Былинки
Истории из жизни священника
Александр Балыбердин

© Александр Балыбердин, 2023

ISBN 978-5-0059-1763-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Меня не раз спрашивали, как я стал священником, и как этот выбор изменил мою жизнь? С кем на этом пути свела судьба? Что эти встречи помогли почувствовать и понять? Зачем все это было?

Вопросов не счесть, и, возможно, пришло время на них ответить. Прямо, честно и не занудно, без поучений и инструкций, которые никому не нужны. В виде коротких историй из жизни священника.

Поэтому я решил назвать книгу «Былинки». Название понравилось мне тем, что в нем сочетаются «быль» – рассказ о том, что было, и «былинка» – одинокий цветок или стебелек травы, особенно красивый осенью, когда пора итожить жизнь. Размышляя о важном, благодаря всех добрых людей и надеясь, что она будет интересна читателям.

Александр Балыбердин

Часть 1. Давайте, познакомимся!

1. Как-нибудь попроще

– Как Вас представить? – спрашивает девушка, модератор круглого стола, листая сценарий.

– Как-нибудь попроще. Можно просто отец Александр.

– Ну, что Вы? Разве так можно? Видите, как много людей собралось? – девушка кивает в сторону переполненного зала. – И каждого надо заинтересовать!

Я понимаю, что институт впервые пригласил священника для общения со студентами, и теперь важно не ударить в грязь лицом. Тем более, что в первом ряду сидит проректор, который до сих пор сомневается, надо ли было пускать меня в «огород»?

– Маша про Вас мне все написала! – девушка листает блокнот. – Только не могу найти. Где же это? Ах, да. Вот! Нашла!

Она ловко загибает лист и медленно, почти по слогам, читает:

– Протоиерей, член Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви, ключарь Успенского кафедрального собора, писатель, кандидат исторических наук, лауреат Всероссийской премии «Просвещение через книгу», председатель Епархиальной комиссии по канонизации…

Последнее слово дается особенно тяжело, и я ее останавливаю.

– И Вы думаете, что после всего этого кто-то захочет со мной поговорить?

– Почему?

– Потому что это похоже на некролог. Что же интересного может рассказать покойник?

Девушка улыбается.

– И как тогда Вас представить?

– Скажите: священник, историк, писатель. Там разберемся.

2. На своем языке

– Скажите, Вы – либерал или патриот?

Женщина средних лет с интересом смотрит мне в глаза.

– Христианин.

– Ну, это понятно. А Вы за демократию или за монархию?

– Я за Евангелие и за Церковь.

– В каком смысле? – удивляется женщина.

– В том смысле, что не надо тянуть Церковь на свою сторону, в разные лагеря. А надо дать ей мыслить, говорить на своем языке – языке Евангелия.

– Это как?

– Например, перестать делить христиан на патриотов и либералов. Потому что таких слов и людей в Евангелии нет.

– А какие есть?

– Например, есть мытари и фарисеи.

– Да, слышала, – соглашается женщина. – Только причем тут они?

Собеседница устало машет рукой.

– Вот то-то и оно. Христос говорит об одном, а мы о другом. Так и живем.

3. Огурцы в рассоле

– Зачем крестите малыша?

Молодая мама, двадцати с небольшим лет, растерянно смотрит на меня, затем на сыночка и неуверенно отвечает.

– Чтобы не болел.

– А еще?

– Чтобы учился хорошо.

Женщина смущенно улыбается, а я стою и молчу, в ожидании третьей попытки.

– Ну, чтобы у него, вообще, все сложилось.

– Простите, но этого нам никто не обещал. – Максимально спокойно отвечаю я, стараясь не вызвать всеобщего возмущения, но безуспешно. Несколько десятков глаз впиваются в меня: «Как же так, и зачем мы тогда сюда пришли?».

– Тут вот какое дело…

Я делаю небольшую паузу.

– Чтобы ребенок был здоров, занимайтесь физкультурой, закаливанием. Чтобы был умным, отдайте в хорошую школу, наймите репетиторов. Разве не так?

Родственники переглядываются. В самом деле, зачем крестить, если всего этого можно достигнуть без Церкви? Не потому ли, однажды осознав это, люди перестают ходить в храм?

– Если, уж, ходить в Церковь, то за тем, чего в миру нет, а в Церкви есть, – продолжаю я. – Догадались что это?

– Любовь что ли? – неуверенно, спрашивает крестная.

– Да, именно любовь к Богу и ближнему, – соглашаюсь я. – Потому что Церковь для того и существует, чтобы Вы могли этой любви научиться.

«Как это?» – читаю в глазах папы вопрос и, не дожидаясь, когда он прозвучит, спрашиваю:

– Огурцы, на скорую руку, солили?

Собравшиеся смотрят на меня с удивлением, не понимая, причем тут огурцы, и как это связано с крещением. Объясняю.

– Берем пакет. Наливаем в него воду. Складываем пару ложек соли. Хорошенько взбалтываем. Помещаем в рассол огурцы. Завязываем пакет, и уже вечером у нас будут малосольные огурчики. Верно?

Старшее поколение понимающе кивает.

