснел и что-то начал писать в своем блокнотике.

– Итак, весь Советский Союз сейчас в стройках, как я сказал. И бетон нужен всем, и металл. А их пока не хватает. Но мы же, товарищи, большевики! Товарищ Сталин учит нас не отступать перед трудностями. И мы не отступим, а пойдем вперед и победим! Что касается конкретно цемента, то товарищ Вигулис на прошлой неделе был в Москве, в наркомате. Цемент будет! Все остальное: щебенка, песок и прочее – своими силами, на месте. По металлоконструкциям товарищ Вигулис вопрос ставил тоже. В наркомате обещали решить в сжатые сроки. Относительно кадров. Нужно ли объявлять доп-набор? Оно, может, и неплохо бы. Но, товарищи, снова повторяю: строек ударных по всей стране сейчас много, очень много, мы рывок совершаем в индустриализации. Райкомы, горкомы комсомола постоянно допнабор проводят. Но людей пока не хватает везде: и на Амуре, и у нас, и в Туркестане. Я сейчас, товарищи, одну вещь скажу. Кому-то она может показаться не совсем… понятной, что ли. Но давайте исходить из главного. Индустриализация должна быть проведена. И точка! Без этого нас империалисты постоянно будут удушить стараться. Конечно, ничего у буржуев не получится. Но нам сильными надо быть, сразу по зубам давать врагам. Поэтому стране нужны самолеты, тракторы, паровозы. И шины наши тоже! Завод должен быть построен в срок, а на самом деле досрочно. Короче, принято такое решение. На стройки в качестве рабочей силы будут направляться отбывающие наказание заключенные. На вспомогательные работы в первую очередь.

– Как же так! – непонимающие возгласы заглушили речь Кожемякина. – Это ведь ударная стройка! Нас сюда райком направлял. А тут заключенные. За что им честь?

– Да нет им никакой чести и не будет! – Виталий ладонью сместил с потного лба прилипший чуб. – Но другого варианта решить вопрос рабочих рук пока тоже нет. И потом, им наш пролетарский суд наказание для чего назначил? Для перевоспитания. Чтобы они вину свою искупили и снова настоящими советскими гражданами стали. Есть, конечно, лютые враги, но с теми разговор другой и короткий. А много просто оступившихся. Их нэпманы всякие втянули в темные делишки, воровать научили. Из беспризорников тоже есть, которые по кривой дорожке пошли.

Слово «беспризорники» кольнуло Матвея. Сидевший рядом Лешка хмыкнул и подтолкнул Мотю локтем в бок.

– Тут от человека зависит, – не выдержал Ванька Локтионов, – кто-то сразу пробоину ниже ватерлинии, а кто-то нет. Ты, товарищ секретарь, не знаешь, а у нас в бригаде двое бывших беспризорников есть.

– Правда? – оживился Кожемякин. – Так это же здорово, товарищи! Нам такие примеры положительные до зарезу нужны.

– Вон они сидят, – Кудрявцев показал Виталию рукой в направлении Зарубина и Хотиненко и для надежности добавил: – Алексей, Матвей, встаньте, покажитесь.

Моте стало немного не по себе. На память пришла картинка из распределителя, где он, маленький, щупленький, насупившийся, словно воробушек, стоит и ждет, когда взрослые дяденьки и тетеньки решат, что с ним делать. Чувствуешь себя в такой момент крохотной песчинкой, которую вот-вот понесет ветер. И ничего песчинка поделать не сможет, разве только успокоительно помечтать, что когда-нибудь сбежит от этого ветра, спрячется за могучим спасительным валуном и там обретет покой от большого, холодного, неуютного мира.

Зарубин вздохнул и поднялся вслед за Хотиненко, вперив глаза в землю.

– Ребята, вы комсомольцы? – спросил Кожемякин.

Мотька отрицательно замахал головой. Лешка предпочел занять более определенную позицию:

– Нет, нам нельзя.

– Как это нельзя? – аж поперхнулся Виталий. – У нас любой может быть принят, кто разделяет цели и задачи, устав выполняет и платит членские взносы. Евгений, ты разъяснительную работу проводишь?

– Да проводит он, – неожиданно для Мотьки взял в свои руки инициативу Лешка. – Это нам раньше говорили, что нельзя. Когда в трудколе были.

– Где-где? – переспросил Кожемякин.

– Ну, в трудовой колонии для бывших беспризорников. У нас нам ячейки комсомольской не было. Гаврила Петрович, это заведующий трудколом, говорил, что нельзя, поскольку заведение режимное. Мы и товарищу Осипову про это говорили, когда он спрашивал, – закончил объяснять Лешка и затеребил пуговицу на рубахе.

– А сами вы как? Теперь вступать планируете? – дожимал ситуацию Кожемякин.

– Мы… мы да. Я точно, а Мотька… Матвей пусть сам за себя скажет, – Хотиненко легонько подтолкнул Зарубина в бок и скосил глаза вправо, туда, где сидела Павлина.

– Я тоже… – чуть слышно произнес Зарубин.

– А что так неуверенно? – не унимался Кожемякин. – Ты же на строительство шинного завода приехал, доброволец, трудностей не испугался, а тут мямлишь. Матвеем тебя зовут?

– А меня Алексеем, – отрекомендовался вместо приятеля Хотиненко.

– Вот что, Евгений, – обратился Кожемякин к приготовившемуся записывать указание в блокнот Кудрявцеву, – надо организовать прием товарищей в комсомол. Это такая история – беспризорники стали нашими, советскими людьми, на строительство добровольцами приехали и теперь решили в комсомол вступить. В общем, подготовь вопрос как положено: устав чтоб изучили, речь Владимира Ильича на третьем съезде. Сам все проверь. Думаю, пригласим инструктора из крайкома на собрание. Потехинский райком, само собой, оповестим. Надо, чтоб без сучка и задоринки. Но не затягивай. Ясно?

Женька кивал и строчил карандашом у себя в блокноте.

– Вот еще что, – Кожемякин внимательно оглядел переминающихся с ноги на ногу будущих комсомольцев, – надо вам поручение взять. Чем хотели бы заняться?

– Авиацией! – выпалил Лешка и повернулся лицом к бригаде. – Чего гогочете? Вот товарищ секретарь нам сегодня о девятом съезде говорил. А на нем комсомол шефство взял над Красным воздушным флотом. Об этом в газетах писали.

– Верно говоришь, Алексей, – подтвердил Кожемякин, – принял съезд такое решение. Товарищ Ворошилов его предложил, когда с приветствием выступал. Только нет у нас здесь поблизости ни аэродрома, ни аэроклуба. Поэтому шефствовать пока не над кем.

– Так можно создать аэроклуб, – не унимался вошедший в раж Лешка. – Ребят набрать и наших, и из Потехино.

– Подумаем на будущее. А пока вместе с Евгением подбери себе поручение. Насчет Потехино ты правильно сказал. Городок сонный, мещанский даже. Надо с местной молодежью контакты устанавливать, вовлекать их и на строительство, и вообще по жизни.

– У нас Мотька уже контакт вовсю установил, – не удержался Гришка Невзоров.

– С кем установил? – переспросил Кожемякин.

– С музеем. Очень ему там одна картина понравилась. Не оттащишь! – продолжал задираться Невзоров.

– Ты… ты… – задохнулся от подступившей к горлу ярости Матвей. – Затырься! Щас я тебе промеж глаз воткну!

– Назад, Зарубин! – заорал Кудрявцев.

Мотька весь сжался, словно пружина. Им овладело неукротимое желание кинуться на Гришку и разорвать его на мелкие кусочки у всех на глазах.

Зарубин с ревом рванулся вперед и… тут же брякнулся носом о землю. Когда он, не ощущая сгоряча боли, повернул голову и посмотрел наверх, то увидел могучую, снизу казавшуюся исполинской фигуру Сергея Столярова.

– Остынь! – Столяров, обхватив своими сильными руками Мотьку, легко поднял и поставил его на ноги.

Матвей сердито засопел ставшим как свекла носом. Сергей, продолжая удерживать рукой Зарубина, повернулся в сторону Невзорова:

– Ты тоже хорош! Зачем подначиваешь? В следующий раз вмешиваться не буду.

Кожемякин уже по третьему или четвертому разу недоуменно обводил глазами всех участников события. В конце концов его взгляд затормозился на Мотьке:

– Может, объяснишь, почему с кулаками кидаешься на комсомольском собрании? А еще вступать собираешься!

– Не примете теперь? – глухо и со злостью бросил Мотька. – Ну и не надо! Жил без вашего комсомола и дальше проживу. А только… только я никому не позволю! Не позволю… про это…

Матвей рывком вырвался из рук Столярова и побежал куда глаза глядят, лишь бы подальше.

Глава 8. Свидание на Мотовилихе

После собрания гурьбой пошли купаться. Лешка с удовольствием подставлял солнцу свою загоревшую аж до черноты спину. Рубаху он тащил в руке, используя как надежное средство в борьбе с комарами, неустанно атаковавшими всех и каждого.

