Даниил Сгораев
Безымянный подросток с окраины города

"Они утратили способность любить, заменив её стремлением к самопожертвованию. Кстати, некоторым людям, которые остро нуждаются в любви, но сами не умеют любить или утратили эту способность, самопожертвование представляется единственным решением, ибо это для них единственный в жизни шанс узнать, что такое любовь. Но эти "жертвенники" очень сильно отличаются от любящих мучеников, которые любят жизнь, хотят жить и которые соглашаются на смерть, чтобы не предать себя и свои идеалы. Наши юноши и девушки, готовые к разрушению и самоубийству, заслуживают обвинения, но одновременно они и сами обвиняют, ибо показывают своим примером, что при нашем общественном строе лучшая часть молодёжи оказывается в безнадёжной изоляции и впадает в разрушительный фанатизм, ибо видит в нём единственный выход из отчаянного одиночества"

"Иметь или быть?", Эрих Фромм

"Младенческое трогая лицо,

Господь шептал слова благие:

"В тебе течёт река отцов,

Но берега её другие".

"Я – мой главный труд", Рэй Брэдбери

"Каждый может быть любим"

"Рокки", Zivert

Глава 1
Не выдали премию

Папа был странным.

Андрей смотрел на него и никак, ну никак не мог узнать в нём того доброго папу, что вчера учил его делать самолётики, а потом раскрашивать их совсем как истребителей. Нет, сейчас он был другим. Страшным. Очень страшным. Он стоял в дверном проёме, у входа в квартиру, тяжело дыша и смотря на свою жену и маленького сына. Они замерли в коридоре, как только услышали звук проворачиваемого в замке ключа – что-то в нём было странное, непривычное, угрожающее. Один поворот. Пауза. Второй поворот. Пауза. Третий поворот. Тишина.

А потом открылась дверь.

Свет люстры, что висела в коридоре, был ядовито-жёлтым, и он словно иссушенная кожа ложился на лицо папы. Тьма лестничной площадки сгущалась за его спиной, целуя плечи, поглаживая их, не смея ворваться во владение ядовитой желтизны. Образованные светом тени уродовали нос, глаза, губы, и впервые маленькому Андрею, только-только пошедшему в школу, лицо папы показалось омерзительным. Он не знал такого слова, на зато почувствовал желчь отторжения в собственном сердце, когда посмотрел на папу. Посмотрел на его взлохмаченные русые волосы, часть которых спадала на лоб, на налитые кровью глаза, в которых, казалось, не было белка, а лишь мягкая губка, вытащенная из полного крови ведра. Прижимая к груди плюшевого мишку (Фредди Тод, открой-ка рот, мы тебя покормим, вот!), стоя рядом с мамой, Андрей пытался увидеть в дверном проёме папу, но… не мог.

Он видел монстра, вырвавшегося из самых ужасных ночных кошмаров. Монстра, что прячется в шкафу и вылезает наружу только тогда, когда ты засыпаешь, – скрип тонкой дверцы, и на половицы опускается уродливая нога. Монстра, который сделает тебе очень больно, потому что знает, куда нажимать.

– Привет, семья. – Папа улыбнулся, и от этой улыбки по спине Андрея пробежали мурашки. – Я вернулся домой.

Он стоял как-то странно, раньше он так никогда не стоял. Словно кто-то невидимый обхватил пальцами его коричневую кожаную куртку и раскачивал из стороны в сторону – не сильно, но заметно. Андрей узнал папину любимую рубашку – белая, с жёлтыми и голубыми линиями, пересекающими торс вдоль. Но почему-то она была наполовину выправлена из штанов, а кое-где и вообще виднелось тёмно-зелёное пятно. Верхние пуговицы были расстёгнуты, предоставляя жёлтому свету возможность поласкать чистую, лишённую волос кожу. На вылинявших джинсах тут и там висели ошмётки грязи, и Андрей догадался, что папа несколько раз упал, прежде чем добрался до дома. Наверное, кто-то поставил подножку. Да, некоторые мальчишки любят так делать, вот и папе сделали. Взрослые же иногда тоже ругаются, верно? Могут даже подраться или пообзывать друг друга – Андрей видел такое не раз. А папа, похоже, упал так сильно, что теперь еле стоит. Ему бы прилечь. Да, прилечь! Надо уложить его на диван и сделать любимый чай, а потом Андрей расскажет стих, который задали учить в школе, и папа похлопает ему, потому что он всегда хлопает в конце стихотворений!

– Папа! – Андрей рванулся вперёд, но уже через секунду встал как вкопанный. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что остановила его мама, тут же схватившая сына за воротник футболки, но нет, нет, нет, всё было гораздо глубже.

Андрея остановил взгляд отца, взгляд папы. После крика глаза, полные крови, состоящие из крови, метнулись в сторону Андрея и вгрызлись в него. Так хищники вгрызаются в плот своей жертвы.

Никогда в жизни Андрей и подумать не мог, что папа может на него ТАК смотреть. Сердце пропустило удар, а со следующим в кровь ворвался страх и с каждой секундой всё больше распространялся по организму. Это ужасно – бояться папу. И от непонимания этого страха становится ещё страшнее – особенно, когда тебе семь лет и каждый вечер перед сном ты смотришь «Спокойной ночи, малыши». Андрей не мог отвести взгляд от человека в дверном проёме. В обтянутом кожей черепе горели два глаза, и в каждом из них было столько ненависти, что в ней можно было утопить человека. Они так широко раскрылись, что казалось, словно они сейчас, вот сейчас, вот прямо сейчас выпадут из орбит, но нет, они держались, и крови в них становилось всё больше. Губы находились в постоянном движении, будто произносили слова, но это было не так. Всё было не так. Почему-то всё было в папе не так, а в особенности – глаза.

Эти кровавые, пропитанные ненавистью глаза маленький Андрей запомнит на всю жизнь.

Он почувствовал, как мама аккуратно подтянула его к себе и прижала к ноге. В длинном коридоре, по сторонам которого находились двери комнат, в самом начале, тяжело дыша, стоял пьяный, еле держащийся на ногах мужчина, впившийся взглядом в молодую жену и ребёнка, глазки которого начинали блестеть. На маме была простая серая футболка, через которую проступали контуры небольшой груди, короткие домашние шорты и белые носочки, в которых ступни её выглядели невероятно прекрасными, утончёнными. Но красота этим вечером не имела никакого значения. Этим вечером следовало надеть красную футболку, красные шорты и красные носки, чтобы на одежде не так сильно выделялась кровь.

Мамина рука вцепилась в плечо Андрея, пальцы больно впивались в кожу, но он не кричал, нет, не кричал, потому что боялся. Боялся папиного взгляда. Казалось, сейчас он мог сделать что угодно.

– Почему ты выпил? – спросила мама. Её ладонь дрожала, нога дрожала, всё её тело дрожало, и вместе с ней задрожал и Андрей.

Какое-то время папа не отвечал, а лишь тяжело дышал, и с каждым вдохом тело его отбрасывало назад, а с выдохом – вперёд. Ядовитый жёлтый свет подчёркивал морщины на лице, превращая его в маску дьявола, в маску ужаса и наслаждения… наслаждения предстоящего события.

– Этот сукин сын лишил меня премии. Сказал, что я слишком много пререкаюсь и что мне следует научиться держать язык за зубами. – Кровавые глаза метнулись к Андрею, потом обратно к маме. – Этот выблядок наказал меня! Хотя он младше на целых…

– Не ругайся при ребёнке.

Мама сказала это тихо, но её слова прозвучали как гром, раздавшийся в тишине. Папа резко замолчал. Замер. Андрей видел, как его взгляд упёрся в шкафчик для обуви, что стоял у самого входа. И почему-то в этот момент – в момент, когда дрожащая ладонь мамы сжимала плечо, а кровавые глаза папы пожирали шкафчик – Андрею захотелось плакать. Он не любил, никогда не любил плакать! Плачут девочки, а мальчики не должны этого делать, потому что они сильные! Но смотря на папу, Андрей не мог не плакать. Почему-то его била дрожь, он никак не мог понять почему, ведь всё же хорошо: они все дома, мама приготовила ужин, папа пришёл с работы, и сейчас он достанет из кармана шоколадку, которую купил Андрею, потому что обычно так всё и происходит.

Но только не сегодня. Сегодня в их семье зародился страх, и в первые же секунды он забрался Андрею под кожу, заставляя его дрожать, держа в напряжении. И хоть он старался – старался из всех сил! – подавить в себе плач, один всхлип вырвался наружу.

Один всхлип.

Один чертовски громкий всхлип.

– Андрюш, – мама прошептала его имя так тихо, чтобы её не услышал папа. – Посмотри на меня.

Он так и сделал – посмотрел на свою маму. То, что он увидел, закрепится в памяти до последней минуты его жизни. Перед ним предстало лицо юной красавицы, самой красивой девушки в мире, и свет люстры, что висела над головой Андрея, мягко ложился на тёмно-русые волосы, посыпая их небольшим слоем золота. Контуры лица, каждый изгиб, каждая линия вместе казались чем-то невообразимым, чем-то таким, прекраснее чего бог ещё не придумал. Андрей, смотря на маму сквозь пелену подступающих слёз, никак не мог насладиться её красотой и даже сейчас, дрожа от страха, где-то глубоко внутри он тихо гордился, что его мама такая, какой он её видит. Аккуратненький ровный нос, утончённые, в меру пухленькие губы и большие, очень большие голубые глаза. Именно их блеск в лучах люстры Андрей запомнит на всю жизнь. Блеск двух ярких голубых огоньков – таких родных и таких любимых. И длинные от природы ресницы, что должны сдерживать слёзы, но почему-то этого не делают. Мама в этот момент выглядела очень красивой, хоть Андрей и смотрел на неё снизу вверх, от этого её красота не убавилась. Но она хотела плакать. А это уже становилось невыносимо.

Она слегка наклонилась и зашептала – так, чтобы её услышал только сын:

– Постарайся сейчас не плакать, хорошо? Держись рядом со мной, не вздумай отходить. Но… – на секунду повисло молчание. – Если почувствуешь опасность, беги в свою комнату, закрой дверь и спрячься в шкафу. Понял?

Андрей кивнул, запомнив всё из сказанного. Вновь посмотрел на папу и тут же почувствовал, насколько сильнее мама прижала его к себе. Словно его хотели отобрать. А она не давала.

Папа тем временем перешагнул порог квартиры, закрыл дверь (её грохот словно ознаменовал начало кошмара), запер и, начав снимать верхнюю одежду, заговорил:

– Не ругаться при ребёнке, говоришь? – На его лице появилась ухмылка. – Знаешь, Аня, я полюбил тебя за твой характер, за твой стержень, за твою готовность поставить на место кого угодно, но ты, видимо, кое-что начала забывать. – Кровавые глаза вцепились в маму. – Я – твой муж. Я зарабатываю в нашей семье деньги, твои двадцать пять тысяч и рядом с этим не стоят. Я – главный, и я являюсь в семье мужиком. Соответственно, дорогая, правила устанавливаю тоже я. Ты можешь… – Папа наконец стянул с себя кожаную куртку и повесил её на крючок. – Ты можешь командовать всеми там, за этой дверью, но мной ты командовать не посмеешь. Прибереги свой характер для коллег или для подруг, которые только и сплетничают обо мне каждую секунду. Ты – моя жена. Так что не смей командовать мной, будто имеешь на это полное право.

Папа начал приближаться. Он шёл медленно, падая на выставляемую вперёд ногу, не отрывая взгляд от собственной жены. Бледная, отвратительно бледная кожа виднелась из-под наполовину выправленной из штанов рубашки, и с каждой секундой тёмно-зелёное пятно становилось ближе. Мама взяла Андрея за плечи и завела за себя, прикрыв его собой. Ладони сильно дрожали. Очень сильно дрожали. Хотелось сжать их, поцеловать и сказать: «Мама, всё будет хорошо!», – но страх не давал этого сделать. Андрея колотила дрожь, и это лишь усиливало тряску в женских руках.

– Олег, давай я уложу Андрюшу спать и тогда мы поговорим. Не при нём.

– А чего это? Ты не хочешь, чтобы он видел, кто здесь главный? Он мужик! И я воспитаю его мужиком! Без этой вашей бабской сопливости.

Папа приблизился к Андрею, но тут же наткнулся на женское тело. Казалось, он наткнулся на непоколебимую стену, сдвинуть которую просто невозможно. Хрупкая девушка, весившая не больше пятидесяти пяти килограммов, противостояла мужчине, силы в котором было в разы больше. И смотрела ему в глаза она так, словно совсем не боялась, словно она – воин, вышедший на битву тысячелетия и готовый отдать душу за то, что любит.

Мама сказал одну фразу. Всего одну фразу, но этой твёрдости, этой жёсткости в голосе могли позавидовать все диктаторы мира:

– Не трогай нашего сына.

Андрей слышал, как тяжело дышит папа. Он не видел его лица, видел лишь спину мамы, но отчётливо слышал, как входит и выходит из лёгких воздух, – совсем как у быков в мультиках по телевизору. Ладошки вспотели, Андрей сильнее вцеплялся в плюшевого мишку, прижимая его к себе и стараясь сдержать всхлип. Мир начал расплываться в слезах, контуры мамы растворялись в них, а дыхание папы никуда не исчезало. Казалось, сейчас папа стал тяжёлым дыханием, а мама – дрожью, которая колотит всё тело.

После долгого молчания Андрей услышал:

– Не трогать нашего сына, да? – Улыбка. Отец улыбнулся. – Видимо, Анечка, ты снова мной командуешь. Все теперь мной командуют, лишают премий, выписывают штрафы, увозят машину, решают, на что я имею право, а на что не имею! И теперь ты… Ты, моя жена, начинаешь потакать мной при моём же сыне.

– Нашем сыне.

Андрей сильнее сжал мишку. Он чувствовал, с каким трудом маме удаётся подавлять в себе дрожь.

– Хорошо, при нашем сыне. Ты затыкаешь меня при нём, а потом он вырастет и будет думать, что его отец – тряпка! Что в нашей семье главная – мама! Мама! Дорогая мамочка! А давай спросим у него, кого он считает главным!

Папа схватил Андрея за руку и уже почти подтянул к себе, но мама не позволила этого сделать. Среагировав за долю секунды (она словно была ружьём, спущенным с предохранителя), она замахнулась и дала папе такую пощёчину, что хлопок разлетелся по всей квартире. Мама вырвала Андрея из мужских рук и сделала вместе с ним несколько шагов назад, чуть не врезавшись в стиральную машинку.

И эту тишину, повисшую после пощёчины, Андрей так же запомнит на всю жизнь.

Папа не двигался. Он лишь поднёс руку к лицу, коснулся щеки (кровавые, эти страшные кровавые глаза), будто не мог поверить в произошедшее. А потом как закричал:

– СУКА! НАГЛАЯ СУКА!

И кинулся на маму. Кинулся так быстро, что она не успела среагировать. Андрей увидел, как папа схватил мамину голову и приложил её об стену. С плечи исчезли ладони, послышался удар, всё происходило очень, очень, очень быстро! В следующую секунду мама скатывалась по стене, вместо её лица был круг волос, а руки, до того сильно державшие Андрея, теперь просто висели верёвками.

И эта картина тоже врежется в память.

Андрей уже хотел отпустить Фредди Тода и помочь маме, но чья-то рука вцепилась в него и вырвала с места. Свет выхватил папино лицо – омерзительное, искажённое гневом, лицо дьявола. Он закричал, и с каждым словом из его рта вылетало больше слюны:

– Давай, Андрюша, скажи! Скажи! СКАЖИ, КТО В НАШЕЙ СЕМЬЕ ГЛАВНЫЙ И КТО ИМЕЕТ ПРАВО НА УДАР! ОНА ИЛИ Я! ОНА! ИЛИ! Я! ОТВЕЧАЙ!

– Я НЕ ЗНАЮ! – Он зарыдал. Зарыдал так, как не рыдал никогда в жизни. Плач сдавливал горло, всё лицо жгло, жгло, нещадно жгло! Фредди Тод прижимался к груди, а папа всё кричал, кричал, кричал, и Андрей в этот момент хотел только одного – чтобы папа перестал кричать.

– Я СКАЗАЛ: ОТВЕЧАЙ! ВЫРАБАТЫВАЙ СОБСТВЕННОЕ МНЕНИЕ, МУЖЧИНА! ПРИМИ УЖЕ РЕШЕНИЕ! ДАВАЙ, ОТВЕЧАЙ, МОЙ…

– ОТПУСТИ ЕГО!

– ЗАКРОЙ РОТ!

– ОТПУСТИ ЕГО!

– ЗАКРОЙ РОТ, СУКА!

– ОТПУСТИ МОЕГО СЫНА!

Мама с рёвом кинулась на папу и сумела вогнать ногти ему в лицо. Она успела толкнуть Андрея в сторону, тем самым освободив его, но сама вместе с мужем полетела на пол. Они грохнулись у входной двери, у двери, что стала свидетельницей самых счастливых ночей, множества искренних признаний в любви, танцев, песен, чувств, эмоций, и теперь у неё происходило это.

Борьба продолжилась на полу.

Андрей не знал – не знал! – что ему делать. Он просто стоял, обнимая, со всех сил обнимая Фредди Тода и смотря на то, как папа бьёт маму, а мама – папу. Глаза застилали слёзы, жёлтый свет люстры ослеплял, так что по большей части Андрей только слушал, но когда он протёр глаза, то увидел, что папа уже находится сверху. Словно коршун, нависший над жертвой.

Он замахнулся и со всей силы вогнал кулак маме в лицо. Андрей услышал глухой удар и почти сразу же увидел выплеснувшую на пол ал. А потом зуб. Маленький зуб, который показался очень большим в ядовито-жёлтом свете, просто огромным в обрамлении тёмных алых капель.

Папа выбил маме зуб. Андрей это понял в первую секунду.

– НРАВИТСЯ, СУКА?! ТЕБЕ ЭТО НРАВИТСЯ?!

Тонкие женские ноги дёргались под тяжёлой тушей, ступни в белых носочках взлетали в воздух и падали на пол, раз за разом, бух-бух-бух, и с каждым новым «бухом» Андрею становилось страшнее. Он уже кричал, просил папу остановиться, кричал на весь мир! Но не решался сдвинуться с места. Его словно прибили к полу гвоздями, и он мог только сжимать Фредди Тода и смотреть, как бьются в конвульсии тонкие, невероятно хрупкие ноги.

В какой-то момент папа сомкнул ладони на маминой шее и лёг на неё всем телом, пытаясь впечатать в пол, проломить гортань и насладиться, насладиться криками! И перед маленьким мальчиком мир явил картину, что ещё долго будет выглядывать из тьмы в ночных кошмарах. Андрей будет просыпаться глубокими ночами и видеть ЭТО перед своими глазами, видеть каждую деталь и трястись от ужаса, не в силах справиться с собственным телом. Потому что это происходило на самом деле.

Лицо мамы. Лицо мамы было ужасным. Оно было… страшным. Андрей видел, как оно налилось кровью из-за того, что сильные мужские руки сжимали шею, поэтому оно стало отвратительно-красным словно помидор. Красивые контуры лица, только что казавшиеся произведением искусства, теперь превратились в складки кожи, потому что папа вдавливал, вдавливал и вдавливал маму в пол! Глаза её чуть ли не вылезали из орбит, а взгляд, обращённый к папе, заставил Андрея разрыдаться. Мама не должна так смотреть на папу.

Не должна!

– Прекратите! – Андрей уже не просто рыдал – ревел. И половина его слов тонула во всхлипах. – Хватит! Остановитесь! МНЕ СТРАШНО!

– Я ВОСПИТЫВАЮ ТВОЮ МАМУ, СЫНОК! – Папа продолжал душить её, не обращая внимания ни на тянущиеся к его лицу руки, ни на что-то шепчущие губы, испачканные кровью, – вообще ни на что. – Я ПРЕПОДАЮ ЕЙ УРОК! А ТЫ ЛУЧШЕ ПОДОЙДИ И ПОСМОТРИ! ДАВАЙ, ПОДХОДИ!

Кто-то невидимый толкнул Андрея вперёд. Он с неохотой выставил перед собой ногу, упал на неё, потом выставил другую, упал на неё, но пошёл намного быстрее, когда злые, полные агрессии и крови глаза вцепились в него. Страх завладел телом и потащил его вперёд.

Наконец Андрей подошёл и увидел под своими ногами маму. Маму. Маму… Красное лицо мамы, её уродливые губы, волосы, облепляющие голову и папины ладони, сжимающие тонкую шею словно тростник. Мама задыхалась. Она вцеплялась в рубашку папы, пыталась подтянуть его к себе, просила помощи, ладони вгрызались в ткань, но мужчина, которого Андрей считал папой, не расслаблял пальцы. Он налегал на маму всё больше, и по нему было видно, что он получает удовольствие. Наслаждается. Кайфует. Просто вне себя от радости.

Наверное, именно понимание того, что папе всё это нравится, разожгло в Андрее помимо страха ещё и злость. Но окончательно страх затмило тогда, когда Андрей встретился с взглядом мамы. Два голубых глаза на красном, обезображенном болью лице кричали: «Беги! Беги в свою комнату и спрячься в шкафу, а лучше вообще вызови полицию! Я же тебя этому учила!»

И что-то…

…что-то внутри – в окружении страха и ужаса – колыхнулось.

– ПРЕКРАТИ! – Он заорал отцу прямо в лицо и сам удивился силе собственного голоса – казалось, он кричит на весь мир. – ХВАТИТ ДУШИТЬ МАМУ!

– МОЛЧИ, ЩЕНОК! НЕ БУДЬ ТРЯПКОЙ ИЛИ Я ВЗДЁРНУ ТЕБЯ ТАК, ЧТО ТЫ НА ВСЮ ЖИЗНЬ ЭТО ЗАПОМНИШЬ!

– ПАПА, ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕСТАНЬ! МАМЕ БОЛЬНО! ЕЙ БОЛЬНО!

– МНЕ ТОЖЕ БОЛЬНО! МНЕ ВСЕГДА БОЛЬНО!

И он ещё сильнее сжал пальцы.

Вот тогда-то Андрей сорвался.

Он отпустил Фредди Тода и кинулся на отца с рёвом раненого зверя. Маленького, но очень сильного зверя. Детские ручки вцепились в волосы и изо всех сил потянули в сторону, Андрей отталкивал папу от лежащей на мамы, оттаскивая его, ощущая страх и злость одновременно. Всё это произошло за две секунды, но в памяти они растянутся на долгие моменты: крик отца, сопротивление волос в ладонях, удушающий аромат перегара и страх, страх, страх. Андрей успел увидеть, как с маминой шеи исчезли руки, но в следующее же мгновение произошло что-то странное.

Он выпал из мира.

Сначала пропали все звуки, а окружение разом поглотила мгла. Какое-то время Андрей вообще ничего не понимал, пока до него откуда-то издалека не начал доноситься слабый звон, который с каждой секундой становился всё громче и громче. Слева. Он доносился слева. И только когда глаза выхватили из темноты коридор ( мама ещё лежит на полу), Андрей почувствовал, как сильно горит левая половина лица.

Меня ударили. Папа меня ударил.

Ударил не жалея сил, так что отбросил сына в другой конец коридора. Одна его рука, сжатая в кулак, была поднята на уровне груди, а вторая болталась около тёмно-зелёного пятна на рубашке. А кровавые глаза смотрели на Андрея. Широко раскрытые, удивлённые, полные ярости глаза. И вскоре – после того, как звон в ухе начал стихать – послышалось тяжёлое дыхание, раздающееся на фоне судорожного женского кашля.

– Ты чего, Андрюша, вздумал? Я тебя не понимаю. ТЫ РЕШИЛ УДАРИТЬ МЕНЯ!

И прежде чем маленький мальчик успел что-то понять, испугаться и отскочить в сторону, его отец приблизился к нему и выбил челюсть одним ударом. Потом схватил русые волосы и несколько раз опустил голову Андрея на стиральную машину, закончив лишь тогда, когда на пластике появилась кровь, после чего отпустил и позволил телу упасть вниз.

– Вот к чему приводит ссора с папой. Папу надо уважать и любить, а НЕ КОМАНДОВАТЬ ИМ!

– ААААА!

Мама врезала по папиной голове словарём и тут же, не медля ни секунды, бросилась к Андрею. Она видела, что её муж ударился об стену и упал, а потому действовала быстро, используя каждое мгновение. Бросила словарь, схватила Андрея и подняла его словно пёрышко; ни разу в жизни Аня, всегда хрупкая и слабенькая, не могла и подумать, что внутри неё ТАК МНОГО силы. Она прижала к себе сына, серая футболка тут же испачкалась в крови, но всё это не имело никакого значения, потому что он уже вставал, вставал, вставал и сейчас догонит их, а потом возьмёт её за волосы, а потом начнёт бить, а потом душить, а потом снова бить, и на всё это будет смотреть её сын, нет, нет, нет, нет, этого никак нельзя допустить.

В мгновение ока они оказались в комнате. Андрей смог открыть глаза и увидел маму, когда та опустила его на пол. Она закрыла дверь (внутреннего замка не было, это же детская) и рванула к шкафу, не обращая внимания на льющуюся по подбородку кровь, на боль, на расширяющий сосуды страх. Она упёрлась плечом в шкаф (пальцы, пальцы, на маминой шее пальцы) и начала толкать его к двери. Сначала он нехотя подался, но потом перестал противиться и заскользил по полу.

Из-за двери послышались шаги.

– Андрей, помоги мне! Встань рядом и толкай шкаф!

С выбитой челюстью и гудящей головой Андрей подбежал к маме и так же упёрся плечом в шкаф. Он не понимал, что делает, просто доверился словам мамы, потому что уже ничего не понимал и не хотел понимать. Он желал лишь одного – чтобы папа успокоился.

Грохот. Дверь с грохотом ударилась об стену. Этот звук – звук удара деревянной ручки об бетон – страшнее всех остальных на Земле, когда тебя пожирает страх от того, что в комнату зайдёт отец и продолжит тебя бить. Этот звук будет преследовать Андрея всю жизнь, и каждый раз, когда дверь будет ударяться об стену, он будет вздрагивать так же, как вздрогнул сейчас, стоя рядом с мамой, давясь собственными слезами. Они не успели заблокировать дверь, опоздали. И теперь папа направлялся к ним, чтобы закончить начатое.

Мама взяла Андрея и завела за спину, выступив вперёд, крепко держа сына дрожащими руками. Она смотрела на приближающегося мужа и, расправив плечи, начала говорить:

– Я не позволю тебе хоть пальцем…

Но он не стал слушать. Вместо этого вновь схватил её голову и вогнал в острую грань шкафа. Он мог бы размазать череп по светлому дереву, но площадь удара была небольшой – грань врезалась в висок и лишь в часть лица, что спасло маме жизнь. Она совсем как кукла рухнула на пол, ударившись головой ещё один раз, и не пыталась встать. На ковёр с весёлыми зверушками вытекала кровь, но мама так и продолжала лежать. Как будто она умерла.

Андрей посмотрел на папу, и в этот момент он увидел над собой того самого монстра, что прячется в ночных кошмарах, то самое зло, о котором пишут в сказках, то самое чудовище, пугающее всех детей. Но только Андрей здесь был один. И никто не мог ему помочь.

– Мама заснула, Андрюш. А я тебе сейчас преподам урок. УРОК УВАЖЕНИЯ И МУЖЕСТВА!

Андрей снова выпал из мира.

Глава 2
Детище Рембрандта

– Возьми зеркальце, взгляни на себя.

Андрей взял протянутое ему зеркальце и начал разглядывать лицо в отражении.

Первыми он увидел глаза. Большие карие глаза, что сейчас, подсвечиваемые луной, кому-то могли показаться красивыми. Уж выразительными они были – это точно. Андрей сдвинул чёрные, в меру кустистые брови, потом нахмурился и в конце концов рассмеялся. Да, глаза были выразительными, оттого и могли показаться кому-то красивыми. Под одним из них сейчас красовался синяк, в лунных лучах кажущийся не фиолетовым, а чёрным. Тёмный ковёр сожрал кожу вокруг левого глаза, резко контрастируя со светлым белком. Фингал. Старый добрый фингал. Даже звучит как-то по родному.

– Мне следует блокировать удары.

– Я рад, что наконец ты это понял.

С противоположной стороны зеркальца на Андрея смотрел семнадцатилетний юноша, чьё лицо, помимо фингала, было украшено несколькими ссадинами и парой царапин – от чужих ногтей. Под сломанным и уже вправленным носом находились губы – не совсем узкие, не совсем пухлые, чётко вписывающиеся в эстетику лица. Контуры челюсти как бы намекали на драйв, кричали о молодости, потому что такие чёткие линии могут быть только у юнцов. Тени, скользящие по мышцам шеи, тени, скользящие по ключицам, заглядывающие под футболку… Голову покрывали чёрные как уголь волосы, но из-за короткой стрижки они стояли жёстким забором, а не мягко ложились под движением расчёски. Длина каждого волоска не превышала шести миллиметров, оттого казались они воткнутыми в череп прутьями, проводя ладонью по которым думаешь, как бы не порезаться. Стандартная кадетская стрижка. Особенно на младших крусах и при подготовке к параду Победы.

– Недели две держаться будет. – Андрей вернул зеркальце. – Если мазать бадягой, сойдёт пораньше.

Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, достал зажигалку и через пару секунд глубоко затянулся, чувствуя, как всё его нутро заполняет дым табака.

– Он уже достал нож. Если б я не вписался, тебя бы порезали.

– Я знаю, – Андрей вновь прильнул к сигарете. – Ты – мой ангел-хранитель.