– А если сделать тоже самое, но только огурцы положить не в пакет с рассолом, а рядом с ним? Они станут солеными? Конечно, нет!

Родственники улыбаются, а я продолжаю.

– Вот примерно также поступают родители, которые крестят детей, а сами в Церковь не ходят. Как те самые огурцы, что лежат отдельно от рассола. Чтобы крещение, в самом деле, вас изменило, надо поместить себя в рассол – прийти в Церковь. Только тогда вы осолитесь.

На этот раз уже все улыбаются и кивают головами. Слава Богу! Значит, объяснил.

4. Надо ли любить себя?

– Нет, Вы мне прямо скажите, надо себя любить или не надо?

– Хорошо. Скажу. Только сначала скажите, что в Вас «своего»?

– В каком смысле?

– В прямом. Того, что Вы считаете тем самым «своим», которое надо любить или не любить?

Мой собеседник, моложавый ровесник и обладатель роскошной рыжей бороды, аккуратно подстриженной по последней моде, неловко переступает с ноги на ногу. Видно, что такого поворота он не ожидал, и тогда я предлагаю:

– Может, начнем сначала?

– Давайте.

– Тогда, пожалуй, начнем с того, что Вы не сами себя родили. Не так ли?

Мужчина кивает.

– Значит, Ваша жизнь – не только Ваша, и жить лишь для себя неправильно. Надо почитать родителей, которые эту жизнь дали, заботились о Вас, кормили и поили, одевали и учили всему хорошему. В том числе правильно держать ложку и вилку, не совать пальцы в розетку. Было такое?

Собеседник улыбается, и это хорошо. Значит, готов слушать дальше.

– Затем Вы пошли в школу, где учителя учили Вас читать и писать, считать и дружить, не дергать девочек за косы и не драться с мальчиками, не списывать и не ябедничать, отвечать за свои поступки. А такое было?

– Было, – соглашается мужчина.

– При этом авторы книг, которые Вы читали, также стали Вашими учителями.

– Это как?

– Например, в ясный зимний день так и хочется воскликнуть: «Мороз и солнце, день чудесный!». Но ведь это наше. Потому что это придумали не мы, а … – делаю паузу.

– Пушкин.

– Верно! И это не случайно, потому что «с кем поведешься» … – снова делаю паузу.

– … «от того и наберешься», – заканчивает бородач.

– И снова это придумали не мы, а русский народ. И так можно продолжать без конца. Потому что всему, что в нас есть кто-то нас научил.

Мужчина какое-то время молчит, затем улыбается и спрашивает:

– Получается, что «свои» в нас только анализы?

– Да, и то, как посмотреть, – соглашаюсь я, и мы оба смеемся.

И все же, глядя на собеседника, я вижу, что это открытие ему не по душе, он явно разочарован, и потому спешу его успокоить.

– Не переживайте! На самом деле, в каждом из нас все же есть «свое» и оно поистине уникально, единично, неповторимо и поэтому необычайно ценно. Как бесконечно важен и ценен каждый мир, даже если он невелик.

– Что же это такое? Если всему меня кто-нибудь научил, и все детали «пазла», из которого я состою, не мои! – спрашивает мужчина.

– Однако то, как Вы его сложили – Ваше. За это и будем держать ответ. За то, что в итоге у нас получилось – храм или минное поле?

– Конечно, лучше храм! – восклицает собеседник. – Но как его сложить?

– А Вы приглядитесь к хорошему. Внимательно и глубоко, до самого основания, и тогда во всем достойном, красивом, честном и чистом Вы непременно увидите Христа, услышите Его слова, почувствуете Его присутствие. Поэтому, отвечая на Ваш вопрос, скажу так – надо любить не «свое», а Христово, в том числе в себе и в других. Тогда Вы не потеряете ничего хорошего и, поверьте, еще многое приобретете.

5. Зачем освящать квартиру?

– Вы просили освятить квартиру, а зачем?

Хозяева переглядываются и пожимают плечами.

– Хотите, объясню? Но сначала скажите, зачем вам нужна квартира? Что вы в ней делаете?

– Как что? – удивляется муж. – Живем! Отдыхаем после работы, едим и спим, смотрим телевизор и принимаем гостей.

– Раньше с нами жили дети, теперь у них свои семьи, – добавляет жена, – но они все равно нас навещают, приводят внуков.

– В общем, все как у всех. Ничего необычного, – резюмирует муж. – А что Вы имели в виду, когда спрашивали?

– Все это верно, – говорю я. – Только ради одного этого отвечать квартиру не надо.

– А что надо?

– Надо купить большой кухонный стол и холодильник, телевизор, диван и кровать.

– Так все это уже есть.

– Я заметил.

– Зачем же тогда ее освящать?

– А вот зачем.

Я специально беру паузу, чтобы привлечь внимание хозяев.

– Скажите, что будет, если вы приедете к соседям и станете давать советы: «Эта мебель давно устарела. Шторы тоже надо поменять, телевизор поставить в другой угол, а кухню выкинуть на свалку и купить новую».

– Да, они сами меня выкинут на свалку, – улыбается муж.

