Татьяна Чекасина
25 рассказов

Татьяна Чекасина

* * *

Об авторе

Татьяна Чекасина – корифей малого жанра.

Писать рассказы – дело не прибыльное и даже почти забытое. И забыто оно по большей части оттого, что разучились работать в искусстве. Литература как искусство отодвинута бурным потоком того, что им никак не является. А жанр рассказа, новеллы – проверка на профессионализм любого автора. Умеешь писать новеллы – ты прозаик, не умеешь, так, сочинитель длинных текстов. В последнее время именно сочинители и торжествуют. Их издают, им платят деньги. А потому корифеем стать реально, если умеешь. Неумех много, они не соперники.

Новеллы писать трудно. Ещё трудней писать большие произведения искусства. Но, если смог новеллу, то и крупный жанр может получиться. Хотя тот, кто хоть когда-нибудь создал новеллу, уже и к пространному произведению относится также. И огромный объём хочет сделать «стреляющим», бьющим и лаконичным, без лишних слов вообще. Думаю, автору этой книги удалось всё, что делает новеллу новеллой. Жанр вмещает в себя много. Краткость обманчива. И настоящая новелла требует огромного содержания, но спрессованного, что требует и дополнительного владения этим искусством.

Каждая новелла в этой книге – кристалл, в котором отражена не только субстанция бытия, но и широкий мир объективной реальности. Все лучшие мировые новеллы написаны так, это вершина реалистического метода.

1. «Ах, мой милый Августин…»

Феденёв – у ворот, опираясь локтями о штангу. В пальцах сигарета, будто маленькое, но убойное оружие.

Завгар даёт путёвку и добавляет: едет сам Гремучкин!

Неприятный дядька, но милая дочь. С ней, с Мариной, Маришей, Ришей познакомился тут: мелкий ремонт её автомобиля; подбросила до общаги (конец рабочего дня). Никогда у него не было такой: платья, волосы, браслеты…

Объехав лишние светофоры, замер, пути нет, «Крематорий для животных».

– Погоди-ка…

Духота. Будет ливень.

Не проще ли отойти за гараж? Эти доски не требуют сопровождения. Тем более, начальника!

У кювета с дырявыми лопухами приготовил дерзкие слова: мой без пяти минут тесть, Риша любит меня, как ненормальная.

Но у того никаких откровений! Так, меняет маршрут.

Тихо. Кукушка обещает целых девять лет!

– Едем?

Феденёв кивает, и они, немного повиляв, вновь на шоссе.

В кузове шпунтовка. Водителем довольна («Молодец, Димка, вперёд»).

– Неплохая у тебя работа.

– Да, ну, что вы! Думаю вернуться в институт.

– Говорят, тебе не рекомендуют… э-э… голову напрягать.

– Кто говорит?

– Завгар.

– Не может быть.

– Да нет, – теряется «папаша», – видимо, от другого лица.

Димка чуть не спросил (как родного): что с телефоном в квартире? Ещё одного номера у него нет.

– Ты – молодец. А родители у тебя кто?

– Папа и мама умерли. Сестра работает учительницей в Мамонтовке. Там и я жил до армии.

Радио: «Пентагон направляет пять новых дивизий для ведения боевых действий в горных районах».

– Какие войны! Лето! Мир цветёт и зреет! – комментирует Гремучкин. – Говорят, ты одним пальцем убьёшь.

– Так убивать не пробовал. – Деловой ответ.

В голове жирная жара, и Руськин вопль с ненормалинкой: «Мальчик в овраге нашёл пулемёт, больше в деревне никто не живёт».

– Вот как бывает… – Непонятно вздыхает попутчик.

Наверное, и к его дочери, и к Феденёву относится эта недомолвка.

Впереди облака-бараны в плотной отаре, где какой, не видно. На лобовое стекло брызнуло.

– К нам в «Дубки» будет поворот!

Они там с Ришей… Как-то в ливень. Водит она плоховато. Его руки готовы перехватить руль, ноги давят «педали», которых нет перед пассажиром обычной машины. Минуют ГАИ, – и, слава аллаху, «смена руля».

На даче камин, зимний сад на веранде с подогревом. Полы, как оказалось, пора менять.

– Тебе плохо? – У неё манера не женщины, которая любит, а врача.

Дима Феденёв торопливо уверяет в обратном. Ему бы курнуть и не видеть, как цветёт и зреет этот мир.

Но тогда… Шумит дождь. Зарницы мигают в окнах. И она не как врач, а как любимая: «У нас будет ребёнок»…

«Я его Русланом назову».

Вот и опять ливень. Феденёв догадался: на даче она! Оттого и нет её в городской квартире! А в Дубках телефона нет. Шпунтовка – предлог, они едут к ней!

И тут её отец выдаёт:

– Он и лысоват, да и не молод…

Водопад ударяет в кабину.

– Кто?

– Муж… Свадьба в «Лунном» зале гостиницы «Космос». И уплыли на байдарке. Он не только крупный руководитель. Многоборец.

– А… дети… будут… у них? – Феденёв, как во сне. Лечебном, – с гипнотизёром. Сестра наняла. Но вылечит или нет, непонятно.

– Наверное, так поживут…

В лавине воды, как в «батискафе». «Дворникам» не под силу. Надавить бы педаль тормоза, лбом – о лобовое стекло и умереть.

«Мне не рекомендует доктор». «Выздоравливай!» – орёт он в коридоре общежития. Когда не она отвечает, трубку вешает. А тем временем, – байдарки… Нет, – «Лунный» зал, космос… А как же новый паренёк Руслан?..

Руська любил электронную группу «Спейс». Но поёт, глядя на объятый огнём кишлак: «Полыхает гражданская война» «Отставить!» «Есть отставить, товарищ командир!»

В «Школе будущего бойца» обоих научили водить автомобиль и приёмам дзюдо. А, главное – стрелять. На границе мирно, у таджиков дурман. «Малыши-карандаши накурились анаши». Хохот с ненормалинкой.

Я его Русланом назову…

И доченька, и папочка… Ворованный пиломатериал ему вези! Кивнул у крематория. Кукушка врала, обещая долгую жизнь. Такого не одним пальцем, но убить…

…Вертолёт сел на каменное плато. Тут камни, там камни. Топлёное масло жирной жары. И вперёд в БТРе на «белое солнце пустыни». «Не везёт мне в смерти», – поёт Руська. От камней палят. В ответ, как в тире.

Обратно. Каждый ранен: нога, рука… В живот один. Походка у него была льющейся (раз – и выплеснулся).

Указатель в Дубки – мимо. Впереди «Дом отдыха “Коммунальщик”».

– Э-эх, говорила Риша, парень не того! Там сгниют! Вещи умирают. Читал Андерсена?

Дороги никакой: лысая резина, плохие тормоза. Но гонит с упоением камикадзе. В голове каменистая равнина под жарким солнцем. Бандиты в халатах и чалмах падают и падают. Стреляет Димка не в ногу, не в руку, – в голову. Передачу – с третьей на четвёртую. Спейс! Катят в болото. Ещё больше напугав Гремучкина, пропел:

«Помнишь, товарищ, выстрелы в ночи?
Как от нас бежали в горы басмачи!»

На откосе – одинокое окно в кладке – фрагмент какого-то дома. Автомобиль, благодаря этому ограждению, не в овраге. Феденёв пытается вырулить. Но глина тащит обратно. Первая доска, вторая, третья… С хрустом.

…Однажды ночью в Кандагаре они выходят из вертолёта (Руслана выносят). И обед без него: первое, второе, компот. Он умирал и умер. Бредил мультфильмами, лепетал детскую песенку. Говорил, что играет в небе электронная музыка. К утру смолк.

