Окуневая речка Уводь
Рассказы и стихи
Анатолий Венедиктов

Фотограф Лидия Анатольевна Венедиктова

Фотограф Дарья Евгеньевна Венедиктова

© Анатолий Венедиктов, 2022

© Лидия Анатольевна Венедиктова, фотографии, 2022

© Дарья Евгеньевна Венедиктова, фотографии, 2022

ISBN 978-5-0059-1587-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

СОЛДАТСКИЙ АЛЬБОМ

Военная тайна
I

Сегодня мало кто помнит о том, что срочная служба в сухопутных войсках, когда то, продолжалась три года, а в мор. флоте – пять. Теперь даже представить это сложно – ушел в Армию мальчишка, а вернулся мужик. Мужик не по возрасту, мужик по сути. Совсем другие взгляды на жизнь, нежели до службы. Бывшие одноклассницы на танцах сторонятся, выпускницы и старшеклассницы стесняются. Ну, да ладно, разговор о другом. Попал Иван на службу в Германию. Год прослужил в комендантской роте. И все вроде бы складывалось нормально, прочувствовал все «заморочки» и профессиональные и бытовые, узнал и офицеров, и одногодков своих, и «стариков», что на год или на два старше. И с дисциплиной вроде бы все в порядке, и с физ. подготовкой отлично. Но к концу первого года службы вызван был Иван из караула в роту, и отправлен срочным порядком к новому месту службы. Пока с час качался он на жесткой лавке в кузове транспортного «газона», было о чем задуматься. Привезли в танковый полк. Документы – строевику, Ивана к нему же, пред ясные очи.

– И на кой хрен тебя прислали? – удивился командир. – В «учебку» поздно, «заряжающим» в танке для такова места маловато.

В итоге, определили на вакантную должность писаря штаба полка. Дня через два, командир полка обратил внимание на солдата в красных пагонах с пехотными эмблемами в петлицах. Остановил.

– Кто таков? Запомни, молодой человек, ты – танкист!

И пошла служба, вновь испеченного танкиста, совсем другая – незатейливая, но ответственная и уважаемая. Танковый полк – махина. Техника, тактика, стратегия, учеба день и ночь. Время серьезное – в Берлине между Европой и Россией стена, на Кубе заварушка, того и гляди война грянет. Офицеры от подъема до отбоя в полку. Про отпуска и не заикаются. Ни о какой дедовщине и речи не идет.

Командарм – боевой офицер, в подразделениях с инспекцией постоянно. Покоя не знает. На дивизионном плацу строевой смотр без всякого исключения. Комендантский взвод, в составе полка, по брусчатке строевым шагом «печатает».

– Запевай!

Ивана в бок: «Ванюша, давай!». И готовились вроде, и тренировались у себя дома в полку, по возможности, а тут Командарм – фронтовик, генерал, танкист! А куда деваться? Была не была! Не обделил Бог Ивана талантом и голосом. Грянул песню, что пронесли через всю войну танкисты – «Думал я, что любовь не достанет в танке сердце мое за броней…» Отзвенела песня на марше и затихла.

Запевалу к начальнику штаба «на ковер».

– Ну что певун, достукался!

У певуна сердце в пятки, глаза в пол.

– Я не виноват! Уж больно песня хорошая!

– Конечно, не виноват! Растрогал командарма, а нам расхлебывай! Собирайся в отпуск, «голова садовая».

Вот такая история. Не знаешь порой, где найдешь, а где потеряешь.

И сегодня не все в порядке на Земле. Нет покоя политикам. Нет покоя человеку труда и тем, кто призван оберегать покой Отчизны нашей – России. Видно так уж устроены мы люди.

Всего Вам доброго Россияне, покоя и счастья на долгие годы!

II

На гражданке есть ГАИ, а в армии ВАИ и почти ни какой разницы. Стоит человек в форме на перекрестке с жезлом, будь добр выполняй, что требуется. На серьезных армейских учениях «ВАИшниками» не ограничиваются, привлекают отдельный взвод из роты охраны. Солдаты обучены и дисциплинированы. По тревоге все необходимое с собой. Служба в ГСВГ (группе советских войск в Германии) и офицеру, и солдату требования предъявляет особые. И времена не простые. Немцы в Берлине стену строят, на Кубе наши Советские ракеты, солдаты в ГСВГ после отбоя с автоматами спать ложатся. Только не очень- то спится.

Регулировщики по тревоге на дороге первые. В транспортный ГАЗон, и по маршруту на перекрестки по одному, вперед «соколики». Направления для всех военных колонн определены. Не зевай, парень, и смены не жди.

У Ивана Кузовкова перекресток в поле, а неподалеку поселок немецкий (ГДРовский) живет своей гражданской жизнью. Как говорится, и работают, и песни поют, и хлеб жуют. Небольшой хлебный фургончик, как по расписанию, три раза в день туда – сюда шастает. Венных машин пока нет и проблем нет. Только одна проблема – есть охота. А взводный все не едет. Пожует Ванюша из рюкзака сухарик, запьет из фляжки сырой водичкой и все. Молодой организм и прохладная осень требует. Следующим утром «хлебняшка», как на грех, с одной стороны, а колонна военных грузовиков с другой к перекрестку движется. Иван «хлебняшку» тормозит, а военным, конечно, зеленый свет.

Ушла колонна своим путем. А фургончик перекресток проскочил и встал на обочине. Немец- водитель из машины вышел, достал из отсека батон с золотистой корочкой.

– Битте, Ванюша!

И уехал.

III

Перестройка.

На вокзальной площади встречаю жену, а моя племянница Леночка, военнослужащая, с офицером случайно проходят мимо.

– Дядя Ваня – привет!

– Привет, «товарищ прапорщик»!

Офицер – подполковник, танкист.

– Товарищ подполковник, извините, Вы в ГДР не служили?

– Служил.79 Гвардейский. Расформирован.

Обнялись.

– Извини, друг.

– И Вы, простите!

Горбачевская перестройка.

Зачет по плаванию

Желание заработать всегда сопровождает, начинающего осознавать себя, человека. Но это не главное.

Полковой художник-писарь Славка Полбут нашел свою нишу, позволившую ему зарабатывать, даже находясь на срочной службе. Серьезный народ евреи. И дел то всего ничего. Нарисовал с фотки портрет танкиста – отличника боевой и политической подготовки, несколько строчек стандартного текста написал, и отправил все в конверте с адресом газеты группы советских войск в Германии «Советский Воин».