Но что такое эти презренные кровососы в сравнении с идущей немного в стороне Павлиной, весело щебечущей и заливающейся смехом с Люсей. Девчонки вскоре свернули на тропинку, уходящую среди трав вправо. Она тоже вела к Мотовилихе, но немного ниже по течению. Договорились, что девичий пляж будет там, на песчаной отмели, закрытой от любопытных взглядов свисающими прямо к воде косами гибких ракит. Конечно, Лешка жаждал увидеть Полю во всей ее первозданной красоте. Но что тут поделаешь? Раз договорились и дали слово, то так тому и быть. Ну нет у Люси с Полей купальных костюмов, приходится нагишом купаться. Да и Лешка стеснялся показаться девушке в своих застиранных, свисающих до колен синих трусах.

До девичьего пляжа от места, где купались ребята, было с полкилометра. Расстояние само по себе не ахти какое большое, но Мотовилиха описывала тут пологую дугу, и при всем желании разглядеть фигурку купающейся Павлины Лешке точно было невозможно. А увидеть ох как хотелось!

Когда подошли к берегу с изрядно пропеченным немилосердным солнцем песочком, там лежали в абсолютно расслабленном состоянии всего несколько тел, принадлежащих членам других бригад. Оно и не удивительно: купаться и загорать лучше пораньше либо ближе к вечеру, а сейчас тянет в тенечек. Другое дело, что выбора у первой бригады не было: пока все остальные расслаблялись на речке, они «загорали» на комсомольском собрании.

Разомлевшие представители дружественных бригад изредка раскрывали веки, наблюдая за носящимися с криками и гиканьем лэпщиками, как теперь их стали называть на строительстве. А вскоре утренние пляжники вовсе убрались по направлению к палаточному лагерю с гордым именем Соцгород.

Лешка одним из первых выскочил из воды, лавируя между множеством рук, ног, тел, и с наслаждением с размаха упал животом на прогретый песок и тут же ловким движением, будто на гимнастическом снаряде в трудколе, перевернулся на спину. В небе ни облачка, те, которые двигались по нему раньше, удалились за горизонт. Мало ли у них своих неотложных дел? Может, уже прозвучал слышимый только облаками призывный звук горна, и они отправились к условленному месту сбора, откуда дружным отрядом устремятся на указанную в приказе небесной канцелярии позицию, где надо устроить ливень либо, напротив, теплый приятный дождик?

А еще Лешке, стоило прикрыть глаза, начинала всюду чудиться Поля, Полечка. Как она сейчас там, за живописным изгибом Мотовилихи? Может, тоже вместе с Люсей лежат на песочке и щебечут о своем, о девичьем? Или неспешно и плавно скользит ее желанное, томящее своей наготой тело по ровной водной глади?

Один за другим из Мотовилихи начали появляться накупавшие тела лэпщиков. Они выходили на берег, опьяневшие от долгожданного непринужденного отдыха, жары, солнца, ласкающей прохлады речки, и с наслаждением падали и падали на желтый, как подсолнуховое поле, песок.

– Дурачок наш Мотька! – громко провозгласил на весь пляж Кудрявцев. – Сейчас бы купался с нами. Так нет, поперся к своей барышне.

– Вот-вот, – поддержал Женьку Гришка Невзоров, которого под конец собрания обязали извиниться перед Зарубиным.

– Слушай, Леха, – Кудрявцев приподнял голову и положил щеку на усыпанную прилипшими песчинками ладонь, – а он и раньше таким был?

– Каким таким? – недовольно переспросил Хотиненко. Уж очень ему не хотелось отвлекаться от мечтаний о Поле, да и Мотьку обсуждать тоже желания не было.

– Будто сам не понимаешь, – поддержал Кудрявцева своим рассудительным даже на пляже голосом Коля Егоров.

– Нормальный Мотька пацан, – одним махом решил закруглить разговор Лешка, – не дрефло, не виляет почем зря. А с картиной этой… так у каждого свои примочки бывают. И девка на картине ничего… только не нашенская. Барышня кисейная. Какая она, на фиг, Ревмира? Да никакая! Ревмира должна в красной косынке быть или в гимнастерке, а не в розовом этом… Да еще цветы желтые. Добро бы красные, чтоб цвет нашенский.

– Похоже, Лешка, тебя тоже картина приворожила, – покрутил головой Невзоров.

– Слушай, ты, засохни, а то получишь и за меня, и за Мотьку, – Алексей говорил без злобы, но грозно. – Вот наверну так, что увинтить не успеешь.

Гришка не ответил, и разговор сам собой закончился. Ребята разомлели и с закрытыми глазами подставляли свои тела в полное владение солнцу. А у Лешки запала в душу и никак не выходила оброненная Невзоровым фраза. Неужели его, пусть и не так, как Мотьку, приворожила эта барышня с картины? Да нет, бред полный, ведь он постоянно думает о Поле, жаждет ее, терзается, видит во снах. А эта Ревмира чертова просто на язык попала. Пусть Мотька по ней сохнет, два сумасшедших на одну бригаду – перебор.

Лешка мотнул головой, рывком поднялся на ноги и потащился к воде, по пути смачно сплюнув прямо на песок. В речке он оказался один и поплыл на середину. Там Алексей повернул голову и посмотрел в сторону пляжа. Мужская часть бригады лэпщиков расслабленно успокоила свои тела в горизонтальном положении. Хотиненко покрутился на месте, затем лег спиной на воду и начал смотреть в небо. Ни облачка… Хотя бы одно для разнообразия.

Течение у Мотовилихи было медленное, несла она свои воды плавно, с достоинством. Лешка снова посмотрел в сторону берега и заметил, что его немного снесло в направлении того самого дугообразного поворота, за которым скрывался девчоночий пляж. «А что, если Мотовилиха меня туда сама донесет? – Хотиненко удивился, что столь простая мысль не пришла ему в башку раньше. – Рядом с Полей окажусь, подплыву тихонько да прямо к ней!»

Лешка знал, что стоит втемяшиться ему в голову какой-нибудь задумке, пускай даже странной или вообще безумной, но вызывающей страстное желание, остановиться он не может. В трудколе загорелся однажды идеей постоять на руках на крыше. Сейчас мороз по коже от такого, а тогда вынь да положь: пусть все внизу стоят и головы задирают, как он, Алексей Серафимович Хотиненко, тринадцати лет от роду, трюк на публику исполняет. Хоть и три этажа было в жилом корпусе, но вполне достаточно, чтоб Лешкины косточки потом в скелет собирать. Кстати, не кто иной, как Мотька, представление тогда сорвал – наябедничал воспитателю. Ох и досталось ему от Лешки за это: за синяками глаз не видно было! Хотиненко, ясное дело, загремел на неделю на строгий режим и за крышу, и за Мотьку. А вышел и снова с Зарубиным стал не разлей вода.

Ну что, в путь! Алексей начал плавно, без всплесков, но быстро продвигаться вперед. Легко плыть по течению, сплошное удовольствие. Метров через сто Хотиненко перешел на мощные гребки руками и вскоре, заметно быстрее, чем ожидал, услышал за дугой заросшего берега звонкие голоса и смех. Почувствовав прилив сил, Лешка поднажал и буквально вылетел к девчоночьему пляжу.

Увидев стремительно приближающего пловца, Люся и Поля, плескавшиеся в воде возле берега, громко завизжали и кинулись на глубину, стараясь скрыться по самую макушку ниже ватерлинии, как наверняка сказал бы Ваня Локтионов.

– Лешка! Откуда тебя принесло? Уплывай назад! Мы нагишом! – когда Люся начинала волноваться и тем более кричать, у нее начинал проявляться доставшийся от предков армянский акцент.

Алексей застопорил свое движение и, не обращая на Лусине внимания, вперил взгляд в обрамленную намокшими в воде волосами Полину головку. Та, видимо, уловив затылком исходящий от Лешки импульс, повернулась. Их взгляды встретились.

Поля молчала и не двигалась. Ее тело до подбородка скрывалось в водах Мотовилихи. Люся продолжала визжать, но эти звуки были сейчас для Алексея просто фоном. Глаза читали глаза: Лешка Полины, а Поля Лешкины. Сколько так продолжалось, Алексей не понимал: может, мгновение, может, больше, но ему казалось, что пришла ее величество вечность. Но даже сама вечность не всегда бывает вечной. Вот сейчас она прервалась мягкой просьбой Поли:

– Плыви назад к ребятам. Нам с Люсей еще позагорать и покупаться хочется.

– Да я… да я, конечно, – Лешка хлебнул воды и закашлялся. – Только против течения… далековато. Силенок не хватит.

Удивительно, но он, парень, фактически признаваясь девушке в недостаточной физической силе, не испытывал никаких душевных терзаний. Все казалось простым и естественным. И Поля его поняла:

– Ладно. Тогда скоренько к берегу и пешочком! Надеюсь, ты сам не голышом?

– Я-то нет, – негромко ответил Алексей, на всякий случай нащупывая под водой трусы.

Он несколькими гребками добрался до мелководья, встал там на ноги и легкой трусцой преодолел путь до конца пляжа. Густые заросли на изгибе берега скрыли от Лешкиных глаз Мотовилиху. Можно было подводить итоги.