Горевала его мама, – гроб-то не открыть.

Феденёв, вроде, не умер. Но «синдром войны». От гибели друга. В общем, и сам, вроде, погиб. Прав «папаша»: вредно ему «голову напрягать». Он у ворот в ожидании. Не рейса, заказа кого-нибудь пристрелить.

Когда бортовая на дорожном полотне, доски в глине острыми рёбрами. Шпунтовка – с укором: «Ну, Димка, даёшь…»

– Ни одной целенькой! – ноет Гремучкин.

Дождя нет, от земли – пар. И впервые после войны видит Феденёв, как цветёт и зреет этот мир. «Всё прошло, мой Августин…» Над молодой рощей чиркнула зарница. В окно кабины – ветерок, пахнущий мытой листвой.

2. Баллада с задержанием

«Не запирайте вашу дверь, пусть будет дверь открыта»

Булат Окуджава

Дверь открыта.

На стук (звонок не работает) – из другой квартиры немолодая пара, он и она.

– Там никого, а дверь…

…никого? – глядят в отворённую квартиру: ковры, картины, хрусталь.

– Я к подруге, – громко объясняет девушка.

– Как её фамилия? – щурится пенсионер.

– Женя Горьковая.

– Такой нет! – пенсионерка напугано.

– Когда-то тут неплохие люди. Я как-то им помог, – неодобрительно оглядывает девицу, её заметную одежду.

– Буквально вчера! Нет, на той неделе. Женька! Горьковая! Моя однокурсница. Бывшая.

– Вы, наверное, перепутали квартиры? – он кривит лицо: «чудо в перьях», хотя перьев на ней нет.

– Не будем вникать, – пенсионерка глядит, будто говоря: она врёт!

Они уходят к себе в квартиру, а девица – в приоткрытую дверь.

Он и она в одинаковых креслах глядят в телевизор. Криминальная хроника. Участились квартирные кражи.

– Слышала?

– Да-да-да! Петровна с первого этажа говорит: в микрорайоне ходит миловидная дамочка. Вид такой, будто в гости. Ридикюль (в нём – фомка!) Коробка из-под торта набита пакетами, которые она набивает украденным в квартире добром. Когда эта воровка выбегает на улицу, вид у неё, будто на вокзал и просит кого-нибудь дотащить сумки до такси.

– Откуда у этой бабки такие детали, она что, в милиции работает?

– Не она, её племянник!

Оба глядят на телефон.

Милиция реагирует оперативно: отделение неподалёку. Он и она, отталкивая друг друга, у дверного глазка.

– Пройдёмте!

– …но Женя Горьковая! А квартира?

– Опечатаем.

Суета на площадке, кружевной рукав махнул прямо в глазок.

– Дай и мне, – умоляет пенсионерка.

Шаги, и оба – к кухонному окну. На подоконнике банки с вареньем, но видно, как выходят два милиционера. Один впереди с гитарой, девица, за ней второй. И пропадают из видимости.

– «Моя милиция меня бережёт», – хихикает девушка.

Ответа нет. Дождь падает на гитару.

– Переверните струнами вниз! – велит она.

Перевернул немного торопливо. Пришли.

В милиции снуют деловитые работники, кто-то (явно не работник) пьяно рыдает. Бабий визг, грубый баритон: «Век воли не видать, гражданин начальник!»

Кабинет.

– Спасибо, Влас, – говорит хозяин кабинета, гитару – к сейфу.

Влас выходит.

– Пишите, – дана авторучка и бумага, озаглавленная: «Объяснительная». – Кто вы, где работаете. Где живёте. Цель посещения дома номер двадцать три квартиры двадцать девять по улице Рабочих.

– Это так необходимо?

– Так необходимо, – торопливо, так и гитару перевернул на улице. – Садитесь вон там в углу.

Столик, как парта: каракули, пятна.

– Могу на коленях, дайте подложить какую-нибудь книгу. Как вас зовут?

Он дал промашку: не представился первым, а эта девка напомнила. И опять торопливо:

– Клековкин Виктор Викторович.

Влас вернулся. Глядит. На ней пончо (юбка еле угадывается), колготки, как паутина, туфли мелкие с большими пряжками в виде лир.

– Лейтенант, взгляни-ка на гитару. Дорогая?

Влас берёт гитару деликатно (не понёс бы под дождём струнами вверх). Оглядывает:

– Думаю, да. – Струны трогает, и гитара в ответ не бренчанием, аккордом. – На деке нацарапаны буквы.

– Мои инициалы! – девица следит за его движениями одобрительно.

– Наверное, в той квартире нацарапала, – мимоходом замечает Клековкин.

– Ха-ха-ха! – смеётся задержанная.

И лейтенант глядит весело.

– Столик, – говорит, – грязный, – будто жалуется Клековкин, мол, гнёт из себя. Но все гнут до определённого момента.

– Такую посетительницу (лейтенант нарочно говорит так, будто она не задержанная) вы бы и за свой, Виктор Викторович.

Влас одолел в этом году юридический институт. Клековкин давно школу милиции. Но уже капитан. Специалист по квартирным ворам. У неё приметы той, шныряющей в этом микрорайоне.

Лейтенант уходит и уносит гитару.

Пока девица пишет, Виктор Викторович – к форточке, у которой в тайне (руководители не одобряет) покуривает. В тёмном стекле лицо мелкое, глаза жутковато уходят к переносью, и это, как правило, пугает допрашиваемых. Работнику милиции и ни чему обаяние. У Власа Потёмкина есть, но полные потёмки, – выйдет ли из него крепкий работник. Красавцы, это, как правило, сутенёры. С этой категорией знаком Клековкин, от них и бывают наводки для ограбления квартир. Например, один, кликуха Штырь.

Другое дело он, Виктор Викторович, он не красавец, а воровок ненавидит. Он не доверяет никому. В райотделе некоторые думают, – Клековкин излишне бдителен, но он уверен: «излишней» бдительности нет! Бывает: дело о краже, а там вскоре и труп…

– Вот, – подталкивает она бумагу к середине стола.

Клековкин любит моменты первых объяснений. Как фотографа радует превращение негатива в фотографию.

– Так-так-так, – Поднимает трубку телефона: – Сергеев, проверь-ка данные… – И «данные» диктуются. – Вы пишете: «Нигде не учусь, нигде не служу». На что существуете?

– Наследство.

– Укажите, от кого и сумму.

– Полякова Анна Васильевна. Моя бабушка. Умерла в мае. Девять тысяч долларов.

– И нигде не работаете?

– Я работаю.

– Где?

– Дома.

– Надомницей? Укажите ремесло: вяжете кофты, плетёте корзинки?

– …веники, – хохот. – Я – творческий человек, свободный художник.

– А-а!

А вот его мать моет полы в заводоуправлении «Электрокабеля»! И сестра там. А он, Витька вкалывал станочником на «ящике номер тридцать девять», потом армия: деревянная продуваемая ветрами вышка, автомат до онемения в пальцах, тундра, зэки…

В поведении этой девицы цепляющее. Вот когда шли они в райотдел, она приказала гитару перевернуть, в голосе громком выдрючивание, а ведь в плетёных, как сеть, колготках! Правда, нет информации: точно этот контингент (воровка и одновременно проститутка)? С ними он любит. Ишь, художница! Знаем мы эти художества! Наглая, будто барыня, он для неё прямо дворник!

– Кем была бабушка?

– Доктором наук.

– Вот видите! А вы… – Девка моложе его на пятнадцать лет, готов преподать урок.

– Не могу я быть инженером.

– Ах, да, творчество! И какое?