– Верно! Потому что «в чужой монастырь со своим уставом не ходят»

– Или, как говорят в Армении, «на чужую свадьбу со своим барабаном не ездят», – добавляет хозяин квартиры.

Мы оба улыбаемся.

– Верно! Вот и наведите порядок в своем «монастыре». Причем сделайте так, чтобы в нем было не только «дорого, богато», но также духовно красиво.

– Это как?

– Чтобы в вашем доме никто ни с кем не ссорился, не обманывал, не сквернословил, не завидовал, но все бы любили и помогали друг другу.

– И что тогда?

– Тогда ваш дом превратиться в подобие церкви, станет тем местом, где Царство Небесное приблизилось и засияло для вас, ваших родных и близких.

Супруги какое-то время молчат, смотрят друг на друга, и затем муж говорит:

– Да, уж! Задали задачку! Где же на все это сил найти?

– Верно! – итожу я разговор. – Тут без помощи Божией никак не обойтись. Вот об этом и молимся, именно для этого квартиру и освящаем.

6. Пять за нищету духа

– Ах, как хотелось бы, чтобы наша гимназия стала по-настоящему православной! А то, бывает, сравню наших и других выпускников и не вижу разницы, – сокрушается знакомая учительница.

– Не отчаивайтесь, – спешу я утешить, – ведь «самого главного глазами не увидишь». К тому же то, о чем Вы мечтаете, боюсь, не достижимо.

– Почему?

– Потому что для этого надо принимать в гимназию не по навыкам чтения и письма, а по Заповедям блаженства, то есть не будущих медалистов и отличников, а смиренных и милостивых, алчущих правды и миротворцев.

– Кто же такое позволит? – улыбается учительница, решив, что я шучу, но я не шучу и вполне серьезно продолжаю.

– Тут дело даже в другом.

– В чем?

– В том, как Вы все это собираетесь измерить и затем ставить оценки?

– Ну, да, в самом деле, – соглашается она. – Так и представляю: «Садись, Петров! Ставлю тебе за нищету духа – пять, а за чистоту сердца – четыре».

Мы смеемся.

– Поэтому еще раз прошу не унывайте. Если Вы об этом думаете, уже хорошо. Тем более если что-то для этого делаете. Бог в помощь!

Лицо женщины светлеет.

– Получается, что табличка на входе в нашу православную гимназию не важна?

– Напротив, очень важна! Только она показывает не то, что уже есть, а то, что должно быть. Направление. Курс. Ориентир. Его и будем держаться.

7. Шутка

Анапа. Пляж. Между рядами лежаков к морю, не спеша, спускаются две загорелые дамы, явно не обремененные заботами о хлебе насущном. Из динамиков звучит веселая музыка, заряжая отдыхающих хорошим настроением.

– Мое любимое! Бах, «Шутка», – замечает одна из дам, желая удивить подругу знанием нестареющей классики.

Подруга понимающе кивает головой, но тут с одного из лежаков раздается:

– Вообще-то это Вольфганг Амадей Моцарт, соната для клавира №11, третья часть, «Alla turca» или «Турецкий марш», – робко, в полголоса замечает мужчина уже, должно быть, пожалевший о том, что не смог удержать язык за зубами. Однако вызов брошен, и на него придется отвечать.

Любительница классики на мгновение приходит в ступор, а вторая дама ошалело бросает взгляды, то на свою подругу, то на правдолюбца, прикидывая, чем может закончиться их дуэль. Однако дальше следует столь неожиданный и изысканный кульбит, что его в пору встретить громкими и продолжительными аплодисментами.

– Ясное дело, Моцарт! – отвечает дама и, повернувшись к подруге, ставит точку. – Я же говорю, шутка!

Дамы, как ни в чем не бывало, продолжают дефиле. Я смотрю им вслед и думаю: «Так развернуть ситуацию, и при этом самой развернуться, переобуться на лету – это надо суметь! Такому в школе не научат».

8. Поповская болезнь

– Поздравляю, отче!

По-братски обнимаю только что посвященного в сан молодого священника. Он смущенно улыбается.

– Можно спросить, что самое сложное в служении священника?

– Может тебе кого другого спросить?

Я показываю глазами на отца благочинного, который уже разоблачился и собирается выйти из алтаря.

– Да я уже спрашивал, – с обезоруживающей простотой отвечает ставленник.

– И что?

– Так именно он меня к Вам и послал. Вот отца Александра, говорит, пойди и спроси.

– Ну, если благочинный … – тяну я, а сам собираюсь с мыслями и отвечаю. – Думаю, главное, не заболеть «поповской болезнью».

– Это как? – удивляется мой молодой друг, которому в семинарии ни о чем таком не рассказывали.

Я предлагаю отойти в сторону, чтобы не превращать наш разговор в открытую лекцию.

– Третью заповедь помнишь?

– Не произноси имени Господа Бога твоего всуе, то есть напрасно, – рапортует вчерашний семинарист.

– А раз так, то, получается, что наша вера должна быть скромной и негромкой. Верой мытаря, а не фарисея. Верно?