Танкистов в ГСВГ обучали серьезно, и отличники были настоящие. Нельзя иначе: новая техника, новые задачи, новые технологии. Учатся постоянно и солдаты, и офицеры. Время строгое – начало шестидесятых. Все должен уметь воин-танкист и управлять, и стрелять, и под воду ходить. «Первый класс» раньше, чем на втором году службы не заработаешь. Было кого рисовать, а рисовать Славка умел. И все, а дальше жди публикации в очередном номере и денежки на счет. И танкисту приятно, и писарю гонорар.

Трудная задача для танковых войск научится форсировать речные преграды под водой. Не просто экипажу танка идти под воду, почти как в космос. Все на пределе и люди, и техника, по тому, что все впервые. То тут лишку, то там не хватает. Хватились – проблема, оказывается, не все солдаты плавать умеют. А без этого нельзя, мало ли что под водой может случиться. На всех уровнях задача очевидна. Нормативы по плаванию определили, до исполнителей довели и вперед. А как вперед то, когда ни базы, ни тренеров в войсках по данному виду подготовки нет? Вот такие дела. Но думать некогда, исполняй.

В план летних занятий вошла сдача зачета по плаванию. Пока тепло, солдат в машину и в пойму Эльбы на озера, где танкисту – заряжающему воды по пояс. Кольями и веревками дорожки разметили, старт и финиш обозначили, и поплыли по-экипажно. Вроде бы без проблем зачет сдали, бумаги оформили, веревки на склад, колья в костер. Но все так просто не закончилось.

Из войсковой газеты пришло письмо на имя командира полка «по поводу статьи писаря вашей части». То ли из-за денег написал писарь статью, то ли действительно возмущен был солдат «мелководным» зачетом.

Помнит командир и зачет, и озеро глубиной по колено, на котором, даже если плыть добросовестно, ноги за дно цепляются. Замполита позвал. Они ровесники, оба военного поколения спецы.

– Поговори, Иван, с солдатом. Парень он не глупый.

Замполит «писателя» вызвал, усадил, сам напротив лицо в лицо. Все расспросил: как дома, как родители, пишет ли девушка, занимался ли спортом на гражданке? Беспокоится солдат, не часто подполковники по душам говорят с рядовыми. На все вопросы ответил: и про дом, и про мать, и про девушку, и про имеющийся разряд по плаванию.

Не меньше часа продолжался разговор отца-командира, с начинающим взрослую жизнь, человеком. Вместе вышли из кабинета. Много дел у обоих – служба.

– Так мы договорились? Поможешь учить солдат плаванию?

– Конечно, товарищ подполковник!

– Ну и добро.

И хоть публикация статьи о сдаче танкистами зачетов по плаванию так и не состоялась, автор понял, что работа его не прошла даром.

А гонорар это же совсем не обязательно. Потому, что гораздо важнее то, что будет в итоге. А также человеческие отношения, отношения добра и справедливости, которые ни чем не заменишь.

Отпуск солдата

Повезло солдату-срочнику Ивану Буданову – приехал в отпуск из далекой Германии через два года после начала службы! В небольшой коммуналке на три семьи, где он жил с матушкой, и где она продолжала ждать его, ничего не изменилось. Соседка, тетя Шура, увидев Ивана в парадной форме, стоящего на пороге квартиры, расцвела в улыбке и произнесла, запинаясь.

– Ванюша! Да, как же так! Ни письма, ни весточки и вдруг?

– Тетя Шур, я в отпуск на десть дней. Боялся сообщать, вдруг сорвется.

Небольшая коммуналка – одна семья. Ключ от комнаты в темном углу на гвоздике. Форму долой. В одних трусах на любимый диван.

– Интересно, когда матушка придет с работы, что будет?

А что будет-то, и так понятно.

Мать от радости в слезы, потом в магазин за водкой, селедкой и хлебом. Стол раздвинули вдоль дивана и кровати, соседей позвали, выпили за приезд и песняка – «Хазбулат удалой…». Радость в доме.

Не пьющий Ванюшка вышел на кухню потихоньку, матушка за ним.

– Вань, а Вань! Может что не так …?

– Нет, Мам, все нормально. Я просто прогуляюсь немного и вернусь. Не беспокойся!

Июльское солнце клонилось к закату, продолжая питать улицы родного города живым теплом. И, хотя все в нем оставалось по-прежнему, и дома, и улицы, и люди, но что-то изменилось в его облике, что-то произошло с ним за время вынужденного отсутствия. Очевидно, это что-то беспокоило молодого человека, и само собой привело к дому, где жила девушка, с которой дружил до службы и регулярно переписывался. Ему казалось, что письма от нее были искренними, добрыми. Они и не могли быть другими, так как подружились ребята незадолго до призыва Ивана в Армию. В одной компании играли в волейбол, ходили купаться, просто гуляли и провожались. И, в общем-то, никаких обещаний и обязательств, друг перед другом, у них не было. Последнее время, если честно, письма из России приходили все реже, и это слегка напрягало солдата.

В приоткрытую калитку четырехквартирного дома, видна была часть небольшого двора с теннисным столом посредине, на котором девушка в купальнике читала (или делала вид, что читает) книгу. Надо же, Галка! Точно она. Повезло! Тихо подошел, взял за руку.

– Гала, Галчонок – это я!

– А, Ваня, ты приехал! Я рада, но мне некогда. У меня скоро экзамены в институте.

– Понятно, – невольно сделав паузу, ответил Иван. Потом повернулся, и не спеша пошел к выходу со двора, надеясь все-таки, что произойдет чудо. Но калитка щелкнула запором сухо и выразительно, как бы определяя все произошедшее, подводя итог и переписки, и дружбы.

До позднего вечера, сидя друг против друга, мать и сын рассказывали о том, что произошло в их жизни за время разлуки. Говорили о старшем брате, работающем по направлению в Минске, о соседях, о городе. Почти все Иван знал из писем. Но говорить и при этом смотреть в глаза друг другу, говорить, сочувствуя и сопереживая, это же так здорово и так важно для самых близких людей на свете, и людей вообще!

На другой день с утра прибежал Володька – друг детства.

– Иван, ты дома? Ну, молодец!

И все закрутилось, и пошло, и поехало: танцы, пляж, рыбалка, даже свадьба в молодежном городке. И все по-трезвому, и все с грустинкой.