– Пишу стихи и музыку, декламирую под гитару.

Глаза Клековкина сфокусировались. Главное в его работе недоверие.

Лейтенант Влас с гитарой. Держит так, будто имел дело с этим инструментом. Кладёт бумагу перед Клековкиным. Тот не доволен результатом экспертизы: инициалы на деке нацарапаны давно. Гитару в угол.

– Говорит: наследство получила и не работает.

– Я работаю, – с приходом Власа девица ощутила неявную, но поддержку. – Виктор Викторович, разрешите, я спою, сыграю.

У Клековкина ухмылка: как это разрешить!

Но тут входит майор, начальник, видит гитару:

– Опять музыканты? – добрый в этот день.

– Будьте любезны, – поняла субординацию Полякова. – Я покажу вам мою работу, для дела…

– А давайте, «для дела»! – майор подмигнул Клековкину.

– Моё сценическое имя Мага Полякова, – жест в направлении гитары. Оглядев, подтягивает на колках струны, будто спрашивает, не обидели тебя в милиции?

Входит Сергеев, капитан, это он проверял данные, бумагу отдает, но не уходит.

– «Осень», – объявляет она так, будто перед ней обыкновенная публика.

Гитарная интерлюдия. И мелодичная декламация:

За окном ветер
перелистывает пёструю дорогу,
в окно рвётся.
Я не хочу уходить в осень.
Пусть все уходят,
я в лете хочу остаться.
Жаль, что тёплых дней не вернуть…

Не песня, но нормально (оценка Власа).

Я пойду тихим городом осени.
Мне никто не сделает больно,
Ведь я для всех я придумала одну
Добрую-добрую песню.

Гитара звенит, а исполнительница объявляет:

– «Яблоня»

Громадный куст яблони, именно куст,
потому, что яблоня низкая и широкая.
Ветки её лежат на заборе.
Весной цвела эта яблоня таким
Парашютом:
сараев и помойки не было видно,
одна яблоня. Воздушная,
будто из мыльных пузырей.
Но ты не видишь яблоню.
Ты видишь мусорный ящик.
Ты рационалист.
Ты думаешь: опять не увозят мусор.
Машина придёт и увезёт отбросы…
А яблоня…
Она по-прежнему хорошеет в углу…

– И с отбросами надо кому-то, – говорит майор.

Его подчинённые одобрительно кивают.

Она довольна:

– Этот цикл навеян прозой Сэй-Сёнагон.

Милиционеры не в курсе, кто такой (такая), и Полякова комментирует: это древняя писательница близка ей по мироощущению.

– Можно ещё одну балладу?

– Валяйте, – кивает майор.

– «Шишки».

Лейтенант Влас уверен: глядит прямо на него, но непонятно (кокетства нет).

Ты жевал когда-нибудь шишки?
Шишки обыкновенные с ёлок?

Ответа на такой вопрос не ждёт, обращаясь к запрятанному в нём. Музыка печальная, будто гитаре больно.

…Больно было смотреть тебе вслед.
Ещё больней было бы
бежать за тобой и догнать.
Ты уходил уверенным шагом!..
Коричневый плащ
на ветру,
как флибустьерский парус.
Это так модно!
Все ходят в коричневых плащах!
Но в том, как ты уходил,
была такая горечь!
Ведь это у нас была когда-то гроза в лесу,
поваленные ёлки и много клейких шишек.
Срывать нелегко:
пальцы слипались, а под ногами
сорванные грозой провода.
Между проводами прыгаем
шишки рвём, пробуем.
«Бойтесь электричества,
– кричат взрослые с дачи, —
вас током убьёт».
Мне показалось, – я опять
разжевала шишку (а ты уходил!)
и зубы склеиваются,
и запах во рту зелёный…
Куда ж ты уходишь?
Ведь это с тобой мы сидели
на упавшей ёлке…
Ну, почему я тогда не ступила
На оголённые провода?…

Гитара умолкла и пение умолкло. И в милиции, и в этом отдалённом районе огромного города тихо, но ненадолго, прибывает патрульная машина.

– Добре, ребята, – Майор – на выход.

Сергеев за ним.

А Влас… Его отец гитару ударил о косяк, мол, отвлекает от учёбы. Теперь отец доволен, а он, Влас, иногда видит во сне гитару, раздробленную (хотя только дэка отломалась), и плачет, как о друге умершем, утром щёки мокрые. Девица эта умеет играть, и он бы так мог. Её привод в милицию не его дело. А Клековкин в тупике. Но «эта задница» в тупике, пока не начертает любому на лбу статью уголовного кодекса. Лейтенант вышел.

Клековкин во время пения делал вид, что он не осуждает чудачества старшего руководителя, но намерен и далее работать с Поляковой, этой исполнительницы баллад.

Реакция холодноватая. Хотя не перебивали, ну, и нормально. Баллада про шишки отыграна лучше, чем в общежитии на её премьере перед недавними однокурсниками.

В милиции опять не ночь, а ненормальный день. Сапоги в коридоре звякают подковами. Кто-то орёт утробно: «А ну, без рук!»

Клековкин хмыкает: какие это песни! Так, речитатив! Слово, вроде бы, не его, и удивило. А лицо-то накрашено не так, как у девок! Грим не добавляет Поляковой привлекательности. И одета… Одеяние клоуна (в белых и оранжевых яблоках). Это новое для него понимание, как предательство. Он предаёт этим Виктора Викторовича Клековкина! И тот, другой думает: отпустить её! Вот и патрульная, могут даром, такси дороговато.

– Не вызвать ли такси? – не перейдя с актёрской на обыденную интонацию.

Да её не колышет оплата ночного авто! Доллары падают с неба, чёрт возьми! Не-ет! Так дело не пойдёт! Волю в кулак.

– Вы поёте где-нибудь? В клубе, в филармонии?

– В клубах – да, бывает, в филармонии – нет. Концерты в институте редко. Но творец радуется: «сон золотой». А вот «сон разума» «рождает чудовищ». Мне главное – воплотить некоторые идеи.

– Девочек «с идеями» полон спецлагерь! – Виктор Викторович о колонии для проституток.

– В лагере за идеи? Потрясающе! Я в милиции! А Франсуа Вийон стихи писал в тюрьме.

– Вор или тоже поэт?

– Я не поэт, я только ищу себя.

– Ага, пьёте, курите, да с «травой». Ваша бабка не одобрила бы!

– Можно искать себя, но различать, где верх, где низ, где чёрное, где белое. Днём дома работаю (вы говорите: это не работа), езжу в гости.

– К кому?

– К друзьям.

– И у них наследство?

– И они ищут себя.

– Дурью маетесь!

– Найти себя важно. – Будто просвещает этого необразованного человечка.

Клековкина коробит от её наглости. Бабёнки в милиции ниже травы! А эта гордая!

– К вашему сведению, – даёт ход главному аргументу, – Евгения Горьковая не живёт по этому адресу, – его глаза в этот миг сфокусировались, и это напугало Полякову.

– Но на той неделе, вернее, в том месяце…

– Как фамилия квартиросъёмщика?

– Я… я не знаю.

– Хватит врать, Полякова! Кто вас направил в эту квартиру?

– Никто.

Клековкин гремит ключами сейфа, добывает оттуда папку, выкладывает бумаги. – Написано у того столика, которым брезгуешь ты.

– Не надо мне тыкать, мы с вами не пили на брудершафт!

– Я не пью и вам не советую. А будете кричать – примем меры.

– Какие?

– Узнаете.

Она читает:

Объяснительная

Я, Непоренкова Алла, была задержана в квартире неизвестного мне музчины. Он ушёл. А я его электробритву поклала к себе в сумочку, да деньги пятьдесят долларов. Он мне дал за ночь всего сто рублей. Этот адрес мне дал парень, имя не знаю, а кликуха Штырь.