«А все-таки Поля меня не прогнала! – ликовала Лешкина душа. – И не кричала сильно. И не визжала так, как Люська. Может, если б этой Люськи тут не было, то вообще не против была бы?» От этой мысли у Алексея перехватило дыхание. Хотиненко считал себя человеком смелым, даже храбрым. Вот только куда все девалось в присутствии Поли? «Чего я, как последнее дрефло, смылся? Вот вернусь назад, и быть по-моему! Это Мотька пусть картинками утешается, а я от Поли не отстану. Моя она будет, и точка!» – по телу Лешки побежали приятные волны. Добравшись до своего пляжа, он плюхнулся на песок, потом тут же вскочил и, как ошпаренный, помчался в воду. Но никуда не поплыл. Просто подурачился с ребятами в воде и выбрался на берег. Потянуло в сон: так бы лежать и лежать, несмотря на палящее солнце.

– Хорош валяться! – раздался вырывающий из полусонного состояния призывный голос бригадира. – Собираемся и на обед. В четыре часа футбол с третьей бригадой, если кто забыл.

Лешке есть не хотелось. Вот попить кваску он не отказался бы. Только наверняка будет самый обычный компот. «Стоп! Раз обед скоро, значит, Поля уже в городке. А что, если вызваться помочь ей?» – мысль показалась Лешке весьма дельной, и он, стащив с себя трусы, принялся их интенсивно отжимать и разглаживать на песке. Убедившись, что достигнутая степень сухости позволяет натянуть поверх штаны, Хотиненко заспешил в палаточный городок. И не ошибся: девчонки были на месте и колдовали над котлом, засыпая туда крупу.

– Поля, давай я помогу сегодня, – выпалил Лешка.

Павлина подняла голову, поправила чистую косынку и повернулась к Лусине:

– Глянь, какой у нас помощник выискался! Ты давай запрягай его по полной. Пусть картошку чистит!

Люся с лукавыми искорками в своих темных глазах взяла лежавший на краю стола нож, вытерла его о фартук и протянула Лешке:

– Возьми в палатке с десяток картофелин или даже меньше, если крупные будут, и приступай.

Хотиненко безропотно потащился исполнять поступившее указание. Чистить картошку – дело нехитрое, в трудколе, когда дежурил по кухне, частенько приходилось. Не сказать, что Алексею подобная работа была в радость, но сейчас он прилепил себе на лицо улыбку до ушей. Надо же показать Поле, что готов с удовольствием выполнять любую работу в качестве кухонного подмастерья.

Лешка уселся на краешек скамьи, поставил перед собой на стол кастрюлю и принялся сосредоточенно срезать ножом шкурку с картофелин. Возвращавшиеся с пляжа ребята с удивлением смотрели на сцену кухонного трудового героизма, некоторые, не удержавшись, отпускали реплики, а Гришка Невзоров даже прошелся вприсядку. Алексей стоически все выдерживал, отрывая свой взгляд от картофелин исключительно для того, чтобы взглянуть на Полю. Та сначала помалкивала, но потом подошла и подняла пальцами картофельные очистки:

– Ты потоньше срезай!

Лешка хотел было сразу ответить, посчитав Полино замечание удобным поводом для поддержания дальнейшего разговора. Но осекся, услышав, как девушка с грустью продолжила:

– Знал бы, как мы в деревне, чтоб до весны дотянуть, эту кожуру ели. Никогда не чистили, всегда в мундире варили и потом без остатка съедали. Только мало ее было, картошечки. А сестренка с братиком маму за подол дергали, чтоб кусочек сушеного яблока позволила взять, чтоб послаще…

Поля вздохнула и пошла назад, к котлу. А Лешка начал срезать такую тонкую кожуру, на которую только были способны его пальцы.

После обеда бригадир сразу напомнил о дальнейшем распорядке дня:

– Не расслабляемся! В четыре матч с третьячками. Предлагаю минут через двадцать тренировочку сбабахать. Покажем сегодня, что такое лэпщики?!

Алексей про предстоящий матч забыл начисто. Более того, футбол никак не входил в его сегодняшние планы. Сказал бы кто раньше, что он, Алексей Хотиненко, заядлый игрок, будет искать повод увильнуть от футбола, не поверил бы. Интересная штука жизнь, порой такие зигзаги выпиливает, что диву даешься. Лешка подумал, что хорошо понимает теперь Мотьку, плюнувшего на этот футбол и отправившегося в Потехино. Хотя свидание с картиной – это, пожалуй, перебор. Но есть что-то в Ревмире, определенно есть, раз Лешка тоже о ней думает. И ведь ничем не напоминает она Полю. Павлина другая, светловолосая, с плавно округленными формами тела. Так почему же тогда его, Алексея, царапнуло на пляже воспоминание о картине? Не Ревмира, а колдунья чистейшая: Мотьку со страшной силой приворожила и его хочет от Поли отвадить.

Лешка усмехнулся нагрянувшим суевериям. Взрослый человек, комсомолец без пяти минут, а словно бабка древняя или цыганки на базаре! Хотиненко вспомнил, как хромой Прохор один раз провернул целую операцию, чтобы стащить у цыганки всю ее дневную выручку за гадания. Выбор пал на Мотьку как более мелкого и внушающего доверие. Но Матвейка растерялся и вернулся без добычи. На следующий день еще один парнишка попробовал. Тоже с пустыми руками возвратился: хитрая цыганка была, людей будто насквозь видела. Это Лешка на своей шкуре ощутил, когда Прохор его на дело отправил. Чего только не нагадала тогда ему цыганка: и дорогу длинную, и жизнь долгую, и любовь страстную, причем не одну, а целых четыре с половиной. Почему с половиной, сама колдунья не поняла, забубнила, что так трефовый король лег. Потом всякие линии на его ладони изучала, там никакой половины не обнаружилось, а общее число женщин в будущей Лешкиной жизни уменьшилось до трех. Мальчонку стал разбирать смех, уменьшение количества возлюбленных по причине малого возраста его не сильно волновало.

Его больше задевала необходимость расстаться с монеткой, которую надо было отдать цыганке и узнать таким образом, где она прячет выручку. Денежку ту со вздохом вручил ему, отправляя на дело, Прохор. Вот бы себе ее заначить, а хромому сказать, что цыганке отдал. Но не скосячить никак: Лешка знал, что Прохор со стороны наблюдает за развитием событий. На удивление, такая пруха тогда пошла, что приличную сумму удалось стащить у цыганки. Только самому Лешке, да и другим пацанам ничего не досталось – все бабки себе Прохор затырил. А цыганку ту Лешка больше на базаре не встречал. Видать, место сменила.

За воспоминаниями Алексей не заметил подошедшего бригадира и вздрогнул, когда ощутил на плече его руку:

– Готов? Пару мячиков третьячкам заколотишь?

– Ты это, Коля, – замямлил Лешка, придумывая на ходу правдоподобную причину, – тут такое дело… Нога у меня…

– Чего нога?

– Сам не знаю, но болит… Я, когда плыл, похоже, подвернул.

– А не видно ничего, – недоумевающе поднял брови Колька. – Ребята, Хотиненко у нас сегодня инвалид! Ладно, пошли тренироваться.

Ребята потянулись в палатку переодеваться и затем гурьбой умчались на футбольную площадку. Старательно захромавший на правую ногу Лешка принялся предлагать свои услуги по мытью посуды и любой иной работе Поле. Та с недоверчивой улыбкой переспросила:

– А ежели совсем охромеешь, чего тогда делать?

Лешка начал уверять, что помощь по кухне никак не в состоянии ухудшить состояние его ноги и здоровья в целом, а даже пойдет на пользу.

– Может, тогда и футбол поможет? – не унималась Павлина.

Тут и Люся добавила:

– Давай, Лешенька, начинай. Только проверять будем твою работу без скидок на ногу. Поэтому либо приступай, либо иди на койку и лечись.

Алексей угрюмо принялся мыть посуду. От досады доставалось мискам. Лешка драил их с таким рвением, что просто удивительно как не протер до дыр. Необходимость не забывать про хромоту, причем не путая правую ногу с левой, начинала угнетать. А впереди его ждал заключительный Полин удар.

Когда с текущими работами по кухне было покончено, Лешка тихонько и совсем просительным голосом предложил:

– Давай на Мотовилиху сходим?

– У тебя же нога, да и уже купались сегодня, – лукаво сверкнула глазами Поля. – Я на футбол пойду за наших болеть.

Лешкина задумка сыпалась, как карточный домик. И зачем надо было эту травму дурацкую придумывать, если Поля собралась на матч? Как он не сообразил? Ведь она в прошлый раз на матче была. И в позапрошлый.

– Я тоже приду, – угрюмо ответил он. – Попробую руками вправить. Я просто ногу неудачно подвернул. Короче, ничего серьезного.

Заметив, что Павлина снова насмешливо заулыбалась, Лешка с жаром добавил:

– Да не гоню я телегу! Честное слово!

– Слушай, Хотиненко, – наморщила лоб девушка, – я сама не особо грамотная, но мне от твоих «телегу гнать» да «затырься» тошно становится. Разговариваешь как мелкий воришка. Чему тебя в твоем трудколе только учили?

– Чему надо, тому и учили, – пробурчал Алексей, но дал себе зарок при Поле за языком следить.