– Да ладно тебе, Ванюша. Смотри сколько девчонок, и большинство свободные. Не переживай, прорвемся, – успокаивал Володька друга. – Через год вернешься- все будет в норме!

И он оказался прав, но только не через год, а значительно раньше.

На шестой или седьмой день отпуска в комнату, где на диване, после очередных похождений, отдыхал отпускник, постучали. Получив разрешение, на пороге появилась девушка лет шестнадцати, не больше.

– Здравствуйте! – сказала она.– А Зинаида Гавриловна здесь живет?

– Да, – ответил Иван. – Посидите. Она скоро вернется.

Девушка аккуратно присела на край дивана, не поднимая головы, посмотрела на молодого человека синими глазами.

– Я – Ира.

– А я – Иван. Мама скоро придет, не беспокойтесь, – заверил он девушку.

Матушка вернулась почти сразу же. Увидев Ирину на диване, запричитала.

– Жду, жду – тебя все нет. Пошла встречать, и разошлись. Ну, надо же! Ванюша, знакомься. Это Ира – сестра ваша с Юрием троюродная, из Иванова. У меня теперь два гостя долгожданные!

Выполняя поручения свих родителей, Ирина прожила рядом с отпускником из Германии целых три дня, а точнее до конца отпускных дней солдата. Он же, по праву старшего брата, сразу после завтрака, брал ее за руку и целыми днями водил по городу. Городу, который очень любил потому, что рос вместе с ним. Любил, даже когда он был серым от пыли, когда в нем почти не было дорог, а были только улицы засыпанные песком. Любил потому, что вместе со всеми сажал деревья и кусты, убирал во время субботников и бегал эстафеты сначала за школьную, а потом и за заводскую команду. Город оформился, стал необычно красивым. Поливальные машины целый день мыли, не успевший еще состариться, асфальт. Кустарники и деревья на газонах  были в самой поре и после полива радужно светились. Девушка из Иванова, выросшая в большом, выстроенным на скорую руку, областном центре, не переставала удивляться тому, каким может быть город зеленым и уютным.

Они ходили в кино, в парк на аттракционы. Потом на футбол, смотреть который собиралось полгорода. Ходили на водную станцию, где он прыгал с десятиметровой вышки, изображая ласточку в полете, а у нее замирало сердце от страха, что он разобьется. После прыжков она сама брала его за руку и говорила: «Не прыгай больше, Ванюша, и не отпускай мою руку, а то я могу потеряться». А он и не отпускал, и даже наоборот.

Но отпуск кончился. Пришла пора возвращаться к своим армейским делам.

«Мама! – писал Иван, впоследствии с места службы. – Пришли, пожалуйста, адрес Иринки. Мне это очень, очень важно!» Но ответа с адресом не последовало. Мать боялась, что вдруг у них это серьезно, и не дай бог поженятся, чего делать не следует. Браки между родственниками не желательны.

А ведь два человека могли бы быть счастливы. А может, и нет.

Леха-мотоциклист

Почему Лешку Игнатьева выбрали секретарем комсомольской «первички» комендантского взвода, не знаю. В расположении части Лешка появлялся чаще всего после ужина, т.к. зампотех, водителем которого он был, все время куда-то ездил по делам службы. По тому и транспорт (мотоцикл «Урал»), и водитель должны были быть всегда в абсолютной готовности. В послевоенном Ирбите, где родился и рос Алексей, окончил он всего семь классов. А дальше на завод, сначала сборщиком, а потом испытателем мотоциклов. Гонщиком стать не успел, призвали в армию. Но водитель из него получился классный.

Редкие свободные дни, когда зампотех уезжал в командировки на другом транспорте, Лешка коротал в подвальной бытовке за составлением протоколов комсомольских собраний, которые он ни когда не проводил. Подобное сочинительство не напрягало его в моральном смысле абсолютно. Сложно было только интеллектуально и физически. На столе, сооруженном из старой двери, Лешка-комсорг раскладывал протоколы собраний, написанные его предшественником и чистые листы бумаги. Кряхтел, чесал в затылке и хмурил брови, однако кроме стандартного заголовка у него ничего не получалось. Подобные интеллектуальные напряги были для него сущим наказанием. В итоге шариковая ручка с грохотом приземлялась на стол. А в руках у незадачливого комсорга оказывалась гитара, на которой он играл, вернее сказать бренчал, примерно так же, как и писал протоколы, но очень вдохновенно.

В короткие перерывы штабной службы, я спускался к нему в подвал. Леха улыбался, откладывал гитару в сторону, предлагал хлебнуть приготовленный в алюминиевой кружке чай. Смущаясь, смотрел на меня и на заголовки своих протоколов. «Ладно», – соглашался я, садился рядом и дописывал эти самые протоколы до конца. Оформлял, как положено, в соответствии с планом работы комсомольской организации, который сам же и писал для друга на досуге.

Наверное, мы были симпатичны друг другу, погодки, близки по духу, пролетарское происхождение и остальное. В итоге, комсомольская организация штабного взвода танкового полка была на хорошем счету, а я получил первые уроки сочинительства.

Друзья, потому они и друзья, что не бросают друг друга в беде, не предают и не продают, что бы ни случилось. А когда жизнь разводит их, так бывает, к сожалению, в душе все равно теплится искра, которая согревает нас в часы тревог и раздумий.

Кем ты стал, чем вдохновляешься и чем живешь, друг моей армейской юности? Друг, с которым мы пили чай из одной кружки, и закрывались одним плащом, когда было холодно и сыро. Друг, с которым мы в полголоса пели блатные песни и во все горло солдатские, особенно «Думал я, что любовь не достанет».

Где ты, с кем ты и кто ты теперь, друг мой – Леха-мотоциклист?

Горький мед

Гаврила Прохорович, мой дед по материнской линии, вдовел дважды. Первая жена подарила ему троих сыновей и дочь, а вторая красавица-белошвейка успела родить только одного сына. Обе «приказали долго жить» когда ребята были мал мала меньше. Третий раз жениться он не стал, решил видимо, больше не испытывать судьбу.

Единственная дочка подрастала и потихонечку брала на себя женскую работу по дому, а в огороде Прохорыч справлялся сам, привлекая, когда была необходимость, сыновей.