Объяснительная

Я была задержана в номере с мущиной Олегом. Он оказался домушник. Я приходила в гостиницу «Маленький приют». Шла в номер, куда говорила администратор Камова Л. Т. … Там были и другие девочки, они работали, как я. Платили, когда как. Парень по кличке Банкет мне знаком, но никаких адресов я от него не получала.

Объяснительная

Говорю вам честно о том, что занимаюсь тем, что встречаюсь с мужщинами и получаю от них суммы денег, но бумажник не брала. Адрес мне дал Бойко, имя Вовка, а кличка Штырь.

– Фу! – бумаги отталкивает.

– И тебя нашли не в твоей квартире!

– …с мУЗЩиной?

– Нет, но квартира не на Горьковой, а на мужчине. И ответь мне, как близко ты знаешь Бойко, он же Штырь, он же Банкет?

У Поляковой хохот (правда, немного нервный).

Клековкин намерен жениться на тихой «Белой Мышке». Она готова. Но он… Он повидал баб. Он отравился их красотой, их откровенными импортными тряпками, их ртами, их умением. Он эту «Белую Мышку»-Машку и обнять не хочет. Нет, теперь ему такую: и сегодня моют пол в коридоре, ночь проведут в «обезьяннике». И он опять не устоит, и в его телефонной книжке прибавится новый номерок. Но брак с такой, криминогенной, навредит карьере: майорские погоны могут и не дать.

Дуализм Клековкина и в отношении девицы Маргариты Поляковой. Да, грим не такой, но и она, как те, что вечерами не дома, не как его сестра Глашка, не как её подружка «Белая Мышь». Глаза Виктора Викторовича – к переносице.

Опять прибыла патрульная машина.

– Вот что, Рита, – (он меняет тактику), будто старший брат: – Вы не видели трудностей. Вам, Рита, надо думать о профессии, да и главное – замуж выйти.

– Не Рита.

– А… а как? Тебя же Маргаритой…

– Да, полное моё имя Маргарита, а сокращённо – Мага. Мага Полякова. Я, по-моему, представилась, когда знакомила с моей работой как исполнительницы. Меня никто никогда не звал Ритой и этого имени у меня не будет. А для вас я Маргарита Всеволодовна!

Какая, чёрт, Мага! Он к ней как к человеку, а она ему – Магу! Я покажу тебе Магу, Маргарита Всево-ло-дов-на!

– Вот что, Рита, – повторяет с тихой злобой. – Ты из тех, кто тёмным городом шляется. Ты ведь так угодишь к не очень добрым людям!

Улыбка в ответ, но будто укол.

Хватит! Он прекратит этот непонятный, не правильный разговор и… прекратит Полякову! Всю. С её голосом, манерой говорить, унижая его, Виктора Викторовича, хозяина в этом (лучшем в отделе) кабинете! Клековкин готов на выход: одёргивает мундир.

– Гитару!

– Можно не отдавать? – так, будто гитара её защитит.

– Нет, нельзя.

Да она беззащитна перед этим милиционером, она в плену. Но тот, немолодой руководитель? Она думает: для какой-то формальности её ведут к нему, доброму, а потом одна проблема – такси. И как бы не «угодить к не очень добрым людям».

– Пройдёмте!

Клековкин закрывает кабинет, а в нём гитару, точно прервав контакт двоих, более сильный из которых, конечно, не Полякова. Без гитары она выглядит неуверенно, идя за своим конвоиром.

– Да, никогда не бывала в милиции, – говорит, бодрясь.

Вниз лестница. Что-то в виде маленькой приёмной, и в ней тот милиционер, молодой и непротивный Влас. Дальнейшее мгновенно: её берут под локоток, и она – в полутьме за дверью. Ну, будто переход в какой-то кинофильм, где героиню вот-вот будут пытать, убьют.

Она давит руками плиту. Толкнуть, выйти! Напрягает руки, но никакого эффекта! И тогда она ударяет кулаком. Звук глухой, но чёткий ободряет, и она колотит:

– Откройте, откройте, вы не имеете права!

Она в могиле, где ничего, кроме лавки, свет в оконце, видна «приёмная», Клековкина нет, но тот лейтенант у стола.

– Уважаемый Влас, откройте, будьте добры!

– Я не имею права.

– Но я не могу тут быть, никак не могу!

У неё рыдания:

– Немедленно откройте! Гады! Ублюдки! – этот синоним незаконнорождённого не употребляла никогда.

Она падает. С высоты. «Это гибель! Я умираю?»

– Не могу тут, откройте, откройте! – с ней истерика.

Рядом в камерах ворчат: дрыхнуть не даёт «какая-то курва».

– Полякова, так вы заработаете срок.

Дверь открыта. Она идёт на прорыв между дверью и человеком. И видит не благородное, как во время баллады про шишки лицо милиционера Власа, а ущербное, как у Клековкина. Рука Власа хватает её локоть. Боль. Она вдруг видит косые глаза Клековкина, а в них древний опыт: трупы растерзанных людей: мужчин, женщин, детей. Подвал, некая вполне реальная преисподняя. И добрая философия «открытой двери», будто мозаика на облицовке храма, падает, как от сейсмического толчка.

Она на лавке в камере. Рука болит, но пальцы смогут зажать струны.

Какая вышла история из этого вояжа городом, для всех людей которого она придумала одну добрую песню! Правая рука в порядке, выбивает ритм о тюремную лавку, будто о гитару:

Вечер поздний, улицы пусты.
А мне так хотелось увидеть тебя,
Спеть тебе мою новую песню…
Тебя нет дома,
а дверь не заперта.
Что ж, я сяду на диван,
буду петь новую песню,
будто пою её для тебя.

Мелодия, ритм, как вода пробивают русло.

И вот я одна в чужой квартире.
играю и пою. Мне хорошо.
Я, словно уснувшая царевна
Из сказки о семи богатырях…

…Её выгнала мачеха. В лесу домик, а в нём добрые охотники, они отвозят царевну к жениху.

Утром её освобождают, отдают гитару какие-то незнакомые люди, они сменили Клековкина и Власа. Из ворот милиции Полякова выходит одновременно с девками. Те матерятся громко.

Дождь, гитару завернула в пончо. Идёт она, не видя домов, людей, автомобилей на дороге, которую готова перейти в неположенном месте, но её останавливают, не дав угодить под колёса: незнакомый милиционер с добрым лицом…

3. Бинокль

Рассказ сумасшедшего, едущего в сопровождении жены

– Жена – в Турцию за пуховиками, а я продал «Москвич». И накатило. У дома бутик, но витрин нет, фасад укрыт жалюзи. Ни единой щели, только звонок. Дай, думаю тренькну. Дверь отворилась. Как гипнотик вхожу. Два охранника, три девицы типа «модель» у одного прилавка, бронированные стёкла и ни одного покупателя. Таковым я стал в какие-то минуты. Деньги целиком отдаю, – и на улицу, жалюзи хлоп до тротуара.

В квартире – к окну. Дом напротив приблизился. И я – от одной комнаты – к другой. Девушка голая! Но – брюки, майку напяливает и – в дверь. Другое окно. Пацан. Открывает шкаф, берёт ружье. Но тут, видимо, его мать: подзатыльник, ружье обратно. Парочка в комнате в обнимку. Она, ощутив мой взгляд, кивает мужчине на окно, и штора отрезает «кинофильм». Такие деньги ухнуть! По телику и то интересней.