Вижу, мой товарищ «завис», и, пока он не опомнился, продолжаю:

– Кстати многие прихожане это понимают и поэтому не любят, когда кто-то из священников ездит на элитной иномарке, заводит дружбу с большими начальниками, говорит пафосные речи, катается по заграницам или модно одевается. Не потому что «завидно», а потому что «нескромно».

По лицу моего собеседника пробегает улыбка. Видимо, представил себя в подряснике от «Gucci».

– Кажется, я понял, – говорит он, – вера должна быть скромной, а священники всегда на виду.

– Не просто на виду, а на амвоне, на голову выше остальных. Вот ее, случается, и обносит.

Я выразительно стучу пальцем по лбу, и мы оба улыбаемся.

– Причем каждого по-своему: одни бросаются всех учить, другие – всеми руководить, третьи – задирают нос. Но общий знаменатель один – отсутствие скромности, которое в Евангелии называется «фарисейством». Такая вот «поповская болезнь» получается.

Товарищ улыбается, но как-то через силу.

– И как ей не заболеть?

Хороший вопрос. Пожалуй, самый важный. Но как на него ответить, чтобы самому не заразиться? И тут я вспоминаю владыку Хрисанфа, который никогда не давал советов от себя, но всегда ссылался на одного загадочного и мудрого знакомого.

– Когда-то один человек, – говорю я, – сказал об этом так: «Просто каждый раз, когда в Евангелии речь заходит о фарисеях, думай, что это сказано о тебе и для тебя».

– И помогает? – все с той же обезоруживающей простотой спрашивает мой молодой друг. Но я молчу и лишь пожимаю плечами. Ведь спрашивать об этом надо не меня, а других.

9. Бывают ли чудеса?

Бывают ли чудеса? А вот, послушайте.

В начале марта 1997 года мне выпала командировка в село Рябово на родину художников Васнецовых. Тогда там на территории музея заканчивали строить деревянную церковь. Пришло время ставить иконостас, что вызвались сделать «Вятские кустарные мастерские», в лице Олега Чарушина, которого мне предстояло сопроводить.

Решили выехать 4 марта, ранним утром. Сразу скажу, что больше никогда и никуда в этот день я не ездил и не поеду, и вот почему.

Едва наша казенная «Волга» покинула город, начался снегопад, который спустя полчаса превратился в пургу. Из-за чего у Просницкой горы скопился десяток «камазов», которые не смогли в нее подняться. Однако нас это не остановило.

К обеду мы были в Зуевке, в кабинете главы района, который еще раз попытался отговорить нас от поездки. К тому времени пурга уже превратилась в буран, но за спиной было полторы сотни километров, а до Рябово оставалось всего десять, и мы решили рискнуть. Вскоре снег повалил настолько плотной пеленой, что нам с Олегом в ярких, разноцветных куртках пришлось по очереди бежать перед машиной и показывать водителю дорогу. Но это не спасло. Ровно на середине пути наша «Волга» провалилась передними колесами в снег и встала как вкопанная, в прямом смысле этого слова.

Дело к обеду. Вокруг никого. Мороз крепчает, а буран не стихает. Что делать? Принимаем решение – водитель остается в машине, а мы бежим назад, к трассе, в надежде поймать машину и уговорить шофера вызволить нас из снежного плена. Не замерзать же в поле!

Прощаемся и бежим. По пути встречаются такие же бедолаги, которые с надеждой смотрят нам вслед. На бегу приходит мысль помолиться святителю Николаю, и, чем ближе к трассе, тем наша молитва звучит громче и жарче.

Вот и перекресток. Останавливаемся, чтобы оглядеться. Однако вокруг, как назло, никого. Только пронизывающий ветер, сырой, липкий снег и поле, медленно взбирающееся по склону холма к деревне Мухино.

Неожиданно, в дальнем углу этой унылой картины появляются две маленькие точки и начинают медленно спускаться с холма по направлению к федеральной трассе. Все ближе и ближе. Я смотрю и не могу поверить глазам. Да, это же два грейдера! Огромных, желтых, разгоряченных и неимоверно уставших за несколько часов, пока продолжается метель.

Обалдев от удачи, мы бросаемся наперерез, громко крича и размахивая руками. Словно, проведя полжизни на необитаемом острове, заметили на горизонте спасительный корабль. Тормозим грейдеры. Однако водители наотрез отказываются прийти на помощь, так как уже с утра в полях, не обедали и недавно получили новое задание. Приходится пойти на хитрость, сказав, что по дороге на Рябово застряла губернаторская «Волга».

В итоге, высказав без диктофона и протокола все, что они думают, водители решают разделиться. Один отправляется выполнять задание, а второй соглашается спасать губернатора. Я еду с ним, а Олег остается на трассе, так как места в кабине мало.

В дороге мне приходится выслушать все, что наш спаситель думает о погоде, власти, начальниках и, лично, художниках Васнецовых – «поповских детях и бездельниках, которые непонятно зачем кисточками махали, а теперь государство, на народные деньги открыло музей, который никому не нужен».