Время шло, поднялись детки. Старший сын привел в дом сноху, дочка вышла замуж. Крутится земля, светит солнышко, жить полегче стало, но случилась война. Старшие сыновья ушли с первым призывом, а младшему еще время не пришло. Рос «как на дрожжах» – утеха под старость. На два метра к шестнадцать годам вымахал. Наградил бог и статью, и умом. Друзья подобрались крепкие, шебутные, веселые. «Повезло Гавриле, – говорили на селе. – Такой парень вымахал – загляденье, да и только». Все правильно, но мальчишки они и есть мальчишки, тянет на подвиги, а до беды один шаг.

Как-то ночью занесло их в разгар медосбора на совхозную пасеку. Меда путью не попробовали, а следов оставили много. На другой день по распухшим лицам определены были медовые воришки и доставлены в КПЗ, как того и следовало ожидать в военное время. Детство закончилось. Суд короткий, штрафбат, фронт, передовая.

В штрафбате народ разный, непростой. Осуждены кто за что. Кто за серьезные преступления: политику или грабеж, а кто и за глупое баловство, вроде моего дядюшки, Петра Гавриловича.

Ведут бойцов в окопы с незаряженными ружьями, патроны выдают перед атакой вместе со ста граммами, что для храбрости. Бывалые зеки бодрятся, над салагами подтрунивают:

– Что, Петруха, страшно? Готовься. Тебя первого шлепнут. Такого «дылду» за пять километров видно.

– Я не виноват, что такой вырос, – отвечает шестнадцатилетний солдат. – Что будет, то и будет.

Грохот на передовой, дым до небес, свист пуль над окопом, высунешься и поминай, как звали. Патроны и сто грамм выданы, портянки перемотаны. Ориентир – деревня, где-то там траншеи фрицев. По сигналу ракеты в атаку, вперед. Храни вас бог, ребята!

Бежит Петруха, шаги метровые. Пули свистят, то справа кому-то в грудь, то слева в голову. Падают бойцы. Теперь их войне конец, а может и жизни. Добежал Петр до немецких траншей. Пока жив шибанул по башке одного, второго, третьего. Тут и для него война закончилась. От страшной боли в ноге потерял сознание. «Пуля дура» невысокому в грудь летит, а двухметровому в ногу. Очнулся в госпитале. Все болит, в голове шум. Потрогал больную ногу – вроде целая, ну и слава Богу.

Вернулся домой в сорок пятом, единственный из братьев. Устроился на работу, женился. Жена красавица, малышка дочка. Что еще нужно человеку? Живи и радуйся. Так оно и есть, но до конца жизни не исчезали из памяти лица тех ребят, что шли с ним в бой и остались на поле брани навечно. Да и боль в ноге, что приходила временами, напоминала о том страшном времени. Не дай то бог войне повториться!

Окуневая речка Уводь

Дядя Ваня Романов – брат моей бабушки. Хотя, правильней было бы говорить не дядя, а деда Ваня. Но так уж сложилось: дядя и дядя. Наверное, и не могло быть по-другому, уж больно человек он был не обычный. Небольшого роста, спокойный. Ни громкого, ни матерного слова от него не услышишь. Детей полон дом, но все взрослые. Все одна семья. И дела делать вместе, и отдыхать вместе. Супруга Иван Ивановича – Вера Павловна. Роста среднего, добрая, красивая и заводная. Хороводила в доме безраздельно и безобидно, при полном согласии мужа.

Содержать в порядке большую семью и теперь-то не просто, а в довоенные времена и говорить нечего. Все крутились, а куда денешься. Огород в пойме, огород при доме, куры, утки, иногда поросенок. В будни работа на заводе, и дома дел невпроворот. В выходные по возможности или в лес, или на речку промышлять. А лес и пойму знал Иван Иванович с детства. И не просто знал, а чувствовал и любил по-своему, по-мужски.

А война пришла в его жизнь в сорок первом, и осталась до конца дней. На фронт отмобилизован был в первые дни войны рядовым пехотного полка. В пехоте долго не навоюешь. Или убьют, или в плен, особенно в начале войны.

По-разному попадали в плен солдаты. Кто по ранению, кто по контузии, а чаще всего, по неопытности командиров. Ну да Бог им судья! Оказался дядя Ваня в фашистском плену. Степь, колючая проволока, овчарки и немцы охранники, сами как собаки. Ни воды, ни укрытия – хуже не придумаешь. Но в поле за проволокой продержали недолго. Дальше в вагоны-телятники, и прощай Россия.

Через двое суток остановился состав с пленными на берегу водоема. Вода чистая – кто успел, глотнул. А другим просто пулю в затылок, и конец плену. Живых на баржи, черные от угольной пыли, и буксирами в туманную даль. Часа через полтора ходу остановился караван посреди озера. Солнце к закату. Кругом ни чаек, ни воробьев – только волны.

– Вег, руссишь швайна, – штыком в бок и за борт всех до одного, без пощады. Кто не умел плавать сразу на дно, а кто умел, поплыли, куда глаза глядят. Из всех барж доплюхали до берега человек десять, не больше. Всех, кто доплыл, наградили четвертушкой черного хлеба, и без проволочки оформили моряками, на те же баржи. Дядя Ваня и четвертушку получил, и моряком стал.

Быть моряком на барже дело не хитрое – бери больше, тащи дальше. Если бы только не шторма на озере, да непогода! Спасала только роба да брезент для груза. Одним словом не моряк, а раб в буквальном смысле. Но паек, какой-никакой выдавали – голодным много не наработаешь.

Почти год проплавал Иван на Венгерском озере Балатон, а дальше опять в эшелон и уж теперь Германия. Работниками к немецким фермершам. Без мужика на ферме даже в Германии делать нечего. Землю без мужика не обиходить.

Хозяйка фермы – молодая женщина лет тридцати пяти, злющая стерва. Чуть что не так – палкой по спине. Три к носу. Городским мужикам доставалось часто. А Иван деревенскую работу знал, делал как надо, и в конце летнего сезона получил от нее подарок – почти новые штаны, взамен флотских.

Два раза в неделю приезжал на ферму гестаповец в форме, лет сорока-сорока пяти, не больше. Прямой, как столб. Очки с сапогами поблескивают. И время приезда, и дни недели каждый раз менял. И почти всегда с овчаркой. Поговорит с хозяйкой, походит, сядет в машину, и нет его. Задумаешься.

На ферме пленнику намного легче, да и язык хозяйский потихоньку в голове укладываться стал. Но в душе покоя нет, ни днем, ни ночью. Как там наши? Как дома? Как на фронте? Одно желание, одно стремление – бежать. Лучше сдохнуть, чем червяком ползать. Да и у немцев гонору поубавилось, видно не все у них в порядке.