А вот в объективе фрагмент другого дома, непонятного, невиданного, вроде. Окна наполовину в белой краске, но, мало того, решетки! Да это следственный изолятор, тюрьма. Мимо ходим, но не довелось в окна глядеть. Краска, вроде, непроницаемая. Хотя мой бинокль…

В камере человек. Лежит на кровати, ходит туда-сюда. Еду ему проталкивают в дверное оконце. Иногда его уводят и камера пуста, но приводят обратно.

Не ищу по объявлению более новую машину, а ведь надо возить вещи для Марины на Черкизовский рынок. Да и каникулы к концу, вот-вот от бабки и деда наши дети: Иван, Аня (не думаю о них).

Нет, я здоров, но не могу бросить того парня одного: видя его, как-то поддерживаю. На его кровати – белый листок неприятно удивляет. В письме к «другу Лёньке» один мат. Так много мата на бумаге я не видел. Но главное: впереди пересмотр дела. «А то (ругательство) – вышка (ругательство)» Вышка! Да он приговорён!

Бумаги (они в камере тут и там) информируют: Тарасов (фамилия приговорённого) «в группе лиц» нападает на граждан, убивает их из пистолета и обреза, одного задушил голыми руками («с целью отъёма» трёх, пяти и одной тысячи долларов). Сокамернику не как мне, целых тридцать пять лет, а на девять лет меньше. Именно так: сокамерник. Ведь и я уже в тюрьме. И это меня расстреляют.

Вечер, тихий, уютный, первые сухие листья на улице. Бегаю у тюрьмы, пытаясь беготнёй оградить его от неминуемой кары.

Вернувшись в квартиру, к окну: Тарасов на тюремной койке, рыдает, утирая лицо руками убийцы. На полу бумага: в помиловании отказано. Ну, да, он опасен, мог убить из пистолета или из обреза мою жену Марину (другого владельца палатки он убил). Да, он убийца, но… «Нас» расстреляют. И я рыдаю, глядя на белеющий на полу бумажным голубем ответ Верховного суда.

Мы могли быть в одной школе! Он мог стоять в ряду первоклашек, которых мы, выпускники, поздравляли с первым сентября! Он мог быть моим братом.

Перед рассветом его выводят из камеры.

Так тихо! И вдруг от тюрьмы щелчок, будто муху хлопушкой. А это убивают Тарасова.

И я в своей одиночке жду: и за мной когда-нибудь придут, не так, не буквально, как за ним, но придут, наверняка. Камера недолго пустует. Новенький неприятней Тарасова, – он педофил… И он убит!

– Трудно мне, – говорит Марина. – Вот едем на юг в санаторий. Там будет ему немного лучше.

– А не переехать ли вам в другой дом? – говорит один в купе.

– Ну, нет, пусть с биноклем не на чердаке нашего дома, а в квартире. Говорят – вот-вот будут давать пожизненное.

– Как я надеюсь на это, братцы! – восклицает больной.

Вылечился или нет он после отмены высшей меры, неизвестно. Но известно другое: теперь и убийцы, и мучители детей имеют вполне радостное будущее. Кто такое выдумал? Не этот ли неадекват, ехавший в сопровождении жены?..

4. Вера

– Закрой дверь, Щепёткина! Вот так! А теперь скажи, как думаешь жить? Мотова ревёт, ты её обругала этой, лизоблюдбиянкой, мне не выговорить, а ведь она специалист! Ты не там.

В кабинете Клавдии Ивановны Маркушевой плакат: «Кто трудится, – получает». Под ним – фотографии. Нади Щепёткиной там нет.

– Хочешь или нет стать человеком?

Да, она хочет. Накануне, вроде бы, стала, когда тот дяденька читал древнюю книгу. А утром убита благодать ругнёй с Мотовой, у которой глаза крупные, а зрачки мелкие и бегают в этих немалых орбитах. Рот развалистый, таким гаркать на товарок по нарам. Ей любопытно, ходит туда Надежда или нет? Но лесбиянкой не надо было: Мотова главной стучит, будто они на зоне.

Клавдия Ивановна напоминает покойную мать: лицо доброе, хоть и строгое. Хорошая начальница! Доверила… деньги! Теперь идёт мирится с Мотовой, да – за продуктами. Пуговицы (у агрегата одежда ворохом) нагонит, работая допоздна.

Опять на пути Вера Пименова. Улыбка затаённая:

– Придёшь к нам?

Щепёткина оглядывается на дверь: там тёплая лицом и голосом Клавдия Ивановна: «Пименову обходи».

– Нет, – кивает на деньги в руках. – Будем отмечать Первомай.

– Вроде, не обязательно, – цедит Вера.

Неловко от этого разговора.

Им на разные операции в цехе. Пименовой – в уголок у окна (она одна «ручная швея»). Целый конвейер: кудри, чёлки, «шишки» модные. У Веры косы, голова плотная, неприкрытая.

Мотова уверенно ведёт заострённым мелком, обводя лекало, будто не видит Надю.

– Доверили? Горе с тобой, ну идём. – С притворной неохотой откладывает мел, надо же воспитывать девчонку! – Кликни Валюху Ершову.

В магазинах берут много, едут на такси. Ценные продукты на хранение – этим двоим, Щепёткиной – хлеб.

Впереди пикник, отдых, а она в муках: как жить? На воле говорить не с кем! А там две подруги: одна – проститутка, вторая – политическая. Проститутка глупая, а политическая (ударила во время несанкционированного митинга мента) и стихи читает, и болтает о нехватке свобод, но несчастная. Пуговицы, они и в колонии, и на воле – пуговицы.

Толька, Анатолий, брат (тоже вышел) говорит:

– Читай Льва Толстого. Он великий гений.

Взяла.

– Скука.

Он глядит, как на убогую:

– Тебе не открылось.

– Что?

– Главное.

– Так открой!

Говорит, но путано, она не поняла.

– Выходит – дурак: не могу объяснить. – Вздыхает брат.

Не на ограде колючка, на мозгах. И никуда от неё!

Они с Толькой левый товар налево сбывали, вот и отбыли. Он-то теперь продвинулся. Она – нет. У неё тату на руке: «Нет счастья без понимания главного».

Утро, май, встреча на вокзале. Бабы с мужьями. У Мотовой унылый. У Валюхи Ершовой хохотун: «Водка – главная ценность!»

– Это – наша Надежда! – тепло говорит им Клавдия Ивановна Маркушева о Наде Щепёткиной.

Супруг начальницы, как она, плотный дядька, лет сорока пяти. В электричке играют в карты. Надю не уговорить: до ходки продула в казино пятьдесят долларов.

В окне лес буроватый, очнулся от холода недавно; утро у него, не умыт, но передали – будет дождь. Пока идут до какого-то места, где эти дядьки и тётки и в советские времена отмечали Первомай, коротко, пробно брызнуло.

Поляна выглядит готовой. Отметина от костра, доски, брёвна, чтоб уютно у огня. Главное – берёза. «Наша» – опять тепло говорит Клавдия Ивановна.

Идут добывать хворост.

Валька Ершова говорит Людке Мотовой:

– Опять залетела я. После Первомая пойду.

– А я боюсь в больницу.

Противозачаточных, вроде, полно. У Надежды с этим никак: пока она в колонии, парень ушёл в армию. Придёт, но женится ли на такой? Да, и ей не до этого. Дети будут спрашивать. Не ответит такая мать, зачем люди живут.

Зачем живёт-крутится Клавдия Ивановна? Зачем рвёт горло на митингах Мотова? Спросить у них? Они немолодые, опытные. Ей двадцать, но время уходит песком, верещит будильниками. Надежда в надежде на открытие себя и людей: у огня поговорят.