Он повернул голову и посмотрел на своего друга, которого считал братом и ничуть не стыдился его так называть. Посмотрел на Колю. У него было очень необычное, а потому запоминающееся лицо: высоко посаженные скулы, аккуратный подбородок, постоянно находящиеся в лёгкой улыбке губы и живые, всегда живые глаза над аккуратным, ни разу не сломанным носом. Для Андрея лицо Коли уже стало чем-то родным, чем-то таким, без чего жизнь будет не той. Казалось, он знает его всю жизнь. И выходит, что так, если началом жизни считать поступление в Кадетский Корпус.

У Коли были очень красивые волосы – его главная гордость. Самые красивые во взводе да и во всей роте. Они отличались невероятно мягкостью и послушностью, что являлось большой редкостью среди кадет. Солнечные лучи окрашивали каждый волос в тёмное золото… хотя нет, здесь скорее подойдёт сравнение с пшеничным полем во время восхода, когда солнце касается лишь верхушки колоска. Иногда Коле удавалось отращивать волосы до такой длины, что становилось возможным закрутить прядь и позволить ей упасть на пол. Да, красоте его волос могли позавидовать многие, а потому Коля особо бесился, когда его заставляли коротко стричься.

Но сейчас Андрей видел ту причёску, которую его друг всегда хотел носить – андеркат с резким переходом. Ветер проходился по выбритым бокам и игрался с волосами наверху, словно радуясь их длине.

– Ты на меня так пялишься, будто в первый раз увидел.

– Да нет, – Андрей улыбнулся. – Просто непривычно видеть тебя с такими длинными волосами.

– Длинными относительно корпуса, прошу заметить. Для гражданских это короткая стрижка.

Петербург только что смыл с себя старый день и перешёл в новый – наступила полночь. Андрей и Коля сидели на краю крыши одного из жилых домов, высота которого не превышала пять этажей. Под их свесившимися ногами простиралась дорога, а по ней стремглав туда-сюда мчались автомобили, словно у всех вдруг появились срочные дела. Это была улица, вдоль которой стояло множество подобных невысоких домов, на крыши которых нетрудно попасть. Андрей питал любовь к прогулкам по петербургским крышам и не мог аргументировать её – просто любил и всё. Вот и сейчас, держась одной пятой точкой за край дома, он чувствовал себя хорошо, вдыхая воздух наступившей ночи, разбавляя его табаком.

Прямо напротив было небольшое кафе, так что Андрей и Коля видели всех входящих, всех выходящих, всех смеющихся и плачущих. Попробуйте один вечер понаблюдать за входом кафе, и вы поразитесь, насколько разным кажется один и тот же день каждому из людей.

– Пиво будешь?

Андрей покачал головой.

Коля прильнул к бутылке, запрокинул голову и сделал несколько глотков. Потом поставил бутылку на место.

– Сигарету будешь?

Теперь уже Коля покачал головой.

Андрей потушил её об крышу и кинул на улицу, прямо на дорогу, надеясь, что она попадёт кому-то на лобовое стекло.

– Я вот только одного понять не могу, – Коля упёрся руками в скат крыши и подтянул себя ближе к краю. – На кой хрен тебе, amigo, надо было устраивать драку? Мы могли бы погулять спокойно, а не убегать от компании, которая хочет нас убить.

– Мне надо было выпустить пар, сам знаешь, amigo. А я по-другому не умею.

Какое-то время они оба молчали, глядя на Петербург поверх неровных, чем-то уродливых и одновременно красивых крыш. Город пестрел огнями, казалось, будто сегодня праздник, и потому каждая улица сияет в волшебных лучах. Воздух тонул в постоянном, но тем не менее приятном шуме: под ногами, внизу, с рёвом проносились автомобили, звенели колокольчики у входа в кафе, кое-где постоянно открывали и закрывали окна, кто-то смеялся, кто-то рыдал, все разговаривали и делились эмоциями, потому что именно ночью люди более откровенны чем днём. Город жил, и Андрею нравилось наблюдать за ним – за его дыханием, за его сосудами, за каждой деталью, – сидя довольно высоко, без всякой страховки. В такие моменты ощущаешь жизнь.

Наконец он понял, что Коля от него хочет услышать, и сказал:

– Если ты ждёшь извинений, тогда прошу прощения. Я втянул тебя в это, не спросив разрешения. Я извиняюсь. – И немного помолчав, добавил: – Amigo.

На лице Коли расплылась улыбка, отчего он стал в сотню, в тысячу раз красивее.

– Проехали. Просто мне тошно осознавать, что я вмазал ни в чём не виновному человеку. Ты на него напал, просто потому что тебе нужно было «выпустить пар». – Раздался смешок. – Андрей, скажу тебе честно: ты поступил как мудак. Тебе не понравился человек, и ты решил его ударить! И правильно он сделал, что начал бить в ответ, я бы на его месте вообще тебе шею свернул!

– Но ты меня спас.

– Да… – Коля вздохнул. – Я спас твою задницу, хотя понимал, что не прав. И когда я бил того парня и его друзей, я тоже понимал, что не прав. Что следует бить тебя, а не их. Тебя, начавшего драку, а не их!

– Успокойся, Коля, – Андрей приобнял его за плечо и прижал к себе, чувствуя под рукой напряжённые мышцы. – Всё кончилось, мы убежали, у тебя вон, даже синяков на лице нет. Ну, кроме этого, – он провёл ладонью по щеке Коли, где в тенях, образованных лунным светом, скрывалось фиолетовое пятно.

– Да, кроме этого. Ты уже придумал, что скажешь маме о случившимся?

– Да в общих чертах она всё знает. Меня когда отчисляли – точнее, когда был разговор с ротным, – мама сидела в канцелярии и рыдала. Я слышал, и твоя рыдала, когда ротный позвал тебя. Я думал, что мужественно уйду из корпуса, но когда увидел мамины слёзы, сам чуть не заплакал. Но не заплакал!

– А я заплакал. – Коля вновь взял бутылку и сделал несколько глотков холодного пива. – Ротный рассказывал моей маме всё так, как будто я тиран какой-то! Он уже понимал, что я в любом случае отправлюсь в школу, а потому не особо следил за словами. Припомнил мне каждый грех с первого по шестой курс, видео показал это проклятое, а мама всё рыдала, рыдала, рыдала, ну и я зарыдал вместе с ней. Короче, я покинул Кадетский Корпус в слезах.

– Я не заплакал, – повторил Андрей, словно гордясь этим. Он взял у Коли бутылку, отпил содержимое и вернул хозяину. – Меня больше беспокоит другое. Я… я даже представить не могу, как мы будем учиться в школе.

– Мы идём в один класс!

– Да я не про это! Как мы будем жить без всех этих построений, приказов, невыполненных приказов, сампо, казармы, ротного, кубриков, нарядов, расписания, офицеров? Как мы будем жить без этой армейской среды?

Коля долго смотрел на него. Очень долго. Андрею уже становилось не по себе от изучающего взгляда, но потом услышал вопрос:

– А ты разве не устал от этого?

Андрей ответил моментально:

– Нет. Ни сколько. Не знаю почему, но, несмотря на всю её отвратность, мне нравится армейская среда. Есть в ней что-то такое… ну, родное, что ли? Просто мне кажется, я не смогу жить по-другому, не умею. Этот движняк, суматоха… Я комфортно себя чувствую в ней. А покой мне противен. Когда на тебя ничто не давит, ты начинаешь пожирать себя сам. Понимаешь, о чём я?

– Нет. – Коля допил пиво. – Я хочу сдать тебя в дурдом, но что-то меня сдерживает. Когда-нибудь ты посчитаешь себя Диогеном, выйдешь на Дворцовую площадь, ляжешь в бочку и начнёшь наяривать. Вот тогда тебя точно повяжут, amigo.

– Пидриго! – Андрей толкнул Колю, но не сильно – чтобы тот не свалился с крыши. – Если повяжут меня, я дам им твой адрес и портрет нарисую. Будем в одной палате!

Они разговаривали ни о чём ещё полчаса, перекидываясь меж друг другом шутками и едкими подколами – иногда остроумными, иногда откровенно тупыми, но смешными. Колокольчики, подвешенные у входа в кафе, ни на минуту не смолкали, и казалось, будто эта ночь принадлежит им, их мелодично песне. Слова людей. Произносимые одновременно, сливались в один общий гомон, но ни Андрей, ни Коля не обращали на них внимания; они слушали только друг друга. Небо заметно потемнело за время их разговора, звёзды слегка сдвинулись, несколько окон потухло, несколько зажглось.

А город продолжал жить.

Влюблённые парочки гуляли вдоль Невы и никак не могли насытиться присутствием друг друга, целуясь, обнимаясь, говоря слова, пропитанные любовью, улыбаясь, снова целуясь, вдыхая нежность и выдыхая ласку, выливая чувства наружу, позволяя им скользить по чужим губам. Кто-то проводил эту ночь в одиночестве, укрывшись тёплым одеялом не в силах заснуть от сильной тоски. Кто-то смыкал глаза над кроватью тяжелобольного родственника, слушая гудение различных приборов и вытирая редкие, очень редкие слёзы. Кто-то кого-то убивал, кто-то кого-то рожал, демография в городе не стояла на месте. Кто-то только что столкнулся с предательством и разочаровался в человеке, которому верил больше чем себе, а кто-то в эти минуты понимает, что вот она – его половинка – невероятно красивая, потрясающая, ради которой хочется свернуть горы. Кто-то сейчас празднует победу, кто-то молча переносит поражение, чьи-то дети вступают в первую брачную ночь, чьи-то родители отмечают наступление юбилея их свадьбы. Хоть в Петербурге давно наступила ночь, жизнь в городе кипела, потому что именно ночью, когда зажигаются огни, Санкт-Петербург начинает пахнуть волшебством. И это волшебство вдыхали все: те, кто любили друг друга в съёмной квартире, те, кто наблюдал за разведением мостов; те, кто гуляли по парку и наслаждались пейзажем; те, кто сидели на краю крыши, пили, курили и смотрели на родной город.

– Моя мама думает, что мы с тобой ещё в корпусе, – Андрей посмотрел на Колю. – Я ей сказал, что забирать меня надо завтра, чтобы перед разговором с ней я успел побыть на крышах. Не светись перед ней, ладно? А то если она узнает, что сегодня выперли тебя, значит, выперли и меня.

– А отец знает?

Андрей поджал губы. Через несколько секунд он достал новую сигарету, вставил меж губ и вскоре закурил. Только после этого он заговорил об отце:

– Он знает, что теперь я буду учиться в школе, но я его ни разу не видел после той… ну, после того происшествия. Во всех моих грехах отчитывали только маму, отец вообще не появлялся.

– Как думаешь, как он отреагирует?

– Даже думать не хочу, – тяжёлый дым заполнил лёгкие, вышел в ночной воздух. – Я не хочу думать ни о нём, ни о том, как мы будем учиться в школе, ни о своём будущем, ни о чём. Я хочу, чтобы меня оставили в покое – всё! Я не хочу учиться, не хочу поступать в университет, я вообще не знаю, куда идти!

– Такая же фигня, amigo, – Коля допил уже вторую бутылку пива, завершив всё громкой отрыжкой. – От нас требуют ответа на вопрос «Кем ты хочешь быть?», хотя нам всего семнадцать! Как в семнадцать лет ты можешь точно знать, чего хочешь от жизни? Так ещё гормоны бьют в голову, и во время этого нужно выбирать университет! То есть, делать жизненно важный выбор.

– Я не знаю, кем хочу быть.

– И я не знаю. Но раз мы живём, значит, мы уже кем-то являемся.

Значит, мы уже кем-то являемся, повторил про себя Андрей, докуривая сигарету. Мне бы только дали направление, показали цель, я бы и пошёл. Но проблема в том, что меня ничто не интересует, мне всё безразлично, кроме сигарет. Ну, и ещё драки. Мне нравится драться, но в UFC я тоже не хочу. Я не знаю, чего хочу. И самое страшное в том, что я это понимаю и мне плевать. Но раз мне плевать, почему бы не расслабиться и позволить себе плыть по течению?

– Ладно, – Коля поднялся. – Мне нужно домой топать. Тебя с собой захватить?

– Я буду спать здесь, compadre, – Андрей указал на небольшую площадку на крыше, в углу которой стояло несколько сумок, привезённых с корпуса. – Я захватил куртки, ими и укроюсь. В сентябре пока не так холодно, поэтому можно переночевать на крыше.

– Не застуди своего проводника в женские межножные храмы, – Коля улыбнулся и пожал Андрею руку, после чего ушёл.

А Андрей ещё долго любовался неровной кожей города, состоящей из серых крыш, и гуляющими под ногами людьми. Какое-то странное, необъяснимое наслаждение растекалось в груди при наблюдении за прохожими. Ведь у каждого их них была своя жизнь, кто-то куда-то спешил, а Андрей видел лишь небольшую часть этого пути, и возможность видеть незнакомого человека в процессе достижения им чего-либо не могла не завораживать. Смотр на горожан больше часа, начинаешь понимать, какие всё-таки люди разные и удивительные. В такие моменты Андрей чувствовал себя хорошо. Ему нравилось быть частью чего-то общего, лишь наблюдая за ним, не выделяясь.

***

– Давай, amigo, – сказал Андрей. – Сделай это.

Он поднёс руку к двери (держись уверенно) и постучал три раза. Затем последовала тишина. Через разбитое окно в подъезд проникал ветер, так что кожа Андрея покрылась мурашками, а сам он слегка дрожал – совсем немного от холода, больше от волнения. Перегруженный сумками, он стоял напротив двери в квартиру, где прошло его детство, окружённый исписанными граффити стенами, кое-где обоссаными и заблёванными углами. Лямки вдавливались в кожу, плечи ныли под тяжестью груза, руки начинали неметь от долгого напряжения. Но Андрей был бы рад простоять так намного дольше, чем встретиться с мамой. Порой легче самому пройти через ад, чем рассказать о нём маме.

Послышались шаги. Знакомые шаги. Они приближались, приближались, потом пропали у самой двери. Андрей знал, что мама смотрит в глазок, а потому опустил взгляд вниз, уставившись на носки кроссовок. Отчего-то кровь прилила к лицу, а сердце забилось быстрее, казалось, даже лямки, вгрызающиеся в кожу, пульсировали. Былая уверенность куда-то подевалась. Андрей чувствовал, как заполняется жаром всё его нутро, чувствовал, что сейчас желание убежать возьмёт над ним верх, но он продолжал стоять, стискивая зубы, терпя боль, пытаясь себя успокоить.

Внутри провернули замок.

И открыли дверь.

Из-за неё показалась женщина в бледно-голубом халате, накинутом на голое тело и завязанном на самой пояснице. Андрей планировал держаться хладнокровно, не давать волю эмоциям, но как только он поднял на женщину глаза, то увидел маму, и губы его непроизвольно дрогнули. На лице мамы не было и грамма макияжа (она вообще никогда не красилась), а потому ничто не скрывало морщины от посторонних глаз. Огромной паутиной, распадающейся на более мелкие, они поселились на лице и сильно углублялись при каждом движении мышц, так что казалось, будто невидимый художник постоянно издевается над лицом мамы, впивая карандаш туда, где должна быть гладкая кожа. Андрей смотрел на неё и ужасался, почему-то ему становилось страшно. Подобное чувство испытываешь, когда видишь, как нечто прекрасное стремительно уродуют, и ты никак не можешь это остановить. То, что когда-то было красотой, превращается в ужас, а ты можешь лишь сидеть и наблюдать за этим, вспоминая, каким чудесным раньше было ужасное. Мамины морщины словно жаждали захватить лицо, превратив его в отпечаток пальца, сжимающийся и разжимающийся. В нечто отвратительное. И с каждым годом им это удавалось всё лучше и лучше.

Губы её слегка дрожали. Андрей заметил, что они разбиты, что на нижней запеклась кровь, и как только он это увидел, сердце его чуть дрогнуло. Кривой, когда-то сломанный нос (на меня напали хулиганы) располагался под большими глазами, но они… Господи, даже от них не осталось ничего красивого. Радужки не сияли яркой синевой неба, а еле дышали бледной голубизной, какая появляется в губах погибшего от удушения. Казалось, глаза блеклые, совсем потухшие, и если бы не двигающиеся зрачки, можно было бы подумать, что ещё и мёртвые.

Обесцвеченные, лишённые жизни волосы смотрели во все стороны, иногда касаясь головы, спадая на плечи. Андрей хорошо помнил оттенок тёмно-русых волос мамы, какие были у неё, когда он только пошёл в школу, но сейчас… словно на маминой голове был смоченный веник.

Она смотрела на сына, плохо скрывая дрожь в губах. Смотрела так, будто не видела пять лет, хотя они виделись двумя днями ранее. Всего за несколько секунд её глаза заблестели, их поверхность увлажнилась, и вновь кровь прилила к лицу Андрея. Он чувствовал, что теряет хладнокровие, с которым планировал начать разговор, что всё меньше контролирует тело, что просто волнуется, хотя сто раз проиграл в голове диалог и знал каждую фразу, которую скажет маме. Но вот эти дрожащие губы… блестящие глаза на морщинистом лице… они обнажили Андрея, и теперь он стоял абсолютно нагим, не зная, что ему делать, как говорить.

Сейчас она наругает меня.

Но мама сделал совершенно иное. Она протянула руки и обняла Андрея, положив голову ему на грудь, прижавшись к нему всем своим маленьким телом. Он готовился к ругани, к истерике, к доказывании своей правоты, но всё вышло по-другому. Когда сын, увешанный тяжёлыми сумками, выгнанный из учебного заведения, пришёл домой, мама и слова не сказал против – протянула руки, молча обняла и тихо заплакала. Вот так. Многие люди считали Андрея подонком, некоторые – отбросом общества, чуть меньше – настоящим извергом, и только мама, каким бы он ни пришёл домой, примет его любого. Напоит, накормит и укроет пледом, если случайно заснёшь прямо на диване. Мама… Это самая лучшая женщина в мире, замену которой найти невозможно.

– Я люблю тебя, – прошептал Андрей и тут же почувствовал, как предательски начало пощипывать глаза.

Не плачь, не вздумай плакать.

Он сдержал слёзы. Ещё около двух минут мама простояла, обнимая его, иногда тихо всхлипывая, проходя ладонями по многочисленным натянутым лямкам, а потом медленно отпрянула и сказала лишь одно слово:

– Пойдём.

Они прошли в квартиру, Андрей двинулся за ней, закрыл дверь, разулся, оставил кроссовки на пороге и зашагал по коридору к своей комнате – по коридору, в котором мог спокойно ориентироваться в темноте, потому что знал каждый его сантиметр. Мама зашла в гостиную, наверное, чтобы переодеться, снять халат и надеть что-нибудь поприличнее, а значит, у Андрея есть время подумать, как теперь начать разговор.

Он сбросил с себя все сумки, каждый раз морщась, когда мышцы ныли от боли, стянул с торса толстовку, кинул на кровать, вздохнул. Быстро переоделся, решив оставить душ на потом, и вышел из комнаты, морально готовый к предстоящему диалогу.

Мама, я хочу тебе рассказать, как всё было.

Вот что он скажет.

Андрей вышел в коридор и встал в его начале, дожидаясь маму. Их не была маленькой, но была какой-то… узкой. Казалось, везде, абсолютно везде стены стремятся друг к другу, и если сегодня ты можешь идти по коридору расправив плечи, то завтра придётся с трудом протискиваться. Комнаты тоже казались тесными, хотя с рациональной точки зрения Андрей понимал, что места в них достаточно, но он всё равно не мог избавиться от ощущения тесноты в собственном доме. Узкий коридор, по которому вполне могли бы бок о бок идти два человека, являлся главной ветвью в квартире, от которой в обе стороны расходились комнаты. Крохотная кухня, где тесно было и одному, находилась у входной двери, следовало лишь повернуть направо, зайдя в квартиру. Гостиная – чуть подальше, в конце коридора стояла стиральная машинка, служившая барьером между ванной комнатой и туалетом. Здесь же была комната Андрея, располагавшаяся прямо напротив спальни родителей, отделяемая тремя метрами.

Наконец мама вышла из гостиной, и Андрей тут же направился к ней. Он уже собрался сказать всё, что придумал, но тут на его грудь легли ладони, а знакомый голос мягко произнёс:

– Давай на кухню.

Уже через минуту Андрей сидел за столом (сидел по большому счёту на одном бедре, потому что ноги не умещались под стол), а мама накладывала ему в тарелку сваренную гречку, сдобренную маслом. И в конце положила печёночную котлету. От которой шли струйки пара.

– Ты это для меня приготовила?

– Папа собирался забрать тебя сегодня с корпуса, но, похоже, ты меня обманул и ушёл вчера.

– Прости…

– Ничего, – мама поставила чайник кипятиться и села за стол, рядышком с сыном. – Я больше не злюсь, слышишь? Тебя уже отчислили, я всё выплакала, в школу тебя устроили. Всё хорошо, милый. Я…

– Почему твои губы разбиты?

Он знал, что она скажет, а потому ни капли не удивился, когда услышал:

– Хулиганы напали. Опять. Хотели обчистить мой кошелёк.

Мама резко встала и вышла из кухни, будто вдруг вспомнила, что что-то забыла. В ванной полилась вода. Умывается, догадался Андрей. Смывает засохшую кровь. Кулаки его медленно сжались.

Скоро мама вернулась, вновь села за стол и подняла на сына блеклые, большие, когда-то красивые глаза.

– Ты теперь дома, Андрюш. Можешь отдохнуть. – Она немного помолчала. – Я вижу, ты волнуешься, наверное, думаешь, что я буду ругаться.

– Ну да, – Андрей смотрел вниз, изредка поднимая голову. – Ты так плакала в канцелярии ротного. Ну… я боюсь, как бы ты снова так не заплакала. Мне не нравится быть причиной твоих слёз.

Её руки коснулись его лица. Андрей поднял взгляд, и перед ним предстало лицо мамы во всей своей наготе, в какой только может предстать. Некрасивые губы, растягивающиеся в искренней улыбке… углубляющиеся морщины… бледная кожа и мёртвые волосы… Только сейчас стали заметны тёмные полупятна под глазами мамы, которые грозятся стать больше.

Она не спит, подумал Андрей. Не высыпается ночами. Она не спит ночью, не спит днём, не спит вообще никогда.

Мама взяла лицо сына в руки и заговорила, мягко поглаживая пальцами его голову:

– Да, я сильно плакала, но ты наверняка тоже изволновался. Просто ты не привык показывать эмоции, я же тебя знаю. – Она встала и поцеловала Андрея в лоб. От касания этих губ по всему телу пробежала дрожь. Приятная дрожь. – У тебя сейчас начинается новый этап в жизни, поэтому надо быть собранным. Я буду твоей поддержкой. Слышишь? Я буду твоей поддержкой. А поддержки не боятся. Я тебя сейчас ругать не буду, Андрюш, потому что ты пришёл домой. В наш дом. И я рада тебя видеть. – Её глаза блеснули. – Потому что люблю.

Она ещё раз поцеловала сына в лоб и направилась к чайнику, вода в котором уже зашипела. Андрей упёрся взглядом в гречку и через несколько секунд заметил, как каждая крупинка теряет свои контуры и начинает расплываться. Нет, не вздумай плакать. Он вновь сдержался, но голову не поднял.

Рядом с тарелкой мама поставила кружку чёрного чая, заваренного с пакетиком, без сахара – всё ровно так, как любит Андрей.

– Спасибо.

– Кушай, – мама присела рядом, подтянула к себе раскрытую пачку печенья, взяла одно и начала помаленьку откусывать.

Андрей принялся за еду и меньше чем за минуту управился со всем обедом – привычка быстро есть людей, бывших в военной среде. А потому уже через минуту, приступив к чаю и тоже взяв печенье, Андрей сказал:

– Я хочу тебе рассказать, как всё было на самом деле. Ты знаешь всё обобщённо, да и то из уст ротного. А я хочу донести правду. Чтобы ты понимала, за что меня отчислили.

– Ты нанёс тяжёлые телесные повреждения нескольким кадетам.

– Да, – Андрей поджал губы, но продолжил говорить. – Они заслужили это. И я не жалею ни об одном ударе.

Он замолчал, внезапно осознав, как ему не нравится жизнь. Вот так внезапно он это понял – сидя на кухне, рассказывая маме о произошедшем, выпивая чай и смотря в блеклые, бледно-голубые глаза. Ничего не хотелось. Вон там, на той стене, висело окно. Андрей хотел выйти в него. Тихо, чтобы никто не узнал. Но было две проблемы: они жили на третьем этаже, и рядом была мама. Если первую проблему ещё можно было решить, то вот вторую – нет. По сути, мама была тем единственным, что удерживало Андрея здесь, на земле. Остальное его нутро окрасилось в серый. Ему было безразлично всё, но именно сейчас, в эту минуту, он сам осознал, что ему плевать на собственную жизнь. Не особо и заботит.

И он продолжил говорить, смотря на окно, из которого хотел выпрыгнуть:

– Это началось две недели назад. К нам во взвод ещё за год до этого перевели одного кадета, но моё терпение лопнуло только две недели назад. Его фамилия Колынов. Он ублюдок – это самое краткое и точное его описание. Суть в том, что он постоянно, постоянно всех поливал грязью. Постоянно! То есть про какого учителя не зашла бы речь, этот говнюк обольёт его таким потоком дерьма… прости… что слушать противно. А у нас большинство преподавателей – женщины. Он и на уроках им хамит, да так, что мне хочется размазать его по партам. Мам, представь вот такую картину: в классе сидят пятнадцать здоровенных лбов и одна хрупкая женщина, один из этих лбов начинает ей хамить, не сбавляя темп. А она что сделает? Да ничего! И каждый раз, когда Колынов открывал своё поганый рот, я понимал, что кто-то должен его заткнуть, потому что женщина этого сделать не может.

– И ты решил его заткнуть.

– Не сразу. Я год стоял в строю и слушал, как он поливает грязью всех офицеров, учителей, их матерей, да даже случайных, незнакомых ему людей. И почему-то мне – мне! – было стыдно, когда он это говорил. Наверное, потому что я чувствовал себя виноватым, ведь знал, что могу заткнуть его, но не делал этого. В общем… мне стало обидно за женщин, которых он оскорблял при всех за спиной, и решил поговорить с ним… в своём стиле. Потому что никто другой на это бы не осмелился. У нас взвод трусов, выделяемся только мы с Колей.

– Значит, теперь там все трусы?

– Да, – Андрей кивнул, – все трусы. Я разработал план-капкан и в итоге заманил Колынова в свою комнату, где у меня всё уже было приготовлено. Я зашёл следом за ним, закрыл дверь, в комнате были только мы вдвоём. С другой стороны двери стоял Коля, чтобы не дать Колынову выйти, если тот захочет. Я был настроен серьёзно.

Андрей сделал глоток чёрного чая и прочистил горло.

– Я тогда кипе от ненависти. Каждый раз, когда он при всех оскорблял этих женщин, офицеров, хороших людей, он словно оскорблял меня. Ну я и разозлился, мам. И больше всего меня злило то, что все позволяли ему это делать. Большинству было плевать, а те, кому не нравилось, боялись что-то сказать. Трусы! Каждый заботится только о себе и не думает…

Мама накрыла его ладонь своей. По венам Андрея разлилось тепло, способное потушить возникший пыл.

– Не отвлекайся. Что было дальше?

– Мы с Колыновым оказались вдвоём в одной комнате. Я сказал ему, что хочу с ним поговорить и собираюсь начать со слов, а уж как дальше пойдёт, зависит от его поведения. Он весь напрягся. Видимо, понял, что на моей территории и придётся играть по моим правилам. Я выдвинул на центр комнаты два стула – один напротив другого – и попросил Колынова сесть на один из них. Он подчинился, но не спускал с меня взгляда, постоянно следил. Я сел напротив и начал «проводить воспитательную беседу». Я высказал этому подонку всё, что о нём думаю, а в конце перешёл к главной теме – к оскорблению женщин-учителей за спиной. Я тогда верил, что человека можно переделать. – Андрей усмехнулся. – Теперь не верю. Но тогда верил, а потому сказал: «Я прошу тебя переосмыслить своё поведение и проявить уважение к другим людям. Хотя бы при мне не поливай дерьмом женщин, которые учат тебя, не хами им, повзрослей».

– А он что?

– Он послал меня. На три русские буквы. Послал, встал со стула и зашагал к двери. Ну и во мне такая ярость закипела! Я с ним нормально хотел поговорить, а он… нахамил мне и пошёл восвояси. Короче, у меня на такой случай уде был приготовлен ремень, затянутый в петлю.

– Про это мне рассказали.

– Ну да. Я достал из-под подушки ремень, приблизился к Колынову, когда он уже схватился на ручку, и накинул петлю ему на шею. Ну знаешь, – Андрей рассмеялся, – как ковбои накидывают лассо на лошадей, так же как я накинул на него ремень. Он, естественно, этого не ожидал. Я тут же затянул петлю, держа левую руку на бляхе, а правой оттягивая свободный конец. Ну и мы продолжили говорить в таком положении. Говорил в основном я, потому что Колынов задыхался. Я сказал: «Ты теперь будешь следить за своей речью, я научу тебя уважать женщин. И если ты не понимаешь нормального языка, то поймёшь язык страха». После этих слов он кинулся на меня, смог повалить, но ведь поводок-то был у меня, поэтому мне было легче. Я быстро вскочил, опустил ногу ему на шею, а конец ремня натянул так, что заболела ладонь.

– Ты душил его.

– Я душил его. На меня что-то нашло, какая-то накопленная за год ярость. Я хотел убить его, прямо жаждал этого! И, наверное, убил бы, если б в комнату не вошли соседи. Коля не смог сдержать их, и я только рад этому – зашедшие спасли Колынову жизнь, потому что я бы не остановился. Они оттащили меня, сняли с шеи ремень, и вот тогда я впервые увидел оставленные следы.

– Его мама мне показывала фотографии. Там содрано много кожи.