Нарочито прихрамывая, он убрался в палатку и там залег на койку в ожидании ухода болельщицы Павлины на футбол. Время ползло безобразно медленно, а голоса Поли и Люси продолжали доноситься до его слуха. Наконец все стихло. Лешка осторожно выбрался наружу, убедился, что девчонки ушли, и вернулся в палатку переодеваться. Когда он в полном здравии оказался у кромки поля, первый тайм был в разгаре.

– Ну чё, ты как? – кинул на ходу кто-то из ребят, вбрасывая мяч из-за боковой.

– Порядок! – важно поглаживая ногу, отрапортовал Хотиненко. – Вывих. Пара движений руками – и чин чинарем.

Лешка уселся на траву и скосил глаза в сторону Поли, которая вместе с Люсей громкими криками и ахами-охами сопровождала не слишком результативную игру лэпщиков. Хотиненко рвался на поле, мечтая заколотить гол, да не один, а потом, после матча, наслаждаться восхищенными взглядами Павлины, подаренными ему, лучшему бомбардиру. Однако вступить в игру смог только после перерыва, заменив Сашку Перова.

Хотиненко с места в карьер рванул к воротам противника. Он бросался на любой пас, даже предназначенный другому игроку, находящемуся в более выгодном положении. В результате вместо метких ударов, способных покорить сердце болельщицы Поли, получалась сплошная неразбериха. А тут еще всякие обидные словечки от ребят посыпались. Лешка расстроился, отошел в глубь поля и занялся там зализыванием душевных ран. Третьячки тем временем забили третий гол, в то время как в активе у лэпщиков числился один-единственный.

В обстановке царившего уныния Алексей, находившийся около центра поля, увидел, что срикошетивший от ноги соперника мяч летит прямо к нему. Он ощутил такой прилив сил, что в одиночку помчался к воротам третьячков, обходя одного игрока за другим. Лешка не слышал ни криков, ни свиста. Только знал, что там, за спиной, Поля, ее взгляд, а потому он не имеет права промахнуться.

Мяч красиво и мощно взмыл вверх и… ударился о перекладину. Вратарь бросился к отскочившему мячу, но поскользнулся. В результате кожаный красавец снова оказался у Лешки, правда, под левой ногой. Поэтому повторный удар получился не таким сильным, как хотелось бы, но зато точным.

Алексея окружили и начали одобрительно хлопать по спине. А он ловил взгляд Поли, но та на него не смотрела, лишь прыгала и одобрительно кричала вместе с Люсей.

После ужина и мытья посуды, в котором Лешка снова принимал активное участие, Хотиненко несмело подошел к Поле:

– Давай на речку сходим? Ведь хотели же…

– Разве? – усмехнулась девушка. – Я чего-то не помню. Да и устала за день. Это ты вон набегался и снова как огурчик. Правда, проку от твоей беготни немного. Подумаешь, гол забил. А если бы с ребятами в команде играл, то глядишь, и не проиграли бы. Только о себе думаешь.

– Поля, мы ненадолго, туда и назад. Только на речку да на солнце на закате посмотрим, – Хотиненко чувствовал, как его щеки мучительно и неотвратимо краснеют. Хорошо еще, что лицо загоревшее: авось, не очень заметно.

Павлина сняла с головы косынку:

– Ладно, Леша, только недолго. Завтра снова подъем ранний.

Когда дошли до берега, Поля остановилась и принялась молча смотреть на воду. Затем она обернулась и тихо спросила:

– Леша, а как думаешь, нам отпуск скоро дадут?

Алексей посмотрел ей в глаза и заметил в них готовые вырваться наружу слезинки. Лешка неуверенно положил руку на Полину талию и легонько приблизил к себе.

– Не знаю. По закону, говорили, через полгода можно в отпуск. Но нам с Мотькой все равно ехать некуда. Разве в трудкол погостить. А больше нигде нас не ждут.

– А меня ждут, да как еще! Мамочка, батя, мал мала наши. Я ужас как скучаю, первый раз из дома уехала. И… и… плохо у нас дома… снова неурожай будет.

Лешка почувствовал, как задрожала, задергалась у него под рукой спина девушки. Павлина подняла к нему лицо, по которому словно ручейки текли слезы. Алексей обнял Полю и прильнул губами к ее лицу.

Глава 9. Рядом с Ревмирой

Печку в палате сегодня натопили жарко. Матвей забеспокоился, не поднялась ли снова у него температура. Но градусник, принесенный медсестрой Дашей, показывал тридцать шесть и четыре. Даже ниже нормы третий день подряд, хотя врач Никодим Петрович уверяет, что норма у каждого своя.

Конечно, не сравнить с сорокаградусным изматывающим жаром, когда Мотька метался на этой самой койке в бреду. Тогда он провалился в странное, неизъяснимое состояние между бытием и отсутствием оного. И вся предыдущая жизнь, включая вокзальную ватагу и хромого Прохора, трудкол с его радостями и бедами, рытье котлована и установку опор, то сворачивалась в точку, то разматывалась в пеструю, лохматую, склеенную из кусков ленту. Где-то среди ее фрагментов была и Ревмира, но образ девушки в те полубессознательные дни и ночи никак не складывался в единое целое, а напротив, рассыпался светящимися горошинками. Но, видать, слово «Ревмира» неоднократно срывалось с его разгоряченных губ, недаром, когда Матвею стало легче, медсестра Даша аккуратно спросила, а кто это такая.

Мотька спустил ноги на пол и нащупал выделенные ему больничные тапочки. За окном стелился серый ноябрьский день. Мимо штакетника куда-то шли по мощеной дороге две женщины, укутанные платками, с узелками в руках. Матвей поежился, представив, что в палатке на строительстве сейчас наверняка холодно. Может, утеплили, а то прошлой зимой зябко бывало. Хотя с местом строительства им, считай, повезло. Не Сибирь с ее тайгой и морозами. Когда Мотька начал выздоравливать, то принялся запоем читать газеты и теперь в деталях знал о строительстве нового города на Амуре и прочих ударных стройках. Так что им по сравнению с теми же дальневосточниками грех жаловаться на погодные условия. Но в палатке все равно зимовать не особо приятно. Может, начали строить деревянные бараки, о которых столько раз говорили на собраниях?

При мысли о бараках Матвей усмехнулся. Они ж не зэки, а добровольцы. Значит, можно не в первую очередь. Это для зэков как на дрожжах возник лагерь с высоченным забором, поверх которого аж три ряда колючей проволоки. И вся территория по ночам светилась будто центр Москвы, в которой, правда, Мотька ни разу в жизни не был. ЛЭП в первую очередь дала электричество не на стройку, не к палаткам Соцгорода, а туда, где пригнанные несколькими колоннами заключенные ударными темпами сооружали себе бараки под бдительным надзором стоящих на вышках вохровцев с винтовками Мосина.

Ребята недоумевали, и даже самые политически подкованные, вроде Женьки Кудрявцева, не могли объяснить, почему на строительстве завода электроэнергии не хватает, из-за чего техника в четверть силы работает, зато лагерь, получивший странное название «Таежный», залит светом так, что из самого Потехино небось видно.

Помнилось, как на комсомольском собрании, не на том, где Мотьку с Лешкой в члены союза принимали, а на следующем, выступал Виталий Кожемякин и пытался объяснить, зачем электричество первым делом в «Таежный» подали. Мол, надо создать сотрудникам органов все условия, чтобы ни один зэк, воспользовавшись темнотой, не вздумал совершить побег.

На котлованах будущих цехов появились расконвоированные заключенные. Были это в основном видавшие жизнь мужики с впалыми щеками и морщинистой кожей. Они сторонились добровольцев и прочих вольнонаемных. И те в свою очередь при малейшей возможности обходили зэков стороной. Словно два мира, не желавших соприкоснуться друг с другом.

Мотьке, видевшему, что зэков бросали на самые тяжелые работы, да и еще на гораздо более длинный рабочий день, не было их жалко. Поделом, не надо преступления совершать. А совершили – так искупайте вину, тут Мотька полностью разделял речи Кожемякина и Кудрявцева на собраниях. Попадалась среди зэков и другие, с тонкими чертами лица, с не изгнанными тяжелым, непосильным трудом искорками разума в глазах. Про таких говорили «вредители», «политические» или, как односложно рубил Женька, «контрики». Некоторых из них конвоировали на работу в административный барак. Он, кстати, заметно расширился – еще две двухэтажки возвели и назвали административным кварталом. Значит, и для строителей жилье можно в сжатые сроки с нуля поставить, только пока ничего конкретного на сей счет не звучало.

К тем контрикам, которые в административном квартале работали, начальство, включая самого Вигулиса, относилось мягко и даже с уважением. Мотька, да и другие ребята, недоумевали: это же враги советской власти, а им условия получше создают, чаем поят не шиповниковым, а настоящим. Матвей, правда, своими глазами не видел, но Женька Кудрявцев делился увиденным. Ребята не выдержали и напрямую спросили Осипова, откуда такое отношение к классово чуждым элементам. Афанасий Иванович прямо, без обиняков, ответил, что без буржуазных спецов, даже осужденных, сейчас не обойтись. Потом, когда собственные инженеры появятся, из пролетарской среды, все станет на свои места. А сейчас и зэков-спецов приходится привлекать, и иностранцев – вот-вот несколько американцев приедут.