От земли прохладно, но костёр пылает, молния на куртке нагрелась. А берёза-то – двоим не обхватить! В ней рана с кулак, бьёт сок: кружка полна! Ершов рад: водку запивать.

– Тебе бы только о ней! – реагирует Валька Ершова.

– На отдыхе я. Должен радоваться!

– Я вам говорю, друзья-товарищи, огонь не там, где в прошлый раз. Дым в палатку. – Нудит Мотов.

– Это ты палатку не там ставишь, Мотя, – возражает добряк Маркушев.

– Я верно ставлю, а вы, друзья-товарищи, развели высоко.

– Мотя, ты ослеп? Костёр в яме! – орёт хлопотливый Ершов.

– Он костровой, – информирует Надежду Маркушев, – а Мотов любит линию гнуть.

– Только бабу свою ему не перегнуть! – хохот Ершова.

– Он теперь руководитель, – и Маркушев хихикает, в улыбке нехватка зубов, – ведёт к победам коллектив. Не наш, наш мы ему не дадим возглавить! – Обводит руками лес, и он – «наш коллектив».

Мужики – за палатку. Вернулись. Их жёны стелют клеёнку.

– Чё вы раньше времени! – орёт Мотова: – Никакого терпения! Нет, чтоб у стола нормально, – тайно халкают!

– Мы на лоне, Люда, – говорит робко Мотов.

– На лоне, не на лоне, а культура в массах должна быть. Я девок в цехе окультуриваю, опять лекцию им прострочила. Какой вы даёте пример?

– Да некого тут окультуривать! – наивно выкрикнул Ершов.

– Все мы тут с усами, – уверенно заявляет Маркушев.

– Прямо! – выдаёт им Мотова. – А Щепёткина? Мы её должны на путь… Ты, Надя, ещё не встала. У тебя может быть и обратный ход. Ты и грубость иногда. Намедни меня обозвала этой… Тебе – не кривой тропинкой вилять, а напрямки на благо нашего предприятия!

Обидная речуга! И Клавдии Ивановны нет! Но вот и она с ведром воды:

– Людмила Кирилловна, ну ты даёшь, от озера отлетает, да, вроде, говорить так немодно.

– Людка, как на коммунистическом митинге! – хвалит Валюха.

– От тюрьмы и от сумы. – Мотов глядит на жену с восхищённой опаской.

Щепёткина, как немая столбом у огня.

– Надя, отойди маленько, – оттолкнула её, светясь добротой, Клавдия Ивановна, и они с Мотовой крепят над костром ведро с водой, на дне картошка, лук, купленная рыба.

Наверное, и обижаться глупо? Как ей велят, села на бревно, оголённое, без коры; в нём туннели, проеденные червями, и людей они так, когда те умрут.

Клавдия Ивановна по-матерински:

– Надюша, нарежь хлеб.

Да-да! Это она готова…

Тётки на коленях перед расстеленной на земле клеёнкой, на которой много еды. Жратвы вообще полно. Щепёткина отъелась после колонии и опять равнодушна к еде, как обычно.

– Ешь, – велит Клавдия Ивановна.

Едят… Пьют за Первомай, за трудовые успехи.

– За грузоподъёмность! – Крановщик Ершов пьёт торжественно, горд нелёгким трудом.

Пьют и за Мотова (на автостанции бригадир, недавно был дальнобойщиком).

За Маркушева и за его токарный станок.

Электричка невидимая, но будто рядом. Ура! Ура!

– Девки, нам не дело за них опрокидывать! Наш цех, как говорили, в передовиках! Даём продукцию на уровне мировой: не хуже корейцев, лучше китайцев. – Клавдия Ивановна за плечи обняла с одной стороны Мотову, с другой – Щепёткину. – Люда – закройщик опытный, Ершова Валентина – машинистка-скоростница, а Надежда наша, она… молодец. Пуговицы шир-пыр… А ну-ка, ответьте, мужики, на какое изделие идёт пришыв с запошивом? – юморит Клавдия Ивановна.

– Вот кто ас! Клава! Без Клавы мы – без работы мы! Кто наш цех ведёт? Вот кто! – У Мотовой пятна по лицу цвета малины. – Вот кто! – С доброй грубостью тычет пальцем Маркушевой в грудь. – А то бы на мели к маю. За Клавдию! Материя – наш хлеб. Правильная материя! Нет материи, сколько не матерись, не пошьёшь!

– Ой, Люда, хватит, я уж плачу, Людочка…

– Не ты ли, Мотова, говорила: материя мраковатая? – хохотнула Валюха. – Но за Клаву выпью, хоть и тошнит. Но за Клаву! Глядите все! Я за Клавушку за нашу! Эх, плясать охота! Э-эх!

– Айда к воде, девки! – У Мотовой и шея малиновая.

– Айда!

Валюха топает, горланит:

– «Ой, снег-снежок, белая метелица, напилась, нажралась, и самой не верится!»

Мелкий дождик.

Наде велели караулить костёр. Натянув на голову капюшон куртки, думает: счастливы эти люди или претворяются? Всегда или только когда выпьют? И где оно, счастье: в работе или в семейной жизни? Может быть, в учёбе? Только не тут. Мозги кипят, вот-вот лавой из глаз, из ушей. Математика – уравнения всегда с неизвестными. Литература – Раскольников, который убил (ему бы вышку, хотя теперь отменили). Или тот же Толстой…

И как определить, какие великие, а какие – нет? Например, Пивнухин тоже писатель, но, явно, невеликий, роман о пьянке с улётом. Она, например, плачет над давней картиной «Калина красная», там и песня. Лицо – в куртку, поёт. Дождь сеет, прибивая пыль. Она ждёт открытия от этого леса, от костра, от Первомая. Лес зеленеет, земля пахнет, набираясь сил, дышит.

Клавдия Ивановна и её муж понимают: человек оступился, но он… Вряд ли убийца, который людей топором, будет другим, но нормальный выпрямится. Как ветка из-под снега. Мама-то ей говорила: «Не тронь чужое!» А Толька: «Нелицензионный товар, будет навар!» Добавил бы: «и срок будет».

От озера вопят. И вот меж деревьев мелькают. Ершова тащат. Валюха ревёт.

– Да не вой ты! – Лицо у Клавдии Ивановны белое.

– Искусственное давай! – И Мотова не малиновая.

Кладут к огню. Он мокрый. Синий. Не дышит.

– Раз, два, раз, два! – Мотова его руки крутит, они как плети. – Да не вой ты, Валюха!

Маркушев у берёзы. А Мотов помогает жене, давит на грудь Ершову. Изо рта Ершова хлюпает вода.

– Оживает! Ещё качай! – выкрикивает Мотова.

Ершов отфыркался. Лёг на бок на доске, как на кровати, двинув локтем спасительницу Мотову.

– Пусть дрыхнет, холера, – говорит Валюха.

Другие от волнения перебивают друг друга: он хотел в лодке, что у берега, но она дырявая, тонет. С трудом Мотов и Маркушев его вытянули.

Он спит, а они, как о покойнике: ценный грузоподъёмщик, горд трудом.

– Он нормальный мужик, – уверяет Мотов.

– Он у нас заводила. Но бывает. С кем не бывает? – торопливо Маркушев.

– Да, он трудовой и в семье тихий, – Валюха оправляет на муже наброшенную куртку. – Купили мы огород, ломить надо, дураков работа, ох, как любит, а он вспахал, и ни капли! Ни капли, бабоньки! Так, чуточку, да и говорит, мол, лягу…

С Ершова – на других. Как живут. Квартиры, мебель, ковры, книг дополна, правда, читать некогда, выкладываются на производстве, но люди они культурные, ходят в кино.