– Да, я не жалел сил. У него как будто был бордовый ошейник. – Андрей допил чай и вновь посмотрел на окно. – Он откашливаясь ушёл в свою комнату, и я решил, что всё закончилось. Я напугал его, как и хотел, теперь он будет следить за своим языком. Но, судя по всему, он не очень сильно испугался, потому что побежал рассказывать обо всём своим друзьям. Ночью они пришли ко мне.

Андрей посмотрел на маму и задался вопросом: «А надо ли ей всё это знать?» Неужели у мамы мало поводов для переживаний? Может, стоит прекратить? Ей незачем вдаваться в такие детали, уж лучше сейчас остановиться, если не хочешь, чтобы этой ночью мама лежала и, смотря в потолок, думала, как ты всё это пережил. Ты-то пережил, переживёшь и не такое, да вот мама всегда переживает так, что каждый раз жалеешь о сказанном. Так может, всё-таки остановиться?

Нет, сказал себе Андрей. Маме пришлось столько вытерпеть, так что она имеет право знать, за что её так отчитывали. Тем более я пообещал себе, что всё расскажу. Это не тот случай, когда стоит молчать.

И он продолжил:

– Я заснул сразу после отбоя. Дневальные прошлись по комнатам, выключили свет, потом несколько раз пролетел офицер, ну и меня вырубило. Я думал, всё закончилось, но ошибся. Ночью – как потом оказалось, в два часа – я проснулся от чужих шагов, их было много, кто-то приближался ко мне. Я чуть приоткрыл глаза, не шевелился, потому что сразу понял, что должен притворяться спящим. Вроде их было пятеро. Ну, я увидел пятерых. Среди них был Колынов. Лиц остальных я тогда разглядеть не успел, было темно, я различил только очертания. – Андрей почувствовал, как сердце ускорило темп, а во рту появился призрачный привкус крови, – он переживал ту ночь ещё раз. – Они действовали быстро. Двое несли покрывало, и эти же двое накинули его на меня. В армии подобное называется «тёмной». Я ничего не видел, потому что на мне было покрывало, и сразу понял, что нужно его с себя скидывать и поднять шум. Но я не успел. Кто-то ударил меня по голове, потом по печени, один придурок несколько раз ударил по груди. Но били они как-то робко, как будто боялись того, что делали. Наверное, поэтому мне удалось вскочить. Чтобы стянуть покрывало, нужно много времени, поэтому я просто вслепую кинулся на одного из них. И закричал. Я закричал, мама. Мне было страшно. – Карие глаза встретились с бледно-голубыми. – Я кричал, пока не врезался в кого-то. Я схватил его и прижал к стене, нащупав одной рукой шею, а другой ударив по лицу. Я не видел кого бью, не видел вообще ничего, только слышал голоса за спиной, а потом покрывало слетело с лица, и в темноте я увидел Колынова. Это его я прижал к стене. Ну и раз судьба мне приготовила такой подарок, я ударил этого pendeho со всей силы в солнечное сплетение. Мне… какой-то из его дружков успел схватить покрывало и кинул мне на шею, после чего перетянул концы. Короче, начал душить меня. Кричал что-то вроде: «Нравится? Нравится, ублюдок?! Что, не хватает воздуха?! А нам насрать! Нам насрать на тебя как и на всех учителей!» Я не мог повернуться к нему, потому что он держал меня, и я видел перед собой лишь окно. Оно мне показалось таким большим… таким… знаешь…

Андрей сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. В горле отдавались удары сердца, ускорившего бег. То оранжевое сияние… Оно проникло под кожу и теперь сковывало мышцы, сбивая дыхание, заставляя кровь мчаться быстрее. Андрей встал, подошёл к раковине и умылся холодной водой. Один раз, второй, третий. Похоже, ему не так уж плевать на жизнь, раз его до сих пор трясёт при воспоминаниях о той ночи. Страх снова стал править балом. Вот так в жизни и бывает: сейчас ты равнодушен абсолютно ко всему и желаешь выйти в окно, а потом, после того, как вспомнил нечто ужасное, трясёшься от страха и вновь хочешь жить. Безумие ли это? Наверное, да. Но уж лучше подобное безумие, чем мысли о серости, безразличие к жизни.

– Мне было страшно, – Андрей вцепился в края раковины, стараясь выровнять дыхание. – Я думал, что умру. Меня душили, а я в этот момент смотрел на окно нашей комнаты, и оно казалось мне таким большим… Я видел ночное небо и это оранжевое сияние уличного фонаря, который стоял прямо перед казармой. Этот оранжевый свет перекрывал всю темноту, меня душили, а я видел только оранжевый, только этот свет, и мне было так страшно, я никогда так не боялся, мама, никогда, как будто…

Она развернула его к себе и заключила в тёплые, нежные объятия. Молча, без слов. Женские руки, на поверхности которых виднелись вены, сомкнулись на спине высокого юноши, и сам он в ответ обнял свою маму – в тишине белого Петербургского дня. Глаза Андрея начало чуть-чуть пощипывать, но он тут же стиснул зубы и сдержался. Не заплакал, не проронил ни единой слезинки. Лишь позволил себе сделать тяжёлый выдох и опустить голову на голову мамы, нежно поцеловав макушку.

Так они простояли около минуты, после чего женщина, что заботилась об Андрее, когда он был ещё маленьким кулёчком, слегка отпрянула и сказала:

– Я представляю, как тебе было страшно. Но сейчас ты дома, бояться нечего. Продолжай рассказывать, а если вдруг снова станет страшно, оглянись вокруг и вспомни, что ты дома.

Если б в этом доме были только мы вдвоём, подумал Андрей, но промолчал.

Они вновь уселись за стол.

– Пока меня душил один, другой решил воспользоваться моментом и несколько раз ударил меня по почкам. Бац – по правой, бац – по левой, – и так несколько раз. Но они просчитались. Всё происходило в темноте, и поэтому они не заметили, что Коля уже проснулся. Наверное, от моего крика. Нас было в комнате всего трое: я, Коля и ещё один, который тоже проснулся, но до конца драки сидел, забившись в угол кровати и не пикая. А Коля… он спас меня. Он как пуля подлетел к тому, кто бил меня по почкам, схватил его за шею и сделал «замок», чтобы…

– Давай без этих подробностей.

– Ладно. Мы дрались ещё около минуты, но мне казалось, что все десять. Двое на пятерых – так мы дрались. В итоге мы победили. Коля впихнул одного их дружков Колынова в отделение шкафа и начал орудовать кулаком, как будто забивал им гвозди. Там такой звук был – бум-бум-бум! Он впечатывал его в доски, ударяя по лицу совсем как куклу. В какой-то момент зажгли свет, и я увидел, что лицо у того подонка всё в крови, а Коля и не думал останавливаться. Я бы мог его оттянуть, но мне самому надо было сражаться. Понимаешь, мам? Я действительно боялся, что меня могут убить. Поэтому когда вспыхнул свет, я бросился на Колынова – пока он не успел очухаться, – повалил его и вмазал по челюсти два раза, потом меня оттолкнули. Колынова тут же подняли, из его носа вытекала кровь, по моему лицу тоже текла кровь – я это чувствовал. Коля к тому времени уже остановился, и в тот момент вся пятёрка решила ретироваться. Они что-то сказали друг другу – я не расслышал – и выбежали из комнаты. А мы с Коляном остались вдвоём, оба в крови, ну ещё в своей кроватке дрожал наш сосед.

– И на этом всё закончилось?

– Нет. Это только две трети всей истории. Меня бы не отчислили за эту драку, потому что они напали на нас. А вот то, что произошло потом… Это было через неделю, то есть на этой, в среду. Тот парень, которого Коля затолкал в шкаф, пошёл в санчасть и приныкался там, сказав, что его избили так в увольнении. Можно было бы придумать отмазку получше, но и эта прокатила. Никто из офицеров о драке не узнал. – Андрей взял печенье, поднёс ко рту, передумал, положил обратно. – Мы с Коляном были словно на иголках, по ночам мы даже спали по очереди, как часовые сменяли друг друга. Один раз мы оба в край устали – Коля был в наряде, у меня выдалась тяжёлая тренировка – и завалились спать оба, но перед этим придумали «сигнализацию»: мы оставили дверь приоткрытой, положили на неё и на рядом стоящий шкаф три черенка от швабр, так что при отворении двери всё с грохотом упало бы вниз и разбудило нас. Но… – Андрей закрыл глаза, пробыл какое-то время в темноте, открыл глаза. – Им удалось нас подловить. Случайно. Им повезло, и Колынов быстро среагировал. Он очень умный. Он гнилой и умный. Это опасная смесь. Он думает на несколько ходов вперёд, и с его противной сущностью выходят неприятные вещи.

– Снова драка?

– Побоище. То была перемена, и так совпало, что у нас два урока проводили в одном классе, так что можно было погулять десять минут. Мы с Колей пошли в туалет. Вообще мы часто ходили вместе после ночной драки, потому что боялись, что поодиночке нас убьют Ну вот, пошли мы в туалет и совсем забыли, что Колынов и его компания – все курящие, а курящие всегда тусят в туалетах. Они нас не ждали, просто стояли в уголке у окон, курили, ну и мы их не заметили. Я зашёл в одну кабинку, Коля – в другую. Мы перекинулись с ним парой шуток, поржали, и это стало нашей роковой ошибкой – они поняли, что мы рядом. Я сделал свои дела, смыл, открываю дверь и вижу их. Стоят как бандиты какие-то. Полукругом, вот так, – Андрей руками обрисовал полукруг. – И в самом центре – то есть напротив меня – стоит Колынов. И секунды не прошло, я даже дверь не успел закрыть, как тут понеслось. Ты точно хочешь это слышать?

– Да… – Мама скорее выдохнула, чем сказала. – Про вот эту драку твой командир роты очень много рассказывал. А теперь я хочу услышать всё от тебя, чтобы понять, про что мне соврали.

– Я тебя не обманываю.

– Я верю.

Она накрыла его чуть трясущуюся ладонь своей, и от этого касания сердце Андрея слегка успокоилось, а говорить стало легче, дышать стало легче.

– Ладно, продолжу. Как только я открыл дверь, Колынов толкнул меня и меня отбросило на унитаз. А потом я получил такой удар по лицу… меня так сильно ещё никто не бил. Даже… – Андрей уже соединил губы, чтобы произнести звук «П», но во время остановился. – В общем, он очень сильно мне зарядил. Я как будто отключился, но всё ещё был в сознании. В ушах не звенело, но звуки как-то поугасли, всё стало таким чёрным… наверное, в это время я схватил ещё парочку ударов по лицу, но я этого не помню. Тайский массаж, блин! – Андрей рассмеялся, но тут же перестал, когда посмотрел на маму, – ей было совсем не смешно. – Его друзья стояли у кабинок, пока Колынов бил меня, а я сидел на унитазе, чуть ли не проваливаясь в него. Честно, я тогда чувствовал, что он победил. Тяжело чувствовать себя победителем, когда тебя бьют, а задницей ты опускаешься всё ниже и ниже ко дну унитаза. Ноги твои болтаются в воздухе, и встать ты не можешь.

– А как получилось, что потом ты бил его?

– Это всё Николай. Как он мне потом рассказывал, он услышал, что началась драка, увидел тени на кафеле, понял, что его тоже ждут, а потому вышиб дверь с ноги, и она ударила рядом стоящего. Коля схватил его, кинул в кабинку, захлопнул дверь и перешёл к другому засранцу. Как мы потом посчитали, их было семеро, один из них Колынов. Он занимался мной, остальные шестеро висели на Коле. Шестеро… С ума сойти. И он дал им достойный отпор.

– Одному он сломал нос.

– Да, ведром. Там стояло железное ведро для помывки полов, он его схватил и чуть не разбил им череп одному из той компании. Тот оказался хиленьким и почти сразу рухнул, из носа у него хлестала кровь. Как из фонтана. Прямо петергофский Самсон! – Андрей снова рассмеялся, не в силах удержаться. Какая-то нервозность одолевала его. Смех, потребность шутить рвались наружу, и отчего-то губы растягивались в улыбке, хотя чем дольше Андрей рассказывал, тем страшнее ему становилось. – Коля двигался как рысь. Он сам по себе довольно тихий, спокойный, но как дело доходит до драки, равных ему не найти. Я не хотел бы драться против него.

– Ты же хорошо дерёшься.

– Нет, я просто дерусь отчаянно, но не хорошо – это большая разница. Я не занимался ни одни единоборством, меня никто не учил никаким приёмам, просто когда я дерусь, то отдаю всего себя инстинктам. Поэтому иногда побеждаю. – Андрей немного помолчал. – Если уж ввязался в драку, дерись до конца. Если не готов драться до победного, лучше беги.

Он видел блестящие от слёз глаза мамы, видел превратившиеся в одну полоску губы, дрожь в которых скрыть становилось сложнее и сложнее. Маме тяжело слушать всё это, но она вынуждает себя сидеть здесь, потому что дело касается меня, подумал Андрей. Надо не вдаваться в детали и побыстрее закончить разговор, а потом прилечь на кровать и отдохнуть.

Не вдавайся в подробности.

– Коля перешёл к третьему человеку. Он схватил его за воротник кителя, они немного помутузили друг друга (не вдавайся в детали), ему удалось стянуть китель на голову, и после этого он несколько раз приложился коленом по лицу того товарища (не вдавайся в детали!). Ну, примерно так всё и было. Коля в одиночку разобрался с тремя, а остальные трое, увидев это, убежали. Просто взяли и смылись, поджав хвосты. Им не хватало только шерсти и пятен для полного сходства с гиенами. Я этого всего не видел, мы с Колыновым всё ещё танцевали на унитазе. Коля очень быстро подлетел к нему, схватил за плечи и оттащил от меня. Тогда подключился и я. – Андрей замолчал, обдумывая следующие слова. Перед его глазами мелькала расплёсканная по кафелю кровь, блики сияющих ламп, чёрная кадетская форма, серые дверцы кабинок, красные следы ботинок на полу, искажённые гневом лица, а уши заполняли крики, стоны, хлопки, глухие удары, когда кости пальцев, обтянутые кожей и мясом, врезались в мышцы лица. Андрей снова всё это просматривал у себя в голове, видя каждую деталь и думая, о чём следует говорить маме, а о чём следует умолчать. – Я обхватил торс Колынова, и вместе мы рухнули на пол. Я был вымотан, он же совсем не устал. У него получилось подняться раньше меня и схватить меня за затылок. Несколько раз я поцеловал пол. – Пауза. Долгая пауза. – Коля надел ведро Колынову на голову и со всей дури шандархнул по ней, что заставило его отойти от меня. Я кое-как встал и… знаешь, несколько секунд такая тишина стояла. Было очень тихо, я слышал только собственное дыхание. Один засранец валялся на полу с разбитым носом, другой забился в угол, пытаясь стянуть с себя китель, Колынов ещё был оглушён ударом по ведру, ещё один был в кабинке. И я стою, смотрю на Колю и понимаю… Мам, можно я это скажу?

– Скажи, раз хочешь.

– Я подумал, что люблю его. Люблю его как друга и никого сильнее не полюблю. Вот в тот момент, в затишье драки, когда мы с Колей смотрели друг на друга, по моему лицу стекала кровь, я понял, что никому его не отдам. Что я хочу прожить с ним всю жизнь. Что я готов ввязаться в любое дело, если это поможет ему. Он – настоящий друг. И понял я это почему-то во время драки.

– Ты ему об этом говорил?

– Нет. Я не привык к разговорам о своих чувствах. Я готов идти за Колей милю за милей, но я вряд ли сделаю ему хоть один комплимент. Ну, такой я. Что поделать?

Переведя дыхание, Андрей продолжил:

– Прозвенел звонок. Он перекрыл тишину, но когда закончился, я услышал приближающиеся шаги. Много шагов. Бежал наш взвод. Я сразу понял, что те трое сбежавших подняли шум и позвали всех. А раз побежали все, значит, побежал и учитель. А из этого следовало, что оставалось мало времени для драки, но я не хотел заканчивать, мне нужно было поквитаться с Колыновым. Ну и я включился в работу. Рванул к Колынову – он как раз только снял ведро с головы – и со всей силы, что у меня только была, вмазал ему по лицу. Это был правый хук. Он упал в нокдаун, прямо у входа в туалет, ударившись головой о плитку. Ну… мне показалось, этого мало.

– И ты решил его добить.

– Да, – Андрей почувствовал, как лицо заливается краской, – я решил его добить. Сел на него, упершись коленями в пол, и начал впечатывать лицо в кафель обеими руками: правой – левой, правой – левой, правой – левой. Я работал как станок. К туалету уже прибежал взвод, насчёт учителя я ошибся, его и в помине не было. И знаешь что? Вместо того, чтобы разнять нас, эту трусы достали телефоны и начали записывать видео! Я не обращал на них внимания, поэтому им удалось всё заснять. Я лишь услышал, как распахнулась дверь кабинки и как кто-то кого-то схватил. Потом я почувствовал сильный толчок и краем глаза увидел, как в дверном проёме, прямо передо мной, упал Коля с тем, запертым в кабинке, фамилия этого крысёныша – Игнатьев. Коля – это я уже видел на записи – принял такое же положение как я, только добивал он не кулаками, а локтями. Так всё и было: мы с Коляном «гладили» лица этих двоих, а нас в это время снимали. Ну а дальше ты сама всё знаешь: прокуратура, крики матерей, угрозы и согласно списку. Вот, в принципе, всё. Это вся история.

После слов Андрея наступила тишина. Он слышал, как на кухню сквозь открытую форточку проникает ветер, слышал гудки проезжающих вдали автомобилей, владельцы которых мерились уровнем культуры. Тишина не была всепоглощающей, она появилась, чтобы акцентировать внимание на остальных звуках. Кто-то пинал мяч. В каком-то дворе плакал ребёнок. Этажом выше бегали дети. На высоком дереве мяукала кошка. Всё это Андрей слышал, смотря на маму после своего признания, после рассказанной истории. Взгляд её был направлен в видимую только ей точку. Со сжатыми плечами, сгорбленная, задумавшаяся, она казалась злой морщинистой колдуньей, и от этой пролетевшей в голове мысли Андрею стало противно. Противно от самого себя. Он сцепил руки в замок и упёрся взглядом в пол, с гулко стучащим сердцем ожидая слов мамы.

Она перебила тишину. В какой-то момент Андрей услышал:

– То есть, это всё началось из-за того, что тебе просто не понравилось поведение Колынова?

– Он оскорблял учительниц, мам. Он поливал их тоннами грязи и…

– То есть, тебя отчислили из-за того, что ты решил перевоспитать человека?

О чёрт. На последнем слове её голос дрогнул. Слёзы на заставят себя долго ждать. Вон, глаза уже блестят. Ну зачем нужно было всё так красочно описывать?!

– Мам, кто-то обязан был поставить его на место. Кто-то…

– Господи! Андрей, ты себя слышишь?! – Она посмотрел на него, на него посмотрели сотни морщин, и всем сердцем Андрей пожалел, что начал этот разговор. Лучше бы остался на крыше. – Я думала, повод действительно был серьёзный, а ты это начал из-за своих тараканов в голове. Теперь нам тебя обеспечивать! Ты! Ты.. Ты!

Маму словно сорвали с цепей. Когда с блеклых, давно погасших глаз сорвались слёзы, она вскочила и схватила первое, что попалось под руку, – скалку. Схватила и начала лупить ею сына, пока сама сотрясалась от каждого удара плача. Он бил её изнутри, поэтому мама, не в силах сдержать себя, перенаправляла боль на сына. Первый удар пришёлся по голове, потом Андрей поднял руки и стал блокировать скалку костями и мышцами.

Мама плакала. Плакала и лупила его – не сильно, но синяки останутся. Но Андрею было намного больнее от каждого маминого всхлипа, от каждого маминого «Негодяй! Мерзавец! Позор!», чем от ударов скалкой. Он молча переносил один за другим, пока их поток не иссяк, а мама без сил не рухнула на стул. Она отбросила скалку (та покорно откатилась к батарее) и закрыла лицо руками.

Из-под ладоней раздался слабый, приглушённый голос:

– Ты понимаешь, что ничего не добился? Что Колынов так же будет оскорблять учителей! Ты это понимаешь?!

– Зато каждый раз, когда он только подумает об этом, то будет вспоминать меня и ремень на шее.

– Но он учится! – Мама ударила по столу и вцепилась в Андрея взглядом. – Он учится, а ты – нет! Тебя отчислили, ещё не дошло? Ты проучился в Кадетском Корпусе шесть лет из семи, чтобы тебя выгнали как последнюю шавку? Ради этого ты учился? Ради этого я в ногах валялась у всех начальников, чтобы тебя приняли, потому что ты не добрал два грёбанных балла! Ради этого я так старалась?!

Андрей уставился в пол. Он пытался подобрать слова, чтобы ответить маме, но мысли никак не хотели соединяться во что-то целое, а роились в голове, захлёбываясь в волнах приливающей крови. Андрей не знал, что недобрал два балла при поступлении, карта вскрылась только сейчас. Выходит, может быть и ещё что-нибудь, оставшееся для него тайной?

– Ты же прекрасно понимаешь, что у нас мало денег. Тебе семнадцать лет, Андрей, тебе надо много есть, а откуда у нас столько денег на продукты? Где мы возьмём деньги на содержание тебя?

– Папа много зарабатывает.

– Да папа… – Мама прикрыла лицо рукой и замолчала. Просидев полминуты в тишине, она продолжила: – Папа и так всех нас обеспечивает. Он работает не покладая рук и каждый раз…

– Я навёл справки на днях, мне стало интересно. В увольнениях я немного порылся в ваших счетах и кое-что понял. Учитывая папину должность… его оклад как минимум вдвое должен превышать тот, что он приносит домой. Ты хранишь все чеки в пальто, я выписал суммы в блокнот и увидел, что получается не так много, мы могли бы покупать больше. Если учесть коммунальные услуги и остальные платы, должно оставаться около тридцати-сорока тысяч каждый месяц. Тебе не интересно, куда папа прячет эти деньги?

– Ты не имеешь права так говорить об отце.

– А он имеет право обманывать тебя, принося домой половину, а может и треть зарплаты? На какие деньги вы будете содержать меня? Так спроси у папы, может, он знает!

– Сам спроси! Это тебя отчислили, и только ты в этом виноват! Сам иди к отцу и спрашивай!

Именно в этот момент во входной двери провернулся ключ, и через пару секунд на порог квартиры опустилась нога в лакированной, блестящей в ядовито-жёлтом свете туфле.

Домой пришёл отец.

Глава 3
Самая счастливая женщина в мире

Первый день в школе.

На улице похолодало, поэтому Андрей накинул поверх свитера куртку и даже надел шапку, что по его меркам было высшей мерой заботы о себе. Конец сентября выдался холодным, изо рта уже шёл пар, а оттого курить на морозе было ещё приятнее. Андрею нравилось втягивать в себя табак, в то время как воздух, слабенький ветер покалывали кожу на лице. Он затягивался уже второй сигаретой за утро, хотя стрелки на часах ещё не добрались и до половины девятого, но ему было плевать. Захотел – затянулся. А на собственное здоровье Андрей давно положил. Все кладут, так чего ему беспокоиться о самом себе?

Андрей посмотрел на вывеску метро, ещё минуту понаблюдал за входящими и выходящими из него людьми (вон ту, в чёрных лосинах, я б отодрал) и кинул сигарету на пол, размазав кроссовкой по асфальту, после чего зашагал в направлении школы. Она находилась в ста метрах от метро, а потому уже в вагоне можно было встретить группу смеющихся девчонок, доделывающих домашку или целующихся со своими парнями. Губы Андрея ласкала только сигарета, поэтому всякий раз он отворачивался, когда видел целующиеся парочки. Его воротило от этого.

У входа в школу стоял Коля. Прислонился к одной из многочисленных колонн, украшающих вход здания, и ждал Андрея – кого же ещё он мог ждать? Они стали единственной опорой друг для друга в новом обществе, которое ещё неизвестно как их примет. Но Андрею большего не надо. Ему достаточно этого засранца в светлой, под цвет золотистых волос куртке, стоящего у входа в школу, не желающего заходить в одиночку.

Как только Коля увидел его, то отлип от стены и пошёл навстречу. Через секунду он обнял Андрея, и вдвоём они простояли в объятиях друг друга какое-то время.

– Ладно, это уже похоже на гейство, – Коля улыбнулся и отпрянул, но почти сразу же улыбка его исчезла. – Что за синяк? С кем опять подрался?

– Да, – Андрей отмахнулся, – неважно. Пойдём лучше в школу. Сегодня первый день, нам нельзя облажаться.

Они зашагали ко входу.

– Так откуда синяк? Мне-то можешь рассказать, amigo.

– Я повторяю: неважно. Как будто синяки – редкость на моём лице.

– Отец, что ли, ударил?

Андрей резко остановился. Медленно повернулся к Коле, и в его карих глазах, в глубине чёрных зрачков зашипел гнев. За потрескавшимися губами стиснулись зубы, мышцы на шее натянулись подобно канатам. И даже девушки, также шагавшие в школу, замерли, когда увидели, как один юноша посмотрел на другого.

– Ладно, я понял, – Коля поднял руки вверх, как бы показывая, что он безоружен. – Засуну язык в задницу и не буду задавать глупых вопросов.

– Вот это правильно, – Андрей кивнул, развернулся и направился ко входу. Сет утреннего солнца, еле пробивающегося сквозь плотную пелену облаков над городом, мягко падал на его лицо, нежно целуя свежий синяк. Вся левая щека превратилась в фиолетовое, мёртвое поле, нажимая на которое чувствуешь боль. Свет ласкал и старые, уже заживающие раны: царапины от чужих ногтей над бровями, пятно фингала, украшающее левый глаз и начавшее желтеть, небольшие тёмные кляксы у висков, которые должны были быть синяками, но почему-то перестали расти.

Андрей шёл в школу с разбитым, наполовину фиолетовым лицом.

После того, как оба они разделись и оставили верхнюю одежду в гардеробе, учительница, до того ждавшая их, представилась и попросила следовать за ней. Оказалось, все уже в классе. И сейчас им представят двух новеньких.

Поднимаясь по лестнице, Андрей по достоинству оценил формы учительницы.

Наконец их привели к классу и попросили какое-то время подождать. Коля и Андрей остались в коридоре, а учительница, Маргарита Павловна, исчезла в кабинете. Из небольшого разговора с ней Андрей вынес, что преподаёт она биологию и именно ей выпала честь презентовать новеньких классу, потому что первым уроком была как раз биология. Что ж, Андрей плевать хотел на то, кто его будет представлять. Лишь бы всё скорее закончилось, закончился этот ещё не начавшийся ажиотаж, и он смог нормально учиться, не волнуясь о других вещах.

– Чувствую себя клоуном перед выступлением, – сказал Коля. – Вот сейчас парик надену и пойду выступать.

Словно выждав этой команды, Маргарита Павловна выглянула из класса и попросила ребят зайти.

Ребята зашли.

Андрей увидел множество лиц, запоминать которые он не хотел. Все были обращены к нему и его amigo – шли они бок о бок, чуть ли не вплотную. Людей было около двадцати, все сидели за партами, и глаза каждого источали любопытство, ведь в класс пришёл новенький! Да не один, а целых два! Это всегда дело первой величины. Даже самые отчаянные раздолбаи замолчали и устремили взор на зашедших. Андрей обводил взглядом каждого, но ни на ком не заострял внимания, увидел пару-тройку красивых лиц девушек, но не задержался на них. Так, проскользил взглядом. Он старался не выдавать собственное волнение (эти сильные удары сердца по рёбрам), а потому двигался медленно, как бы расслабленно. И так же медленно он встал перед классом вместе со своим другом Николаем.

Андрей отметил на противоположной стене вымышленную точку и уставился на неё, стараясь вообще ни о чём не думать.

– Ребята, – заговорила Маргарита Павловна, – наш класс пополняется! Теперь нас надвое больше! Теперь с нами будут учиться вот эти молодые люди, а сами они получали образование в очень престижном учебном заведении. Они учились в Санкт-Петербургском кадетском военном корпусе!

– Ого! А чё ж они к нам припёрлись?

Андрей увидел на задней парте здоровенную тушу, гору мышц и жира, голова которой была усеяна коротко стриженными светлыми волосами. Наверняка местный хулиган. Он и выкрикнул с места. Голубые глаза прятались в большом, почти круглом лице, не лишённом щёк и пухленьких губ, поцеловать которые желала, наверное, каждая девочка в классе.

Он смотрел на Андрея и улыбался своими пухленькими губами. Рядом Коля прошептал: «Тихо, не срывайся».

Маргарита Павловна метнула в щекастого угрожающий взгляд:

– Синицын, в жизни бывают разные ситуации, и мы не всегда знаем, почему человек оказался там, где оказался. Я понятно изложила мысли для твоего интеллекта?

Кто-то пропустил смешок. Кто-то один и сразу заткнулся. Ясно, подумал Андрей, этот Синицын держит класс в страхе. Чувствует себя королём. Все даже посмотрели на него после слов учителя и не посмели засмеяться.

Маргарита Павловна продолжила:

– Насколько я знаю, у Андрея Бедрова – это вот этот высокий брюнет, – она указала на Андрея, – имеет целых три – три! – медали за парад Победы. Я же не ошиблась?

– Ошиблись, – он попытался сказать это мягко, чтобы не ранить учителя. Всё-таки она старалась. – У меня две медали, это у Коли три.

– Ой, прошу прощения, – Маргарита Павловна виновато улыбнулась. – У Николая Сниткина три медали, а у Андрея Бедрова – две. Но тем не менее! Заработать хотя бы одну медаль в таком юном возрасте – уже большое достижение. Вы, наверное, их где-то храните, да?

– Я их выкинул, – Андрей поправил лямку рюкзака. – Они сейчас где-то в помойке.

– Мои в шкафу, – Коля прочистил горло. – Они сейчас где-то под футболками.