В палату, отвлекая Зарубина от воспоминаний, вошла медсестра и принесла завтрак. Он был совсем небольшой, но Мотька после больничной еды чувствовал себя гораздо более сытым, чем на строительстве. Наверное, из-за отсутствия физической работы. Правда, это только последних дней касалось, когда выздоравливать начал. Пока в бреду валялся с высокой температурой, от еды просто воротило. Сильно исхудал Матвей тогда.

Зарубин лежал на втором этаже в палате для тяжелобольных. Тех, кто выздоравливал, перед выпиской переводили на первый этаж, но Мотьку оставили на месте. Матвей чувствовал, что и Никодим Петрович, и сестры относятся к нему с теплотой, даже с жалостью: такой молодой, а чуть на тот свет не отправился. Он сам, сквозь пелену горячечного бреда, слышал обрывки разговоров об этом.

Едва Зарубин допил чай, как в палате с обходом появился Никодим Петрович в своем неизменном, постоянно выпадающем из глаз пенсне. Он достал из кармана халата трубочку и принялся долго и тщательно слушать Мотины легкие, заставляя то дышать изо всех сил, то не дышать совсем. Потом наступила очередь ребер с казавшимися бесконечными вопросами, где болит, а где нет. И в заключение речь, как и вчера, и позавчера, пошла о сердце. Мотька уже пожалел, что рассказал Никодиму Петровичу о неприятных покалываниях в груди, которых у него отродясь раньше не было.

– Ну что, молодой человек, завтра на выписку. Только никаких тяжелых работ, минимум два-три месяца, а лучше полгода. Я все ограничения подробно опишу и передам с вами. Пока вы тут лежали, на строительстве полноценный медпункт появился, два доктора приехали: терапевт и хирург. Так что под наблюдением будете. Но раз в две недели обязательно ко мне показываться – я об этом тоже напишу.

От последней новости у Мотьки перехватило дух. Еле сдержался, чтоб не заплясать от радости. Теперь раз в две недели можно будет Ревмиру видеть, ничего не придумывая! Вот только как с работой? Разве его отпустят?

– Можете и по выходным приезжать, – словно угадал Мотькины мысли доктор.

– А как же вы? – растерялся Матвей.

– Врач – это особое служение, – в голосе доктора звучали нотки из дореволюционного прошлого. – У болезней выходных нет. К тому же я рядом с больницей живу, в соседнем доме. Всегда на посту, как теперь говорят.

– Доктор, – замялся Мотя, – а можно я сегодня опять…

– В музей? – улыбнулся Никодим Петрович. – Зачастили вы туда, голубчик, зачастили. Чем же наше Потехино внимание привлекло? Историей? Обычный городок провинциальный. Сколько их таких по матушке-Руси разбросано! Я ведь родился в Потехино и всю жизнь прожил. Вы не из наших краев? Где на свет изволили появиться?

– Не знаю, – опустил глаза Зарубин.

– Как так? – не понял доктор.

– Беспризорник я. Ни дома не помню, ни мать с отцом.

– Ладно, голубчик, не расстраивайтесь. Если заинтересовались нашим городком, то спрашивайте. Я не краевед, но основное в Потехино могу вам показать при желании. А в музей сходите, я разрешаю.

– Спасибо, доктор, – засиявшими глазами Мотя посмотрел на Никодима Петровича. – Может, вы знаете? В музее картина есть, где девушка нарисована возле окна. Там еще розы желтые рядом. Вы не знаете про художника? Написано, что Василий Становой.

– Не силен я в живописи, – Никодим Петрович потер указательным пальцем переносицу, – картину тоже не припоминаю. Хотя, позвольте, вроде есть такая. Да-да, точно есть. А насчет художника ничего сказать не могу. Фамилия Становой у нас в городе неизвестная. А в музее спрашивали? Там очень достойные люди служат.

– Девушка, которая нам экскурсию проводила, сказала, что не знает.

– В музее заведующей служит Пульхерия Петровна, подвижница настоящая. Помнится, года три назад приезжали на практику студенты-историки из самой Москвы, так она с ними раскопки кургана в степи за Холминском проводила. Целое событие для нашего городка! Вы, Матвей, к ней обратитесь и от меня поклон передайте – я имею честь лично быть знакомым с нею.

Едва Никодим Петрович закрыл за собой дверь, Зарубин бросился одеваться. Ему как выздоравливающему разрешили не сдавать верхнюю одежду в, как выражалась медсестра, каптерку, а хранить ее в шкафчике на втором этаже.

Музей сегодня работал по графику с утра, и Мотя решил провести там весь день до закрытия. Только на обед быстренько сходить в больницу. Ноги несли его словно паруса, щедро наполняемые попутным ветром. Зарубин распахнул дверь и ощутил ставший таким знакомым и желанным запах музейных комнат. Одной рукой он протянул кассирше деньги за билет, а другой попытался одновременно стянуть с себя стеганку и нахлобучить бахилы.

– Ты, милок, с чего-нибудь одного бы начал, – поучительно отозвалась кассирша. – Это только Юлий Цезарь мог одно, другое, третье и всё сразу, а ты у нас не император пока. Да и здороваться принято в приличных местах.

– Ой, тетя Глаша, простите! Здравствуйте! – насчет Юлия Цезаря Мотя промолчал. О наличии такого римского правителя он со школы, конечно, знал, но что имела в виду кассирша – не понял.

– Зачастил ты к нам, мил человек, – тетя Глаша подвинула на край стола билет и сдачу. – Разориться не боишься? Надо с Пульхерией Петровной обсудить, может, тебя бесплатно пускать велит.

– Тетя Глаша, мне самому с ней позарез встретиться надо. Как ее найти?

– Позарез ему! Словечко какое выбрал, – тетя Глаша шумно отпила чай из блюдечка. – А пошто тебе?

– Ну надо, серьезно, не байда, – зачастил Матвей.

– Не байда… Ты словечки свои бросай. У нас тут учреждение культуры, али тебе невдомек? Небось про картину спрашивать будешь? На втором этаже видел дверь справа, где табличка «служебный вход»? Вот за ней коридорчик имеется, так тебе первая дверь слева. Только постучаться не забудь! – крикнула кассирша вдогонку сорвавшемуся с места Зарубину. – Аккуратнее, бахилы не потеряй по дороге. Иначе сам пол мыть будешь!

Бахилы действительно самым нахальным образом стремились в свободное плавание. Пришлось Моте остановиться и, присев на корточки, примотать своенравные создания потуже к башмакам. Пока он возился с тесемками, боевой запал резко снизился, и на освободившееся место заползло сомнение, а стоит ли вообще идти к заведующей. Правду ей все равно не расскажешь, иначе за дурачка сочтут. А начнешь придумывать, обязательно на чем-нибудь проколешься.

– Чего встал? – послышался из-за спины голос кассирши. – Аль дорогу не уразумел?

За служебным входом царил полумрак: окошко было в конце коридорчика, а электричество, как и всюду в Потехино, в музее экономили – надо было в рамках выделенных лимитов освещать залы. На нужной двери висела табличка с надписью «Заречная П.П.». В первую минуту Зарубин не понял, о какой реке идет речь, но потом сообразил, что к чему. Он приоткрыл дверь и просунул голову. За небольшим столом прямо напротив входа сидела немолодая женщина, кутающаяся в большой серый платок. Матвей сразу вспомнил, что несколько раз видел эту женщину в залах музея.

– Добрый день, молодой человек! – заведующая оторвала взгляд от лежавших перед ней бумаг. – Вы ко мне? А почему не постучали?

Матвею стало неловко. Переминая пальцами входной билет, Зарубин не знал, что и сказать.

– Наверное, я просто не услышала, – женщина по-доброму улыбнулась. – Простыла немного, уши заложило. Так вы ко мне? Напомните ваше имя, а то я запамятовала.

– Вы… вы меня знаете? – сдавленно произнес Мотя, забыв еще и поздороваться.

– Говорили мне наши служительницы, что появился поклонник творчества живописца Станового. Да и сама я регулярно вас в этом зале вижу. Если память не подводит, то вчера наш музей изволили посетить.

– Здравствуйте, – виновато произнес Матвей, – а вы заведующая будете?

– Она самая. Пульхерией Петровной величают. Вы присаживайтесь, молодой человек, и напомните ваше имя.

Мотя на цыпочках прошел к стулу и сел на его краешек:

– Зарубин я, Матвей. Из Соцгорода, с шинного завода, со строительства.

– Да, – снова улыбнулась заведующая, – сколько молодежи приехало в наш сонный городок! Но там… я слышала, еще и лагерь с преступниками теперь будет? У нас жители за детей боятся.

– Они под надежной охраной и перевоспитываются трудом, – ответил Матвей словами, более подходящими для политинформации, но как сказать по-другому, он не знал.

– Так вы живописью интересуетесь?

– Я… да… нет… я не разбираюсь, – мучительно выдавил из себя Зарубин.

– Понимаю, – Пульхерия Петровна говорила с теплотой, которая растапливала в Матвее ледок неуверенности и сомнений. – Вам, видимо, этот портрет понравился? Должна сказать, что работа действительно неплохая, хотя художник малоизвестный.

– Малоизвестный? – перебил Мотька заведующую. – Как же так? Разве в музеях бывают малоизвестные? Я думал, что он знаменитый.