Двигаясь в буране, почти на ощупь, грейдерист выдергивает из сугробов машину за машиной и наконец нашу «Волгу». Не обнаружив в ней губернатора, он добавляет пару крепких слов и уезжает восвояси. Мы же возвращаемся домой и, подобрав на трассе Олега, узнаем, что мимо него не проехало ни одной машины. И только тогда я понимаю, что, если бы не святитель Николай, сидеть нам в сугробе до позднего вечера, а, может, и всю ночь. А еще говорят, что чудес не бывает!

10. Вырастет и сам разберется

– Нет, нет! Крестить сына пока не будем. Пусть вырастет и сам разберется.

Молодая мама смотрит мне в глаза. Прямо и уверенно, не отводя взгляда. Такую не переубедишь, и все же я делаю попытку.

– А Вы уверены, что разберется?

– Конечно! – Взгляд мамы становится почти стальным, пуленепробиваемым.

– Да он уже и сейчас, смотрите, какой умненький! – приходит на помощь дочери теща и начинает трясти погремушкой у самого носа младенца, так, что тот заходится плачем. Наконец ребенок перестает плакать, и теща победно заключает:

– Видите, какой умница! Да мы нашего Данечку в самую лучшую школу отдадим!

– А может не надо? – робко спрашиваю я, понимая, что это провокация, но удержаться от нее нет сил.

– Почему? – удивляется теща.

– Пусть вырастет и сам разберется, нужна ему школа или не нужна?

Теперь уже все родственники смотрят на меня, как на идиота, а теща берет на руки малыша и, продолжая его баюкать, говорит, явно для меня.

– Не плачь, Данечка! Дядя сам не знает, что говорит! Да как же школа не нужна! Всем нужна, а тебе не нужна?

– Вы это, батюшка, полегче, – встревает в наш спор тесть и кивает глазами на супругу. – Валентина Михайловна завуч. С ней такие штуки не пройдут.

Я спешу понизить градус разговора.

– Вы абсолютно правы, и школа, конечно, нужна. Как же без нее? Школа учит нас быть умными и успешными, сильными и здоровыми. Только этого мало.

– Как мало? – удивляется Валентина Михайловна.

– Потому что мир, который состоит из умных и успешных, сильных и здоровых, но не добрых людей – это ад. И многие учителя это понимают. Неслучайно лучшие из них стараются научить детей не только считать и писать, но также не обсчитывать и не писать доносы. Многие, но к сожалению не все.

Валентина Михайловна понимающе кивает головой. Видимо, задел за живое.

– Поэтому правильно поступают те родители, которые стараются восполнить то, чего современная школа дать не хочет или не может. И в этом важном деле едва ли не главный их союзник и помощник – Церковь. Кто это понимает, тот крестится и в церковь ходит.

Смотрю на собравшихся и вижу, что мои слова заставили их задуматься.

– Поэтому, прошу, не откладывайте. Крестите малыша. Пусть растет не только умным и успешным, но также добрым. Ведь именно добрые люди делают мир лучше, и никто из нас не хочет, чтобы наши дети и внуки жили в аду. Не так ли?

11. Если интересен человек?

Когда я заканчивал институт, в школьную программу ввели новый предмет «Обществоведение». Программа по нему называлась «Человек и общество», поскольку предполагалось, что сначала учитель расскажет детям о том, как устроен человек, и уже затем о том, как устроено общество, и как можно сделать его лучше.

Готовить к преподаванию нового предмета нас начали на последнем курсе. Поручено это было легендарному философу Александру Кузьмичу Останину, который тогда нам, молодым студентам, казался ровесником Маркса и Гегеля. С той разницей, что те уже умерли, а Александру Кузьмичу это не грозило – он был бессмертным.

И вот в один прекрасный день Александр Кузьмич объявляет, что подготовка окончена, и скоро мы встретимся на экзамене. Студенты выходят из аудитории, а я пробираюсь к философу, который складывает конспект в старый портфель, и спрашиваю:

– Вы обещали рассказать о человеке, а сами все время говорили о том, как устроено общество – об экономике и политике, науке и образовании, культуре и искусстве, демократии и диктатуре. А как же человек? Когда будем говорить о нем?

Александр Кузьмич смотрит на меня, на свой портфель, затем снова на меня и говорит:

– Если интересен человек, это не ко мне, а в Церковь!

После чего закрывает портфель и выходит из аудитории, оставив меня в состоянии легкого шока.

Вот так совет и, главное, от кого! От того, кто целых пять лет учил меня марксизму-ленинизму. И ведь он оказался прав. Если Вам интересен человек, приходите в Церковь.

12. Слабый пол

Супруги возвращаются из храма. Муж был в церкви впервые, и жена спрашивает:

– Ну, как? Понравилось?

– Очень, – отвечает муж. – Особенно, когда в конце службы вы, женщины, стали пропускать нас, мужчин, ко кресту. Сразу видно, что вы нас уважаете, считаете лучше себя, и это очень приятно.

– Глупенький! – подумала жена. – Ведь дело совсем в другом. Просто мы знаем, какие вы слабые. Вот и пропускаем вперед, а сами контролируем, чтобы раньше времени вы из храма не сбежали.