Несколько секунд Маргарита Павловна молча смотрела на них, сцепив руки в замок и внимательно изучая глазами каждого. Андрей просто смотрел в никуда, стараясь ни на кого не обращать внимания: ни на учителя, ни на новых одноклассников, ни на шумные вдохи и выдохи Коли. Он лишь желал, чтобы этот цирк скорее закончился.

Наконец Маргарита Павловна вновь заговорила:

– Ваша скромность научит наших ребят многому! Но мне хочется, чтобы вы всё равно как-то представили себя, рассказали о себе. Как говорится, в коллектив надо заходить громко! Во весь глас! Прошу, Андрей Бедров, поведайте немного о своей личности.

Стремительными потоками крови лицо начало заливаться жаром. Андрей завёл руки за спину и впился одной ладонью в другую, пытаясь перенаправить в них всё напряжение, спрятать его в пальцах, сделав невидимым для других. Поведайте немного о своей личности! Хочешь завалить новенького – попроси его рассказать о себе. Потрясающий ход, Маргарита Павловна! Не из злых убеждений, но всё равно выходит дорога в ад. Поведайте о своей личности! Словно здесь собрались люди, которые действительно поймут и будут слышать.

Андрей стиснул зубы, вдохнул, выдохнул и начал говорить, прилагая все силы, чтобы голос его казался спокойным:

– Меня зовут Андрей Бедров, мне семнадцать лет, я люблю… ну… мне нравится слушать музыку, иногда я гуляю по крышам, иногда я рисую и… ну, на звёзды там смотрю и мечтаю. Ну да, – Андрей потёр шею, проглотил скопившуюся во рту слюну, уже возненавидев этот класс и Маргариту Павловну. Лицо теперь не просто горело, а пылало, и казалось, что кожа сейчас полыхнёт, а кровь, уже булькающая, фонтаном вырвется наружу. – В общем, я не знаю, что о себе сказать. Я слишком плохо себя знаю, чтобы говорить о себе.

– А что у тебя с лицом? – крикнул Синицын. Он выпрямился за партой, чтоб его хорошо было видно, и когда Андрей посмотрел на него, тот расплылся в довольной, омерзительной улыбке. – У тебя и твоего дружка. Вас кто-то обработал? Или это вы так друг друга раскрасили? Вышло неплохо. Вам даже краситься не надо, девочки!

Он улыбался. Смотрел на Андрея и улыбался так, словно был уверен, что останется безнаказанным. Ему нравится публично унижать, да, нравится, потому что чувствует себя королём, имеющим право при всех выносить суд. И улыбаться… Ведь улыбка – признак победителя. И он ощущает себя победителем. Каждый из них ощущает себя победителем, пока не столкнётся с более сильным.

– Синицын! – рявкнула Маргарита Павловна. – А ну встал и вышел вон отсюда! После урока зайдёшь, поговорим о твоём поведении!

Синицын поднял своё огромное тело и зашагал вдоль парт, направляясь прямо к доске. Когда почти достиг её, повернул в сторону выхода, но перед этим бросил в Андрея взгляд – взгляд, полный усмешки и превосходства. Так спринтер может смотреть на того, кого обогнал перед самым финишем. Но только Синицын не был спринтером, он был обычным трусом, но относительно школьных рамок считал себя непобедимым рыцарем. И считал себя вправе кидать в Андрея ТАКОЙ взгляд.

Вскоре Синицын молча вышел, громко хлопнув дверью.

– Не кипятись, – прошептал Коля. – Не заводись, amigo, слышишь?

– Я слышу.

– Я прошу перед вами прощения, – сказала Маргарита Павловна. – Мы работаем на ростом культуры и воспитания в нашем классе, но, к сожалению, есть индивидуумы, которые не всё понимают. Синицын из таких. У меня к вам только одна просьба: отнеситесь с пониманием к…

– Можно мы сядем? – спросил Андрей. – Так будет гораздо лучше и для нас, и для всего класса.

– Пожалуйста, – добавил Коля.

И снова несколько секунд молчания. Маргарита Павловна испытующе смотрела на двух юношей, стоящих плечом к плечу перед незнакомыми людьми, и глаза её за очками перебегали от одного к другому. Потом она нашлась с ответом и сказала:

– Конечно, присаживайтесь. Мы специально освободили для вас парту, чтобы вы сидели вместе. Вон, в самом конце.

Так их представили классу в самый первый день.

***

Миновала почти неделя.

К удивлению Андрея, эти пять дней прошли спокойно. Не было ни одной драки, даже ни одной стычки, он просто сидела на уроках, вёл конспект – вёл конспект! – и уходил сразу после обеда, иногда залезая на крыши и любуясь городом, иногда просто гуляя по Петербургу, почти никогда – сразу идя домой. Хоть вслух он этого не говорил, но Андрей был полон благодарности учителям за то, что они заранее выделили им с Колей парту. Рядом друг с другом они чувствовали себя комфортнее, в безопасности, как-то уютнее.

Относились все к новеньким подозрительно нейтрально, не пытались задеть, особо не интересовались, разве что только к Коле всё время подлетали девочки. Ну, неудивительно, Николай – красавец. С его волосами можно отбирать чужие гаремы. Одна юная особа даже выказала желание покрутить Коле золотистый локон, но он ей в мягкой форме объяснил, что они слишком мало знакомы, чтобы теребить друг другу локоны. Андрей в это время молчал. Его локоны крутить не хотели, об его короткие волосы можно было только порезаться, да и сами девушки ему не были нужны, всё это ему противило. Поэтому в те моменты, когда вокруг Коли порхали девушки, Андрей молча смотрел в парту и не поднимал голову.

Правда, была такая… другая, непохожая. За пять дней Андрей заметил, что несколько раз за урок девушка, сидящая на второй парте, оборачивается и смотри на него. Именно на него. Своими карими глазами она ловит его собственные и не отпускает. А потом отворачивается, и в последнюю секунду, каждый раз Андрей успевает заметить на её лице улыбку.

У неё были длинные чёрные волосы. Шикарные волосы, переливающиеся тьмой древесного угля. Казалось, каждый волос соткнули из черноты, и теперь все они вместе стелились по спине до самой поясницы. Андрей старался следить за словами учителей, старался ловить сказанное ими и не отвлекаться, но время от времени он позволял себе скользить взглядом по девушке, сидящей за второй партой. И когда их взгляды сцеплялись, Андрей чувствовал, как пах загорается огнём.

На переменах, во время перехода между классами, девушка держалась рядом – специально или нет, – болтала с подружками, но не заговаривала с Андреем. А он всё разглядывал её. Из-под не очень длинной юбки выглядывали стройные ножки кофейного, такого приятного цвета. Школьная форма пыталась прикрыть соблазняющие формы девушки (манящий переход от талии к бёдрам), но грация фигуры всё равно бросалась в глаза. Ладони во время разговора плавали в воздухе – такие аккуратные, написанные художником. Личико её… нет, лицо, потому что эти величественные скулы нельзя было назвать частью личика, а только лица юной смуглой красавицы. А глаза… эти карие глаза казались ярче голубых, зелёных, серых, потому что радужки отливали тёмным-претёмным золотом. Мулатка, подумал Андрей. Кожу словно покрыли молочным шоколадом, и когда на один короткий миг из-под рубашки, в проёме меж пуговиц, показалась частичка маленькой груди, кровь вскипела в Андрее вулканической магмой. Его пленила кожа цвета молочного шоколада.

Синицын пытался пробить Андрея. В дверных проёмах бортовал его плечом, стараясь спровоцировать. Будто базарная сплетница он болтал языком за спиной, и до Андрея долетали слухи, неприятные слова, ещё чуть-чуть, совсем чуточку, и гнев возьмёт над разумом верх. Но благо, Коля всегда был рядом. Он словно холодная вода остужал Андрея и успокаивал его, удерживая от глупых поступков. Наверное, без Коли Андрея бы убили где-то на улице, вонзив нож в печень, провернув его несколько раз, кровь стекала бы по асфальту в водосточную канаву, и последним, что услышал бы Андрей, был бы смех уходящей вдаль шпаны. Но он оставался жив, и гнев его, вызванный нападками Синицына, укрощали руки Коли. Он просто хватал его за плечо и говорил: «Успокойся, compadre, мы только пришли в школу. Нам нельзя вылетать отсюда, держи себя в руках».

Так прошли пять дней, и именно о них думал Андрей во время приготовления к ужину вечером первого октября, когда Петербург ласково провожал пятницу розовым закатом.

Но в районе, где жил Андрей, уже царил сумрак. Мягкие ванильные краски не достигали подъездов, где подростки перетягивали жгутом руки и находили вены, где с окон сбрасывали использованные презервативы и где насиловали школьниц, водя их на чердак, замок на двери к которому уже давно сломали. Здесь красота заката никого не волновала, потому что её никто не видел. И только поднявшись на крышу, устремив взор далеко-далеко – туда, где жили нормальные люди, – можно было увидеть слабый призрак чего-то прекрасного, чего-то такого, что в книгах называют жизнью.

– Помой пол, – сказала мама. – Скоро папа придёт, пол к тому моменту уже должен высохнуть.

Андрей поплёлся в ванную, намочил тряпку, взял швабру, насадил тряпку на швабру и следующие двадцать минут мыл пол, ни о чём не думая. Лишь иногда он поглядывал на окна, останавливая на них взгляд, после чего продолжал работу. Папа придёт. К приходу папы всё должно быть чисто.

Когда Андрей закончил, то вымыл тряпку, повесил сушиться на змеевик и медленно пополз к себе в комнату, хотя живот пронзительно рычал – хотелось есть. Но пока папа не придёт, притрагиваться к еде нельзя – таков уж закон. Этому его научила мать и постоянно напоминала во время каникул, потому что в Кадетском Корпусе клювом не щёлкают: видишь еду – бери и ешь. Но дома всё по-другому. Здесь царствует папа.

Отец.

Андрей уселся за свой крошечный стол и, не зная, чем себя занять, достал блокнот с карандашом. Несколько чириканий по белой бумаге, несколько штришков, и вскоре кисть полетела по импровизированному полотну, её уже было не остановить. Следующие полчаса пролетели для Андрея незаметно, потому что он с головой окунулся в приятную ему работу и на один короткий миг, измерить временем который невозможно, даже почувствовал любовь к жизни. Потом Андрей отпрянул от блокнота и, когда отдельные линии соединились в целое, увидел лицо той самой девушки с кожей шоколадно-молочного цвета, увидел аккуратно нарисованную шею, а ниже – проём меж двух застёгнутых пуговиц рубашки, из которого слегка выглядывало полукружие маленькой груди. Андрей провёл по этому месту подушечкой пальца, не заметив, как закусил нижнюю губу, и ещё несколько секунд смотрел на написанный им портрет, пока не услышал:

– Иди к столу! Папа идёт!

Отец. Надо идти к столу.

Андрей так и поступил. Через минуту зашёл отец и начал раздеваться у порога.

Мама с сыном молча сидели за столом напротив друг друга, зажав ладони коленями и уставившись в свои пока что пустые тарелки. Тишину, что заполнила воздух, разбавляли лишь кряхтение пьющего мужчины и трение ткани об кожу, всё остальное провалилось в беззвучие. Андрей словно видел, как отец стягивает с себя свою любимую коричневую кожаную куртку, вешает её на дверцу шкафчика, и, услышав характерный звук, он ещё представил ещё и то, как смачный сгусток слюны и соплей падает на пол. На пол, который он только что вымыл собственными руками.

– Привет, семья! – Трезвый. На этот раз он пришёл трезвым. – Я принёс вам радостную новость!

Надеюсь, у тебя рак лёгких, подумал Андрей, но не сказал. Он всё так же молча сидел, уставившись в никуда, свет лампочки ложился на его ссутуленные плечи, на опущенную вниз голову и на маленькие, стоящие по стойке «смирно» чёрные волосы. В маленькой кухне, больше похожей на гроб, висела такая тишина, что думать о красотах жизни было невозможно. Какие, к чёрту, красоты? Хотелось лишь одного – умереть. И это желание было тихим, спокойным, не вызывающим эмоции. При мыслях о скорой смерти Андрей испытывал лишь умиротворение, потому что представлялась она ему в светлых тонах, словно там, за границей жизни, его ждёт то, что он никак не мог найти здесь. Думая о конце (конце всего, конце необратимом), Андрей чувствовал себя лучше, ведь понимал, что рано или поздно это закончится… это ожидание отца перед каждым ужином, эти вздохи мамы, в которых так и звенит сожаление, этот проклятый стол, это проклятое окно, глядя на которое жаждешь выпрыгнуть на улицу, эти окурки и бычки на подоконниках в обоссанном подъезде, эти кровавые глаза отца, глаза прохожих, глаза одноклассников, мокрицы на полу в туалете, дырявые носки, улыбка отца, чёртова головная боль, разговоры о любви, итоговое сочинение, ядовито-жёлтый свет, руки отца, синяки, чувство одиночества, ненависти, отчаяния, тоски, погоня за счастьем, разочарование – всё это когда-нибудь закончится. И только две вещи до сих пор удерживали Андрея в мире живых: мама и крыши Петербурга. Маму жалко, а крыши… стоит жить ради того, чтобы одному гулять по крышам и смотреть на Питер, сплетаясь с ним в единое целое.

Завтра после школы пойду на крышу. И там же встречу закат. В октябре темнеет рано.

– Попробуйте-ка угадать, что случилось! Случило-о-о-о-сь! Слу-у-у…чи-и-и-и…ло-о-о-о-сь!

Отец вошёл на кухню, и на один краткий миг Андрей осмелился поднять голову и взглянуть на него. Он не мог сосредоточить взгляд на одном месте, потому что боялся его задерживать, глаза бегали, пока мозг лихорадочно считывал информацию. Отец был высокого роста (метр восемьдесят пять от грешной земли) и возвышался над всеми в семье. Лоб его постоянно рассекали морщины, словно кто-то очень давно лезвием прочерчивал линии на этом ужасном лице. Лице ужасном и грандиозном. Практически всегда оно отливало бордовым (высокое давление, высокое давление, тебя погубит высокое давление), и потому всегда казалось, что отец разозлён, буквально вскипает от злости. Всегда. Его голову покидали волосы, будто боялись, хотели сбежать, теперь ядовито-жёлтый свет бликами отражался от лысины, и лишь на боках и затылке остались более-менее густые волосы цвета мокрого сена. Карие глаза рыскали под редеющими бровями. Те же глаза, что и у Андрея, но другие в своей сути… Тело было крепким – Андрей это хорошо знал. Хоть отец и не занимался спортом, не поддерживал форму, мышцы его не подводили, а удары оставались сильными – Андрей это тоже хорошо знал. Сейчас на отце были простые рабочие брюки, белая рубашка с серыми линиями вдоль и накинутая сверху серая жилетка. Он даже не переодевался, заходя домой… но заставлял это делать жену и сына.

Андрей опустил голову, но не слишком низко – так, чтобы видеть сидящую напротив маму.

– Тебе выдали премию? – спросила она.

Отец громко рассмеялся. Казалось, ничего смешнее в жизни он не слышал, чуть ли не задыхался от смеха. Потом, слегка успокоившись, приблизился к маме и потрепал её по голове. Совсем как послушного щенка.

– Нет, котёнок, но ты двигаешься в правильном направлении. Может, Андрей, ты догадаешься, что случилось. Что случи-и-и-и-лось? Что случи-и-и-и-лось? Что-о-о-о… случило-о-о-о-сь!

Пытаясь петь, он сел за стол, склонившись над уже набитой трапезой тарелкой. Андрей смотрел в свою пустую (белое дно, белое дно, я вижу белое дно) и в спешке перебирал мысли, думая, что ответить. Ладони, зажатые коленями, дрожали. Всё дрожало. Даже кости вибрировали, заставляя мышцы постанывать.

– Тебя повысили?

Отец просиял.

– Бинго! Молодец, сынок, у тебя отличная чуйка! – Он протянул руку и потрепал Андрея по голове. Совсем как послушного щенка. Острые прутья пытались порезать ладонь. – Мне дали повышение! Этот скупердяй, который… ну, помнишь, Аня, пришёл два года назад на место этого выблядка…

– Помню, дорогой.

– … он сказал, что я хороший работник и что мне уже давно следует протирать задницу в кресле побольше. Да я охрененый работник! Полиции нашего города вообще повезло, что у них есть такой сотрудник. Наконец-то, блять, справедливость восторжествовала.

Андрей и мама продолжали сидеть в молчании, опустив головы и глядя в пустые тарелки. Отец начал есть, стук вилки и ножа о посуду разносился по квартире, даже чавканье казалось невыносимо громким. Только через несколько минут, когда отец почти справился с первой частью ужина, он сказал:

– Можете начать есть.

Андрей набросился на еду, стараясь не спровоцировать отца и вести себя прилично, но делал всё быстро, потому что голод уже скручивал живот. Наложив себе картофельное пюре, посолив его и взяв два кусочка чёрного хлеба, он начал есть. Ни радио, ни телевизор не разбавляли тишину, даже с улицы не доносился шум, потому что окна были закрыты. Только стук вилок о посуду и чавканье отца.

– Представляете, – заговорил он, – этот мой новый начальник позвал меня в бар. Я сначала не поверил – начальник и зовёт в бар? Но потом мы разговорились, и он мне даже понравился. Такой, правда, гомосекусальный, весь напомаженный, явно пидорок, меня даже мутит, когда его руки рядом, но, думаю, скоро я его подвину.

Как же я хочу уйти отсюда.

– Вот теперь мы заживём! Заживё-ё-ё-м! Заживё-ё-ё-м! – Отец вновь запел, и от этого фальшивого фальцета, от этой напыщенности в голосе мышцы Андрея напряглись. – И мы все вместе заживё-ё-ё-ё-м как… богачи-и-и-и-и! Вот, например, ты, Аня, чего хочешь?

Андрей поднял глаза и посмотрел на маму, больше похожу на старуху, чем на женщину тридцати шести лет. Кожа вся была бледной, даже жёлтый свет не мог скрыть это, а как же она дёрнулась, когда отец спросил её! Словно маму ударили, а не задали ей вопрос.

Уставившись в стол, она тихо-тихо произнесла:

– Я ничего не хочу. Мне… – тяжёлый вдох, – …ничего не надо, у меня всё есть.

– Нет, – отец бросил вилку с ножом на тарелку, и теперь содрогнулся Андрей. Он перевёл взгляд на отца. – Нет, нет, моя жена не должна так говорить, ни в коем случае. Никогда. Ни-и-и-и… – он отодвинул стул, – …ко-о-о-о… – встал из-за стола, – …гда… – и направился к маме.

Настигнув, отец схватил её за шею (любовно обвив пальцами) и начал сжимать кисть в кулак. В первую секунду мама дёрнулась, но потом сразу же опустила голову и вцепилась взглядом в волосы на мужской руке. Она задыхалась, но не смела этого показывать.

– Послушай, Анют, – отец наклонился – так, чтобы его лицо поравнялось с лицом жены. Андрей мигом уставился в пол, зажал ладони меж коленями и старался вести себя тихо, хотя внутри… внутри что-то металось.

Зарождалось.

– Смотри мне в глаза, – сказал отец, и мама тут же подчинилась. Андрей услышал судорожный вдох, после которого пальцы перекрыли все дыхательные пути. – Моя жена – самая счастливая женщина в мире. Ты – моя жена. Ты – самая счастливая женщина в мире. А когда самую счастливую женщину в мире спрашивают, чего она хочет, она говорит, чего хочет. Твой муж просто желает тебя порадовать. Я прав, сынок?

У Андрея всё похолодело внутри. Все органы, всё его существо замерло, весь мир замер, и только жалкое кряхтение мамы долетало до ушей. Опускать голову было страшно, поднимать – ещё страшнее. А слова… слова вообще перестали существовать. Андрей пытался что-то ответить, но так же молчал. Молчал. Сегодня, вчера и во все дни до этого.

Отец закричал:

– Я ПРАВ, СЫНОК?

Андрей продолжал молчать. Больше всего на свете ему хотелось провалиться сквозь пол, сбежать, сбежать далеко, спрятаться, исчезнуть! Но то были лишь мечты, а реальность состояла из молчания и из крика отца. Всего две буквы, две буквы нужно сказать. Д. А. Да. Да, папа. Но эти две буквы никак не протискивались меж зубов, и Андрей молчал, впившись взглядом в засаленную клеёнку на столе.

– Ладно, – отец отпустил маму и направился к сыну, – вы, похоже, решили мне испортить праздник.

– Нет! – Андрей сорвался. Как только он увидел это приближающееся красное лицо, страхи оказались сильней. Они утопили в себе всё, абсолютно всё, и теперь именно они стояли у руля. – Мы не хотим ничего портить, папа! Да! Да! Ты прав! Ты… прав, папа. Ты всегда прав.

Андрей почти заплакал. Покорно опустил голову вниз, слыша, как мама заходится в неистовом кашле, зажмурив глаза в ожидании того, что с ним будет. Никаких мыслей – лишь пустота и ожидание. И потом, во мгле пустоты, раздался звук отодвигаемого стула. Отец вновь садился за стол. То было хороший знак, очень хороший. Хоть по щекам текли редкие слёзы, хоть мама боролась с удушением, Андрей позволил себе слабо улыбнуться, потому что обрадовался… ему сегодня повезло.

– Перестань ныть и открой глаза, – отец снова принялся за еду. – Мать тебе стряпала не для того, чтоб ты сейчас рыдал.

Андрей подчинился. Есть теперь не хотелось, но ещё больше не хотелось стоять над раковиной и смывать с лица кровь, зная, что завтра в школе главной сплетней станет твоё лицо. Поэтому Андрей начал жевать хлеб. Ядовитый жёлтый свет, отец, тишина, кашляющая мать – вот чем был сегодняшний вечер.

Когда кашель прекратился, отец поднял вилку и указал на маму.

– Скажи, что ты хочешь. Что хочет самая счастливая женщина в мире?

– Любви.

Андрей напрягся.

– Что?

– Салатницу! – поправилась мама. – Я хочу новую салатницу. Самая счастливая женщина в мире хочет салатницу!

– Будет тебе салатница, дорогая. Вечно вы, женщины, чего-то хотите. Никогда вам не угодишь, – вилка продолжила стучать по тарелке. – Я подарю тебе очень красивую салатницу, ты будешь довольна. А ты что хочешь, сынок?

Какое-то время Андрей молчал. Потом робко ответил:

– Носки. У меня все носки дырявые.

– Не понял, – отец посмотрел на маму. – Объясни мне, какого хрена мой сын ходит в дырявых носках?

– Его только недавно отчислили, я ещё не успела заметить.

– Ты… Что за херня?! Твоих куриных мозгов не хватило, чтобы посмотреть на его ноги? Перестала считать себя матерью, а?! Кто о нём должен заботиться? Ты или я?! Ты! Так какого чёрта он меня просит купить ему новые носки?! Отвечай, сука, или я подойду к тебе! Не отвечаешь? Ну хорошо.

Следующие полчаса Андрей смотрел в стол, стараясь не обращать внимания на звуки, не плакать, ни о чём не думать. Он желал лишь одного.

Умереть.

Глава 4
Шоколад как трофей

В субботу давали шоколад.

Андрей узнал об этом только тогда, когда ему на поднос одна из поварих положила маленькую плитку молочного шоколада. Он удивился, затем поблагодарил её и, собрав полный комплект второго завтрака, которым кормили в школе в перерыве между вторым и третьим уроками, направился к столу.

Вместе с Колей они уселись за самый дальний, стоящий у самого большого окна, бывший пустующим в первый день их пребывания в школе. Андрей и Коля сели не друг напротив друга, а рядышком, плечом к плечу, – привычка, оставшаяся с кадетки.

– Помнишь, как ты любил кататься на моём байке? –Андрей кивнул. – На следующей неделе родители должны забрать его с ремонта, так что можем погонять.

– Серьёзно?! – Карие глаза заискрились жизнью. – Твой байк снова с нами?

– Так точно, amigo. Старый добрый Рэкки чёрного цвета. Выберемся куда-нибудь в поле без выбоин – сразу после школы – и нагоняемся… – Коля мечтательно протянул это слово. – Я давно не танцевал со скоростью. Уже начинаю думать, что она мне изменяет.

– Такому красавцу как ты никто не изменит.

– Ну, – Коля улыбнулся, – что правда, то правда. Моё физическое обаяние очаровывает слабый пол. Иногда мне даже жалко девушек, потому что у них нет другого выбора, кроме как влюбиться в меня. Тебе не понять, amigo.

Коля рассмеялся, чем заслужил слабый удар по плечу. Андрей тоже позволил смеху вырваться наружу, и, только вдоволь насмеявшись, они приступили к еде.

– Эндрю, – заговорил Коля, – я тут заметил, что в тебя постоянно стреляет глазками вон та шоколадка, он указал пальцем на девушку, портрет которой хранился в блокноте Андрея. – Что между вами происходит?

Девушка, полная таинственной грации, с желанной фигурой и кожей приятного молочно-шоколадного цвета… Сейчас она сидела за столом, что располагался метрах в десяти от их стола, в окружении своих подруг. Она что-то оживлённо рассказывала, Андрей видел, как при каждом повороте головы чёрные волосы поспевают за ней, как двигаются розовые губы, как плавают в воздухе аккуратные ручки.

– Между нами ничего нет. Так, переглядываемся иногда, но не более.

– Она на тебя так смотрит, Эндрю… как будто хочет, чтобы ты её отодрал, как никто в жизни этого не делал!

– Заткнись, пожалуйста, – Андрей не смог не улыбнуться, уголки губ сами потянулись вверх.

А сам он всё так же продолжал наблюдать за девушкой. Она не замечала устремлённого на неё взора и о чём-то говорила, перебегая глазами от одной подруги к другой. Розовые губки находились в постоянном движении, и чем дольше Андрей на них смотрел, тем больше он жаждал попробовать их на вкус. На узеньких, тоже аккуратненьких плечах волнами…

– Какого хрена?!

Андрей повернул голову и сразу же увидел Синицына – эту гору мышц и жира. Он стоял на раздаче и обращался к поварихе:

– Почему шоколад закончился? Вы чё, считать не умеете, тут же ровно на класс!

– Я не знаю! – Даже с другого конца столовой Андрей увидел, как в страхе содрогнулось лицо поварихи. По ней сразу было видно, что она принадлежит к тем женщинам, которые никогда в жизни не дадут отпор. Стоит на неё повысить голос, как она тут же сломается.

– Вот скотина, – прошептал Коля.

– Я раздала столько плиток, сколько привезли! – продолжала оправдываться повариха, уже начинала кричать, и голос её подрагивал совсем как у маленького ребёнка. Ей было не меньше шестидесяти, наверняка после работы она нянчила внуков, женщина совсем в возрасте… и на неё орал какой-то молодой жлоб с крепким телосложением.

– Да неправда! Всегда на всех хватает, а сейчас почему-то одна плитка пропала! Может, это вы её съели.

Андрей чувствовал, как медленно-медленно закипает. Жгучая магма поднималась из глубин груди и текла по венам, но ворвалась она в них тогда, когда Андрей ещё раз посмотрел на лицо поварихи. Многочисленные морщины, обвисшая кожа скукожились (она вот-вот заплачет), и от этого вида внутри взвыла такая жалость… и такая злость. Работающая бабушка стояла перед молодым парнем, который орал на неё, и ничего, совершенно ничего не могла поделать! Её губы дрожали, руки тоже дрожали, а у Синицына ни мускул не дёргался. Он продолжал давить на женщину, пока сама она боролась с подступающими слезами.

– Скажите, на что мы деньги отдаём? На такой персонал? Или на еду? А где положенная мне еда? Где она?!

– Я… Я… – Повариха уже не могла говорить. Маленькими шажками она отходила назад, Андрей увидел, как блеснула одна слезинка, вырвавшаяся из впадших глаз.

И он начал закипать ещё больше.

– Он слишком много себе позволяет.

– Мы только пришли в школу, – прошептал Коля. – Не вздумай устраивать драку. Нас же выпрут.

Андрей продолжил сидеть за столом. Синицын всё так же повышал голос и заткнулся только тогда, когда из кухни вышла другая повариха – помоложе, лет сорока-сорока пяти. Она мигом приблизилась к нему и кинула на поднос не одну, а три плитки шоколада.

– А вы говорили, что закончились.

– Пошёл вон! – крикнула новоприбывшая и после этих слов подошла к своей подруге, заключив её в объятия, – в этот момент до Андрея долетел всхлип. Потом ещё один. И ещё один.

Повариха зарыдала в форму своей подруги, которая была моложе лет на двадцать, и что-то говорила, но все её слова тонули в плаче.

– Вот теперь спасибо, – сказал Синицын. – Теперь я доволен.

– Пошёл вон! – повторила новоприбывшая. – Хамло! Ты хамло! И всегда им был!

Он повернулся с подносом в руках, и Андрей увидел улыбку, расплывшуюся на его лице. Улыбку на лице Синицына, сиявшую в тот момент, пока рядом в рыданиях содрогалась бабушка. Улыбку, полную удовлетворения и превосходства. Улыбку победителя. Вот только кого он победил? Женщину, которая не может дать отпор? Женщину, которая старше его на пятьдесят лет и один удар по которой способен убить её? Вот это – победа? Или ему просто нравится слышать вызванный им плач?

Кто-то внутри стучал по рёбрам, требуя свободу. Сначала робко, потом настойчивее, теперь уж совсем настойчиво. Кто-то впивал ногти в стенки бьющегося сердца и расцарапывал их! Андрей чувствовал в себе зверя и чувствовал злость, пробивающуюся в нарастающем рычании. Что-то тяжёлое и одновременно лёгкое заполняло грудь, пока магма – такая горячая, обжигающая – курсировала по организму вместо крови. Андрею становилось жарко от этой магмы, ему хотелось выплеснуть, выплеснуть её на кого-то! И чем дольше он смотрел на эту улыбку, чем дольше он слышал плач бедной поварихи, тем сильнее вскипала в его венах магма. Когда Синицын сел за свой стол, начав общаться с друзьями, монстр внутри не просто стучал по рёбрам, нет…

… он в них вцепился зубами.