– Молодой человек, у нас, к глубокому сожалению, не Эрмитаж и не Третьяковская галерея. И вообще не картинная галерея, пусть и провинциальная. У нас всего лишь краеведческий музей с небольшим залом живописи и графики местных художников.

– Так, значит, он местный? – с надеждой спросил Зарубин.

– Нет, тут исключение – этот художник не местный.

– Не местный… – разочарованно протянул Матвей. – И что же делать?

– Не поняла вас, – Заречная пристально посмотрела на Мотю. – Вы постарайтесь объяснить, что вас так заинтересовало в этом полотне. Тогда я постараюсь вам помочь. Если смогу, конечно.

Матвей опустил глаза и замолчал. Не будешь же говорить взрослой, серьезной женщине, да и еще заведующей целым музеем, о том, что влюбился в девушку на картине. Она, Пульхерия Петровна, не засмеет, наверное, как ребята на строительстве, но мало ли что подумает.

– Позвольте мне определенную нескромность, – слова Заречной были необычные, не повседневные. – Расскажу вам одну историю. Я училась на Бестужевских курсах, на историко-филологическом отделении. И безумно влюбилась в Евгения Онегина. Даже письмо в стихах пыталась ему написать вместо Татьяны Лариной. Получилось, правда, плохо. Бог меня способностями к стихосложению обделил.

– А потом что было? – открыв рот от удивления, спросил Зарубин.

– Собственно говоря, ничего. Девичья влюбленность в литературного героя прошла, только вот со светлым чувством вспоминаю иногда. Но человеку вообще свойственно в розовых тонах воспроизводить свою юность, особенно когда проходит так много лет, что и посчитать страшно. Как я понимаю, с вами и девушкой на картине такая же история приключилась? Ну ничего, не вы первый, не вы последний. А барышня на полотне Станового действительно красивая.

– Вам тоже нравится? – в глазах Зарубина вспыхнул огонек.

– Молодой человек, я, конечно, не мужчина, но, объективно говоря, она хороша. Так что у вас неплохой вкус, поздравляю и желаю, чтобы и в жизни вы встретили достойную пару.

– Я хотел про художника побольше узнать. Правду говорят, что рисуют картины с живых людей? Ежели так, то он знает Ревмиру.

– Кого-кого? – переспросила Заречная.

– Ну, девушку с картины.

– Это вы ей такое имя придумали?

– Да. Ревмира! Революция мировая!

– Не знаю, не знаю, – покачала головой заведующая. – Вы меня простите великодушно, но она не очень похожа на революционерку. По крайней мере, в таком платье по баррикадам не побегаешь. Да, и вот что. Я не сильна в новых именах, но как раз недавно читала, что Ревмира – сокращение не от революции мировой, а от революционного мира. Но тут вы, думаю, лучше знаете.

– Ничего вы не смыслите, – с горячностью выпалил Матвей. – Она революционерка, самая настоящая. Иначе и быть не может, ведь она красивая. А то, что в платье таком, да рядом с розами, то Ревмира задание выполняет в тылу у белых.

– Как же ей родители могли такое имя дать, если она до революции на свет появилась? – улыбнулась Заречная.

– До революции? – почесал в голове озадаченный Мотя. – А она… она сама потом имя сменила. Вот!

– Хорошо, хорошо, пусть будет по-вашему, – успокоительно произнесла Пульхерия Петровна. – Так чем я могу помочь вам?

– Я хотел про художника узнать. Раз он Ревмиру рисовал, то, значит, они знакомы.

– Понятно, – прервала Заречная. – Художник картину не рисует, а пишет, но это так, к слову. Теперь насчет Станового. «Девушка и утро» попала в наш музей в начале двадцатых, можно поднять бумаги и уточнить. Я тогда еще здесь не служила. На самой картине даты, насколько я помню, нет, только автограф художника. Но в любом случае полотну больше десяти лет. Если предположить, что Становой писал с натуры, что бывает часто, но не всегда, то в этом случае вашей Ревмире сейчас за тридцать. Давайте сделаем так. Я наведу справки и завтра, если заглянете, расскажу, что дастся узнать.

– Меня с утра выписывают завтра, – угрюмо пробурчал Мотя.

– Откуда выписывают? Из больницы? То-то я думаю, почему вы несколько дней подряд в музее проводите, с вашего строительства путь неблизкий. Из больницы сбежали?

– Ничего я не сбежал, – обиженно насупился Матвей, – меня сам Никодим Петрович отпустил. Ой, совсем забыл, он же вам привет, нет, не привет, как это… поклон передавал.

– И ему от меня поклон передайте. Только обязательно! Замечательный доктор! И человек душевный. Извините, что так долго вас держу, распорядок больничный ломаю. Идите, голубчик, а то Никодим Петрович ругаться будет, еще и мне попадет.

Матвей вышел из кабинета Заречной. Оказавшись в залах музея, он, естественно, позабыл о всяческих обедах, больницах, вообще о времени и направился туда, куда не мог не пойти.

На профиль Ревмиры сейчас падала тень: свет в зале не зажигали, поскольку посетителей практически не было, а заунывный дождик за окном добавлял серости. Матвею показалось, что летнее утро с сочной зеленью за окном девушки потускнело, будто подернулось вуалью.

– Слушай, парень, тебе пора в больницу, – за спиной Моти прозвучал глуховатый женский голос.

Он обернулся и увидел Машу, второго экскурсовода. Та отличалась от остальных работниц музея своим несколько фамильярным отношением к посетителям. Хотя, может, и не так: чужая душа – потемки.

– Чего уставился? – гнула свою линию Маша. – Мое дело маленькое. Заведующая сказала отправить тебя в больницу, вот я и отправляю. Давай живей! Мне домой надо успеть малого покормить, а я тут с тобой стою.

– Ладно, ладно, не бухти. Иду сейчас.

– Сам не бухти! Я к нему по-доброму, а он еще обзывается.

В больнице Зарубина предупредили, чтоб зашел после обеда к доктору. Никодим Петрович сидел за своим небольшим столом и старательно заполнял медицинские документы, осматривая перо после каждого погружения в чернильницу. Увидев Матвея, он промокнул написанное и отодвинул чернильный прибор.

– Заходите, молодой человек. Как там Пульхерия Петровна? Поклон от меня передали?

– Да, – сконфуженно ответил Зарубин, вспомнив, как едва не забыл выполнить просьбу доктора. – Она вам тоже поклон передавала.

– Спасибо. Замечательная женщина! – улыбнулся Никодим Петрович. – Надеюсь, она вам помогла?

– Нет, – обреченно опустил голову Матвей. – Ничего не знает про этого художника. Не местный он.

– Не отчаивайтесь. Насколько я знаю Пульхерию Петровну, она всевозможные справки соберет, уяснит, что сможет.

– Да, она сказала, что документацию посмотрит, как картина в музей попала. Под конец дня велела заглянуть. Так что я еще раз отлучусь. Можно, доктор?

– Хорошо. Теперь по завтрашнему дню. Я созвонился с медпунктом на строительстве. Часов в десять-одиннадцать будет грузовая машина в Потехино, какое-то оборудование поступило, забирать будут. С этой оказией и поедете. Только, Матвей, в кабину сядете и никак иначе. Я и шоферу скажу, и старшему. Легкие беречь – вот таков мой наказ! С терапевтом из медпункта я переговорил. Вам сейчас работу полегче подыщут.

– Как это полегче? – Зарубин чуть не задохнулся от возмущения. – Я не белоручка, я доброволец! В комсомол недавно приняли. Буду ту же работу делать, что и бригада. Я вот на сварщика хочу выучиться. Только первый день начал… когда упал.

– Значит так, товарищ комсомолец! – неожиданно жестко ответил Никодим Петрович. – Вы ведь социализм строить сюда приехали? Так? Я спрашиваю! Так?

– Так, – еле слышно пробормотал Мотька.

– А раз так, то зарубите себе на носу, товарищ Зарубин, что социализм строят не абы какие, а здоровые люди. Посему, милостивый друг, извольте заботиться о своем здоровье и беспрекословно исполнять врачебные предписания.

Матвей решил с доктором не спорить, а то вдруг запрет его сейчас в больнице и поминай как звали – никакой Ревмиры сегодня уже не увидишь и про художника ничего не узнаешь. Хотя Мотя особо и не надеялся после утреннего разговора с заведующей. Раз она не знает, то кто тогда вообще знать должен?

Зарубин помчался в музей, сразу как вышел от доктора.

Тетя Глаша решительно отвела Мотину руку с протянутыми деньгами за билет:

– Брал уже сегодня. Так проходи. Ходишь будто на работу.

Зарубин собирался поинтересоваться насчет Пульхерии Петровны, но замялся и прямиком направился к Ревмире. Дождик, пока он пребывал в больнице, стих, и сквозь редкие, неуверенные просветы в тучах иногда выскакивали лучи долгожданного осеннего солнышка. Вот и сейчас один из них ласково скользил чуть ниже глаза Ревмиры. Лучик то становился блеклым от набегающего облака, то вновь разгорался. Моте казалось, что Ревмира ему подмигивает. Какая жалость, что художник изобразил девушку почти в профиль. Матвею нестерпимо хотелось увидеть скрытый Становым второй глаз Ревмиры. Он представлялся еще прекраснее, чем тот, который был на картине. Хотя как второй глаз может быть прекраснее первого? Она, Ревмира, косая, что ли? От такой мысли Матвею стало не по себе. Нет, второй глаз такой же красивый, как и первый, просто Ревмира становится еще восхитительней, когда смотрит обоими. Такое объяснение Матвея устроило, и он успокоился.