Подумала, но ничего не сказала, а только улыбнулась. И правильно! Вдруг муж обидится и больше в церковь не придет.

13. Кто любит, тот посуду моет

Во время крещения читаю Послание апостола Павла и еще раз выделяю главные слова: «Да во обновлении жизни ходить начнем». Поясняю:

– То есть, крестившись, будем жить новой жизнью!

– Это как? – спрашивает мужчина лет сорока, видимо, дядя малыша.

Обычно собравшиеся слушают, молча, и вопросов не задают. Ну, читает там батюшка что-то свое – пусть читает! Знать, положено. А этот, надо же, не утерпел. Надо отвечать.

– Это означает, что все надо делать с любовью.

– В каком смысле? – не унимается «богослов».

– Давайте, по-простому объясню, – предлагаю я и, пробежав взглядом по лицам собравшихся, замечаю, что они проснулись и с интересом ждут, каким будет ответ.

– Представим, что Вы, – обращаюсь к своему собеседнику, – пришли с работы домой и видите, что жена приготовила ужин, а сама ушла в школу за ребенком. Хорошо?

«Богослов» кивает головой и смотрит на стоящую рядом женщину, та улыбается, и я понимаю, что это его жена.

– Правда, хорошо! – поддерживаю я. – Первое, второе и компот. Непременно, компот!

Теперь уже улыбаются все собравшиеся.

– Сел, поел. А теперь вопрос, – я делаю паузу, – надо после себя мыть посуду или можно свалить в мойку. Ведь жена все равно домой придет, тогда и помоет. А сам на диванчик, к телевизору, с пультом в руке?

Жена, теперь уже открыто, с интересом смотрит на своего мужа, который на секунду теряется и неуверенно отвечает:

– Наверное, надо помыть?

– А почему?

– Ну, так… это… надо помогать… друг другу.

– Верно! – соглашаюсь я. – Потому что кто любит, тот посуду моет.

По рядам родственников пробегает дружный смех. Женщины бросают взгляды на мужчин – мол, слышали? Надо мыть посуду! Батюшка сказал!

– Вот и вы живите по новому, – заключаю я. – Старайтесь помогать друг другу, и все будет хорошо.

14. Когда власть всласть?

Звонят в дверь. Смотрю в глазок. Вижу на площадке двух молодых ребят – девушку и юношу, которые пытаются засунуть в дверную щель какую-то бумажку. Открываю.

– Доброго дня!

Высокий, худощавый юноша с черными и курчавыми как смоль волосами расплывается в улыбке так, словно до знакомства со мной у него все в жизни было не так. «Наверное, сектанты?», – думаю я и ошибаюсь.

– Разрешите представиться!

Юноша протягивает визитку.

– Кандидат в депутаты по Вашему округу…

Далее следуют имя, отчество и фамилия. Нехотя беру визитку.

– От какой партии?

– Это неважно, – сконфузившись, отвечает незваный гость.

– Ну, отчего же? Ведь, если партия прикажет, Вы именно так и проголосуете. Верно?

Кандидат пожимает плечами.

– Так кого Вы представляете?

Юноша называет партию.

– Тогда все понятно, – я возвращаю визитку. – До свидания!

Кандидат теряется, но быстро снова приходит в чувство.

– Кажется, я Вас узнал. Вы священник!

Гость задумчиво проводит рукой по курчавым волосам и вдруг совершенно серьезно спрашивает:

– Так Вам не нравится власть?

«Ого! – думаю я. – Как быстро он превратился из улыбчивого коммивояжера в чекиста!»

– А должна?

– Но ведь всякая власть от Бога. Верно?

– Верно, – соглашаюсь я. – Однако это не означает, что все начальники хороши. Неслучайно, когда мы молимся о властях, поем «Господи, помилуй!». Будь же все начальники хороши – пели бы иначе.

Такого поворота юноша явно не ожидал.

– Ну, и как их различить?

Спрашивает он уже не столь самоуверенно, даже с некоторым интересом. Поэтому я тоже смягчаю тон.

– Думаю, со временем Вы сами это поймете.

– И все же! – не сдается кандидат.

– Ну, что ты пристал к человеку, – вступает в разговор девушка. – Пойдем дальше! Вон сколько еще квартир надо обойти!

Но юноша не уходит. Видимо, я все же заставил его задуматься.

– Давайте, попробуем ответить на этот вопрос вместе? – предлагаю я.

Собеседник кивает, а я отступаю на шаг назад и спрашиваю:

– Если человек от Бога, то он старается к Нему прислушиваться. Верно?

– Так, – соглашается юноша.

– Значит, если Бог говорит, что в Царство Небесное нельзя войти без покаяния, то это справедливо также и для начальника?

– Положим, что это так, – после небольшой паузы, говорит кандидат.

– Следовательно, Божие благословение на том начальнике, который способен к покаянию или, проще говоря, открыт для критики и перемен, вплоть до оставления своей должности. Или я не прав?

Собеседник заметно ерзает, пару раз переступает с ноги на ногу и бросает взгляд на свою спутницу.

– Ну, допустим.