– Это нельзя оставлять безнаказанным, – сказал Андрей. – Нас офицеры так не воспитывали.

– Мы не в кадетке. Держи сея в руках, пожалуйста. Я тоже хочу начистить ему морду, но надо расставить приоритеты: драка или обучение в школе. Подумай, amigo.

Андрей подумал.

Он взял с подноса тарелку, предназначенную для шоколада, и переложил её на поднос Коле. Ему же положил неоткрытую пачку молока. Взял свой поднос, встал и направился к Синицыну.

– Капец ему, – сказал Коля. – Сейчас начнётся.

И началось.

Андрей приблизился к столу, где сидел этот самодовольный хмырь со своими друзьями. В последние секунды Синицын заметил что-то неладное, поднял голову, встретился взглядом с Андреем и, видимо, что-то прочитал на его лице, потому что тут же поспешил встать.

Но опоздал.

Андрей со всей дури вмазал подносом ему по лицу, и на всю столовую прогремел глухой хлопок. Андрей почувствовал неровности, сопротивление лица под пластиком, почувствовал напряжение в руках и… да, обрадовался. Он в своей стихии. И знал, как действовать наверняка.

Медлить было нельзя. Кто-то за столом отодвинул стул (скрежет металла по кафелю), и периферическое зрение уловило движение справа. Андрей замахнулся ещё раз и что было мочи впечатал поднос в физиономию Синицына, не без удовольствия отметив, что у того пошла кровь.

– Теперь ты доволен?

Он мигом схватил мистера Мне-не-хватило-шоколада за ворот рубашки и с силой оттолкнул от себя, чтобы тот рухнул на пол, – тем самым Андрей выиграл для себя несколько секунд, чтобы оценить обстановку и разобраться с другими. И когда спина Синицына плюхнулась на кафель, Андрей быстро повернулся к его друзьям.

А они сидели как мыши. Только один – тот, что в зелёной идиотской футболке – зачем-то встал. Все они сидели за столом подобно послушным ученикам, и в глазах каждого клубился страх. Измазанные шоколадом губы, детские лица, большие, полные наивности глаза – вот на что Андрей променял Кадетский Корпус.

И чего тут бояться? Они же совсем кролики. В кадетке бы уже давно кто-то заступился и началась потасовка. Там драки не пропускают.

Только сейчас, глядя на семерых великовозрастных детин, Андрей понял, как разительно воспитание в Кадетском Корпусе отличает его от школьников. Если даже там он почти всех обвинял в трусости, то здесь об этом было смешно говорить. Казалось, надев алые погоны, дети растут, взрослеют гораздо быстрее и к семнадцати годам выходят более зрелыми, чем школьники. Почему? Нелёгкая жизнь в военной среде, в то время как твои сверстники трахаются и веселятся на полную катушку. И так как ты каждый день проводишь с офицерами с одиннадцати лет, ты начинаешь перенимать их привычки и взгляды. А взгляды этих переростков… Андрею показалось, что он попал на утренник в детский сад. Он даже перестал думать, что кто-нибудь из них даст ему отпор. Они ж совсем дети, хоть того же возраста. Просто они не прошли через то, через что проходят кадеты, суворовцы, нахимовцы, кронштадтовцы и другие юноши, проводящие в казарме подростковые годы. И ожидать от них чего-то сверхъестественного не стоит.

– Детки, – сказал Андрей и пошёл заканчивать начатое.

Синицын уже начал вставать, но, видимо, килограммы жира помешали сделать это быстрее. Андрей упал на колено и врезал ему (Синичке, Синичке, Синичке) по лицу, откинув его голову назад. Гроза всего класса вновь рухнула на пол, из необъятной груди вырвался долгий, протяжный стон.

Все смотрят на нас. Но никто не сунется, потому что не хватает смелости.

Андрей схватил лицо Синицына за щёки, сжал их одними пальцами и, склонившись, сказал:

– Посмотри на меня.

На него взглянули два маленьких свинячьих глаза, прячущихся в отверстиях черепа, – голубые огоньки, которые ещё минуту назад сияли фальшивой силой, а теперь… теперь это были глаза загнанного в ловушку мышонка, но никак не человека, держащего в страхе весь класс. От них не исходило никакой опасности. Блик ламп отражались от их поверхности, и вскоре Андрей увидел, как у края глаз Синицына собираются слёзы.

С ним можно работать.

Трус вышел наружу.

– Вставай, – Андрей вцепился в его ворот и начал помогать подниматься. Синицын опёрся об него рукой, будто они дружат несколько лет, а не являются врагами.

Андрей вернул Синицына к столу и, не сомневаясь в том, что его приказ выполнят, сказал:

– А ну все встали и вышли из-за стола. Свалили отсюда!

Все семеро «друзей» Синицына разом подскочили (точно кролики) и отошли чуть ли не в другой конец столовой, ни разу не спустив с Андрея глаз. Их взгляд польстил ему, да. Так смотрят те, кто боятся, а на языке страха с людьми общаться легче всего, если они не понимают спокойных жестов. Стоит лишь оскалиться, показать зубы, как эти ржущие кони превратятся в робких овец, выполняющих каждый твой приказ. И чем дольше Андрей смотрел на них, тем сильнее в нём становилась уверенность, что кругом одни трусы. Ему нечего бояться.

– Присаживайся, – сказал он. – Приземляй задницу.

Андрей усадил Синицына на стул, схватил его руку и тут же завёл её за спину, впечатав голову в поднос с тремя плитками шоколада. Совсем немного до щелчка!

Ещё чуть-чуть!

– В кадетке за такое тебя б уже убили офицеры, – ладонь легла на затылок Синицына, не позволяя ему поднять голову. – Но раз тебя, говнюка, не воспитали родители, твоим воспитанием займусь я. Эй, все! – крикнул Андрей. Он обращался к каждому человеку, сидящему в столовой, и обводил взглядом десятки, сотни глаз, устремлённых на него. – Послушайте все меня, потому что повторять я не буду. Это одноразовая акция.

В столовой, залитой лучами утреннего солнца, что стелились по кафелю, чуть ли не в самом её центре стоял высокий юноша с крепким телосложением и короткими, острыми чёрными волосами, одной рукой держа чужую за спиной, находясь в паре сантиметров от свершения перелома, другой – вмазывая противное лицо в пластик подноса. Абсолютно каждый в тот момент смотрел на этого юношу: ученики и поварихи, вдруг зашедшие учителя и уборщица, замершая с мокрой тряпкой в руке. Повисшую в зале тишину разбавляли лишь жалкие стоны и тяжёлое дыхание, казалось, даже машины за окном остановились, чтобы не испортить историю. Да, в этой школе вершилась история.

– Отпусти мою руку, мне больно!

– Как скажешь, – Андрей чуть ослабил хватку, но не увёл руку из-за спины. – Всё равно ты на поводке. Чуть дёрнешься – я сломаю тебе руку, а потом и пальцы, ты запоёшь таким соловьём, что услышит вся школа. Понял?

Синицын еле заметно кивнул. Конечно! Тяжело не согласиться, когда лицо вжимают в стол.

Андрей поднял голову и обратился ко всем:

– Я не знаю, какие у вас тут были порядки, но теперь они поменяются, потому что в вашем коллективе появился я. – В поле зрения попала девушка с притягательной кожей. – Я прошу каждого из вас жить в школе по моим правилам и не нарушать их. Правил немного, всего два. Первое – уважайте других, особенно женщин, иначе я выбью челюсть подонку, который решит самоутвердиться на какой-нибудь девчонке, учительнице или поварихе. Второе правило вытекает из первого – не обижайте слабых. Можете считать меня местным шерифом, я буду следить за порядком. Ваши крутые парни – как этот, который сейчас стонет в стол – не напугают меня, нет, не надейтесь. Там, где я учился, такие условия, что ваши «крутыши» сломались бы на второй неделе. И там офицеры меня учили уважению. Уважению к старшим. Все понимают, о чём я?

Андрей обвёл одноклассников и других учеников взглядом, и каждый раз, когда его глаза встречались с глазами кого-то другого, тот кивал, как бы говоря: «Да, мы всё понимаем».

– Повторюсь: вы должны соблюдать всего два правила: уважать других и не обижать слабых. Если я увижу нарушение, придётся мне преподать урок. И сейчас я вам его продемонстрирую.

Андрей стукнул голову Синицына об стол (удовлетворившись, когда на пластик брызнула кровь), ещё сильнее завёл руку ему за спину и вновь вцепился в ворот рубашки. Поставил его на ноги и вместе с ним направился к раздаче столовой, которая несколько минут назад была сценой скандала. Андрей видел, что те две поварихи, ставшие жертвами хамства Синицына, всё ещё стояли, и та, что помоложе, до сих пор прижимала к себе другую, но теперь обе они молча наблюдали за происходящим – к ним шёл Андрей, ведя перед собой человека с разбитым, окровавленным лицом.

Когда они достигли раздачи, он вцепился Синицыну в плечо, и пальцы его грозились впиться в кожу.

– А теперь извинись перед этими женщинами.

После произнесённых слов последовала тишина. Издали послышался звук захлопнутой двери, после которого стало совсем тихо, словно кто-то взял и убавил громкость мира на минимум. Андрей провёл в этой тишине около пяти секунд и, не выдержав, оттянул Синицыну руку до такого состояния, что в любой момент мог раздаться щелчок.

– НЕ НАДО! НЕ НАДО, ПОЖАЛУЙСТА! МНЕ БОЛЬНО, БОЛЬНО, СУКА, БОЛЬНО!

– Извиняйся.

– ПРОСТИТЕ, ПРОСТИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА! – Глаза у поварих были такими большими, будто они видели нечто необъяснимое. – Я НЕ ПРАВ, ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ ШОКОЛАДКИ, ВСЕ, ТОЛЬКО ОТПУСТИ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА!

– Скажи: «Я прошу перед вами прощения за своё хамство, отныне я буду джентльменом».

– Я ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ ПЕРЕД ВАМИ ЗА СВОЁ ХАМСТВО, ОТНЫНЕ Я БУДУ ДЖ…

– Джентльменом.

– ДЖМЕН…

– Джентльменом.

– ДИЖЕМЕН…

– Джентльменом.

– ДЖЕНТЛЬМЕНОМ!

Андрей отпустил Синицына , и тот рухнул на пол – совсем как тряпичная кукла, выброшенная маленькой девочкой. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окна, мягко дотрагивались до светлых волос человека, чьё лицо превратилось в алую маску боли и страдания. Вот он, самый крутой в классе. Тот, кто держал двадцать с лишним человек в страхе, внушая им уважение к своей персоне, довольный тем, что никто не осмелится сказать ему и слово поперёк, теперь валялся на полу и стонал подобно раненой антилопе, вытирая лицом кафель, обливая его собственной кровью. Все мы за что-то расплачиваемся, и если ты постоянно всеми потакаешь, заставляешь их лизать тебе обувь, когда-нибудь найдётся тот, кто тебя поставит на место. И сделает он это при ущемлённых тобой.

Андрей снова обратился ко всем:

– Этот гадёныш испортил день женщине, которая вообще этого не заслужила, только потому, что он так захотел. Если вас чем-то обидела природа – маленький член там у вас или вы просто тупой – это не даёт вам никакого права компенсировать свою неуверенность на ком-то другом. Если я хоть раз увижу что-то подобное, – Андрей выдержал паузу, – я поболтаю с виновным. Но у меня очень своеобразный стиль общения.

Он направился к своему столу, за которым сидел Коля, но на пару секунд остановился и взял с подноса Синицына три плитки шоколада. Считай, охотничий трофей.

– Уважайте друг друга, – он положил шоколад в рот. – Особенно девушек и женщин, успевших стать матерями.

Именно с того момента весь класс пропитался к Андрею Бедрову уважением.

***

Прошло около трёх часов после событий в столовой.

На уроке русского языка Андрей попросил учителя отпустить его в туалет и теперь, стоя у окна, курил сигарету. По серому питерскому небу, которое ещё совсем недавно блистало голубизной, ласкающей внутри себя солнце, быстро плыли облака, словно каждое из них куда-то стремилось, куда-то опаздывало. Андрей наполнял лёгкие дымом и скользил взглядом по скату крыши здания школы, желая прямо сейчас выйти в окно, сесть на краешке вон там, у вентиляционной трубы, и наблюдать за городом, пока тот живёт. Рядышком располагалось маленькое кафе… и да, в нём тоже были колокольчики. Стоя в школьном туалете, Андрей слышал их перезвон, их мягкую мелодию всякий раз, когда кто-то входил или выходил, и почему-то ему от этого становилось хорошо. Иногда приятно просто послушать биение сердца любимого города, хоть порой он и кажется ужасным.

Слева раздался щелчок. Андрей мигом выкинул сигарету в окно, выдохнул оставшийся внутри дым и повернулся.

Дверь открыла не учительница, не уборщица, а ученица – дверь в мужской туалет, не предназначенный для женщин. Холодный, бело-голубой свет ламп упал на кожу цвета молочного шоколада и поцеловал её, расползшись по всему телу. Андрея поймали большие карие глаза, красоту которых подчёркивали высоко посаженные скулы, а внизу – пухленькие розовые губы, оттенка темнее обычного. Когда Андрей увидел эту девушку – увидел рубашку на её теле, которой совсем там не место, – в низу живота что-то резко дрогнуло.

– Привет, – девушка улыбнулась и вошла в туалет. Из-под её розовых губ выглянули белые зубы, и только по ним – даже не по одежде – Андрей понял, что семья её не бедна. – Можно с тобой поболтать?

Она закрыла дверь и зашагала по плитам, приближаясь к Андрею, а он, сам не заметив этого, рукой вцепился в подоконник и напряг мышцы тела.

– Да расслабься, я не кусаюсь, – снова очаровательная улыбка. Через секунду нос обдало приятным лёгким ароматом цветов, в которых разбирались девочки богатых родителей и не разбирались мальчики из неблагополучных семей. – Меня зовут Клеопатра.

Девушка протянула аккуратненькую ручку, и Андрей, отцепившись от подоконника, легонько пожал её.

– Андрей Бедров, – представился он.

– Я знаю, – искры в глазах. Да, в её глазах проскочили искры. Совсем как от сигареты при сильном ветре. – Уже вся школа знает, кто такой Андрей Бедров. Ты наделал много шума.

Улыбка стала шире, на коже – такой чистой и притягательной – появились ямочки, и чем дольше Андрей смотрел на Клеопатру, тем горячее в нём становилась кровь. И стремилась она в одно место.

Когда Клеопатра чуть подняла подбородок, то действительно стала похожа на КЛЕОПАТРУ. Грация повелительницы чужих сердец, жившей среди золотого песка под нещадно палящим солнцем, просачивалась в изгибах лица, в каждой его линии, словно начерченных полным страсти художником. Тени переливались на мышцах тоненькой шеи, переходящей в нечто безумно желанное, называемое ключицами, этой ямочкой меж ключиц, обтянутых кожей шоколадного цвета… который так и хотелось попробовать. Кровь бурлила в венах, Андрей уже чувствовал, как плоть под кожей на его лице становится всё горячее и горячее. Хоть из полуоткрытого окна и дул прохладный ветерок, он не мог остудить кипящую внутри магму, которая теперь была вызвана не злостью, нет, сейчас здесь нечто другое, нечто сладкое и аппетитное, желанное животной частью, желанное не сердцем, а нервной системой, ниточки которой тянулись к шоколаду.

– Ты очень смелый, – Клеопатра подошла ближе, теперь Андрей мог чувствовать её дыхание на своей коже. Тёплое, приятное дыхание. – В нашей школе никогда не было таких, как ты. Скажи, все кадеты такие?

– Нет, – он был не в силах оторваться от её карих глаз, кровь продолжала приливать вниз. – Там тоже хватает своих отбросов.

– Но ты не отброс, – она обвила его левую руку пальцами и слегка сжала ладонь. – Ты сильный, прямо настоящий мужчина, а не то что наши одноклассники.

– Разве Синицын не казался вам сильным?

– Он просто огромный, но не сильный. Конечно, если он ударит кого-то из класса, то тот сразу ляжет, но ты… – Из розовых губ так пошло и одновременно притягательно вылетело «ты»… Одно слово, от которого по ногам пробежала слабая дрожь. – … ты поставил его на место. Теперь он рыдает в платок, а сейчас вообще слинял с урока, чтобы пореветь дома. Андрей Бедров, ты превратил нашего мачо в половую тряпку. Я хочу выразить тебе своё восхищение.

Точно из богатой семьи, раз так общается, подумал он. Но все мысли разом померкли, когда ладошка начала скользить по мышцам на его руке, еле-еле касаясь кожи. Этот почти призрачный контакт подливал масло в огонь, пальцы плавали в воздухе, совсем чуточку не дотрагиваясь до мышц. Она меня дразнит, подумал Андрей сквозь густой, очень плотный туман. Но он и не был против. Если честно, что-то в глубине души жаждало того, чтобы его подразнили.

– И как… – Он запнулся, сглотнул, прочистил горло и продолжил: – Как ты собираешься выразить своё восхищение?

И снова улыбка. Улыбка дьяволицы. Улыбка, которую хочется попробовать на вкус, во власть которой хочется отдаться. Улыбка девушки, словно сотканной их греха и потому желанной.

– Ты же в Кадетском Корпусе жил в казарме, да?

– Да.

– И вокруг были только парни, да?

– Да.

Клеопатра подошла ближе, совсем вплотную, её дыхание стало обжигающим, способным подпалить кожу, и перешла она на шёпот. Шёпот, щекочущий Андрею ухо.

– Ты же совсем недавно приехал оттуда, а там совсем не было девушек, да?

– Да.

– И у тебя ведь нет дамы сердца. Нет?

– Нет.

– А ты такой сильный, такой уверенный, такой… – она прислонилась к его уху – … желанный. Я хочу подарить тебе то, что ты так заслужил.

Она сжала его пах, услышав резкий выдох, а затем – сдавленный стон. Какое-то время мир заполняла тишина, всё вокруг замерло, только машины далеко-далеко на улице звенели клаксонами, но даже они не могли прорезать эту тишину. Секунды две или три Андрей слышал только льющуюся в висках кровь, не чувствовал вообще ничего, вообще ничего, выпал из реальности, а потом, когда дрожь ударила по всему телу…

… Андрей взорвался.

Он схватил Клеопатру и прижал к стене, проигнорировав звук удара, и просто жадно – подобно дикому зверю у водопоя – вцепился в её губы. И оказались они такими влажными… Нет, Андрей не целовался, он попал в плен чужих скользящих по нему губ, которые целовали его, пробовали на вкус.

Клеопатра ещё сильнее сдавила пах.

Андрей начал расстёгивать пуговицы на её рубашке – висящей вообще ни к чёрту, совсем не нужной! – и, в конце концов сорвавшись, просто схватил за края и распахнул, оторвав пуговицы. На миг он отцепился от губ и взглянул на то, что предстало перед ним, – красота юного тела, лишённого складок и растяжек, без единой морщинки и… да, шоколадного цвета.

Андрей не успел пробыть в школе неделю, а перед ним уже стояла обнажённая одноклассница, считавшаяся самой красивой в коллективе.

– Не стесняйся, кролик, – Клеопатра притянула его к себе и поглотила губы. Такие медленные, странные движения, сколько, скользко, скользко, очень скользко, а язык дрейфует по дёснам, и вот он встречается с другим языком, столкновение архетипов, нет, здесь гораздо больше столкновение идеологий двух потерявшихся судеб или людей потому что в судьбу я не верю а кровь кровь такая горячая везде прямо кипит как мне хорошо как мне хорошо лишь бы подольше пусть всегда и я буду носить её на руках я люблю тебя Клеопатра Клеопатра Клеопатра Клеопатра Клеопатра Клеопатра…

– Я тоже люблю тебя, – она расстегнула ремень и запустила ему руку под резинку трусов. Когда ладонь обхватила то, что дышало огнём, карие глаза так расширились, что стали совершенно круглыми. – Ого! А ты не хвастался! Теперь я ещё сильнее хочу, чтоб ты меня трахнул! Я прошу тебя! – Клеопатра прижалась к нему всем телом, каждая её клеточка, каждая пора стремилась к сильному мужскому телу – такому рельефному и желанному. Её ладони схватили шею Андрея, а сама Клеопатра, не скрывая дрожь в голосе, прошептала на ухо: – Трахни меня так, чтоб я запомнила на всю жизнь. Трахни меня так, как это делает Андрей Бедров!

И он трахнул её так, что даже потом, стоя в ЗАГСе рядом с будущим мужем, Клеопатра против воли вспомнит те кафельные плиты в школьном туалете, тот подоконник, ту кабинку и Андрея Бедрова, идеально выполнившего её просьбу.

Глава 5
От яблони

Наступила вторая половина октября.

Синяки, оставленные на лице Андрея, сошли, бледным пятном пропадал лишь подаренный отцом – в тот день, когда его повысили в должности. Температура с каждым днём всё стремительнее приближалась к нулю, но пока сохраняла знак «плюс», хотя прогулки по крышам стали короче, потому что прохладный ветер, гонимый с Финского залива, начал приносить с собой дуновение подступающей зимы. Листья, что когда-то были на деревьях, теперь жёлто-оранжевым ковром устилали асфальт перед школой, окрашивая её периметр в цвета ранней, уже прошедшей осени. Настала та осень, во время которой тебя посещают серые, сковывающие тело мысли, во время которой так рьяно ждёшь зиму, чтобы наконец увидеть белый снег – такой белый, что ты обрадуешься как дитя, увидев его на смене этой унылой серости.

Синицын не появлялся в школе неделю, а когда явился, Андрей не смог не ухмыльнуться, увидев его лицо и вспомнив слова, вылетевшие из пухлых губ: «А что с вашими лицами? Это вы чё, так разукрасили друг друга?» Что ж, теперь с жёлтым лицом ходил именно Синицын, и поему-то он вдруг стал менее общительным, вообще не задиристым (извинялся, когда наступал кому-то на ногу) и – совсем неожиданно – научился придерживать дверь. Перед Андреем. Да, увидев, что рядом идёт Андрей Бедров, Синицын всегда пропускал его вперёд и придерживал дверь.

А Клеопатра… она казалась восьмым чудом света. Андрей занимался с ней сексом почти каждый день, уже не удивляясь тупой боли в яйцах, в течение дня напоминающей о прошлом вечере. Сразу после школы он хватал её, и вместе они бежали к ней домой (ради этого Андрей даже надевал не рваные носки). Его встречала шикарная мебель, дорогие ковры и красивые узоры на обоях, явно написанные специально заказанным художником. Андрей смотрел на всё это и порой задумывался: «Каково жить в такой роскоши?» Но задумывался в той квартире редко, потому что зачастую у руля стояли инстинкты, животные инстинкты, будящие зверя. Этот зверь вырывался наружу, когда чужие губы скользили по его собственным, когда ладони плавали по бархату, а после вцеплялись в нежную кожу. Андрей ласкал Клеопатру на кровати, которая наверняка стоила дороже их маленькой коморки, прижимал к себе, двигая бёдрами, чувствуя кости её таза (стук, стук, стук), ощущая сопротивление натянутых ладонью волос, целуя, целуя, целуя, дрейфуя языком по нежной коже, пробуя шоколад, а потом вытирая лицо от влаги, пока там, внизу, его тело изучало чужое горло. Андрей перестал думать и был за это благодарен Клеопатре, она забрала аз него всё человеческое и наполнила дикой, животной похотью, с какой Андрей никогда не сталкивался!

Он любил прижимать её к стене и давить на горло, пока не услышит хрип, а потом кидал на кровать, уже не замечая красоту карих глаз, а просто ныряя в ноги и сжимая их до синяков, до чёртовых стонов боли! И Клеопатра тоже жаждала этого, она никогда не поддавалась нежности и сама обращалась с Андреем жёстко – то ли потому, что ей было больно, то ли потому, что ей это просто нравилось. Её ногти вгрызались ему в кожу и выплёскивали кровь наружу, он же в ответ сжимал ей челюсть и втыкал мордой в матрас, сжимая одну из рук так, что в любой момент мог раздаться хруст. Иногда Андрей бил её, и тогда Клеопатра била в ответ, после чего вновь втягивалась в его губы, пока бельё под обеими становилось мокрее и мокрее, так что зачастую после секса у обоих были небольшие синяки на теле и улыбки наркоманов на лице.

Да, секс стал их наркотиком.

Вскоре Андрей перестал обращать внимания на эту роскошь вокруг, потому что Клеопатра каждый раз предлагала что-то новое, и каждый раз Андрей соглашался, благо, в семнадцать лет ты можешь соглашаться на подобное ежедневно и по несколько раз. Они сломали подоконник, ножка дорогого деревянного столика отлетела, когда Андрей кинул на него Клеопатру, полка в шкафчике рухнула, а пара кружек на кухне разбилась из-за того, что Андрей прижал к столу горячее женское тело и не рассчитал силу, когда отодвинул посуду.

Он полностью изучил её ротовую полость, хоть и не был стоматологом; она полностью изучила его «достоинство», хоть и не была урологом. За эти две недели Андрей научился ТАК управлять пальцами вкупе с языком, что в точности знал, в каких местах и с какой скоростью стоны будут громче, а в каких – тише. Она ТАК научилась обращаться с его телом, что в точности знала, где хватка будет жёстче, а где – чуть полегче. Пальцы двигались по скользкой коже, подушечки пропитывались влагой, и, ощущая, как по губам стекает то, что бьёт фонтаном, Андрей чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле, позабыв о человеческом, смешавшись со звериным. И чувство это рождалось не в груди, а из бьющей по ногам дрожи, длясь всего несколько секунд, после чего оставляло за собой лишь призрачный свет.

Один раз, после очередного сеанса, Клеопатра пошла в душ, оставив Андрея на кровати одного. Он лёжа закурил, радуясь тому, что родители его межножного храма и понятия не имеют, что на их кровати каждый день – за исключением воскресенья – происходит такое порево, о коем они не думали в свои лучшие годы. Конечно, Андрей не имел никакого желания встретиться с отцом, с чьей дочерью он обращался как со шлюхой, делая скидку на то, что она сама того хочет. Через несколько минут, докуривая сигарету, Андрей услышал, как его зовут. Открыв окно и выкинув бычок, пошёл в ванную абсолютно нагой, словно у себя дома, только в его доме не было этих золотистых украшений, не было огромной кровати, а лишь засаленный диван, вечно тихая мать, вечно тихий он сам, вечно злой отец, а здесь… здесь ОН был злым. Злым и грубым, вкушая чужие соки, чувствуя давление на лицо, заламывая руки и ощущая себя мужчиной. В этой квартире Андрей чувствовал себя свободно, свободнее, чем дома, ведь здесь не ему причиняли боль, а он причинял боль. И ей это нравилось.

Ей нравилась боль.

Андрей вошёл в ванную, стены которой были выложены белыми плитами, такую огромную и просторную, что в неё бы поместилась комната Андрея и их кухня вместе взятые. Холодный свет лёг на его лицо, украшенное одним синяком, подаренным отцом, и целовал плечи, пока Андрей приближался к душевой кабине, стоящей в углу ванной комнаты. Сквозь запотевшее стекло он видел коричневый силуэт, контуры которого размывались в пространстве, и слышал шум льющейся, горячей воды – такой горячей, что даже воздух вокруг пропитался жаром. На удивление, Андрей вновь почувствовал, что хочет её – хочет Клеопатру, – хотя прошло несколько минут после их крайнего сеанса. То, что уже успело стать мягким, снова затвердевало, а по расслабленному телу в какой уже раз прокатилась волна дрожи.

Андрей отодвинул дверцу душевой кабины.

Перед ним предстала картина, полная физической красоты, эстетики и… желания, да, похотливого желания, какое присуще только животным. Под струйками воды стояла полностью обнажённая Клеопатра, обращённая к Андрею спиной, и поэтому он видел, как капли ударяются об её мышцы и срываются вниз. Вся кожа блестела под холодным светом, шоколад сиял, подманивая к себе слабых и неустойчивых. Андрей обвил взглядом её тело и понял, что вновь взведён, когда глаза зацепились за потрясающий, невероятно красивый и превосходный переход от талии к аппетитным бёдрам – казалось, Бог при её создании поставил рядом песочные часы и, высекая тело Клеопатры ладонями, вдохновлялся их формами. Андрей смотрел на упругие, подтянутые ягодицы, смотрел на аккуратную щель между ними и, ощущая, как всё внизу вновь заливается огнём, где-то глубоко внутри (на подсознательном уровне или где-то во тьме разума) понимал, что всё больше теряет себя. Какой-то меленький вредный колокольчик тихо звенел рядом с сердцем, как бы говоря: «Это не то, что тебе нужно».

Но чем дольше Андрей смотрела на голую Клеопатру (на эту манящую чёрную полосу), тем тише становился колокольчик.

– Потри мне спинку.

Он даже и не думал отказываться. Взял мочалку и зашёл в душевую, сразу окунувшись в ещё более горячий воздух, после чего начал растирать гель для мытья по спине Клеопатры. Ладони – по мышцам, вздохи – меж губ, возбуждение – по телу. Через несколько минут Андрей уже целовал шею Клеопатры, скользя губами по плечам, по мышцам спины, пробуя кожу на вкус, дрейфуя кончиком языка по неровностям. Конечно. Она позвала его не для того, чтобы он потёр ей спинку, Андрей прекрасно это понимал, а потому делал то, за чем его сюда и позвали. Стремящаяся вниз вода била его по шее, ударяла по спине и стекала к ногам горячими ручейками, которые только распаляли огонь внутри. Ладони Клеопатры скользили по бёдрам Андрея, легонько сжимали его ягодицы, пока сам он покрывал слой молочного шоколада поцелуями.