Зарубин почувствовал взгляд в спину, рыскающий прямо по позвоночнику. Он порывисто обернулся и увидел Машу. Опять нелегкая экскурсоводшу принесла, мешается под ногами весь день.

– Зайди к Заречной! – в приказном тоне сообщила Маша и удалилась.

Матвей повернулся к картине и, улыбнувшись Ревмире, повел глазами в направлении правого нижнего угла полотна. Там был автограф художника. Зарубин, конечно, видел его и раньше, но специально никогда не всматривался. Ну написана витиевато буква «В», после которой стоит точка, больше похожая на запятую, а дальше различимы только буквы «Ст», завершающиеся росчерками, которые уменьшались в размере и одновременно закруглялись кверху. Неужели сейчас он, Мотька, узнает, кто такая Ревмира? Если бы заведующая ничего не выяснила, то зачем тогда было присылать за ним экскурсоводшу?

Глава 10. Таинственный Василий становой

Надежды Матвея не оправдались. Едва он просунул раскрасневшееся лицо в кабинет, Заречная вылила на взбудораженную головушку Зарубина добрый ушат холодной воды:

– Проходите, голубчик, присаживайтесь. К искреннему моему сожалению, поиски ни к чему не привели. В архиве есть только расписка о том, что несколько картин, в том числе «Девушка и утро», конфискованы у купца Поливанова и переданы в сектор культуры исполкома. А уже оттуда они поступили в наш музей. Было это в 1921 году, в апреле, число, простите, запамятовала.

– Поливанов? Кто это такой? – растерянно начал спрашивать Матвей. – Он наверняка Станового знает, раз картины были.

– Василия Станового была изъята только одна эта картина, остальные принадлежат другим художникам.

– А сам Поливанов? Давайте прямо сейчас к нему пойдем! – в словах Матвея заполыхал огонь надежды.

– Купец Поливанов был арестован за контрреволюционную деятельность. О дальнейшей судьбе его мне неизвестно. Видимо, в тюрьму посадили. Либо на Север выслали, тогда многих туда отправляли.

Матвей от расстройства прикусил губу. Вот возникла одна-единственная тоненькая ниточка и порвалась, едва появившись на свет. Поливанов – конечно, классовый враг, наверняка много кровушки попил у бедноты, но сейчас он совсем не помешал бы на свободе, в своем собственном доме. Зарубин представил себе, как с пристрастием допрашивает жирного купчишку с лоснящимися щеками: все бы выведал про Станового. Этот Поливанов такое вспомнил бы, о чем и думать забыл!

– Матвей, мне не хочется вас расстраивать, – мягким, успокаивающим голосом продолжила Заречная, – но вряд ли удастся еще что-то узнать здесь, в Потехино. Я не искусствовед. Конечно, раз в нашем музее есть работа Василия Станового, то надо заниматься поисками. Запросы послать в Москву, в Ленинград, хотя бы в Южноморск. По-хорошему, туда надо ехать, поработать в архивах. Но сейчас нам командирование не под силу ни в финансовом плане, ни в кадровом. Одно могу сказать точно – Становой не из местных. Возможно, «Девушку и утро» купец Поливанов купил во время своих путешествий, он на широкую ногу жил.

– А мог ему кто-то обменять Ревмиру за продукты, за хлеб? – Зарубин искал спасительную зацепку.

– Ревмиру вашу точно никто не мог обменять, – заулыбалась Пульхерия Петровна. – Крепостное право в прошлом веке отменено. А «Девушку и утро»… да, такое возможно. Но я не знаю потехинцев, у которых были бы частные собрания. Значит, и в этом случае речь идет о приезжем.

Моте стало тошно от бессилия. Не хотелось никуда идти, вставать со стула, даже шевелить пальцами. Неужели ему никогда не удастся найти и увидеть Ревмиру? Какое неумолимое в своей безысходности слово – никогда…

– Не переживайте, голубчик, – Заречная протянула через стол руку и мягко провела по ладони Матвея. – Это всего лишь картина, портрет. Не уверена даже, можно ли ее отнести к портретному жанру: девушка в профиль изображена, многое от натюрморта присутствует.

До сознания Матвея долетало: «портрет», «натюрморт». В другой раз он с любопытством спросил бы, что означает красивое, необычное слово «натюрморт», но сейчас Зарубиным овладело опустошающее безразличие.

– Знаете, я вам завидую белой завистью, – продолжала успокаивать заведующая, – такой молодой, красивый, целая жизнь впереди. Какой-то девушке очень повезет с вами. И обязательно вам учиться надо. В «Южноморской правде» пишут, что оборудование на заводе самое современное будет. Вот направят вас и товарищей ваших учиться, тогда сможете в архивы походить, в библиотеках посидеть. Я уверена, что многое о Василии Становом узнаете и нам в музей сообщите. А наши экскурсоводы будут о вас потом рассказывать посетителям.

– Сейчас надо цеха возводить, не ко времени учеба, – пробурчал Мотя, но про себя отметил, что нарисованная Заречной перспектива ему нравится.

– Учеба, голубчик, всегда ко времени. Уж поверьте мне! – убежденно заключила Пульхерия Петровна.

– А в Потехино ни у кого больше нельзя спросить?

– Я подумаю, – уклончиво произнесла Заречная и начала передвигать бумаги на столе.

Матвей понял, что ему пора уходить. В конце концов, у заведующей наверняка есть всякие важные и неотложные дела, от которых он полдня отвлекает.

– Спасибо большое. Я тогда пойду, пожалуй… по музею похожу…

– Походите-походите, – с лукавой искоркой в глазах разрешила Заречная. – Только мы сегодня не до пяти, а до четырех работаем, вы нас простите великодушно.

Распрощавшись с Пульхерией Петровной, Зарубин устремился к Ревмире и провел возле нее неотлучно остававшееся до закрытия время. Оказалось, что, пока он был у заведующей, напротив картины появился стульчик. Матвей поначалу решил, что поставили для пожилых посетителей. Правда, бабушек и дедушек в музее он особо не замечал. Но мало ли, вдруг они в другое время приходят. А Матвею до стула нет дела – он молодой. Но постепенно слабость от перенесенной болезни заставила Зарубина сначала опереться на стул руками, а потом и вовсе сесть.

Приглушенные детские голоса слышались из зала, посвященного природе севера Южноморского края. Наверное, школьники пришли на экскурсию. Матвею очень не хотелось, чтобы непоседливые и шумные пацаны и девчонки врывались в мир, где он был наедине с Ревмирой. Но голоса оставались вдалеке, а затем и вовсе стихли.

Матвей сидел на стуле и неотрывно смотрел на Ревмиру. Глаза его от напряжения стали подергиваться, и казалось, что по лицу и фигурке Ревмиры скользит рябь, будто по поверхности воды в теплый летний день. Мотя сомкнул веки. Девушка начала медленно отплывать в неизвестную даль. Вот она повернула голову, и Матвей наконец увидел ее лицо целиком. Ревмира улыбнулась и размеренно помахала рукой. Она спиной вперед заскользила вдаль, а желтые розы выпорхнули из вазы и вереницей полетели за своей хозяйкой, обрамляя фигурку девушки ярким, праздничным созвездьем…

– Надо же! Как умаялся-то, – растормошила Зарубина властная рука тети Глаши. – Ты, мил человек, совсем обессилеешь тут. Это подумать только – заснул прямо в зале. Давай собирайся, закрываемся мы.

Матвей встрепенулся и суетливо поднялся со стула. Тяжело было смириться, что улыбающаяся, приветливо помахивающая рукой и свободно скользящая по воздуху Ревмира – всего лишь сон.

– Завтра, небось, опять на свиданку явишься? Так не забудь, мы с утра закрыты будем, позже приходи. А вообще гляжу я, что дурь тебе, парень, в голову втемяшилась. Ты будто мешком пыльным ударенный, – подытожила тетя Глаша, собираясь запереть за Матвеем дверь.

– Уезжаю я, выписывают завтра. Теперь и не знаю, когда прийти смогу, – Зарубин грустно посмотрел на билетершу.

На следующий день «яшка» подкатила к больнице, еще и десяти часов не было. В кузове виднелся большой деревянный ящик, на котором черной краской было неровно написано «электродвигатель». Около кабины, посвистывая, прохаживался крепкий молодой парень с пробивающимся из-под кепки густым рыжим чубом.

Никодим Петрович, отдав необходимые распоряжения, первым вышел к калитке и там поджидал Матвея. Когда Зарубин, держа в руке свой заплечный мешок, спустился с крыльца, врач что-то методично и размеренно рассказывал парню с рыжим чубом. Мешок оттягивал Моте руку. Набитые сейчас внутрь теплые вещи привезли ребята из бригады в первый же выходной, когда Зарубин еще метался в бреду. Потом лэпщики, несколько человек, были еще один раз. Матвей тогда начинал выздоравливать, но был довольно слаб, быстро утомлялся. Потому ребята пробыли недолго. Мотю удивило, что среди них не было Лешки Хотиненко. Спрашивать о нем Зарубин не стал, мало ли какие дела могли помешать лучшему другу приехать, но с огорчением подумал, что когда-нибудь их с Лешкой жизненные дорожки вот так возьмут и разойдутся. В конце концов, не век же неразлучными быть. Жизнь – не трудкол, посложнее будет.