– Вот поэтому за тех, кто обеими руками держится за свое кресло, я не голосую.

– Так я же… первый раз … – начинает юноша, но я не даю ему договорить:

– Как и за тех, кто собирается в него вцепиться.

Щеки гостя вспыхивают румянцем, девушка дергает его за руку, но он не уходит.

– Просто, мой друг, Вы еще молоды и не знаете, насколько всласть бывает власть. Причем любая: директора и учителя, офицера и священника, мужа и даже… вахтера.

Услышав это, мой собеседник снова улыбается, но уже без той напускной, сектантской доброжелательности, как в начале.

– Без обид? – спрашиваю я и протягиваю ему руку.

Мы прощаемся, и я закрываю дверь. Гости звонят в соседнюю квартиру и продолжают свой обход, но мне почему-то кажется, что теперь их голоса звучат чуть иначе.

15. Патриотический шаблон

Показываю гостям города новый, недавно построенный храм.

– Скажите, а почему у него купола такие странные? – спрашивает девушка в платочке, длинной юбке, сандалиях и с маленьким рюкзачком за плечами.

– А что в них странного?

– Обычно, русские купола похожи на шлемы, а эти на … – девушка на секунду замолкает, пытаясь подобрать нужное слово, – … ракеты.

Чего, чего, а подобного сравнения я не ожидал, а девушка продолжает.

– А еще, бывает, покрасят церковь в какой-то мультяшный цвет. Вообще, все эти новомодные западные влияния мне не нравятся. Как-то непатриотично. А ведь своего забывать не надо, правда?

Спорить не хочется, но девушка, явно, ждет ответа.

– Правда, – соглашаюсь я. – Вопрос только в том, что считать своим?

– В каком смысле?

– Ну, вот, например, храм Покрова на Нерли Вам нравится?

– Конечно! – отвечает девушка.

– А Вы знаете, что это чудо древнерусской архитектуры построили немецкие мастера…

Ловлю в глазах девушки немой вопрос.

– … которых император Фридрих Барбаросса прислал во Владимир по просьбе князя Андрея Боголюбского? Так что более «непатриотичный» храм надо еще поискать!

Говорю и улыбаюсь, а собеседница, наоборот, серьезна, как никогда. В ее системе координат образовалась брешь, и корабль идет ко дну. Туда ему и дорога! Чтобы этому помочь, я добавляю:

– Кстати, Успенский собор Московского кремля построил итальянец Аристотель Фьораванти, Исаакиевский собор – француз Огюст Монферран, а храм Спаса на крови – Альфред Парланд, предки которого приехали в Россию из Германии и Шотландии.

Можно было бы продолжить, но быть занудным не хочется, и я итожу:

– Поэтому, хотя «патриотический шаблон» и удобен, но мерить им все и вся не следует. Можно ошибиться.

Смотрю на девушку. Она задумалась, и это именно то, чего я хотел.

Часть 2. Когда это началось?

16. Как я упал с колокольни?

– Не бойся! Мы сто раз на нее лазили, даже ночью, и ничего!

Мишка обвел взглядом старую заброшенную колокольню Троицкого собора, похожую на большой карандаш, торцом воткнутый в землю.

– Или все же испугался?

Я отчаянно замотал головой, пытаясь избежать позора. Хотя, честно говоря, лезть на колокольню мне не хотелось. Да ещё в такой жаркий день! Только пытаться объяснить это моим новым знакомым, бесполезно. Засмеют. Как пить дать, засмеют! Ведь я, хоть и родился в Яранске – маленьком городе на юге Кировской области, но уже давно живу в областном центре и, значит, городской, а им поблажек не дают. Придется лезть.

За триста лет колокольня глубоко ушла в землю, и, чтобы попасть внутрь, надо наклониться и пролезть в низкий проем, всего в полуметре от земли. Я делаю шаг, но Мишка решительным движением руки меня останавливает и пропускает вперед других пацанов, с которыми я познакомился вчера в первый день работы летнего лагеря.

– Пойдешь в конце, а Пашка тебя подстрахует.

Пашка – третьеклассник и самый старший в нашем отряде. На голову выше остальных мальчишек и, как минимум, в два раза толще. Такой актер Евгений Моргунов, только в миниатюре и неулыбчивый.

Вот и моя очередь. Наклоняюсь и шагаю в проем. Точнее, вползаю на четвереньках и уже внутри встаю в полный рост. Прямо передо мной – старая лестница, перила которой за века отшлифованы до блеска сотнями рук. Почти отвесная и, кажется, бесконечная, уходящая куда-то вверх, куда именно, разглядеть невозможно. В принципе, ничего необычного. Лестница как лестница. Только ступеньки маленькие, и ногу на них толком не поставишь. Да еще перила сырые, намыленные потными руками тех, кто лезет впереди меня, и потому скользкие. Держаться за них неудобно.

– Санька, как ты там? Лезешь? – кричит откуда-то сверху Мишка.