И когда вода стала ещё горячее, Клеопатра сказала:

– Давай.

Андрей прижал её к зеркалу, что занимало почти всю стену душевой кабинки. Прижался к ней сам и медленно, словно во сне, вошёл в неё (вошёл в Клеопатру, повелительницу сердец, бродящую среди золотых песков пустыни), услышав стон, в котором витало наслаждение и совсем немного боли (конечно, стенки здесь намного уже), Андрей начал двигать бёдрами, и с каждым раскачиванием, с каждым ударом об чужой таз в нём становилось всё меньше человеческого и всё больше животного. Он уже ни о чём не думал, не хотел думать, а просто пыхтел, двигал бёдрами и сильнее сжимал руки Клеопатры.

В какой-то момент он отпрянул от неё, чувствуя, что и она включилась в работу, схватил в кулак чёрные волосы, обмотал вокруг кисти и натянул их до предела, почувствовав приятное сопротивление. Темп ускорился – стук-стук-стук, – женские стоны перемешивались с шумом рвущейся вниз воды на фоне мужских, звериных пыхтений. Клеопатра упёрлась ладонью в зеркало, потом опустила её, и в следе, оставленным ею, ещё не успевшим запотеть, Андрей увидел себя…

… но кого-то другого.

В отпечатке ладони на него смотрело чужое лицо.

Карие глаза были лишены всякого понимания происходящего, казалось, они были пустыми, простые стекляшки, только где-то в глубинах зрачков что-то проглядывало – это была похоть. Андрей видел себя, но какая-то его часть, которую в последнее время он стал игнорировать, отказывалась воспринимать отражение в зеркале Андреем. Взгляд совсем другой, потухший… выражение лица не то, нет…глаза чужие… Лицо Андрея было пустым, и только похоть, тяга к разврату прибавляли ему жизни.

Отпечаток ладони быстро запотел.

Кровь в Андрее вскипела под горячей водой, энергия ворвалась в вены, и как только его отражение скрылось за результатом конденсации, он обхватил шею Клеопатры и вогнал лицо в зеркало, а другой рукой схватил её руку и, позабыв обо всём на свете, начал заламывать, как проводил подобное с Синицыным. Темп стал совсем сумасшедшим, кости стучали друг об друга так, словно дама на высоких каблуках куда-то опаздывала и бежала со всех ног. Поначалу Клеопатра стонала от наслаждения, но потом, когда её ладонь всё стремительнее уходила за лопатки, стоны превратились в крики. Она попросила Андрея остановиться, но он не слышал её, а продолжал входить и выходить, входить и выходить, входить и выходить. Тогда она ещё раз крикнула, что ей больно, а затем её лицо вжали в стекло, заткнули рот, прижав к поверхности, не давая возможности повернуться. Рука находилась в паре сантиметров от перелома, капли продолжали бить по спине, голове, шее, плечам, кровь циркулировала по организму с бешеной скоростью, всё было таким горячим, горячим, горячим, Андрей продолжал двигать бёдрами, лишь заводясь от приглушённых зеркалом криков Клеопатры и продолжая заламывать руку. Он чувствовал, что она пытается вырваться, и звериная его часть визжала от восторга из-за этих напряжённых мышц на её спине, из-за возможности контролировать её. Андрей всем своим телом прижал Клеопатру к душевой кабинке и несколько раз содрогнулся (как хорошо боже как хорошо!). В этот момент Андрей ничем не отличался от своих далёких предков, спаривавшихся средь деревьев, ещё не начавших превращаться в человека. Он кончал в Клеопатру, пока она кричала от боли, ни о чём не думая, содрогаясь при каждом выстреле, а колокольчик возле сердца и вовсе затих. Что-либо человеческое смыли струйки горячей воды.

Когда Андрей разжал ладони, Клеопатра вылетела из душевой и рухнула на пол, застонав в коврик. Андрей не обратил на неё никакого внимания, прислонился к зеркалу, на котором ещё был виден отпечаток фигуры, закрыл глаза и начал приводить дыхание в порядок. Он слышал стоны, но почему-то резко стало на всё наплевать: на саму Клеопатру, от вида которой несколько секунд назад ему сносило крышу, на удары тяжёлых капель по спине, на свет, на звуки, вообще на всё. Единственное, чего сейчас желал Андрей, так это поесть и поспать, ну воды выпить в добавку.

Или умереть – так будет проще.

– Да что с тобой?! – Андрей открыл глаза и увидел, что Клеопатра поднялась, правая её рука висела вдоль тела перетянутой верёвкой… вдоль тела, которое ничуть не изменилось, но уже не возбуждало и вызывало лишь равнодушие. – Зачем так? Я же сказала, что мне больно! Ты не слышал?

Андрей молчал. Он просто стоял в душевой кабине, абсолютно голый, под льющейся на грудь водой, и не отрывал глаз от Клеопатры. Глаз пустых, лишённых жизни, какие бывают у наркоманов сразу после кайфа. Да, он смотрел на Клеопатру, но не видел её и не хотел слушать.

Он хотел умереть.

– Тебе нравится причинять боль? Настоящую боль? Ты же мог мне руку сломать, идиот! – Она ударила его кулаком, но он ничего не почувствовал. – Думаешь, раз большой член, то всё можно, да? Нет! А вдруг ты в следующий раз шею мне свернёшь? Я… Я…

Андрей увидел, как блики холодного света отразились от её карих глаз, и с удивительным спокойствием заметил, что на это ему тоже плевать. Ещё две недели назад – до их первого соития – он бы пожалел Клеопатру, проникся к ней сочувствием, но сейчас желания сводились к двум действиям: поесть и поспать. Совсем как животное. И умереть как животное. Человеческое лишь мешает жить.

– Что с тобой? – повторила Клеопатра. – Ты мне казался совсем другим… таким сильным, уверенным, защищающим женщин, как будто с киноэкранов сошёл. А на самом деле ты… такой же, как Синицын. Просто по нему сразу видно, что он мудак, а ты это скрываешь.

– Бросишь меня?

– Ты слишком хорош в постели, чтобы бросать тебя. Но я подумаю над тем, что ты сегодня со мной сделал. И выйди уже из душа, дай я смою с себя сперму! Зачем кончил в меня? Не успел вытащить?

– Оттуда дети не появляются.

– Но теперь придётся это всё промывать, – Клеопатра вошла в душевую кабину. – Выйди, пожалуйста. Я хочу побыть одна.

Андрей покинул ванную и вскоре встал у окна спальни, посмотрев на крыши Петербурга. Выкуривал сигарету. Он ни о чём не думал, втягивал в лёгкие дым, желая только одного – умереть.

***

Это был чёрный красавец, в котором смешались грация, эстетика и сдержанная брутальность. Yamaha YZF-R1 – выпуска две тысячи двадцатого года. Всё прошлое лето Коля горбатился на нескольких работах – легальных и нелегальных, – чтобы купить себе модель последнего поколения, и ему это удалось. О, а как переливался светом металл под лучами склоняющегося к горизонту солнца. Казалось, Андрей нашёл ту самую третью вещь, на которую можно смотреть бесконечно: стоящий под солнцем железный зверь, кожу которого ласкают блики, названного изобретателями Yamaha YZF-R1, а хозяином – Рэкки.

Андрей не видел в мире никого красивее этого зверя. Даже Клеопатра со своими скулами, притягательными формами, словно вылепленными страстным художником, и рядом не стояла с этими угловатыми, острыми частями тела, любоваться которыми можно вечность. Ни один дикий зверь не переплюнет по грации Рэкки, Андрей видел в нём красоту всего мироздания, сочетание лёгкой женственности, просачивающейся в круглых шинах, и грубой мужественности, о которой кричали металлы, словно врезающиеся друг в друга, создавая корпус. Частично двигатель проступал наружу, и при взгляде на него Андрей преисполнялся незнакомой ему нежности, которая в нём же и тонула, – он не знал, кому эту нежность адресовать, потому что относился к Рэкки как к мужчине. Но всё же было в этой выглядывающей части двигателя что-то женское, будто шикарная грудь вылезала из декольте чуть больше позволенного.

Андрей любил смотреть, как солнечные лучи, постепенно исчезая, пытаются ухватиться за железного зверя, ласкают его и просят уйти с ними, но он оставался, наступали сумерки, и только Андрей с Колей могли наслаждаться его красотой, его неистовой, грубой грацией. Рэкки впитывал их взгляды, казалось, с каждой секундой он становился всё красивее и красивее.

А как он рычал, как он рычал! Из-за спортивной, очень крутой посадки порой Андрей чувствовал, что чуть ли не прижимается к Рэкки. И когда кисть проворачивала правую ручку, откуда-то из глубин (из-под самой земли, впиваясь в колёса) нарастал рокот дикого, молодого зверя. О да! Андрей обожал такие моменты! Именно ради них и стоило жить, ведь как можно предаться смерти, когда есть подобное чудо, есть эта приятная вибрация меж ног, прижатых к корпусу, эта мощь, впитывающаяся в тебя через руль, и то ослабевающий, то набирающий силу рёв? Да, Андрей был влюблён в Рэкки, хоть и не мог объяснить почему. Неизвестно отчего его душа преисполнялась нежности, желания и дикого драйва, когда взгляд летал по металлическим формам слияния Афродиты и Ареса.

Андрей и Коля слиняли со школы после четвёртого урока, взяли Рэкки из гаража (Коля как раз залил новое масло) и выехали за город, надеясь, что успеют вернуть мотоцикл до приезда родителей. Ехали они посменно, но в основном вёл Рэкки хозяин, а Андрей лишь сидел пассажиром, обнимая Колю и наблюдая за тем, как постепенно городские пейзажи сменяются областью, в которой не было высоких зданий и в которой уместилось гораздо больше природы.

Сейчас стрелки на часах миллионов петербуржцев показывали семь часов вечера, зашедшее солнце и наступившие сумерки говорили то же самое. Конечно, в другой день Андрей бы не позволил себе так долго гулять, но сегодня… отца отправили в командировку на целую неделю! Так что он мог спокойно не возвращаться домой допоздна, не боясь ударов отца и его впадших, красных глаз.

Андрей сбросил скорость, зажав указательным и средним пальцами правой кисти ручку тормоза, подкатил Рэкки к хозяину и, приглушив зверя, опустив ножку, слез с него, после чего снял шлем. И отдал его Коле со словами:

– Хорошо покатались.

И покатались они действительно хорошо – два часа истинного наслаждения, наедине с землёй, воздухом и небом. Андрей ещё раз окинул взглядом поле и втянул в себя его аромат, аромат земли, взвороченной двумя быстро вращающимися колёсами. Высоко над головой и одновременно очень низко крышу мира устилал вишнёвый сок, расползающийся по небу к самому горизонту. Казалось, весь мир – просто стеклянный шарик на лавке сувенирного магазина, и какой-то неаккуратный покупатель пролил на него своё вишнёвый сок, так что теперь жители стеклянного шарика, поднимая голову, видели тёмно-розовую, почти бордовую пелену, перекрывающую звёзды. Поле выглядело бескрайним, словно ему нет конца. Беги, беги, эта трава под ногами никогда не закончится! Почти везде оно было ровным, именно поэтому Андрей с Колей любили кататься здесь, разгоняться на сколько хватит духу и визжать от восторга! Лишь кое-где были выбоины, попав колесом в которые Андрей несколько раз переворачивался. Да ерунда! Ничего серьёзнее ушибов там нет.

– Красиво, правда? – сказал Коля. – Вроде и не наследие ЮНЕСКО, просто поле, а всё равно дух захватывает.

Да, дух захватывало. Лёгкие насыщались воздухом, какой не заглядывал в город и был наполнен этой подступающей вечерней магией, которую очень хорошо чувствуют одинокие. Миллиметр солнца выглядывал из-за линии горизонта, как бы говоря: «Пока! Увидимся завтра!» А по небу тем временем стекал вишнёвый сок, видимо, владельцу сувенирной лавки глубоко плевать на этот стеклянный шар. Издалека доносился шум машин, проносящихся по трассе, гудки клаксонов, изредка – ругань, чаще – рёв двигателей. Вот что представлял собой мир, когда Андрей подъехал на Рэкки и вернул его Коле вместе с шлемом. Красоту. Мир представлял собой красоту.

– Давай выпьем, – предложил Коля и плюхнулся на землю, опершись спиной на мотоцикл. Подтянул к себе заранее приготовленную сумку. – У меня есть кое-что очень и очень классное, amigo.

– В этом я не сомневаюсь, – Андрей сел рядышком, тоже опершись спиной на мотоцикл.

На бескрайнем поле, покрытом ковром зелёной травы, что скоро засыплет снегом, сидели два друга, спины их поддерживал зверь из стали, пока мир вокруг наконец был очищен от людей, хоть и на время. Андрей чувствовал здесь единение с природой, чувствовал, что они с Колей и этот умирающий закат – одно целое, меж ними нет препятствий. Наверное, именно в такие места стоит сбегать, когда становится совсем уж невыносимо, – в места, где тебя никто не достанет, где ты станцуешь с собственными мыслями и в конце концов поймёшь их.

Коля достал две бутылки медовухи – вкусного, но слабоалкогольного пива, сделанного на меду. Спрашивать, как Коля его достал, смысла не было. Этот красавчик с покрытыми золотом волосами мог достать что угодно и где угодно, Андрей это понял ещё на третьем курсе обучения. Казалось, если оставить Колю в степи совсем одного, через три дня там будет город, по инфраструктуре не уступающий Москве. Поэтому Андрей не стал задавать лишних вопросов, а просто взял бутылку, открыл и, чокнувшись, сделал глоток.

Полчаса они потягивали пиво, смотря на линию горизонта, наблюдая, как небо постепенно темнеет, и разговаривая друг с другом. То и дело проскакивали шутки, подколы, изредка слышался смех, перекрываемый шумом автомобилей, иногда кто-то из двоих вскакивал и разминал мышцы, один раз Коля с Андреем даже попытались побороться, но уже через секунды упали на землю и, полупьяные, засмеялись в лицо наступающей ночи. Андрей смеялся недолго, что-то перекрывало смех изнутри, но всё равно какая-то его часть радовалась тому, что они выбрались из города к этому бескрайнему, безлюдному полю.

Вскоре Андрей Бедров и Николай Сниткин вернулись к Рэкки, плюхнулись прямо под ним и продолжили пить.

– Amigo, – сказал Коля, – могу я задать тебе один серьёзный вопрос?

– Обычно, когда так спрашивают, имеют в виду что-то плохое.

– Да не плохое, нет, просто… – На мгновение Коля замолчал, но почти сразу продолжил: – Ты становишься каким-то другим, Эндрю. Я знаю тебя вот уже седьмой год, мы изменяемся на глазах друг у друга уже шесть лет, но сейчас… тебя словно тянет вниз. И ты этого не замечаешь.

Андрей медленно повернул голову, и взгляд его карих глаз не понравился Коле. Но больше насторожил голос Андрея.

Голос человека, готового атаковать.

– К чему ты это?

Коля допил пиво и оставил бутылку, после чего полностью развернулся к своему другу.

– К тому, что ты становишься каким-то… ну, дряхлым. Трусливым.

– Трусливым?

– Да подожди, я не то сказал! После того, как ты начал встречаться с Клеопатрой, всё в тебе изменилось. Ты стал более раздражительным, но не в агрессивном плане, а в трусливом, и знаешь почему? – С каждым словом Коля распалялся всё больше, голос становился громче, заводился он тяжело, будто машина на морозе, но теперь, когда слова рванули потоком, Коля начал переключать передачи. – Потому что ты – ты, amigo! – начинаешь терять голову от секса. Думаешь, я не понимаю, куда вы бежите сразу после школы? Точно не к тебе домой, потому что твой отец её прибьёт, вы бежите…

– Про отца не надо…

– … к ней и трахаетесь. Я угадал? Каждый ваш вечер заканчивается интимной близостью?

– Я понял, – Андрей попытался рассмеяться, но смог лишь ухмыльнуться, одарив Колю презрительным взглядом. – Ты мне завидуешь. Самая красивая девчонка в школе встречается со мной, самая красивая девчонка в школе трахается со мной, а не с тобой, вот ты и бесишься.

– О боги, – Коля закрыл лицо руками, пробыл несколько секунд в темноте, опустил ладони. – Какой же ты идиот, Бедров! Я тебе не завидую, мы друзья, друзья не завидуют! Я просто переживаю за тебя, потому что ты, походу, отдал собственную задницу не в те руки. Эй, посмотри на меня. – Коля упал перед Андреем на колени, взял его лицо в руки и крепко зафиксировал перед собой, положив большие пальцы на щёки, остальные – на шею. – У тебя глаза совсем пусты. У тебя голос стал пустой, понимаешь? Ты стал пустой! Раньше в тебе всегда бурлила какая-то жизнь, ты был полон энергии, я даже… я даже какое-то время восхищался тобой, хотел быть похожим на тебя. – Ветер поцеловал золотистые волосы и помчался дальше. – А сейчас ты превратился в амёбу, постоянно спишь, почти не разговариваешь, даже сюда тебя еле-еле удалось затащить, хотя здесь Рэкки! Рэкки, мать твою, а не Клеопатра, которую ты знаешь две недели! Ты стал проводить время только с ней, и я сомневаюсь, что у вас большая любовь, потому что регулярно вижу синяки на её шее, руках. Я знаю, кто оставляет такие синяки. И я знаю, что в какой-то момент ты не остановишься.

– Отстань от меня.

– Ты теряешь себя в ней. Превратился в неудачника, который бегает за девочкой и выполняет все её прихоти. День-два, она тебя бросит, и ты так разозлишься, что убьёшь её, я тебя знаю. И ладно бы, если б у вас была любовь, но вы ж только трахаетесь, об этом вся школа говорит.

– Отвали от меня!

– Ты подался разврату, amigo. Клеопатра крутит тобой как хочет, а ты только рад. Ты больше не мужчина, ты теперь тупое животное, которое только спит, ест и трахается!

– Я сказал: отвали от меня!

– Ты!

– Отвали!

– Себя!

– От!

– Меня!

– Потерял!

Андрей врезал Коле по челюсти, и тот мигом отлетел на метр. Из нижней губы хлынула кровь, тут же окрасила подбородок, но Андрей не смотрел на неё, нет, он сразу вскочил, словно бешеный зверь кинулся на Колю и прижал его к земле. Ладонь вцепилась в шею, колени рухнули на руки, так что любые движения оказались невозможными, хищник повалил жертву, загнал её в угол, показал, где чьё место.

– Ты чё, себя философом почувствовал? – Он склонился над Колей, продолжая душить его, налегая всем телом. – Решил меня жизни поучить или что? Теперь ты выбираешь, с кем мне спать, а с кем – нет? И что значит «ты потерял себя»? С чего ты, amigo, взял, что я потерял себя?

– С ТОГО! – Коля с трудом говорил. В его лёгких становилось всё меньше воздуха, но он собрал все силы, чтобы выпалить слова: – ПОТОМУ ЧТО ТЫ ПУСКАЕШЬ ЖИЗНЬ ПОД ОТКОС! СНАЧАЛА ТЫ СМИРИЛСЯ, ЧТО ВАС С МАТЕРЬЮ ИЗБИВАЕТ ОТЕЦ, А ТЕПЕРЬ ТОБОЙ ПОМЫКАЕТ КАКАЯ-ТО ДЕВКА!

– НЕТ!

Андрей двумя руками обхватил шею Коли и сомкнул ладони, в гневе перекрывая дыхательные пути. Под коленями напрягались бицепсы, тело рвалось из оков, но Андрей не выпускал его из-под захвата и продолжал, продолжал, продолжал душить тварь! На бескрайнем поле, под темнеющим небом, наполняющимся звёздами, вблизи мотоцикла один юноша убивал другого, оба они тяжело пыхтели, воздух накалился меж ними до тысячи градусов, а кровь в венах и вовсе превращалась в пар, разрывающий изнутри сосуды! Андрей стал одной сплошной яростью, яростью неистовой, дикой, первобытной! Он всё больше склонялся к земле, вдавливая в неё шею, пока кровь из разбитой губы Коли стекала в ротовую полость.

– Нравится? – еле слышно спросил Коля. – Тебе это нравится?

Андрей смотрел на его лицо. Всегда красивое, сейчас оно казалось уродливым, словно расплющенным, глаза были навыкате, кожа залита кровью, и само оно заполнилось красным. Да, лицо сильно покраснело, будто… будто…

Внезапно Андрей увидел перед собой совсем другую картину. Картину, которая, как ему казалось, давно исчезла из памяти. Прижатое к полу, красное лицо мамы, такое уродливое, что хотелось отвернуться. Ядовито-жёлтый свет играл бликами в широко раскрытых, мечущихся глазах (хрипы, стоны, хрипы, стоны), облепляющие лицо волосы, никаких морщин (Прекратите! МНЕ СТРАШНО!), шевелящиеся губы и тоненькая-тоненькая шея, которую обхватили мужские ладони. Отец сидел на маме и вжимал её шею в пол, налегая всем телом, сжимая пальцы, совсем как теперь его сын. Он тоже видел перед собой выкатывающиеся глаза, тоже сдерживал тело, тоже чувствовал сопротивление мышц и душил, душил, душил, душил с яростью, гневом, ненавистью, душил со всей силы, потому что хотел, ведь это так приятно, так классно, так хорошо становится, когда наконец сжимаешь ладони и…

Андрей отцепился от Коли и мигом отпрянул от него как от чего-то горячего. Отошёл на несколько шагов, упал, потом начал ползти и остановился только тогда, когда перед глазами исчезло лицо мамы. Коля зашёлся в кашле, стоя на четвереньках, почти выплёвывал лёгкие, так его выворачивало наружу! Андрей видел его силуэт на фоне тёмного неба, врезающегося в горизонт, видел, как играется с волосами ветер, и слышал, в каком неистовом кашле рвалось на части горло. На поле. На бескрайнем поле вблизи притихшего железного зверя бились только два сердца, заключённые в припадшие к земле силуэты. Андрей вцепился руками в почву, сжал пальцы, словно это могло обратить время вспять, но нет, Коля не переставал кашлять, а в наступивших сумерках уже проглядывали синяки на его шее.

Точно такие же, какие были и у мамы.

Но по-настоящему Андрею стало страшно, когда Коля – его amigo, его друг, его преданный compadre – поднял глаза и взглянул на него. Взглянул так… словно они были врагами. Взглянул так, словно Андрей вогнал ему нож в спину, и теперь Коля, повернувшись, взирал на предателя, которого считал товарищем. Свет скрывшегося золота и рождающейся луны показали, как сильно налились кровью эти глаза. Смотревшие исподлобья, они казались глазами смертельно раненого зверя, и в какой-то момент – в какой-то ужасный момент, когда душу пронизывал полный удивления взгляд! – в голове Андрея проскочила мысль «Мы больше не будем прежними. После такого мы не сможем общаться как раньше».

Какое-то время оба они молча смотрели друг на друга, тяжело дыша, пока ветер пытался остудить их пыл. Потом Коля медленно поднялся, рухнул, поднялся вновь и поплёлся к Рэкки, внутренне напрягшись, когда проходил мимо того, чьи ладони только что сжимали ему горло. Набросил на плечо сумку, поднял ножку мотоцикла, сел на него, завёл, надел шлем, положил руки на руль и… не двинулся с места.

Минуту, а может, две, он просто стоял над Рэкки, а в стекле его шлема тем временем отражался пейзаж пустого поля, на котором совсем недавно ещё слышался смех. Андрей смотрел на Колю снизу вверх, смотрел на молчаливого всадника без лица, продолжа сжимать землю не в силах подняться. И ещё сильнее пальцы сжались тогда, когда из-под шлема донеслось:

– Яблоко от яблони недалеко упало.

После чего Рэкки взревел, и Кол умчался прочь, оставив Андрея одного, лишь в компании тянущегося вдаль поля и своих рук. Рук, неподвластных контролю. Рук, приносящих боль. Рук, не способных дарить нежность.

Казалось, сама Земля застонала, когда Андрей ещё глубже впился в почву.

Глава 6
На краю

Желание умереть стало невыносимым.

Из Андрея будто выжали эмоции, оставив лишь тупую, непонятную пустоту внутри, от которой становилось совсем тошно. Страх всё ещё плавал под рёбрами, но он там так обжился, что Андрей успел привыкнуть к нему и перестал так остро воспринимать. Он жил в страхе, а после отчисления из кадетки – места, в котором было комфортнее, чем дома – страх не отпускал его ни на секунду, просто иногда он накрывал с головой, иногда застенчиво стучал по стенкам горла. Но он не исчезал, нет. Казалось, тело стало оболочкой для страданий.

Близился ноябрь. Отец вернулся из командировки – настроение его улетело в стратосферу, – прямо сиял от счастья. Андрей сразу понял, что тот был у любовницы, другой причины у такой улыбки быть не могло. Об Афродите с шикарным бюстом Андрей узнал случайно, когда в очередной раз гулял по крышам и ненароком заметил среди идущих внизу людей отца. В сопровождении хихикающей барышни. Брюнетки с яркими красными губами. Андрей, которому тогда было четырнадцать, проследил за ними взглядом и, увидев, что они зашли в одну из кафешек, спустился, пересёк улицу, натянув капюшон, встал около стекла, открывающего вид на столики посетителей. За одним из них сидели они. Там, в глубине зала. Отец и красногубая брюнетка. Он – полковник, она – капитан. Андрей сразу всё понял, еле подавив в себе желание войти внутрь, срезать им погоны и запихать каждому в рот – пусть жуют!

Уже через час он рассказал об увиденном матери, и каким же было удивление, как резко перевернулся мир, когда она кивнула и сказала: «Я знаю». Я знаю. Просто «я знаю». Андрей, кипящий от ненависти и чувства несправедливости, смотрел на маму, а она лишь повторила: «Я знаю». Вот так просто. Живёшь, живёшь, веришь в Деда Мороза, потом – во Вселенскую справедливость, ещё позже – в любовь, а затем узнаёшь, что твоя мама в курсе об изменах отца и продолжает вместе с ним жить, будто ничего не видит. Когда узнаёшь это в четырнадцать лет, адаптируешься к новым мыслям месяцами. Мир переворачивается разом, и ощущаешь ты себя в нём уже с меньшим комфортом.

Это было три года назад, сейчас Андрею семнадцать, и он думал о том, каким способом покончить с собой. Только сейчас, стоя перед зеркалом в ванной, запершись в ней, смотря на самого себя, он понял, что вся его жизнь – лишь затянувшийся суицид. Мысли о добровольной смерти не возникают сразу, нет, ни в коем случае, они не порождаются одной ситуацией, они создаются месяцами, годами, и ты чувствуешь их тяжкий груз у себя в голове: улыбаться становится всё труднее, общение с людьми утомляет, смерть кажется всё желаннее и желаннее.

Бороться совсем не хочется.

Хорошее настроение отца продлилось недолго, видимо, на работе начались серьёзные проблемы, поэтому сегодня он пришёл не в духе. Совсем не в духе. За семейным ужином несколько раз наорал на маму, в особенности разъярился из-за недосоленного картофельного пюре. Андрей весь ужин провёл, разглядывая скатерть, не смея поднимать голову, и потому, когда мама с отцом разговаривали, он слышал их голоса, да, но видел лишь у себя в голове. В голове, гудящей от боли. От крика отца до сих пор дрожали руки, но из-за того, что страх слишком долго не выходил из Андрея, он начал гнить в голове, вызывая тупую боль.

Ужин прошёл как всегда. Ужасно. Два раза отце ударил маму.

Куда именно, Андрей не видел. Он разглядывал скатерть и впихивал в себя недосоленное пюре.

В последнее время он всё чаще скучал по кадетской столовой. Не потому, что еда там была гораздо лучше, чем дома, что на один приём пищи её давали столько, сколько хватило бы на два. Нет. Сейчас Андрей осознал, что столовая была неким местом отдыха в Кадетском Корпусе, где ты мог перевести дух меж проблемами, отдохнуть, даже если где-то очень сильно накосячил. И за столом всегда царила либо дружественная атмосфера – все рассказывали какие-нибудь истории, смеялись, дурачились, – либо атмосфера «жратвы» – все молча ели свою еду, иногда делясь с другими, иногда забирая у других. Но в столовой никто никого не бил, не приходилось упирать взгляд в скатерть, молчать, не поднимать головы и слушать, слушать, слушать, как отец орёт на маму! В кадетке Андрей чувствовал себя лучше. Там ему не хотелось умереть. А дома так и подмывало. Дома хотелось вскрыть себе вены, закрыть глаза и больше ни о чём не думать: ни о скатерти, ни о соли, ни о пюре, ни о любовнице отца, ни о взгляде Коли, ни о мокрых волосах Клеопатры, обвитых вокруг кисти.

Время близилось к шести вечера. Шесть – слишком плохая цифра, чтобы умирать в таком часу. Вот двенадцать, полночь, мгновенный переход из одного дня в другой…

А впрочем, какая разница? Разве будет разница оттого, умрёт он сейчас иди несколькими часами позже?

Ты обречёшь маму на страдания. Ты оставишь её с отцом ОДНУ. ОДНУ, понимаешь?

Андрей сжал края раковины и глубоко вдохнул. С противоположной стороны зеркала на него смотрел незнакомец, которого когда-то давно Андрей знал, но потом потерял. Ядовито-жёлтый, кислотный, отвратительный свет, который пропитал всю их квартиру, ассоциирующийся с гноем и мочой, ложился на лицо незнакомца, мышцы которого сокращались параллельно мышцам Андрея. Этот свет проходил и по коротко стриженным чёрным волосам, напоминающим воткнутые в череп маленькие стальные прутья. А глаза… ох, в глазах не было и намёка на жизнь. Наверное, именно такие у людей, находящихся в шаге от суицида, – как у Андрея. Они не моргнули даже тогда, когда из-за двери раздался глухой удар. Вряд ли это снова удар по маме, потому что последовали бы стоны, скорее всего отец просто врезал кулаком по стене, как всегда любил делать в конце перепалки. Андрей всё ещё боялся его, но он успел достичь того уровня равнодушия, при котором позволяешь себе закрывать на всё глаза, параллельно выбирая способ, которым закончишь жизнь, – с совершенно холодной головой, как будто решаешь математическую задачу.