Распрощавшись с Никодимом Петровичем, Матвей залез в кабину и с любопытством принялся рассматривать приборы со всякими хитрыми стрелками и цифрами. Раньше в кабине «яшки» ездить ему не приходилось, все только в кузове.

– Чего, интересуешься? – легко впорхнул на водительское место рыжеволосый парень. – Давай знакомиться! Александр, Сашка!

У шофера оказался легкий и дружелюбный характер. Он всю дорогу балагурил, рассказывал всяческие истории. Матвей совсем перестал замечать ямы и ухабы, от которых тело подбрасывало будто на пружинах, а затылку приходилось в принудительном порядке «целоваться» с верхом кабины.

Себя Сашка называл потомственным шофером в третьем поколении. Оказалось, что его дед и отец работали извозчиками в Москве. Матвей впервые в жизни познакомился с настоящим, коренным москвичом. Александр с таким упоением рассказывал о своих родных Сокольниках, что Моте очень захотелось там побывать, увидеть все своими глазами.

Зарубин выждал минутку, когда Сашка сделал паузу, закуривая папиросу, и спросил:

– Чего ж ты тогда из самой Москвы сюда подался?

– Чудак-человек! – широко улыбнулся шофер, протягивая Моте пачку сигарет. – Я такой же доброволец, как и ты, через райком сюда попал. Хочу своими руками завод-гигант построить, чтоб было потом о чем внукам рассказать! Да ты кури!

– Нельзя мне сейчас, – с грустью посмотрел на папиросы Мотя. – Знаешь, мне Москва сказочной кажется. Когда малым был и на вокзале тырил, столько раз хотел в Москву удрать. Один раз мы с Лешкой, он сейчас тоже здесь, на строительстве, может, слышал, Хотиненко фамилия, так вот мы с ним в товарняк забрались. Да нас хромой Прохор, это главарь наш был, нашел. И хорошо, что нашел, этот товарняк не в Москву ехал, а наоборот совсем. А мы подумали, что раз на табличке написано, то, значит, прямиком в столицу.

– Да, Москва, она всем городам город! – мечтательно произнес Сашка. – Еще побываешь! Вот завод построим, в отпуск к своим махну. Давай вместе! Сокольники тебе покажу, Замоскворечье, ну, Кремль увидишь, самой собой. Москва-река, она знаешь какая широкая! Не меньше Волги! Правда, я на Волге не был, но Москва-река точно ей не уступает. На трамвае покатаешься! Знаешь, как на подножке висеть надо? Я тебя научу!

– Ты недавно приехал? – спросил Мотя. – Я тебя не припоминаю.

– Три недели. Пусть не с начала, но я считаю, что не опоздал. Цеха начинают монтироваться, металлоконструкции со станции возим, вот теперь оборудование пошло.

За разговором незаметно прикатили в Соцгород. Сашка высадил Мотю в палаточном городке, а сам укатил к котлованам. Зарубин накинул вещмешок на плечо и посмотрел по сторонам. Все знакомое, будто и не уезжал никуда. Да и больница вместе с Никодимом Петровичем начала расплываться в памяти, как волна от брошенного в речку камушка. Словно и не было ни метания в жару, ни слабости, пронизывающей каждую клеточку, ни льющегося в окошко белесого света низкого осеннего неба. Была только Ревмира.

Матвей пошел к палатке, около которой столкнулся с погруженной в поварские хлопоты Люсей. Та бросилась на шею к Зарубину:

– Мотька, дорогой, наконец-то! Выздоровел? Полностью? Давай я тебя накормлю.

Пока Матвей с проснувшимся от свежего воздуха аппетитом уминал порцию каши, Люся, перескакивая с пятого на десятое, рассказывала ему новости.

– Ты одна сегодня? Где Поля? – спросил Матвей, когда поток слов от Лусине начал иссякать.

– В другой бригаде она, – ответила девушка, потупив глаза. – Пошла на каменщицу учиться. Ей, Мотя, сейчас очень деньги нужны. Ты ведь не знаешь, она у нас ездила домой, к своим, отпуск дали, целых двенадцать дней. На той неделе вернулась, к выходному. Ну и… в общем, трудно там, голодно…

Люся замолчала. Матвей вопросительно посмотрел на нее. Девушка вздохнула:

– Пусть лучше она сама тебе расскажет. Или Лешка твой. А мне другую напарницу обещали. Ждем новичков, завтра должны приехать.

Мотя отправил в рот последнюю ложку каши, придвинул к себе кружку с чаем и… вздрогнул. Издалека, с той стороны, где располагался «Таежный», послышался собачий лай. От него по коже побежали мурашки.

Глава 11. Отчаяние от бессилия

– Видела, какой Мотька исхудавший вернулся? – Лешка прижал к себе сидевшую рядом Павлину.

Поля затуманенными от слез глазами смотрела вдаль, на другой берег Мотовилихи. Невдалеке, в пожухлой траве, послышалось стрекотание кузнечика, сумевшего дожить до этой поздней осенней поры.

– Поля, перестань! Нельзя же так, – Алексей увидел, как задергались губы девушки, и принялся осыпать ее поцелуями.

– Ты… ты… исхудавших не видел, – сквозь всхлипывания прорывались обрывки слов Павлины.

– Ну перестань, Полечка! Ты же денег им оставила. Много денег. Они теперь перезимуют, – горячо зашептал Хотиненко.

– Ты ничего не понял, Лешенька! Уполномоченные придут и всё-всё выскребут. Ни зернышка не оставят, ежели найдут. Я ведь рассказывала, в селе орудует Васька-бандит. На нем клейма ставить негде, это тебе весь колхоз скажет, все село. А его Антип Иванович уполномоченным сделал. Что творится-то?

Хотиненко уже много раз слышал от Павлины ее постоянно повторяемый, сбивчивый, полный непонимания, жалости и одновременно гнева рассказ о происходившем в Высоком. Лешка не мог взять в толк, каким образом Антип Иванович Овечкин, заслуженный и уважаемый человек, председатель колхоза, мог потворствовать таким, как Васька-бандит. Послушать Полю, так не верится, что такое вообще может происходить. Какие-то уполномоченные, местные и пришлые, бандиты настоящие, врываются в дома, разувают и раздевают, заставляют стоять в холодных ямах или в амбар без одежды бросают, из которого уже выскребли все до последней крошки.

– Как же райком? Райисполком? – снова и снова повторял Алексей, задавая вопросы, на которые ни у него, ни у Поли нет ответов. – Там что, советской власти не осталось?

– Не знаю я, Лешенька, ничего не знаю… Ты мне веришь?

– Верю, Полюшка, верю, – горячие губы Хотиненко собирали с Полиных щек и губ соленые слезы.

– Увольняться мне надо, – всхлипнула девушка, – и ехать. Пропадут мал мала без меня. Мамочка вся почернела и тонюсенькая сделалась ровно спичка. Не переживут они зиму. Чует мое сердце, не переживут. А батя совсем руки опустил. Запил крепко. Хлеб весь подчистую забрали, муку, зерно на посев, картошку с капустой, а самогон батя сумел спрятать. Где – ума не приложу. И еще варенье осталось, вишневое да грушевое. Так оно в горло уже не лезет, приторное.

Полины плечи дрожали в теплых, сильных руках Алексея. Девушка шумно вдохнула воздух сквозь душившие слезы и сорвалась в громкий, неудержимый плач:

– Полканчик! Бедный! Я его щеночком крошечным помню!

У Алексея перехватило дыхание. Ему невыносимо снова слышать эту историю про то, как пришлось съесть дворового пса.

– Не надо, Полечка! Забудь, не терзай себя. По-другому никак… Сама говоришь, что мал мала… раз нет другого мяса.

Лешка знал, что дома у Павлины еще две кошки, но страшился спросить о них. Наверное, живы пока, раз Поля ничего не говорит.

– Уеду я, Леша. Завтра уеду!

– Поля, не надо! Ты по-другому хотела. На каменщицу пошла… Своим помогать деньгами сможешь. И я помогу. Куда мне зарплату девать?

– Ничего ты не понял! – голос Павлины переполнен слезами. – Не выживут они без меня. Я сама так думала: каменщицей буду, денег больше, посылать буду. А ведь там всё-всё отберут, что они купят на эти деньги. И сами деньги тоже найдут и отберут.

Павлина оторвала свое лицо от губ Алексея.

– Лешенька, ты иди… Мне одной побыть надо… Иди! Я посижу немного и приду… Не жди меня…

С тяжелым сердцем Хотиненко поднялся и пошел по направлению к палаткам. На улице совсем стемнело. Алексей подумал, что нельзя оставлять сейчас Полю одну, никак нельзя. Он спешно вернулся и не застал девушку на месте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

http://2rybinsk.ru/true-love-legend/

Вернуться

2

http://artrussia.ru/andrei_markin/picture/2927

Вернуться