В очередной раз приехал гестаповец, но без собаки. Хозяйка перед ним стелется. И то возьми Фриц, и это не забудь – дорога дальняя. Подогнал немец машину к сараю – загружай Иван. Иван все загрузил, и сам загрузился потихонечку. Распрощались хозяева, багажник «хлоп», и вперед под музыку Бетховена. Часа четыре шуршала машина шинами. Потом остановилась. Тишина. Только деревья шумят, да птицы посвистывают. Немец дверцей «хлоп», и нет его. Ванюша изнутри багажник приоткрыл, видит машина стоит на берегу озера. Берег крутющий, вода голубая. Фриц внизу без штанов в озере плещется. Выполз наш пленник из багажника, последний раз, как червяк, и в лес.

Три дня и три ночи добирался беглец до линии фронта. А когда оказался в расположении наших войск, то сразу к особистам, и неделю на нарах в ожидания решения.

Через неделю обмундировали по всем статьям, и шагай пешпехотинец. Война, Родина зовет! Комбат мужик умный, на фронте не первый год. Приведут разведчики «языка», спрашивает у дежурного: «Жив ли Иван Романов? А раз жив, давай его сюда. Переводчик нужен». Потом и вовсе приказал, что бы всегда при штабе был. Война шла уже на территории агрессоров. Переводчики требовались все чаще. А когда пришла пора возвращаться домой солдату, вызвал комбат Ивана Романова в кабинет и сказал: «Тебе, Ванюша, завтра дембель. Иди на склад, и возьми с собой что приглянется. Это приказ, обсуждению не подлежит!»

Многие привозили из Германии трофеи. Кто аккордеон, кто посуду, кто ювелирку, кто одежду «цивильную», а деда Ваня велосипед.

Летит мальчишка – ровесник войны, внучатый племянник фронтовика, на трофейном велике по деревне, гремит двойной сигналкой, пугая кур. Все знают – приехал дядя Ваня к сестре на рыбалку. Потому как нет слаще окуней, пойманных в самой Русской речке – Уводи!

Политрук

Хочу рассказать о человеке, которого хорошо знал и не знал вовсе, к сожалению.

Николай Петрович Кисляков – сын крестьянина из деревни Коровино, что в двадцати километрах от города Шуя. Те, кто строил на этом месте первое жильё, были мужики крепкие. Очень важно, что бы там, где строишь, были и лес, и луг, и земля пахотная, и вода, и воздух, что б дышать и не надышаться.

На холме колодцы рыть – много сил сгубить, но погреба и подклети – лучше не придумаешь. И тепло не пропускают, и холод нипочем. Обосновались вопреки всему, и не прогадали. Построенное на холме, село Коровино и по сей день живет и здравствует.

До войны успел Николай Кисляков испытать на себе все прелести крестьянского труда. Походил по родной земле и в качестве землемера, по окончании техникума, и просто человеком, влюбленным в жизнь.

Здоровьем бог не обидел и умом тоже. Память на удивление, одного раза услышать достаточно, а слушать и читать умел и любил. Призыва в армию ждать не стал. Подал заявление в Военно-политическую академию, и поступил с первого захода.

Началась война, курс в академии уплотнили. Курсантам ускоренного выпуска нацепили лейтенантские шпалы и на фронт. Политрук батальона – Кисляков не зря мерил родную землю ногами, не зря запечатлел в памяти особенности земли Русской. В одном из первых боев погиб комбат, батальон в окружении. Политрук впереди. Через три дня, все кто остался жив, из окружения вышли, потери минимальные. Солдат на переформирование, политрука в КГБ. Три месяца под арестом и каждый день допрос. Застрелиться проще. Но Бог есть! Отправлен в зону боевых действий в той же должности.

Политрук до конца войны и на всю оставшуюся жизнь. В начале войны почти мальчишка. В конце – воин, майор, комендант города с узловой станцией, что в самом центре Германии. А раз комендант, жену и дочку разрешено вызвать к месту службы. Жена – Нина Яковлевна с дочкой (шестой год), из Коровина через неделю на пороге: «Здрасте, Вам!» Представить и то сложно.

Комендантская жизнь это вам не домоуправ. Со всех сторон давление. Успевай, крутись. Ни днем не ночью покоя нет. Как на фронте, только пули не свистят.

Начудили политики, порушили военные, а жизнь не стоит на месте. Строить надо, восстанавливать то, что порушено.

Станция узловая. Идут эшелоны и в ту, и в другую сторону. Разбирайся комендант. Нужны люди, деньги, материалы. Война кончилась, всем жить хочется и победителям, и побежденным. И пахать, и сеять, и солнцу радоваться, и богу молится, и любить, и рожать.

Молодцы немцы – трудовой народ! Все у них приспособлено. Где солдату просто ломить и суток мало, для них на два часа работы. Дочурка в одном дворе с «киндерами», через полгода чисто по – Берлински щебечет. Память, как у отца!

Время идет, жизнь налаживается. Открываются школы, кафе, магазины. Жена за покупками, дочку с собой – переводчик.

Почти два года крутился в комендантской шкуре майор Кисляков, а дальше в Союз строить новую Советскую Армию. Должность новая – замполит полка, а по существу все та же. Основная задача – делать из мальчишек мужчин. А смена фронтовикам пришла ослабленная войной, работы невпроворот.

В очередной раз в кадрах вспомнили, что фронтовик, спрашивают.

– Где желаете продолжить службу?

– А как прикажите! Только нельзя ли поближе к родному дому?

Пошли навстречу. Назначили замполитом в одну из частей Ковровского гарнизона. А от Коврова до Шуи, по армейским меркам, рукой подать. Звезд на погоны не просил, не тот характер, но подполковника присвоили, в соответствии с должностью. Подполковник, а дела все те же комендантско-политруковые. Природа под Ковровом, почти родная, Коровенская. И пойма, и леса, и озера со старицами.

– Давай, мать, после службы здесь останемся, – часто говорил жене Николай Петрович.

Помотала служба фронтовика по гарнизонам. Не заметил, как дети выросли. Фронтовиков погодков в армии все меньше, раны о себе напоминают. А кто знает, только жена. Поставит на ночь компресс или горчичники, напоит настойкой из родных среднерусских трав, и шагай политрук-замполит к своим солдатикам. Служба.