Сумерки, а они говорят. Для Щепёткиной.

– Да прекратите вы! – обрывает Мотова, и лица – к ней. Она – лидер, она скажет. – И Ершов, и Маркушев, и мой Мотов – гордость, опора. Рабочий класс. Он во все века при всех режимах! Мы, Надя, не толкаем ворованный товар. Ни копейки не крадём. Вон Клава с пятнадцати годков на фабрике, от которой ныне, к сожалению, один цех. И вся она в труде. А Валюха… Минус три декрета – остальные труд. О себе могу… Я окончила техникум, младше тебя была. Пролетарии мы. И ныне наш праздник!

– Счастье в труде? – Молвит тихо Щепёткина.

– И в труде, – кивает Мотов. – Иногда в дальнем рейсе с напарником один, да один. Бывает кого-нибудь подбросим.

– Ой, да заткнись, понятно, кого ты там подбрасывал! – Отмахнулась Мотова. – Я Надьке говорю: не о том она!

– Знать хочу.

– Знать хочет!

– Молодая она, – у Клавдии Ивановны любопытный взгляд.

– А я думаю: счастье в детях. Если б мой не пил, я бы больше имела детей, я люблю их! Когда маленькие, они такие миленькие! – Валюха сжимает руки у груди нежно, как младенца.

– Да, видимо, в детях, – неуверенно кивает Щепёткина.

Ранние звёзды. Дождя нет, небо глядит доверчиво.

– А ты, Надя, что, вот так и крутишь в голове? – Клавдия Ивановна неспроста взяла её в их семейную компанию!

– Молодёжь, она умная, а как работать, пусть, кто поглупей! – Вдруг в спину говорит Маркушев. – И на завод не идут. Не хотят у станка! А девки какие!

– Девки у дорог! – подхватывает Мотов.

– …хотят денег неправильным путём! – отрубает Мотова, глядя прямо на Щепёткину, и та клонит голову, как от удара.

– Да, да! – Клавдия Ивановна проницательная, и теперь неприятная (даже неприятней Мотовой), в голове видит мысли. – Не работа у тебя на уме, тайное! – как из-за начальственного стола, над которым портрет митрополита.

– Работу я люблю, пуговицы эти, а чё! – по-лагерному врёт Надька.

– Она уже! Даю вам честное коммунистическое!

Дядьки оба не врубились. Но Клавдия своему на ухо, Мотова – своему; и те глядят на Щепёткину, кивая головами: Мотов – длинной, Маркушев – круглой.

– Надя, мы тебе добра хотим! – елейно Клавдия Ивановна.

– Ой, беда, беда! – причитает Валюха.

– У каждого свой маршрут, – говорит Мотов.

– Не ладно так! – недовольна диалогом Клавдия Ивановна. – Мы тебе жениха найдём, и будете, как мы с Ильёй Никитовичем. Детки пойдут. У нас большие. Квартира, как конфеточка, где надо – в кафеле, где надо – лаком блестит, лоджия с цветами… Нормально?

– Ну, да, – неуверенно говорит Надя.

– Любо-дорого, – прямо сказку сказывает Маркушева, – ноги в ковёр, а в телевизоре коммунистическая демонстрация, крестный ход… Песню передадут складную. Вот эта хотя бы: «Довольна я моей судьбою!» Ну-ка, бабы, подпевай!

И заводят… Надя не подпевает, как-то стыдно с чужого голоса и о чужом счастье. Умолкли, лица победные.

– Дальше что?

– Что дальше?

– Ну, вот ноги в ковёр… А потом? Умрём. Черви… А родились для чего?

– Да не надо так! – глядит как на больную Клавдия Ивановна, – живи, трудись, учись, детей рожай. Не хочешь ковёр – не надо, не хочешь цветов – не сажай! Но не иди к тем, которые с дурманом! Эту секту при советской власти хотели убрать, не вышло. Верка Пименова в молитвах с пяти лет, как явился отец из лагеря. Давай-ка, Надюха, в церковь! Это «тренд», как говорят.

– Ой, спать охота, – зевает громко Валюха, – пойду в палатку.

И другие, оставив у костра Ершова с храпом и Щепёткину с думами.

Ночь. Электричка во тьме гремит, будто огромная собака на цепи.

Главного сектанта, отца Веры, и молодые зовут братом: «брат», да «брат». Он в одной камере (мелкий разбой) был с верующим, и уверовал. «И просветил сидящих во тьме и тени смертной» Мнение о церкви: «театр» В первый день Клавдия Ивановна предупредила: «Тебе, девке с кривоватинкой, не след с Пименовой-трясуньей».

Как-то выходят они вдвоём с Верой из цеха:

– Тяжело мне. В документах я – мошенница.

– Перед богом все равны. Молись.

– Но как, если не верю!

– И об этом. И ниспошлёт.

В другой раз она догоняет Веру во дворе.

– Молишься?

– Молюсь. Но ответа нет.

– Будет. Приходи к нам.

Там никто не трясётся. Читают, сидя рядами в бедной, но недавно отремонтированной комнате: «Никого не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь малым». Поют, убедительно благодарят Бога. Некоторые плачут. Щепёткина клонит голову. И у неё слёзы на крупном юном лице. «Благодать отворится невзначай», – информация от Пименовой.

«Господи, дай мне веру!»

Рассвет… Наверное, отворилось, так как впервые уверена: Бог тут. На бумажном пакете угольком: «В город я, обнимаю, ваша Надежда».

Уходит тихо, чтоб не расплескать дарованного. Ей жалко и Клавдию Ивановну, и Мотову, и Ершова. Всех! Весь мир. И говорит она миру и людям: «Желаю вам добра, а добро – это вера».

5. Воробей, который прилетает

– Я могу не проснуться. – Она какое-то время спит только сидя.

…Он пришёл впервые с ребёнком, слуха у которого нет. Потом приходит один, они играют. В четыре руки. Для неё неумелый партнёр. За фортепиано. В остальном – хороший.

Воробей и явился в эти дни.

На деревянной планке форточки (уже в комнате), любит музыкальные игры. Другие ему не интересны, и, как только они начинаются, улетает, не исключено, к воробьихе. Подруга Диана квалифицирует влёты птицы в комнату как скорую гибель кого-то из обитателей квартиры. Квартира коммунальная в центре Москвы у Патриарших. Обитателей хватает. Глухая певица, паренёк непонятной ориентации, не молодая пара без детей. Кто кандидат? Но Диана уточняет: кандидат тот, на окне которого воробей. А они, двое, рады! Будто ведёт свою партию. И на тебе, не ансамбль, – плохая примета.

– А что с твоей женой?

– Она умерла. Не могла дышать. Спала, сидя.

Видимо, ей передалось как-то: и она теперь больная.

– Ты вдовец?

– Ну, да.

– Надеюсь, не чёрный?

– Белый, – трогает ёжик волос.

– И решил дать ребёнку музыкальное образование?

– Теперь нет.

– О… цветы…

– А ты не любишь?

– Кто не любит розы, тот любит мимозы.

– Но они только в марте.

– До марта надо дожить.

– А я-то считаю, – наконец, повезло: ты в моём вкусе.

– Это как?

– Талия тонкая! – сжимает руками.

… – сыграю тебе сонату Скарлатти. Ту, что играла твоя тётя.

– …бабушка.

– Ладно. Я буду твоей бабушкой.

Пьеса льётся. Под чириканье.

– Он тебе загадил окно!

– …от волнения высоких нот, – она адвокат пернатого, начинающий орнитолог.

– Правда, глуповатая фотография? Но на фоне всемирно известной оперы, куда ещё вернусь.

– «Ла Скала»?