Андрея взял станок отца, провёл подушечкой пальца по лезвиям, положил обратно. Не пойдёт, слишком медленно, ненадёжно, да и зрелище для мамы выйдет пугающим. Нет, нужно что-то другое, что-то иное, но при этом приводящее к тому же результату. Что-то… что-то красивое… быстрое… ночное…

Андрея осенило, он ещё сильнее вцепился в раковину и взглянул на человека в зеркале. Тот улыбался. Какой-то печальной улыбкой. Андрею стало жалко его.

Он оделся, вышел из ванной и аккуратно зашагал по коридору. Отец вернулся на кухню, теперь он сидел за столом, пил пиво, а в одной из его рук тлела сигарета – таким способом он успокаивался. Уйти без его разрешения не выйдет, а если и получится, в таком случае возвращение домой будет очень большой ошибкой. Поэтому Андрей, собрав всю оставшуюся волю в кулак, уперев глаза в пол, зашёл на кухню и робко сказал:

– Пап?

– Да, – ответил тот. – Чего ты хотел?

– Можно… – Андрей запнулся, завёл руки за спину, сцепил в замок и, чувствуя подступающий жар, спросил: – Можно мне погулять? Я просто во дворе погуляю, далеко уходить не буду.

Несколько секунд мир заполняла тишина, потом Андрей услышал, как отец сглотнул пиво, прильнул к сигарете, выпустил дым. И спокойно, совсем равнодушно ответил:

– Да.

Какое-то время Андрей молча стоял на пороге кухни, не веря своим ушам. Он даже поднял голову, чтобы убедиться, а точно ли это его отец? За столом сидел именно он, крепкий мужчина, с красным, даже бордовым лицом, со лбом, иссечённым глубокими морщинами. Жёлтый свет одним большим бликом лежал на лысине отца, пропадая в наполовину седых волосах, растущих по бокам и на затылке. И кровавые глаза. Ни у кого в мире больше не было таких глаз. Наполненные кровью, влажные, они вселяли в душу ужас и страх, ведь такие глаза могут появиться только у бешеного пса.

Внезапно отец повернулся и крикнул:

– Я ЖЕ СКАЗАЛ: «ДА, ИДИ!» ГУЛЯЙ, МАТЬ ТВОЮ, НЕ МЕШАЙ МНЕ ПИТЬ ПИВО!

Андрей мигом покинул кухню, только укрепившись в своём желании совершить задуманное. Кровь прилила к лицу, он это чувствовал, но знал, что скоро холодный ветер охладит его. Стараясь меньше придаваться мыслями больше – действиям, он натянул на себя подштанники, штаны, куртку, обулся, и только когда осталось надеть шапку, заметил стоящую в конце коридора маму.

Маму в халате, накинутом на голое тело.

Маму с разбитым лицом, с застывшими ручейками слёз под глазами.

Маму, смотрящую на него и поджимающую трясущиеся губы.

Чёрт… Вот только не сейчас.

Её нижняя губа опухла, оттого лицо, иссечённое тысячами морщин, выглядело ещё страшнее. Поредевшие светлые волосы свисали с головы подобно мокрым тонким верёвкам, они казались такими неуместными, такими уродливыми, что при взгляде на них Андрей почувствовал, как кто-то воткнул в сердце иглу. Это была ужасная картина – мама, стоящая в конце коридора, облепленная жёлтым светом, с блестящими глазами. Она словно была воплощением уродства, в ней не осталось ничего красивого, всю красоту съели морщины и проглядывающие сквозь кожу вены, но всё равно… всё равно Андрей любил её. Странная смесь отвращения и любви поднялась в нём, когда он посмотрел на маму. И почему-то… почему-то впервые за последние шесть лет он засомневался, что не заплачет.

– Ты идёшь гулять?

Андрей кивнул, не в силах сказать и слово. Он старался ни о чём не думать, хотя мысли так и бились, бились, пробивались в голову! Нужно просто выйти из квартиры, а там дело за малым, главное – не думать, не думать, иначе сомнения и страх не позволят этого сделать.

Всё-таки оставишь маму одну? Одну с эти тираном, а сам смоешься?

– Заткнись, – тихо сказал Андрей – так, чтобы мама не услышала. Кулаки мгновенно сжались, но тщетно, ведь внутренний голос имеет один огромный минус – его обладателя не заткнуть ударом кулака.

Мама пошла навстречу. Халат её был плохо завязан, так что он наполовину раскрылся, жёлтый свет выхватил половину левой груди, и от взгляда на неё Андрею совсем стало дурно. Он много раз видел мам ребят со своего взвода, нынешних одноклассников, большинство из них были красивы, даже сексуальны, а потому Андрей ещё сильнее стыдился своей матери – она казалась куском грязи среди блестящих бриллиантов. И сейчас, увидев обвисшую грудь матери, Андрей понял, как далека она от женщины. От женщины, что заботится о себе, чувствует себя любимой, желанной, сексуальной.

Мама подошла вплотную и тихо-претихо спросила:

– Во сколько вернёшься?

«Я не вернусь, мам», – хотел ответить Андрей, но смотря на эти трясущиеся губы, на не смытую с подбородка кровь (пара капель, которых не должно быть), смотря в эти бледно-голубые глаза, которые когда-то были синими, он не смог. Странная, до этого неведомая дрожь начала протекать под кожей, и стремилась она к кистям. Даже пробралась в голос, потому что Андрей с трудом сказал: – Я приду через час.

Мама кивнула. Просто кивнула, пока в глазах стояли слёзы. Каждый слышал, как на кухне отец с шумом втягивает в себя пиво, и боялся перебить его даже дыханием, слишком громко произнесённым словом. Здесь царствовал он, и когда его не было рядом, его власть никуда не исчезала, его образ не пропадал из головы ни в школе, ни на улице, ни на природе, а голос его протискивался в сны, вгрызался в мозг и… преследовал. Да, он именно преследовал.

Андрей повернулся, чтобы уйти, обвил пальцами ручку двери и остановился. Секунду, вторую, третью он простоял в смятении, после чего развернулся, посмотрел на маму (эти глаза, эти потухшие, бледно-голубые глаза) и, не выдержав, ринулся ей в объятия.

Даже не успев ничего понять, она почувствовала, как её спину обвили сильные руки и прижали к телу. Андрей обнял маму – такую хрупкую и маленькую, что она казалась крохотным птенчиком под крылом большой птицы. Он со всей нежностью, остатки которой догнивали в его душе, провёл ладонями по телу мамы, а потом почувствовал, как она сама заключила его в объятия. Глаза начало пощипывать, но Андрей приказал себе не плакать, держаться. Вместо того, чтобы заплакать, он положил ладонь на светлую макушку и прошептал:

– Я тебя очень сильно люблю, мама.

Он сказал это тихо, чтобы отец ничего не услышал. Так же тихо ответила мама:

– И я люблю тебя, сынок.

Так они и стояли, пока совсем рядом, сгорбившись над крохотным столом, сидел полковник полиции, время от времени затягивающийся сигаретой и вливающий в себя пиво. Андрей обнимал маму, зная, что делает это в последний раз.

***

После того, как решился на самоубийство, начинаешь замечать много разных деталей.

Даже вкус сигареты как-то изменился – может потому, что Андрей курил последний раз в жизни. Он втягивал в себя табачный дым, шагая по улице и всматриваясь в лица прохожих. Странное безразличие ко всему, какая-то пустота заполнила собой всё внутри, словно органы превратились в сгустки непроглядной тьмы, так что Андрей практически ничего не чувствовал и мог не стесняться, смотря на людей прямо и неприкрыто. Он шёл по проспекту, вокруг кипела жизнь, пока внутри царила смерть, а табачный дам был панихидой для несчастной души. Андрей вглядывался, вглядывался, вглядывался в лица прохожих, но так и не нашёл ни одного, которое посчитал бы некрасивым. Отчего-то все черты чужих лиц вдруг показались ему привлекательными – может, перед смертью люди полны созидания? Андрей этого не знал, он просто шагал по одной из вен Петербурга, выкуривал последнюю сигарету, смотрел на прохожих и старался ни о чём не думать.

Уже сильно стемнело, а на небе вспыхнули первые звёзды, когда он подошёл к нужному дому и выкинул сигарету. Вдохнул, выдохнул (о, этот приятный осенний ветер, щекочущий кожу!) и зашёл в парадную.

Вот здесь разом стало труднее.

Бетонные стены будто взвалились на плечи, и оттого идти стало в десять, в сто раз тяжелее. Андрей сделал один шаг, и тут же, мгновенно, за долю секунды в его сосуды ворвался такой страх, какой не мог вызвать ни отец, ни кто-либо другой. Страх чего-то огромного, непостижимого, чего-то такого, понять что человеческий разум просто не в силах! Андрей сделал несколько шагов вперёд (его встретил полумрак парадной), вцепился в перила и начал подниматься, опираясь на них, чувствуя, как удары сердца тоже поднимаются – от груди к горлу. Нахлынувшая пустота уступила место страху, а потому в голову сразу ворвались мысли.

Всё летело к чертям. Всё! Его отчислили из Кадетского Корпуса на последнем, седьмом курсе, и теперь в семье, где с деньгами и так было худо, появился ещё один голодный рот; его отец, его блядский отец набивает кулаки на нём и на маме, и если во время обучения Андрея в Кадетском Корпусе они с мамой делали вид, что всё нормально, нет никакого рукоприкладства, то сейчас отец вообще не церемонится с этим; его друг… его самый верный друг, его брат, его amigo… ТАК на него посмотрел… в последний раз… после того, как он чуть не задушил его… здесь кристально ясно, что дружбе конец, после такого так же общаться они не смогут. Ох, а Клеопатра… Думая о ней, Андрей лишь больше хотел покончить с собой, потому что перед ней он был слаб, был муравьём, никем, был падок на её желания и ей формы. В ней он видел все свои слабости и оттого ненавидел себя – он никогда не отказывал своим слабостям. Он не мог победить свои слабости, слабости оказались сильнее. Клеопатра… Она казалась Андрею богиней, и он хотел принести себя в жертву что перестать страдать.

А мама? Ты всё-таки решил бросить её?

– Заткнись, – выдавил Андрей, вцепившись в перила. Он продолжал подниматься, осталось семь этажей. – Не говори ничего о маме. Я уже всё решил.

Решил сбежать как трус, да? Ты же всю жизнь отличался смелостью, заступался за учителей, которых едва знаешь, даже за прохожих, а защитить родную маму не хватает сил? Неужели ты настолько ничтожен?

– Заткнись! – крикнул Андрей и двумя руками вцепился в перила. Он сжал их так сильно, словно хотел кому-то сломать хребет. Глаза нависли над пропастью, свет лампочки ложился на ступени лестницы. – Как я могу защитить маму? Ударю отца? Ты… ты представляешь, что тогда будет?!

Внутренний голос умолк, и, обрадовавшись этому, Андрей продолжил подъём. Но уже на следующем этаже он услышал:

Ты даже не пытался бороться, не предпринял ни одной попытки. Знаешь, что ты делал? Вцеплялся глазами в клеёнку и молча сидел – вот что! Твою маму били, а ты ел, чёрт возьми, ел! А когда били тебя…

– Не надо…

… ты говорил отцу, что он самый лучший, потому что это его успокаивает. Ты говорил, что гордишься им, что любишь его, очень рад, что у тебя именно такой папа, и он переставал тебя бить. Это поведение смелого человека? ЭТО?!

– НЕТ! – Андрей остановился на лестничном пролёте, прямо под висящей на оголённом проводе лампочкой, окутанный ядовитым жёлтым светом, напротив полутьмы, в которой прятался небольшой коридор… и кто-то ещё. Именно туда и вглядывались карие глаза. – Не заставляй меня оправдываться, потому что не я, блять, НЕ Я ВЫБИРАЛ ОТЦА! И ЭТО НЕ МОЯ ВИНА ЗА ТО, ЧТО ОН БЬЁТ МАМУ! Я НЕ ХОЧУ ЭТО ТЕРПЕТЬ! СЛЫШИШЬ, ТЫ?! – Он шагнул в полутьму. – Я очень сильно устал от этого, моя жизнь и так ничего не стоит, так зачем тогда пытаться что-то изменить? Я… я какой-то не такой. Мне некомфортно в мире. Я и чего хочу, не знаю, я ничего не знаю, мне хочется только, чтобы… чтобы… меня кто-то любил.

На последнем слове голос предательски дрогнул. Стоя вдали от света, Андрей почувствовал, что всё, вот оно – за последние шесть лет из его глаз впервые полились слёзы. И будто стесняясь их перед миром, Андрей мигом вытер их, развернулся и рванул к лестнице, уже не просто направляясь к крыше, а сломя голову. Он старался не слушать, не слышать этого паразита внутри! Но тот становился всё громче.

Выходит, ты просто трус. Столько драк, столько крови, столько заработанного уважения, а на самом деле под этой мишурой сидит испуганный мальчик. Ты трус. Жалкий трус. Трус, которому наплевать на свою мать. Трус-эгоист.

– ДА! – крикнул Андрей. – ДА, Я ТРУС, ДА, Я ЭГОИСТ, И ЧТО?! СКОРО ВСЁ ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ, И ТЫ ТОЖЕ ЗАТКНЁШЬСЯ, ТОЖЕ ЗАТКНЁШЬСЯ! ВЫ ВСЕ МЕНЯ ДОСТАЛИ, КАЖДЫЙ, КАЖДЫЙ! Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ, БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ БЫТЬ С ВАМИ! Я НЕПРАВИЛЬНЫЙ!

Он добежал до десятого этажа, снял замок с двери на чердак, что висел для виду, и, ещё раз вытерев слёзы (я плачу, я плачу, Господи, я плачу), пошёл на крышу. Следовало покончить со всем этим как можно скорее.

***

Лицо встретил прохладный ветерок.

Андрей глубоко вдохнул свежий воздух подступающей ночи, закрыв полные слёз глаза. Вдохнул так, как не вдыхал никогда, потому что знал – следующим вечером он уже не сможет насладиться.

Давай, amigo, сделай это, здесь ничего сложного. Один шаг вперёд, дальше работа за гравитацией, просто подожди пару секунд – и всё закончится. Больше никаких криков, никакой ругани, никаких синяков, никакой агрессии, никакой крови, никаких эмоций, только пустота, – и больше ничего. Для тебя всё закончится. А если самоубийцы попадают в ад? Вряд ли он хуже нашей маленькой квартиры, считай, я уже побывал в аду, так что мне положен рай. Давай, сделай это. Насладись красотой Петербурга и сделай это. Тебе ещё повезло, что ты мог выбрать способ, как уйти отсюда. И ты выбрал уйти после созидания. Созидания прекрасного.

Андрей открыл глаза и медленно зашагал к краю крыши, пока не поднимая головы, – он хотел поднять её тогда, когда ступни встанут у края и всего полметра будет отделять его от мира без боли, страданий и отцов-тиранов, которым «признаёшься» в любви из-за страха получить ещё пару ударов, пусть даже слабеньких. Андрей медленно вышагивал по крыше жилого дома, полный внутренней пустоты и решимости одновременно, не позволял сомнениям лезть в голову – они лишь помешают закончить начатое. Все его желания сводились к двум вещам: какое-то время полюбоваться городом, небо над которым укрывала нежная ночь, а после этого спрыгнуть в объятия этого города – лучше головой вниз, чтоб наверняка.

Андрей услышал странный звук.

Он остановился, поднял голову и замер от удивления.

На краю крыши он увидел силуэт девушки, очерченный городскими огнями, такой чёткий, будто его написал художник. Девушка была обращена к Андрею спиной, сама она смотрела на город (на его кожу, состоящую из неровной поверхности крыш жилых домов), холодный ветер кружил вокруг неё, закрадывался под одежду, словно хотел подтолкнуть к краю. Она стояла на половине своих кед, даже стоя сзади Андрей увидел носки, нависшие над городом. Сияние проступающей в небе луны сливалось со светом города и ложилось на девушку, но всё равно она оставалась в полутьме – словно мир не хотел видеть её. Андрей смотрел, как колыхались на ветру светлые волосы, слегка не доходившие девушке до плеч. Даже здесь, в полутьме, он понял, что она – блондинка. Блондинка с шикарными волосами, развевающимися на ветру.

Он стоял и смотрел на картину, которая отложится в его памяти до конца жизни: силуэт девушки на фоне жёлто-оранжевых огней города и бесконечных, тянущихся вдаль крыш. На девушке были простые заношенные джинсы – не обтягивающие, но и не скрывающие стройность ног. А сверху была надета толстовка с капюшоном, слишком великая по размеру, оттого выглядящая забавной на таком хрупком теле. Девушка стояла на краю крыши, вытянув руки в стороны, балансируя на грани жизни и смерти, рукава толстовки свисали с тоненьких ручек. А странный звук, который услышал Андрей, был всхлипом.

Она хотела покончить с собой.

Андрей мигом забыл про свои переживания. Его захлестнул страх, но страх не за себя, а за эти ноги, что вот-вот сорвутся с крыши. Стараясь не напугать девушку, он произнёс:

– Эй!

Она пошатнулась, и весь мир в этот момент содрогнулся вместе с сердцем Андрея. Но кеды на сорвались вниз, даже чуть отстранились от края, а сама девушка развернулась – медленно, словно боялась увидеть того, кто стоял позади.

Лунный свет упал на её лицо, слившись с полутьмой. Первыми Андрей увидел яркие, очень яркие голубые глаза, что казались почти синими. Их поверхность блестела от слёз, радужки словно были поверхностью океана, переливающегося лучами солнца в ясный, спокойный день. Никогда до этого Андрей не встречал таких глаз: ни у одной девушки, ни у одного мужчины, даже у самых красивых актрис мира не было таких глаз. Что именно он в них увидел, Андрей не смог бы объяснить и при всё желании, но когда его взгляд упал на ярко-голубые, почти синие глаза, все органы будто разом вспыхнули и потухли… но продолжали работать.

Под глазами располагался аккуратненький, ровный носик – по такому явно ни разу не били и такой явно ни разу не ломали. Под ним – в меру пухленькие губы, символизирующие юность и красоту. Даже здесь, в переплетении лунного сияния и света городских огней, Андрей заметил, что губы у девушки тоже яркие, пропитаны розовым. И нет, то была точно не помада, сам природный цвет губ был ярко-розовым. И почему-то при взгляде на них – на линии губ, словно сотканные умелым художником – органы вновь вспыхнули и вновь потухли.

Девушка испуганно смотрела на Андрея и даже сделала маленький шаг назад. Увидев это, он поднял руки, показав ей ладони, и тихо-тихо сказал:

– Меня не надо бояться. – Ветер подхватил светлые волосы девушки, секунды поласкал их и полетел дальше. – Я тебе не сделаю ничего плохого.

Он кинул взгляд на её кеды и увидел, что пятки от края отделяет расстояние меньше пятидесяти сантиметров. Стоит ветру сильно подуть, да даже если девушка просто завалится назад, считай, что погибла. Подумав об этом, Андрей сделал маленький шаг вперёд – совсем незаметно, потому что не хотел спугнуть эти глаза.

А они блестели. Блестели в окружении длинных ресниц, над трясущимися губами. Казалось, никогда до этого Андрей не чувствовал мир так сильно, улавливал каждую деталь, каждую маленькую деталь. Весь его разум очистился от прочих мыслей, его заполнили лишь находящиеся у края кеды и лицо девушки.

Лицо девушки…

– Ты кто? – Её голос подрагивал. Грудь часто поднималась от судорожных вдохов, плечи слегка тряслись.

– Я… – Какое-то время Андрей просто смотрел на неё, пока меж ними – меж двух силуэтов, стоящих друг напротив друга – гулял ветер. Наконец он собрался с мыслями и сказал: – Меня зовут Андрей. Я пришёл… ну, ты меня не знаешь… я пришёл погулять по крыше, увидел тебя и…

Он замолчал, когда услышал резко раздавшийся всхлип. Девушка – даже не девушка, а маленькая хрупкая девочка, одетая в великоватую ей толстовку – втянула в себя воздух, поджала губы, и почему-то при виде этого Андрею самому захотелось плакать. Слёзы, что мучили его в подъезде, уже прошли, но тут начали подступать новые – лицо девушки исказилось в подавляемом всхлипе.

– Ты чего? – спросил он. – Что с тобой?

– Что со мной? – Боже… она говорила так, словно терпела непереносимую боль. – Что со мной? – Глаза заблестели ещё больше. – Тебе действительно интересно, что со мной?

– Да, – Андрей увидел возникшую под глазами улыбку, и на какой-то миг (на какой-то краткий миг) ему показалось, что красивее улыбки он не видел, хоть эта и была фальшивой, не доверяющей. – Как тебя зовут?

Карие глаза ни на секунду не отпускали ярко-голубые. На крыше одного из жилых домов Петербурга встретились две совершенно разных души.

– Лиза, – тихонько проговорила она. – Меня зовут Лиза, а тебя – Андрей.

– Да, верно, – он стал чуточку к ней ближе. Меж ними оставалось около трёх метров, расстояние это казалось чудовищно огромным в сравнении с тем, что было между пропастью и кедами. – Лиза, давай ты подойдёшь ко мне и мы оба…

– Нет! – Она отскочила назад и чуть не упала, чудом удержавшись на крыше. Сердце Андрея пропустило удар, сам он чуть не ринулся вперёд, но остановился, когда увидел, что Лиза цела. – Не надо пытаться спасти меня! Я уже всё решила!

Она уже не просто плакала, а рыдала.

Всхлип.

Тяжёлый выдох.

Всхлип.

Тяжёлый выдох.

Сильный порыв ветра мог лишить её жизни, стоит ему врезаться в неё, тело тут же наклонится, и всё – прибавление в список самоубийств среди подростков, если не спишут на несчастный случай. От каждого вдоха Лизы Андрею становилось не по себе, сейчас он был готов многим пожертвовать, лишь бы она дышала нормально, а не вот так, будто брошенный в угол маленький ребёнок.

Воздух разрезал автомобильный гудок. Снизу, на дороге, один водитель признался другому в том, что совершил ошибку, отшпёхав его маму и сотворив такое чудо. Но Андрей всего этого не слышал, он был сосредоточен на Лизе и следил за каждым её движением.

– Позволь мне тебе кое-что сказать. Только, пожалуйста, дай мне это сделать перед тем, как ты прыгнешь. Хорошо?

Она кивнула, он продолжил:

– Я тебе наврал, когда сказал, что пришёл сюда погулять по крышам. Я… я хочу сделать то же, что и ты.

Молчание. Долгое молчание. За свои семнадцать лет Андрей никому так долго не смотрел в глаза. Да, сейчас он видел и огни города, и очертания крыш, и темноту неба, и белые точки на нём, именуемые звёздами, но весь мир стремился к этим двум блестящим глазам и этим двум глубоким безднам, очерченным яркими обручами. Больше минуты Лиза смотрела на него, то поджимая, то разжимая губы, больше минуты он пробыл в ожидании и только потом услышал:

– Почему ты выбрал крышу?

– Ну… – На миг Андрей увёл глаза. – Я решил напоследок посмотреть на Питер, полюбоваться им, насладиться его красотой. Если уж заканчивать жизнь, последние минуты надо сделать приятными. Мне вообще нравится гулять по крышам. Я часто здесь бываю.

– Я тоже, – совсем лёгкая улыбка. При её виде что-то тронуло сердце. – Я тоже часто здесь бываю.

– Мы раньше не встречались.

– Ну, вот и встретились, – улыбка чуть шире. Что-то сильнее тронуло сердце.

Рядом с самым центром города, под петербургским небом, прославившимся своими низкими облаками, во власти прохладного ночного ветра находились парень и девушка, незнакомые друг с другом, но стремящиеся к одной цели. Прямо под ними свою жизнь сейчас жили десятки, сотни людей: кто-то смеялся, смотря по телевизору любимое шоу; кто-то готовился к экзаменам; кто-то поздравлял детей с днём рождения после тяжёлого рабочего дня; кто-то принимал горячую ванну и перечитывал любимую книгу; кто-то писал свою книгу; кто-то занимался любовью и предавался нежности, позабыв обо всё на свете. И над каждым из этих людей стояли друг напротив друга парень и девушка – оба с заплаканными глазами, оба потерянные, каждый из них смотрел на другого и не видел ничего, кроме чужих глаз.

Наконец Лиза сказала:

– Ладно, давай сделаем это вместе.

Андрей начал подходить к краю крыши, чуть ускорив шаг – он теперь не медлил, потому что в этом не было необходимости. Сейчас они полетят вниз, навстречу смерти, и последним, что они увидят, окажется асфальт. Эти две с половиной секунды станут последними в их жизни, станут квинтэссенцией всех их достижений, неудач, всех побед и поражений, в этих двух с половиной секундах промелькнёт всё, что видели глаза, что слышали уши, что ощущала кожа, что говорили губы, что чувствовало сердце, что хранил в себе разум. Вот он – конец. И просто прекрасно, что его можно встретить не одному.

Андрей протянул руку, и когда Лиза взяла её, он резко дёрнул её на себя. Хрупкое тело влетело в него. Он мигом обнял его, заключил в объятия, больше напоминающие тиски, и отошёл от края крыши на несколько шагов, потом ещё на несколько, потом ещё на несколько.

Лиза очнулась только тогда, когда упёрлась лицом в чужую грудь. Мышцы её тела разом напряглись, а сама она попыталась вырваться, но её словно обвили цепи.

– Отпусти меня! Отпусти!

– Нет.

– Отпусти! Ты обманул меня! Ты не собирался прыгать!

– Собирался. И я бы прыгнул, будь я один.

– Отпусти меня! Ты не имеешь права меня так держать! Отпусти!

Она забилась в его объятиях и несколько раз ударила кулаком по груди, но так и не смогла выбраться. Андрей чувствовал движения мышц, чувствовал, что в его руках пылает жизнь, чужая жизнь, горячая жизнь, и отчего-то сердце его в этот момент занялось пожаром. Кожу пронизывал холодный ветер, но кровь продолжала вскипать, пока рядом Лиза кричала:

– Отпусти меня! Ты! Ты! Дай мне сделать это! КАКОГО ХРЕНА ТЫ ВООБЩЕ МЕНЯ ВЗЯЛ?!

– Потому что так правильно.

Услышав его слова, она подняла голову, и перед Андреем предстала та картина, которая не покинет его голову в любых ситуациях, будет храниться в сознании до конца жизни, напоминая ему ночь, когда он был в шаге от смерти. Свет огней Петербурга, перемешанный с сиянием луны, лёг на лицо Лизы, подчеркнув её глаза. Её ярко-голубые глаза, каких не могло быть в реальной жизни, потому что никто не обладал НАСТОЛЬКО красивыми глазами. Казалось, в них теплится вся жизнь, вся пустота и полнота мира сконцентрировались в глазах плачущей девочки, что собиралась покончить с собой. Она ведь даже не знала, что её глаза так красивы, никто ей не сказал об этом, она бы просто спрыгнула с крыши и лишила мир такой красоты.

Порой люди не замечают в себе столько прекрасного…

Они стояли и смотрели друг на друга: он – склонив голову, она – подняв голову. Несколько секунд они стояли в молчании, пока глаза каждого блестели. После недолгой тишины Лиза спросила:

– Почему ты решил, что так правильно? Ты не вправе выбирать мою судьбу.

Андрей лишь сильнее сжал в её объятиях.

– У тебя очень красивые глаза. Человек с такими глазами должен жить, ему нельзя умирать.

– Почему?

Воздух гулял меж дрожащих розовых губ. Андрей чувствовал биение чужого сердца, чувствовал, как быстро оно стучит – совсем как у испуганного зайчонка, не способного убежать от злого волка. До ушей доносился шум города: автомобильные гудки, рёв двигателей, звон колокольчиков, открывающиеся двери, закрывающиеся окна, смех детей, общий гомон людей, куда-то спешащих и что-то обсуждающих. Андрей всё это слышал, но не слушал – его мир уместился в двух голубых обручах, блестящих под сиянием луны. А в голове эхом отзывался вопрос: «Почему?»

– Потому что… – Он пытался договорить, но слова застревали в горле. Мысли путались друг в друге, Андрей мог лишь смотреть в голубые глаза Лизы и молчать, не в силах что-либо сказать.

От каждого моего слова зависит её жизнь. И от молчания тоже. Давай, amigo, думай, что сказать.

– Потому что ты даже не знаешь, какая в тебе скрыта красота.

Лиза втянула в себя воздух, сдержала всхлип и… выдохнула смешок. Лицо Андрея обдало теплом, и розовые губы расплылись в печально-грустной улыбке. Лиза ему не верила.

– Не надо мне врать. Ты совсем меня не знаешь, чтобы так говорить. Ты просто хочешь, чтобы я поверила в эту чушь. Так же?

Ещё никогда Андрей не чувствовал себя таким живым, таким чувствительным ко всему вокруг. Он ощущал мир каждой клеточкой тела, ощущал ЛИЗУ каждой клеточкой тела, ощущал внутри неё жизнь, уже не веря тому, что сам хотел попрощаться со своей ещё десять минут назад. Он забыл о Коле, о матери, об отце, о грязной скатерти на кухонном столе, о шоколаде на чужом подносе, об отпечатке женской ладони на запотевающем зеркале – он забыл обо всё, потому что сейчас единственно важным ему было сохранить жизнь, что билась в этой плачущей девочке.

В девочке, не верящей в свою красоту.