Полгода осталось фронтовику-замполиту до полной выслуги. Из центра приказ – уволить по сокращению штатов. Вернулся из полка чернее тучи. Жена: « Что, да как? Не заболел ли?». А когда рассказал про увольнение, успокоилась. Усадила за стол, налила глубокую тарелку, только что сваренных зеленых щей, в граненый стакан «Столичной».

– Не переживай, отец! И посерьезней нас жизнь испытывала. Старшие дети на своих ногах, а младшая – утеха под старость.

Выпил отец-политрук водку, закусил, чем бог послал. И началась гражданская жизнь с пенсией ниже минимального уровня да с доброй женой-подругой, матерью троих его детей.

Продолжил свою трудовую деятельность в качестве инженера «Отдела научной организации труда» на одном из оборонных заводов Коврова. До выхода на гражданскую пенсию, совмещал основную работу с преподаванием философии в штате Ковровского УКП ВЗМИ.

У нас говорят, что хороших людей больше, чем других. Иначе давно бы прекратился род человеческий на земле. Удивительный был человек – Кисляков Николай Петрович. Землемер, политрук, муж, отец, друг, инженер и философ.

ЗАВОДЧАНЕ

Первая получка

В коммуналке на Банной улице, через полгода после начала войны, появился младенец, второй по счету в семье портного и слесаря Дмитрия и его жены Зинаиды. Ждали девочку, а получился снова мальчик. Мальчик улыбчивый, глазастый, чем и отличался от своего старшего брата, когда тот был в таком же возрасте.

Отец, возвращаясь с работы поздно, заглядывал в люльку и в очередной раз, увидев улыбающегося младенца, его круглые глаза, говорил жене: «Мать, тебе не кажется, что он у нас дурачок будет?» Зинаида, естественно переживала, но, будучи от природы мудрой женщиной, отвечала мужу ласково и обнадеживающе.

– Ну что ты, Митя, – говорила она, – мне кажется, скорей всего он у нас станет артистом, как мой брат Василий.

Назвали мальчика Анатолием, а получился со временем Толячий. Через три месяца после рождения младшего сына ушел Дмитрий на войну и не вернулся. Осталась молодая мать одна с двумя малолетними мальчишками на руках. Ни образования, ни профессии. С одним лишь желанием поднять детей на ноги, вырастить людьми достойными.

Много людей забрала война, но многих и оставила на этом свете, каждому поставив свое клеймо. Потому, наверное, кому пахать, кому сеять, кому молотить, а кому и песни петь. Время шло, росли дети. Труд, нищета, да и коммуналки делали свое дело, помогая воспитывать поколение, которому предстояло восстанавливать разоренную войной страну. Ровесники братьев, в большинстве своем, долго учиться не хотели – семь, а иногда даже и четыре класса. На этом все. А дальше в пастухи, извозчики или к станку – помогать семье. Святое дело.

Не хотелось Зинаиде, что бы так же как она, дети ее остались неучами.

– Не нужны мы ни кому, безграмотные. Ни работы тебе путной, ни должности. Учитесь мальчишки, пока я жива. Плохо быть безграмотной.

Окончил старший техникум. А младший – Толячий в техникум не попал. На первом же экзамене завалился – пятнадцать ошибок в диктанте на одну страницу. Пришлось возвращаться в школу и заканчивать десять классов. Аттестат принес без троек, но и пятерок было мало. Уж больно шабутной был мальчишка. Одним словом – Толячий.

Отдыхать по окончанию школы не захотел, пошел в отдел кадров и к станку – учеником токаря. Учитель – пожилой токарь высшей квалификации, не церемонился. Все три месяца, отведенные для обучения, носил чертежи и детали из аппаратной, учил с уважением относиться и к станку, и к инструменту.

Результат не приминул сказаться. В первый же месяц по окончанию ученичества заработал парнишка почти как взрослый – семьсот рублей.

По тем временам сумма не маленькая! И хоть принято было тогда с первой получкой делать подарки матерям, ничего покупать не стал, принес домой все до копеечки.

Вынул из-за рубахи, завернутые в газету деньги, небрежно положил на стол.

– На мать, радуйся! – и глаза в пол.

Взяла мать пакет, пересчитала деньги, села на стул и потеряла дар речи. Но уже через мгновение, опомнившись, завернув обратно в газету, вложила их в руку сына и сказала то, чего он ни как не ожидал услышать от нее.

– Сынок, я ни когда не держала в руках таких денег и лучше бы мне этого не видеть вовсе. Отнеси их туда, где взял.

Глаза ее увлажнились, говорить дальше она не могла.

– Мам, ты чего? Я заработал, заработал! Я заработал, мама!

Наступила пауза звонкая, как весенняя трель жаворонка.

Однако разрешилось все очень просто. В дверь постучали, и в комнату вошел племянник Зинаиды – молодой человек, который работал мастером на одном участке с Анатолием. Он пришел за ключами от сарая, где стоял его велосипед, и оказался невольным свидетелем разговора матери с сыном.

– Тетя Зина, извини что вмешиваюсь, – сказал он, – но Толячий эти деньги действительно заработал.

Слезы ручьем текли по щекам женщины, которой каждый шаг в жизни, каждая заработанная копейка, давалась с большим трудом. Плача, она прижала голову сына к своей груди и произнесла, не стесняясь присутствующих.

– Прости меня, мальчик, а я ведь подумала, что ты деньги украл. А оказалось, малыш, ты просто стал взрослым!

Все в жизни просто, когда оглядываешься назад.

– Даже гениальное – и то просто, – говорят мудрецы.

Но, почему-то, когда вспоминаешь об этом, наворачиваются слезы!

Неувязок

Послевоенные городские мальчишки – народец особенный. Особенный в том смысле, что почти всегда голодный. И особенно, если отец с войны не вернулся и мать без образования. По тому большинство из них, после семи классов школы чаще всего шли в завод учениками токарей, слесарей и фрезеровщиков. А там, через три месяца, второй разряд и вкалывай, как сможешь.

Сережка Гаврилов, голова кудрявая, попал в токаря. Ему понравилось. Через полгода уже работу четвертого разряда мастер доверял ему спокойно, и на курсы в отдел технического образования записали, что б соответствовал.