– Да.

– В Италии, в Милане? Я там отдыхал.

– Я солировала с оркестром. У меня видеозапись, могу предъявить. Да и в Интернете крутят. А тут я – богородица, младенца нет. И детей у меня нет.

– …напоминаешь Джульетту Мазину.

– …в роли Кабирии?

– Нет, ты не для такой роли.

– Итак, у моего мальца никаких данных. Кому-то надо на старых иномарках откручивать прикипевшие болты.

– О, какая эрудиция!

– У меня автосервис. Я предприниматель. Мелкий. В данное время как сапожник без сапог. БМВ разобрал на детали.

– Ты что, бывший бандит?

– Нет, я бывший мент, юрист, следователь. Надоели трупы, преступники.

– Ладно, не будем расследовать твою тёмную биографию.

– Она не тёмная. Улетел! И мне пора. Алёшка с Верой Ивановной. Никакой веры ей. Пожилая дама, а говорит неправду. «Уроки готовы!» Проверяю. В компьютерной игре пацан завис! Ладно, вырвусь. В следующий раз на белом «Мерседесе».

Глядит она в окно на древний дом напротив. Дерево из-под стены. Чирикают пернатые. Ни одного на окне. Некто в кожаной куртке идёт переулком к метро.

Села на кровать в подушки: готова ко сну.

Осенью нормально. Но зимой… Катаются на лыжах. Она – неплохо. А он – лыжник. Ему тридцать девять, ей тридцать три. А той двадцать (у неё рекорды). Эти двое в баре. Танцуют. Она легла в номере. Тогда спала лёжа. Но в ту ночь ей впервые трудно дышать.

Явился до двенадцати.

– С этой девкой…

– Не девка. Тут она с мамой.

– Готова быть мачехой?

– Думаю, нет. Уеду завтра.

– А меня бросишь? И вообще… бросаешь?

– Нет. Давай вдвоём?

– Давай.

В электричке говорит: жена стала болеть от его краткой измены.

– Предлагаю быть навек вместе. У тебя ведь не было мужа?

– Я много училась. В музыкальной школе, в консерватории. И вот сольный концерт с оркестром, как выход в огромный мир. Это немало. Пойду за тебя. Буду мачехой для Алёшеньки.

…Буквально улетает! Наверное, решил: прямо с Ярославского вокзала потащит его под венец.

У неё ученики. Одного приводит бабка.

– Вы так больны? У меня никогда нигде не болит.

Она первая набирает его телефон:

– Ну, как лыжные прогулки?

– Где?

– В Сокольниках. Там мы с папой катались.

– И я до спортивной школы. А где твой папа, твои родители?

– На Бронной. В моей родной квартире. Эта комната куплена с гонорара.

– Мои на Нижней Масловке. А я – на Верхней. Мы с малышом. Давай куда-нибудь… В Италию?

– Ладно. Врач говорит, – мне необходима операция.

– На сердце?

– Догадлив.

– У моей жены. Она не проснулась.

Он звонит:

– Этот хлопотный переезд в новый ангар! Не только мойка, сушка для автомобилей. Теперь у меня партнёр. Так легче. Да, «Мерседес»…

– Белый?

– Не новый, но на ходу. Давай подброшу тебя.

– Нет, я на такси.

Кардиологическое отделение. Холодное с виду, такое и внутри, будто общежитие, в котором бывала у иногородней подруги. Но никогда не бывала на том свете.

Наверное, не позвонит.

Эсэмэска: «Ты проснёшься!!!!»

Она отказалась наблюдать на мониторах аналогичную операцию. Внедрят на место плохого клапана нормальный. И с ним она будет жить долго и спать, лёжа.

Утром успокоительный укол. Мирно уйдёт на тот свет.

…Она над ними, не объект операции, – оператор, поднятый для съёмки. На хирургическом столе молоденькая женщина. Милое лицо, закрытые глаза. Недолго у потолка. Преодолевает верхние этажи и плывёт в небо.

Боткинская: целый городок. Двое в халатах катят кого-то, накрытого с головой, к отдельному дому не для живых, где нет зрячих окон. На обратном пути комок одеяла на каталке, так как тот отдан в морг.

Над фирмой Сухого. И она уже не человек, а летательный аппарат. Над Москвой, над Миланом… Из окон древнего палаццо музыка. Кто-то (наверное, она) играет Скарлатти.

Под ней нечто ровное, как пол.

А на доме двое гангстеров в длинных плащах и в надвинутых на лица шляпах. Прячась у труб, выскакивают. Они волокут её в дымоход! Бред уходит с анестезией.

Это март. У окна на ветке воробей.

В груди тикает клапан миной замедленного действия.

– Вам! – киргизка с пакетом.

– Кто?

– Муж.

– Так представился?

– Такой, – руку вверх.

И – цветы. Мимозы.

Телефон включила.

«Ну, наконец-то! Мне говорят, ты давно проснулась!!»

6. Два преступника брали сберкассу

Милиция явилась оперативно. Одного укладывают пулей. Второго легко ранят. Час пик, народ толпами. Кровавый след ведёт собаку, но недалеко и обрывается. У того, на тротуаре, документов нет. Выкарабкается, не умрёт в реанимации… Кто бандиты – никаких ориентировок. Деньги брали каждый отдельно. У второго две трети суммы. Он же убил милиционера.

Аля Решетникова оглядывает мужчин. В ответ – никакой реакции. Будто она пыльный куст, увядающий без дождя.

Кратко с ней был Павка Груздев, крепкий, как груздь. Перегоняет автомобили. В одном трупный смрад. Холодно, но едет с открытыми окнами; оплата двойная. И – мимо Али в новой иномарке (своей? чьей-то?) с девицей (модель? проститутка?)

С их фабрики одна… У неё ножки, фигура. У других ничего и презирают. Не бухгалтер, – женщина древней профессии. Болтает о том, за что ей платят баксами. На их вечеринке для неё супермен, для Али – с горбиком. «Тебе надо требования снизить», – рекомендует сбегающей Решетниковой.

На планете убивают молодых. Балканы. Чечня. По телевизору то и дело: красивый и… мёртвый. Не умертвляли бы они друг друга, и у неё был бы красивый. Требования те же. Объявления в газете: «привлекательная внешность, рост сто восемьдесят два». Нужна она такому, у кого сто восемьдесят два!

На улице Аля в очках для слепых, которые уже не наденет мать. Так удобнее таращиться.

Она с работы, в дверь звонят.

– Кто?

– Сосед.

На площадке двое. Их-то и не увидеть детально. «Добрый день» и – в лифт. А в лифте никто не глазеет. Один как-то наведался: нет слов! И опять у него телефон не работает?!

В щель вбивается кроссовка:

– Ты одна, тётка?

Она одета немодно, что добавляет лет.

Перехватив поперек туловища, он проволок её квартирой, заглянув в шкафы.

– Документы!

Она предъявляет паспорт.

– Никого не впускать, убью. – В правой руке пистолет, левая согнута в локте, будто брали из вены кровь.

Вновь, и методично обойдя квартиру и выглянув в окно, пытается над ванной стащить куртку. Рукав немного узок. Она помогает. И рубаху сняли. На бицепсе надорвана мышца. Промыв рану, она мажет йодом, бинт плотно. Он бледнеет от боли. На брюках крови нет, на майке никаких пятен.

Такая травма от огнестрельного. Ей это известно от отца, от брата.

Сумку он берёт на диван. Ремень ручки намотал на здоровую руку.

Накрыв его пледом, она обратно в ванную. Куртку – под кран. Холодная вода розовеет от крови. И рубаху… На бледных губах Решетниковой улыбка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.