– Отпусти меня, – проговорила она более спокойно. – Не делай мне больно, пожалуйста.

– Если я отпущу тебя, ты прыгнешь.

– Миру от этого станет только лучше.

– Нет, – он смотрел на неё, пытаясь сдержать слёзы – так же, как делал это последние шесть лет, – но те предательски скатились по щекам. – От того, что ты себя убьёшь, никому лучше не станет. Это так не работает. Некоторые люди будут плакать, некоторые – просто молча вспоминать тебя…

– … но есть те, кто будет радоваться.

– И ты хочешь дать им повод для радости?

Их лица находились очень близко друг к другу, их разделял лишь ветер подступающей ночи, приносящий с собой украденный из кафешек аромат кофе. Но его перекрывало дыхание Лизы, казалось, с ней дышит Вселенная. Андрей ощущал каждый её выдох на своём лице, ласковый поцелуй тепла, что нежно дотрагивался до кожи, и все его желания сводились к тому, чтобы это дыхание продолжалось. Он впервые увидел жизнь такой, какой она предстаёт в женском обличии – красивой, притягательной, с чарующими голубыми глазами.

– Мне уже всё равно, дам я кому-то повод для радости или нет. Я просто хочу всё закончить. Я какая-то… неправильная.

Неправильная. Колодец, образованный лестницой в подъезде… Шёпот, исходящий из стен… Скользящие под рукой перила… Неправильная, неправильный, эгоист, эгоистка, замок на двери, граффити на стенах, недокуренная сигарета, неправильный, всё выше и выше, ближе к крыше, встал у края – с края вышел.

– Ты не неправильная. Я… я не знаю тебя, но мне кажется, что в тебе гораздо больше, чем ты видишь.

– Это не так.

– Это так, – он продолжал обнимать Лизу, готовый в любой момент сделать объятия жёстче, если из них попытаются вырваться. – В тебе же, наверное, есть что-то хорошее, должно быть что-то такое. Если ты сейчас умрёшь, то мир лишится ещё одного хорошего человека. В нём и так всё плохо, хорошие люди становятся плохими, злыми, жестокими… – На мгновение он замолчал. – Хорошим просто не остаётся места. А слишком хорошие, которые не могут справиться с жестокостью мира, убивают себя. Выживают только плохие. Мир становится плохим. Но представь, каким бы он был, если б все люди, покончившие с собой, нашли в себе силы идти дальше! Как много хороших людей бы сохранилось! И как много нового они бы принесли…

После его слов наступило молчание. Андрей уже забыл, что он стоит на крыше, что его тело обдувает холодный ветер, что совсем недавно в его голове роились те же самые мысли, что сгрызали эту девочку изнутри – голубоглазую Лизу. На протяжении нескольких минут – а казалось, вечность – он не отводил взгляд от её глаз и когда что-либо ей говорил, то был уверен, что обращается прямо к её душе, прячущейся там, в глубине, во мгле чёрных зрачков.

– Ты не хочешь убить себя, ты хочешь убить что-то внутри себя. Ты хочешь перестать страдать. – Ветер поцеловал лица обоих. – Но ведь самоубийство – не единственный выход. Точнее, вообще не выход. Мы можем как-то бороться, как-то победить это.

– А если я не хочу? Если я не хочу бороться? Если я не хочу ничего побеждать?

– Тогда попробуй прожить ещё один день. Просто скажи себе: «Мне нужно всего лишь прожить этот день, я смогу». На следующий день скажи то же самое, а там, глядишь, всё наладится, потому что постоянно плохо быть не может. Когда-нибудь тебе станет хорошо и ты поблагодаришь себя за то, что вовремя остановилась. Ты ж не знаешь, как всё потом повернётся, ты не видишь будущее, не знаешь, что тебя ждёт. А вдруг ты сейчас в шаге от счастья?

– Ты читаешь книги?

Андрей опешил от такого вопроса. Он ожидал услышать много чего от сломленной, собравшейся покончить с собой девочки, но никак не вопрос про книги. Немного помолчав, он сказал:

– Нет, не читаю. Я больше фильмы смотрю. Книги как-то не люблю.

–Если б читал, то говорил ещё красивее. Если б ты читал, то не был бы так наивен. Я… я знаю, что не всё заканчивается хорошо, лучше оборвать всё сейчас, чем ещё долго страдать. Закончится-то всё одним и тем же.

– Ты не права, – сказал он, а сам думал: «Ты сейчас убеждаешь её в том, во что не верил десять минут назад. Ты пытаешься отговорить её от того, на что шёл сам. Так что ты считаешь правильным? С чего так быстро переобулся?»

– Почему ты держишь меня?

Звуки города стихли, Петербург замолчал в этот момент, словно хотел услышать, что же ответит Андрей. Нечто потайное во тьме одних зрачков обращалось к чему-то потайному во тьме других зрачков.

– Потому что хочу. Я хочу удержать тебя.

Он уже тонул в её глазах. Казалось, он не видел мир очень давно, потому что уже долго, годами, столетиями был в плену двух ярких голубых огней. Словно он знал их всегда, видел в очертаниях слов, не обращал внимания, хотя на подсознательном уровне ждал, что встретит их, эти глаза. И встретил. Встретил в обрамлении лунных лучей.

– Ладно, – совсем тихо сказала Лиза, но Андрей услышал её, почувствовав это «ладно» тёплым дуновением на своём лице. – Я не буду прыгать. Не сегодня. Отпусти меня, пожалуйста. – И розовые губы произнесли его имя: – Андрей.

Какое-то время он ещё держал её, но вскоре разомкнул объятия и дал голубым глазам свободу. Лиза сделала крохотный шажочек назад. Глубоко вдохнула. Выдохнула. И сказала:

– Спасибо, что попытался.

Кеды скользнули по бетону, Лиза рванула к обрыву.

Андрей не успел подумать, им двигали лишь инстинкты и интуиция. Увидев, как Лиза бросилась к краю крыши, он тут же попытался схватить её за толстовку, но пальцы встретили только воздух. Тогда он сам сорвался с места и побежал за ней, две пары ног неминуемо приближались к смерти.

– Стой!

Через две секунды она прыгнет. Не с края, а раньше, чтобы скорее закончить начатое.

– Стой, Лиза!

Андрей почти догнал её, но в тот момент, когда его руки могли схватить её, она оттолкнулась от бетона и прыгнула вперёд, навстречу неизвестному.

Действуй.

Он мигом припал к крыше и схватил Лизу за лодыжку. Мышцы на руке напряглись, рванув женское тело в сторону. Андрей ударился лицом об бетон, вроде бы откуда-то пошла кровь, но нет, нет, нет, это всё было неважно, важным казалась только эта лодыжка, зажатая в ладони, эта нога, нога Лизы – Лизы, которая почти совершила задуманное.

Раздался стук упавшего тела, сдавленный выдох, Андрей поднял голову и увидел, что Лиза грохнулась на живот, но уже переворачивалась на спину. Не теряя ни секунды, он отпустил ногу и мигом приблизился к ней. Схватил за плечи, развернул к себе лицом и закричал что было мочи:

– ТЫ С УМА СОШЛА?! А ЕСЛИ Б Я НЕ УСПЕЛ И ТЫ…

Но слова растворились в горле, когда лунные лучи поймали блики во вновь влажных голубых глазах. Лиза лежала на скате крыши, а лопатки и вовсе упирались в него – казалось, огромный тупой нож прислонили к спине. Плечи и голова со светлыми, такими красивыми волосами нависли над городом. Андрей смотрел на ещё совсем юное лицо, невероятно милое и где-то даже детское, смотрел в голубые глаза, в которых царило всё: жизнь и смерть, красота и уродство, очевидное и неизведанное. Ветер бил по нежной коже, пока внизу один за другим проносились автомобили, прохожие пересекали улицу, даже не подозревая о том, что над ними сейчас решались судьбы двух людей, две случайно встретившихся судьбы, ударившиеся об одно и то же дно. Андрей тяжело дышал, его плечи поднимались при вдохе и опускались при выдохе, так же тяжело дышала Лиза, пока её грудь наполнялась свежим ночным воздухом. Этот момент обовьёт стенки сердца и останется в нём навсегда, запечатлев в памяти нависшее над Петербургской улицей лицо. Огни города – фонари, жёлтые гирлянды, вывески – смешивались в один общий тёплый цвет и мягко дотрагивались до светлых волос, в то время как холодное сияние луны подчёркивало блеск голубых, почти синих глаз. Внизу – там, где поджидала смерть – кипела жизнь и царствовало тепло, вверху – там, где была лишь пустота – летало равнодушие и сквозил холод. И ровно посередине с трудом дышали, вглядываясь друг другу в души, юноша и девушка, чьи жизни переплелись тогда, когда должны были закончиться. Он стоял на коленях и сжимал её плечи, она лежала на крыше, а всё, что было выше лопаток, свисало с края над оживлённой улицей. В Петербурге наступала ночь.

– Я боюсь, – прошептала Лиза.

Она сломлена. Так же, как и я.

Он молча обвил её шею рукой, другу сунул под ноги и, поднявшись с колен, встал во весь рост. Лиза весила немного, поэтому Андрею не составило труда нести её на руках – штанга, которую капитан их заставлял жать от груди в Кадетском Корпусе, была тяжелее. Андрей ожидал сопротивления, но Лиза, пару раз всхлипнув, сама обвила его шею руками и прижалась лицом к груди. А затем тихо, словно стесняясь своих слов, прошептала:

– Ты спас меня.

Нет, подумал он. Это ты спасла меня.

***

Оказалось, Лиза живёт в этом же доме.

Она не заперла дверь в квартиру, потому что была уверена, что больше сюда не вернётся (когда окончательно решился на самоубийство, резко становишься безразличным к мерам предосторожности). Она лишь закрыла дверь, чтобы не соблазнять соседей – не каждый день видишь приглашение зайти в чужую пустую квартиру. Конечно, Лиза попыталась отговорить Андрея от его предложения зайти к ней домой, но его напор был сильнее – в итоге она указала на дверь, рядом с которой чёрным маркером было написано «ШЛЮХА».

– Это имеют в виду меня.

Андрей открыл дверь, зашёл внутрь и, стянув с ног кроссовки с помощью самих ног, зашагал по коридору.

– Где у вас тут спальня?

Лиза указала на комнату, из которой в тёмный коридор выливался свет. Андрей ступал аккуратно, прислушивался, пытался понять, есть ли в доме кто-то ещё, но Лиза, словно догадавшись о его мыслях, сказала:

– Дома никого. И никого не будет. Всем на меня плевать.

– Будь мне наплевать, я бы не держал тебя сейчас на руках, – их взгляды встретились в полутьме коридора, разбавленной светом из комнаты. Андрей улыбнулся, Лиза улыбнулась в ответ, и в этот момент что-то вновь тронуло стенки сердца.

Андрей ещё сильнее прижал к себе Лизу.

Вскоре он вошёл в спальню, уложил на кровать девочку, что до сих пор боролась с последними, уже тихими всхлипами, и сел рядом. Накрыл маленькую ладошку своей и, чуть сжав её, спросил:

– Чего ты хочешь?

Розовые губки разомкнулись, слова должны были вот-вот с них сорваться, но меж ними лишь пролетел горячий воздух, растворившийся перед карими глазами.

– Я могу приготовить тебе что-нибудь, а ты пока поспи. – На самом деле Андрей ничего приготовить не мог, но он чувствовал себя обязанным что-то сказать в этом молчании, под этим взглядом. – Хочешь, я помогу тебе с чем-нибудь, полы там помою, подмету, могу пыль протереть или, – она засмеялась, – полку прибить. Ты отдохни, можешь помыться, а я порядок наведу, я умею, меня научили, – она засмеялась ещё громче. – Я даже могу бельё постирать вручную и… Почему ты смеёшься?

– Да ничего, – но её грудь сотрясалась от смеха, а улыбка так и озаряла лицо. – Просто ты такой забавный! Уж готов весь дом помыть!

– Ну… – Андрей слегка смутился. – Просто я могу это делать, вот и предлагаю. Я… я… – он смотрел на неё не в силах произнести слова. Лиза сидела, согнув ноги, облокотившись о спинку кровати, и робко смеялась, прикрывая нижнюю часть лица рукой. А вверху сияли блестящие голубые глаза, пока плеч пытались коснуться волосы цвета светлого золота. Почему-то сейчас Лиза казалась такой беззащитной и оттого желанной. Её ноги, согнутые в коленях, совсем тоненькие, словно кричали о помощи, просили защиты, словно только сильные мужские руки могли спасти их от жестокого мира. – Я не знаю, что ещё могу сделать. Я больше ничего не умею, поэтому и спрашиваю, что…

Внезапно она обняла его. Обвила торс руками и прижалась головой к груди, потянувшись к Андрею всем телом – так маленькие котята тянутся к своей маме. Она действительно свернулась в клубочек, подогнув под себя ноги, и не отпускала мужчину, которого держала в объятиях.

А Андрей… Он испытал нечто странное, когда чужие руки резко обвили его тело. Обычно это проделывали в драках, его торс зажимали в крепкие тиски, когда хотели сбросить на пол, но сейчас… сейчас всё было очень нежно. Никто к нему не был так нежен. Одни движения Лизы передали Андрею столько нежности, сколько ему не дарили за всю жизнь, а когда она прижалась к нему, свернувшись клубочком, в груди стало так тепло, так жарко, что казалось, будто рёбра сейчас расплавятся. Ни одна драка, ни один удар, ничто в жизни не сразило Андрея так сильно, как подаренная нежность.

– Странно, да? – спросила Лиза, не открывая глаза, слушая, как совсем рядом стучит мужское сердце. – Мы ещё даже не познакомились, а ты мне уже дороже всех на свете. Мы встретились меньше часа назад, а я уже люблю тебя так, как не любила никого.

Андрей полностью растерялся. Он не знал, что на такое следует говорить, а потому чувствовал себя виноватым, заливаясь краской. Ещё совсем недавно он был полон решимости покончить с собой, а теперь его обнимала голубоглазая девочка Лиза и передавала ему то, что не передавал никто – нежность.

Нежность…

Андрей почувствовал, как к глазам снова подступают слёзы.

– Ладно, – он нехотя разомкнул её объятия и вышел из них, при этом на душе остался странный осадок. Андрей встал и сказал: – Я сейчас пойду что-нибудь приготовлю, а ты пока полежи, отдохни. Только пообещай мне, что ничего с собой не сделаешь.

Она не задумываясь ответила:

– Обещаю.

Несколько секунд Андрей всматривался в её глаза, пытаясь найти там хоть каплю лжи. Не сделав этого, он пошёл на кухню.

Все остальные действия окрасились в цвет того самого осадка, что остался после объятий – серо-розовый. Розовым были губы Лизы, а серым – душа Андрея. По какой-то причине теперь они смешались в единое целое; готовя яичницу, Андрей словно ощущал, как эта серо-розовая жидкость наполняет его сосуды вместо крови, разливаясь из центра груди. Эти объятия… Они так смутили, что захотелось немедленно выбежать из комнаты – словом, вот почему Андрей сейчас готовил, а не разговаривал с Лизой. Чужие женские ладони обвивают твоё тело и заключают в объятия, чужая грудь прижимается к тебе… хотя сам ты даже не готов к таким объятиям… это способно сломать сердце. Сердце, пережившее столько драк, не знало, как справиться с подаренной нежностью.

И ещё она призналась ему в любви. Конечно, то были просто слова, но, разрезая найденный в холодильнике бекон, Андрей снова и снова прокручивал их у себя в голове. «Мы встретились меньше часа назад, а я уже люблю тебя так, как не любила никого», – вот что сказала Лиза. Сказала так, словно Андрей для неё не был пустым местом. Сказала так, словно он был кому-то нужен.

Мы оба встретились за миг до смерти.

Закончив с готовкой, он переложил яичницу со сковороды на тарелку, на свой вкус посыпал солью и, собравшись с мыслями, отправился обратно в комнату. Сейчас он войдёт, скажет ей, что еда готова, она поест, а дальше будь что будет! Он не хотел об этом задумываться.

Лиза заснула.

Увидев её, свернувшуюся на кровати клубочком у самой подушки (действительно, словно маленький котёнок в розовой толстовке), Андрей аккуратно вошёл в комнату и сначала было подумал разбудить её, но какая-то его часть тихо-тихо прошептала: «Пусть спит». Поэтому он лишь сел рядышком на кровать и в молчании мира, в наступившей тишине, посвящённой двум уцелевшим жизням, стал рассматривать её.

Лицо Лизы, в этот момент полностью расслабленное, освещаемое комнатной лампой, казалось очень, очень красивым. Андрей видел много красивых лиц, преисполненных уточнённой эстетики, обладающих чуть ли не идеальной симметрией, но лицо Лизы для него выглядело среди всех самым красивым. Что-то невидимое пробегало по щёчкам, по линиям губ, дрейфуя по нежной коже, и хоть черты лица были далеки от идеала, они казались прекраснее всех на свете. Они кричали о беззащитности. Да, беззащитность – вот что видел Андрей, смотря на свернувшуюся клубочком Лизу. Она подогнула ноги, спрятала маленькие кулачки под подбородком и больше всего напоминала брошенного мамой зверька, который нашёл норку и переживает в ней холодную ночь. Глядя на неё, Андрей отчего-то испытывал жгучую потребность защитить эти тоненькие ножки, эти полураскрытые губы, эти прикрытые веками глаза, которые сейчас бы мог закрывать один из прохожих. Вокруг Лизы витало нечто еле ощутимое, но Андрей никак не мог насытиться ароматом этого «нечто», а когда он вспомнил, как она обняла его, прижавшись к нему всем телом, стало так дурно и приятно одновременно, что он окончательно запутался в чувствах.

– Лиза, – прошептал он, пробуя это слово на вкус, и вроде бы даже почувствовал во рту сладость. – Лиза… – Язык отскочил от нёба, после чего прижался к нему, и сквозь зубы вылетела вторая часть имени. Прекрасного имени. Елизавета… Почему Андрей раньше не обращал внимания на такое красивое имя?

Он решил осмотреть ей комнату. Была она небольшой, даже маленькой, сразу можно было догадаться, что и она не из богатой семьи – низшая прослойка среднего класса, как и Бедровы. Пара миллиметров – и ты в бедности. Но пока там не находишься, а потому считаешься средним классом, хотя все товары в магазине стараетесь покупать исключительно по акции. Но пусть Лиза и принадлежала к без пяти минут беднякам, комната её изо всех сил старалась походить на типичную комнату девочки-подростка – во многом благодаря постерам. На них были изображены любимые музыкальные группы, в числе которых преобладала Zivert. На одном из них – на том, что висел прямо над изголовьем кровати – в обрамлении лучей прожекторов стояла Zivert, как всегда шикарная, в роскошном чёрном платье, отлично подчёркивающем её фигуру. Одна её рука плыла по воздуху, другая сжимала микрофон, и в самом низу постера кто-то чуть дрожащей рукой, в которой был белый маркер, написал «СИЯЙ».

Андрей слабо улыбнулся, взглянул на спящую Лизу, и на миг – на один короткий миг! – ему захотелось лечь рядышком с ней и отоспаться, чувствуя тепло её тела в своих руках.

Рядом с кроватью стоял небольшой столик для учёбы, а прямо над ним располагались два ряда полок. Все они были заставлены книгами. Признаться, Андрей даже испугался, увидев ТАКОЕ количество книг в одном месте. Обложки пестрели различными цветами, корешки находились в одном строю словно бравые солдаты, отдохнувшие и готовые приступить к новой работе. Андрей прочитывал названия книг, фамилии и имена авторов и всё больше чувствовал себя тупым. Не обделённым интеллектом или необразованным, а именно тупым. В каждой из этих книг, написанных Фицджеральдом, Хемингуэем, Ремарком, Кингом, Остен, Оруэллом, Хаксли, Уайльдом, Палаником, Булгаковым, Пришвиным, Достоевским и ещё бог знает кем, хранился такой груз знаний, что все вместе они образовывали нечто неподъёмное для сознания Андрея. И ведь было видно, что книги прочитаны – кое-где загнуты края, кое-где скопилась грязь, на которую липла пыль, кое-где обложка и вовсе была чуть порванной. Если взять все книги, прочитанные Андреем за жизнь, их можно будет уместить на одну из этих полок при том останется ещё много места.

Она очень умная. Я в сравнении с ней просто дуб. Тупой не читающий дуб.

Андрей вновь залился краской, хотя Лиза всё так же спала. Он решил уйти до того, как она проснётся, потому что не знал, как себя с ней вести, как вести себя с такой нежностью – беззащитной и хрупкой. Хоть себе в этом и не признавался, он в какой-то степени боялся Лизы – вдруг он что-то сделает не так из-за собственной тупости и она вновь пойдёт на крышу? Лишь глядя на ряды книг, он понял, что не сможет нормально разговаривать с их обладательницей, потому что она, наверное, будет говорить много непонятных умных слов, а он только вытаращит глаза и будет выглядеть не круглым, а квадратным идиотом. И ещё эти объятия… Лизе как-то удалось пробить в нём то, что не пробивал ни один удар. Она заставила его запутаться в собственных чувствах.

– Лучше уйти, – сказал он и встал с кровати.

Нашёл на столе пустой листочек, ручку, подумал, написал «Яичница на кухне», сто раз проверил написанное на наличие ошибок и оставил листочек на столе. Вновь взглянул на стены, обвёл постеры взглядом. Приклеены они были скотчем, прямо к обоям, Андрей делал точно так же, пока отец не вывихнул ему два пальца, увидев, как сын портит квартиру. Глаза вновь прошлись по книгам, по хранилищам слов, к которым Андрей боялся прикоснуться.

Я должен был умереть, подумал он. И она тоже должна была умереть. Мы оба решились на это и покончили б собой, если бы не повстречали друг друга. Может, так и должно быть? Может, специально кто-то так подстроил, чтобы мы решили сделать это одновременно, в одном месте? Может, всё спланированно и мы обязаны были встретиться?

– Ведь она меня спасла, – прошептал Андрей, стоя над Лизой, смотря на её красивое, открытое миру лицо. – Не я её спас, а она меня. Она, может, и не прыгнула бы, но я-то хотел прыгнуть. И почти прыгнул…

Какое-то время он ещё смотрел на свернувшийся в клубок маленького зверька, который тихо посапывал – так мило, что щемило сердце. Потом Андрей покинул квартиру, закрыв за собой дверь, и направился домой с каким-то странным осадком на душе, порождающим приятную, до этого не знакомую боль.

Когда Андрей пришёл домой, у порога он встретил ползающую по полу мать. Она искала свой зуб. Отец смывал с раковины кровь – ту же кровь, что стекала с подбородка мамы.

Глава 7
На коленях

Ещё не было одиннадцати утра, а Андрей уже докуривал четвёртую сигарету за день.

Наступило 3 ноября, среда. Прошло уже больше месяца с того момента, как его попёрли из корпуса и приняла школа. Неделю Клеопатра не появлялась в школе, а когда появилась, ещё неделю не разговаривала с Андреем. Поначалу (первые два дня) его это волновало, но вскоре он охладел и перестал пытаться обратить внимание Клеопатры на себя, чтобы извиниться. Оставил её с собственной гордостью. Что касается Коли… Ещё никогда в жизни их отношения не были такими натянутыми. Хоть они и сидели за одной партой, хоть они всё так же разговаривали, в каждом слове витало напоминание об удушье, произошедшем во второй половине октября, совсем недавно. Андрей не питал иллюзий по поводу их дружбы, он понимал, что больше она никогда не будет прежней, что такое невозможно забыть, но всё-таки какая-то его часть не отказывалась верить, что однажды всё будет как раньше и Коля простит ему эту вспышку гнева.

Нет, подумал Андрей, он не простит. Я мог лишить его жизни, и он знает, что я могу попытаться ещё раз. Я б такое не простил. Никогда.

Андрей глубоко затянулся.

Зачем меня таким сделали? Таким… ненравящимся? Отец меня ненавидит, в кадетке тоже ненавидели или боялись, Клеопатра теперь тоже боится меня, Коля отвернулся, хоть он мне был как брат, был единственным, кто хоть как-то меня понимал. Только мама любит. Только мама. Больше никто.

Мы встретились меньше часа назад, а я уже люблю тебя так, как никого не любила.

Андрей зажмурился, пытаясь прогнать этот голос. В темноте тут же вспыхнули голубые глаза, а вокруг них появились светлые волосы (с которыми так ласково игрался ветер на крыше одного из домов Петербурга). Андрей открыл глаза, облокотился об стену школьного туалета, словно ему стало плохо, и глубоко-глубоко затянулся, надеясь, что серый дым скроет от него эти голубые огни.

С каждым днём мысли о Лизе всё чаще посещали голову. Андрей старался не обращать на них внимания, переключался на что-то другое, но в конце каждого дня наступал вечер, а в конце каждого вечера наступал отбой – Андрей ложился спать, и вот тогда приходилось тяжелее всего. Перед тем, как сон завладевал им, по телу плавали невидимые женские руки, пока в памяти всплывал момент, когда Лиза без понятных на то причин обняла его и не отпрянула, хотя он и не обнял её в ответ. Свернувшись под одеялом (подобно маленькому зверьку, который нашёл норку и переживает в ней холодную ночь), Андрей чувствовал, как что-то против его воли растекается по телу, оставляя за собой след нечто тёплого, бархатного, совсем незнакомого. Приятная боль… Ещё никто с ним такое не проделывал. Девочка, что собиралась покончить с собой в тот же вечер, в который хотел свести счёты с жизнью Андрей, смогла закрасться ему под рёбра – куда-то туда, где неустанно бьётся сердце, сердце юноши, что не переставало работать после самых жестоких драк, что качало кровь во время марш-броска на несколько километров, что пропускало удары лишь тогда, когда карие глаза встречались с голубыми.

Андрей не хотел себе в этом признаваться – он боялся Лизы. Его пугала её открытая нежность, эта откровенность, с которой она говорила. Сквозь призму замкнутости, своей эмоциональной скромности, он смотрел на неё и не понимал, как реагировать. Может, его молчание спугнёт её? Может, стоило обнять её в ответ? Может, стоило разбудить её, а не слинять как чёртов трус? Да, именно трус, Андрей вёл себя как трус. Он был без понятия, как действовать рядом с такой девушкой (с Клеопатрой всё было куда проще: она хотела жести – она получала жесть и ничего более), чувствовал себя инопланетянином среди землян, даже не подозревая, что отвечать на их слова и как реагировать на так жесты, как объятия. Он… Чёрт, он не хотел с ней связываться. Сейчас, выкуривая очередную сигарету в школьном туалете во время урока, смотря на одну из улиц Петербурга, по которой в разные стороны сновали прохожие, Андрей осознал, почему так не хочет возвращаться мыслями к Лизе: он испортит ей жизнь. Да, сделает несчастной – если так угодно. Все, с кем бы он ни знакомился, через какое-то время отворачивались от него, и причиной этому служил он сам – точнее, его ужасный характер. Может, какое-то время Лиза ещё будет питать иллюзии по поводу парня, повстречавшегося ей на крыше, но когда он выбьет ей челюсть, она проклянёт всё на свете за то, что не спрыгнула раньше. Нет, он ужасный человек, скупой на эмоции, не умеющий любить, не знающий, КАК любить, тупой, неуклюжий, потерявшийся сам в себе, НЕНАВИДЯЩИЙ сам себя и всё вокруг, а Лиза… эта милая девочка… она не должна связываться с таким. На жизненном пути ей повстречается более достойный мужчина, нежели Андрей.

Я только всё испорчу, подумал он. Пусть эта встреча будет единственной, больше мы с ней никогда не пересечёмся – так будет лучше и для неё, и для меня. А если мы когда-нибудь…

Дверь в туалет открылась.

Андрей мигом, за долю секунды выкинул сигарету в окно (давняя привычка курящих старшеклассников), разбудил в себе актёра и мастерски сделал вид, словно он с интересом разглядывает одну из аорт Петербурга, именуемую Фурштатской улицей. И только когда тишина показалась уж слишком затянутой, Андрей повернулся.

У входа в мужской школьный туалет стояла Клеопатра. Совсем как тогда – в тот день, когда кафель в столовой окрасился кровью Синицына, после чего он извинился перед поварихами. Стояла и смотрела на Андрея – грациозная, пропитанная эстетикой, как всегда прекрасная. Даже сейчас, вдоль насытившись её телом, досконально его изучив, Андрей, лишь взглянув на бёдра Клеопатры, сразу почувствовал, что вся кровь устремилась вниз. И, похоже, Клеопатра поняла это, потому что через секунду под её карими глазами расплылась улыбка.

Она вошла.

– Привет, – голос тихий, но Андрей не сомневался, что он станет громче, когда губы, облитые шоколадом, станут ближе. – Я долго думала над тем… что произошло в душе, и… решила тебе кое-что сказать.

Андрей вновь (как и в тот раз) вцепился одной рукой в подоконник, но сейчас главное отличие состояло в том, что он чувствовал страх. Да, он боялся Клеопатры, а точнее того, что она с собой приносила. Как бы убедительно ни заверял себя Андрей в отсутствии симпатии к Клеопатре, когда он видел её, за жалкие секунды в нём вспыхивала ТАКАЯ тяга к её телу, что весь организм начинал зудеть, и покрыть этот зуд мог лишь подаренный оргазм. Андрей ненавидел себя за эту слабость, сотни раз клялся себе, что больше не будет подаваться ей, но когда перед ним была Клеопатра (покорительница мужских сердец, бегущая по горам золотого песка), воображение тут же вырисовывало такие картины, что приходилось стискивать зубы. Андрей не любил её, нет. Он просто не мог противиться её красоте и, понимая это, боялся Клеопатры. Потому что был подвластен ей. А когда ты не можешь выбраться из зависимости, но понимаешь, что это крайне необходимо, жизнь превращается в одно сплошное чувство тревоги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.