На дворе май. В обеденное время, по погоде, большинство заводчан на лавочках в сквере. А недавно, вообще до обеда энергию отключили, и пожалуйте господа-товарищи на площадь. То ли собак в космос запустили, то ли еще чего. Одним словом митинг. Старики, конечно, побурчали по поводу отрыва от работы, а молодежь без проблем: «Хи-хи, ха-ха!». Не успели глаза привыкнуть к солнцу, Сереге пчела на кудри и в висок «чмокнула».

Ужалила в висок, а распух глаз. И не видно этим глазом ничего, и лицо чуднее, чем у клоуна получается, кривое. Всем смешно, и даже интересно на этого «клоуна» посмотреть. Старший мастер беспокоится, написал в табельную, чтобы выдали пропуск.

– Иди, Сергей, в больницу, нечего тебе тут людей смешить. Токарные станки к тому же машины строгие, так и до беды не далеко.

Пошел наш токарь в больницу, платком распухший глаз прикрывает. Записали его в регистратуре к доктору на прием, а у кабинета очередь больных человек десять. Сидит мальчишка, здоровым глазом по сторонам поглядывает, а распухший платком прикрывает. Женщины из очереди сочувствуют. Теперь уж не известно от чего, то ли от их сочувствия, то ли от того, что организм сам стал бороться, только опухоль потихоньку стала спадать, а глаз открываться. И к моменту захода в кабинет, почти совсем открылся.

Доктор – мужчина лет сорока. Внимательно осмотрел пострадавший, прищуренный Серегин глаз, слегка прощупал опухоль, и, улыбнувшись, спросил, кем парень работает. Узнав, что токарем, не колеблясь, «больничный» на два дня выписал. Сказал, что делать ничего не нужно – само пройдет. И был абсолютно прав.

Мать, конечно, заметила ненормальность глаза у сына, поохала, повздыхала и «больничный» в руках повертела. Хотела на ночь компресс поставить, но нужды в этом уже не было. Получился у Сереги-кудряша незапланированный выходной.

Однако проблемы по данному случаю продолжились уже в цехе. Администрация была поставлена перед вопросом, как квалифицировать Сережкину травму: то ли бытовая, то ли производственная? С кем бы другим такой вопрос – проблема, только не с Сергеем.

– Как хотите, так и оформляйте. Я свои деньги и сам заработаю!

Артист

Артистами нас стараются сделать с детства. По тому, наверное, в раннем детстве мы уверены, что артисты это не только те люди, которые на экране или на сцене выступают. Так и тебе достаточно встать на табуретку и рассказать стишок, и ты уже артист. А через какое-то время, попав по воле родителей, в кружок бальных танцев или в музыкальную школу, наши детские ощущения исчезают, как туман. Тогда мы начинаем понимать, что даже самодеятельное творчество требует от человека серьезной работы. И, только повзрослев, осознаем, что почти каждый из нас артист по жизни, в большей или меньшей степени.

Казалось бы, человек самый обыкновенный; и профессия у него нормальная – рабочая, и семья в порядке. Как все на огород по выходным, в баню с веником по четвергам. Володька Докторов из таких. Вполне нормальный слесарь на оружейном заводе. Цеховое начальство его ценит. А почему бы и не ценить? План делает, брака почти нет, новые изделия осваивает спокойно, без нервотрепки. Правда, с новыми не всегда просто. На сборке проблем хватает: то тут не стыкуется, то там не прет. Без квалифицированного слесаря даже серийную машину не соберешь. При такой фамилии и способностях, в детстве Володьку Докой звали, а в заводском цехе Артистом. Один только раз повод дал, и приклеилось прозвище на всю его рабочую жизнь.

А произошло вот что. Пришло время очередной заводской компании снижения трудоемкости, а по рабочему «резка расценок». Дело серьезное и для рабочего, и для директора. Ну да об этом в другой раз, а сейчас о Володьке-«Артисте». Про новые расценки на свои детали узнал он в пятницу, в конце смены. У начальства такой прием – все новое объявлять « в пятницу, в конце смены», что бы за выходные рабочие это все и обдумали, и «остыли».

Уж и не скажу точно, «остыл» ли Владимир или нет, только в понедельник пришел он на работу в самых настоящих лаптях с портянками и прочими атрибутами по такому случаю. Стоит себе у верстака, деталь в тисках напильником «шоркает», лапоточками по необходимости двигает и по цеху, по всем надобностям туда-сюда ходит. Живой экспонат из музея Российской истории, и бесплатно! Многие на такой «экспонат» внимание сразу обратили. И смех и грех, и не до работы. А наш слесарь, как ни в чем не бывало и пилит, и сверлит, и молотком постукивает по технологической необходимости. Мастера с ног сбились, не знают что делать. И в других цехах узнали про Володькины чудачества, тоже идут посмотреть.

Дошло до начальника цеха, к верстаку сам пришел.

– Ты что, такой-сякой, делаешь! Весь завод взбулгачил!

– Ни кого я не булгачил, господин-товарищ начальник. И попрошу Вас подбирать выражения. А что касаемо лаптей, то ничего зазорного в этом не вижу. В лаптях и дед мой ходил, и прадед по причине бедности и за-ради удобства. Так вот оно и получается: на что заработал, в том и пришел.

Начальник нормировщика вызвал, отвел в сторону и при всех объявил, что расценки на Володькины операции срезаться не будут.

На другой день явился слесарь механосборочных работ Докторов на свое рабочее место в бостоновом костюме с бабочкой и в лакированных штиблетах, как жених. И опять весь завод ходил на смотрины, похихикивая.

С тех пор иначе как «Артистом» его и не звали. А он и не обижался – плохого человека артистом не назовут. Завод – живой организм и все в нем важно, и все важны. Такова жизнь, такова и наша Родина – Россия.

Соленые огурцы, Или мужской разговор

Николай Хохлов – человек и профессионал, каких на заводе мало. Потому, вероятно, и ценят его в инструменталке. Профессионализм у него какой-то не заметный, не навязчивый. На работу приходит раньше других, станок его шлифовальный всегда в порядке, ни громкого слова, ни, тем более слова матерного, от него не услышишь. Однако необходимо заметить, что и мастера, и другие цеховые начальники, обращаются к нему по имени отчеству. Видимо по тому, что дело свое рабочее делает, как теперь говорят «классно». А работа инструментальная ой, как не проста! «Вынь, да положь» микрончики, при идеальной чистоте и при максимальной недоступности. Если не инструментальщики, то кто? Чтобы понять это, мало самого высшего образования, надо «повариться» в этом котле не один годик.

Всему свой черед. Хлеб растет, коровы пасутся, заводы крутятся, самолеты летают.

– Николай Иванович, помогай! Заказ на деталь, каких раньше не делали. На тебя вся надежда. По-всякому пробовали, не получается.

Проверил Николай станок – подул, помазал, где надо, и пошла работа кропотливая, задумчивая. Но все не то: и круга менял, и режимы, и душу наизнанку выворачивал, а толку нет. Начальники у станка торчат, технологи мешают только.

– Шли бы вы, ребята, по своим делам. Здесь я уж сам как-нибудь постараюсь.

Старался, старался, а результата все нет. Все ушли, только молодой инженеришко рядом крутится. Начальство велело, мало ли что потребуется. Корифеи на таких внимания почти не обращают. Крутится и крутится, толку то все равно никакого. А в этот раз случай особенный – не идет деталь, хоть вой. И ему Николай Иванович предлагал пойти «подальше», а он со своими предложениями суется, «ума то нет».

– Давай, – говорит, – дядя Коля, на кругу «лыски» сделаем. Я недавно в журнале читал, что от пригара помогает, и камень не сыпится.

Решил попробовать.

– Чем черт не шутит, давай!

И попробовали, и получилось то, что надо, и жизнь стала налаживаться.

В пятницу у проходных Николай своего спасителя ждет. Привел к себе домой, на стол бутылку «Перцовки». Жена соленые огурцы с картошкой жареной и ушла. У мужиков свой разговор – мужской.

По-разному у нас складывается жизнь и домашняя, и производственная. Где ложь, а где, правда, одному Богу известно. Но правда профессионалов, в основе которой добро – это правда людей счастливых, так мне кажется. А еще мне кажется, что наряду с красотой и любовью, профессионализм людей искренних, людей светлых спасет наш мир. Только профессионалы – творцы в трудах своих по-настоящему и свободны.

А как Вы думаете, господа?

Горящая путевка

Михаила Васильевича Ромина знали все заводчане, особенно те, кому за тридцать. Еще бы не знать, он самый главный человек по путевкам в завкоме.

Всю жизнь люди трудятся, что бы жить достойно. Делают все возможное, что бы было как у всех: участок в коллективном саду с домиком и с мотоциклом, что б туда ездить. Работают на производстве, на огороде и дома. Работают ради всяких других «что бы», пока жив человек. А вот на отдых почти никогда не хватает ни времени, ни денег. Но ведь отдыхать человеку также необходимо и даже желательно. А отдыхать лучше всего не на лавочке возле своего дома с пакетом семечек, а где-нибудь на солнышке, и желательно под присмотром докторов. Еще лучше у теплого моря без комаров, мух, покосов и прополки на огороде.

Вот именно по этому, Ромина знают все заводчане, особенно кому за тридцать, кто и рад бы копить на отдых, да копилка худая, сколько не клади все вылетит.

Наступает поздняя осень, потом зима вместе с ранней весной и путевки в санатории и Дома отдыха начинают «гореть». Почему то слово « гореть», настолько гармонично вошло в наш быт, что это не требует объяснения. Ведь нормально же сказать: «Заканчивается срок продажи». И это ни что иное как «распродажа». Распродажа случайных, очень дорогих и не очень престижных путевок для тех, кто отдыхает летом и весьма престижных для мало обеспеченных граждан, которые отдыхают в межсезонье.

К таковым в нашей России, как при Советах, так и при капиталистах относятся инженерно-технический персонал и мелкие служащие. Вот их то и начинают добровольно-принудительно отправлять в отпуска в межсезонье те, кто регулярно свои проводит летом. Ну и естественно, дорожка ведет туда, где эти путевки «горят», в завком к Ромину.

У кабинета к нему всегда два-три человека, не больше. Прием короткий. С порога вас встречает доброжелательный взгляд из-под очков.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Что Вам предпочтительно: отдыхать или поправлять здоровье?

– Лучше бы совмещать и то, и другое.

– Я Вас понимаю. Но голубушка, где ж Вы были раньше. Только вчера забрали такую путевку. Мне искренне жаль. Однако, Вы не расстраивайтесь, у меня, кажется, все же есть то, что Вам нужно. Не спеша листается «амбарная» книга

–Да есть, исключительно подходящая Вам путевка, из директорского фонда. Что, холодно? Не переживайте, номера теплые, питание отличное, встречают и провожают на «Волге», процедуры по высшему классу. А вот мужичка я Вам не гарантирую. Хотя все кто там были, возвращались весьма довольными. Ходить не обязательно, звоните, если определитесь. С решением поторопитесь. День, два – путевочка не простая. До свиданья, голубушка.

На весь прием не более пяти минут и «голубушка» выходит из кабинета окрыленной, и непременно улыбаясь. Решение практически уже принято: «Попрошу деньжат у родителей, займу у брата. Все, еду».

Ждущие своей очереди, уверены, что и с ними будет все так же по-доброму. И не ошибаются. Так как доброта, не может быть искусственной. Она либо дана человеку от рождения, либо ее нет. Об этом знают все те, кто пошел в отпуск с путевкой, заказной или горящей. Знают и все те, кто работает рядом с отпускником, а это весь завод. Пошел к Ромину – значит, человек собирается в отпуск и вернется другим, самую малость, но другим человеком. Хорошо, если более спокойным и более здоровым.

Наверное, нет ничего важнее в общении, чем видеть себя в том кто рядом, уметь слушать и уметь услышать тех, кто нуждается в тебе, тех, кто зависим от тебя. Ведь все меняется в нашем мире.

Завод в советские времена всегда был большой семьей. Путевки «горели» и «не горели», но от этого, ни кто не страдал, а скорее даже наоборот. И мне, почему-то кажется, что участие именно добрых людей в делах с путевками просто необходимо. Кстати фамилия – Ромин, совсем, не обязательна. Главное в этой истории человеческие отношения.

Откровенно говоря, мне не хотелось бы оказаться в том времени, когда человечность и доброта станут загадкой для современников, потому что именно их нам и не достает сегодня по всей нашей жизни. А без этого вряд ли поднимется Россия. Не правда ли, Господа?

Новый собор

Дядюшка Василий Васильевич скончался в ночь на субботу, по истечению почти полуторагодовалого лежания в постели. Состояние его иногда улучшалось, но ненадолго. Перед кончиной приходили к нему воспоминания о деревенской жизни, о том, что составляло необычные впечатления самой яркой поры его жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.