– Лезу-у-у-у-у, – кричу я, – и камнем срываюсь вниз едва ли не самой верхней ступеньки и тут же натыкаюсь на что-то большое и мягкое. Это Пашка, который поднимался следом и чуть-чуть меня притормозил. Чем, должно быть, спас мне жизнь, но полностью удержать от падения не смог. Поэтому, мгновение спустя, я ударяюсь о каменный пол, и проваливаюсь в кромешную темноту.

Сколько я был без сознания, не знаю. Только, когда очнулся, рядом никого не было. Ни взрослых, ни детей. Помню, я попробовал произнести слово «мама» и не смог, захрипел и закашлялся. Повернувшись, я почувствовал, как левый бок пронзила резкая боль. Однако делать нечего. Надо вставать и идти домой, где меня наверное уже потеряли. Благо, что идти недалеко, всего несколько кварталов.

Спустя четверть часа я стоял у дома на ул. Свободы, 52, но открыть калитку не смог. Поскольку, едва брался за ручку, бок снова пронзала боль. К счастью, вскоре показался сосед.

– Не знаешь, как дверь открыть? Совсем городской стал, – резюмировал он и впустил меня во двор.

Я не ответил. Лишь, молча, кивнул головой.

На следующий день мы снова носились по городу, но на старую колокольню больше не лазили. Лишь 27 лет спустя, в 2003 году, уже будучи священником, я рискнул в нее заглянуть и сделать снимок на память о моем первом знакомстве с Церковью, войти в которую с «черного входа», «на спор» и «за компанию» мне не удалось. И правильно! Потому что так в Церковь не ходят. Зато теперь я не понаслышке знаю, каково в такие минуты остаться одному, и никого за это не осуждаю.

17. Впервые в церкви

Известно, что первые впечатления самые сильные и запоминаются на всю жизнь. Поэтому, если вас крестили в детстве, скажите родителям «спасибо». Ведь это так здорово – познакомиться с церковью, когда ты маленький, все тебя любят, и голова еще не опухла от проблем и вопросов, ответы на которые люди, порой, ищут всю жизнь.

Мне, в этом смысле, не так повезло. Я родился в 1967 году, когда еще были свежи воспоминания о хрущевских гонениях на Церковь. Папа работал директором дома культуры. Мама была врачом и происходила из «бывших», как тогда называли купцов, попов и кулаков, которых советское государство не жаловало. Семья была на виду, и крестить меня в детстве родители не решились.

Поэтому в школу я пошел некрещенным и долгое время не догадывался о том, что в г. Кирове, куда к тому времени мы переехали, есть действующий храм. Когда же я об этом узнал, оказалось, что в ту сторону нельзя не только ходить, но даже смотреть. Иначе придется выложить на стол комсомольский билет, аттестат и будущую золотую медаль.

Однако оказалось, что планы на меня были не только у родителей и администрации школы, но также у Бога. Однако для того, чтобы Его план заработал, я должен был прийти в Его Церковь. Точнее меня надо было туда привести, и вот как это произошло.

В первых числах августа 1983 года наш 9-а класс с легкой руки родителей отправился в круиз по реке Волге. На колесном (были такие!) теплоходе «Парижская коммуна» нам предстояло пройти от Горького, как тогда назывался Нижний Новгород, до Астрахани и обратно. Делая остановки во всех крупных городах, в том числе в Куйбышеве, ныне это Самара.

Помню, как в жаркий день, накупавшись до одурения в реке, мы отправились в город. Что было особенно ценно, без сопровождавших учителей и родителей, у которых были свои планы. Неудивительно, что первым делом мы навестили ближайшее кафе, выпив одну на всех кружку пива. После чего разбрелись по городу в поисках арбузов, которые в этих краях особенно велики и сладки.

Купив арбузы, я вышел из магазина и увидел перед собой церковь, большую и красивую. Это был Покровский собор, единственный на весь город действующий православный храм. Но тогда я этого не знал, и просто решил подойти поближе, а затем и вовсе переступил порог и вошел. Прямо так, с двумя авоськами в руках, в каждой из которых лежало по огромному арбузу.

Шла вечерняя служба. Церковь была полна, но люди продолжали приходить. Засмотревшись по сторонам, я не заметил как оказался посреди храма. Неожиданно из алтаря вышли священники и спустились с солеи в народ. Толпа сделала шаг назад, я попятился вместе с ней и наступил кому-то на ногу.

Я обернулся и увидел девушку, примерно моего возраста или чуть постарше. Я уже приготовился услышать «куда прешь, болван!» или нечто подобное, но вместо этого девушка улыбнулась и еле слышно произнесла.

– Извините!

После чего со мной случилось то, что в науке принято называть «когнитивным диссонансом». «Так вот какие они, верующие! – подумал я. – Милые и добрые. Почему же тогда их гонят, и запрещают нам ходить в храм? Ведь я со своими арбузами, реально, отдавил ей ногу, а она… улыбается. Как такое может быть?»

Возможно, кто-то скажет, что это пустяк. Но, со временем, он помог мне понять простую истину: не важно, какая церковь – старая или новая, большая или маленькая, с золотыми куполами или без них – она не от мира сего. Поэтому и люди в храме ведут себя иначе. Не как в миру, а как в Царстве Небесном, которое в этот момент в этом месте приблизилось к нам и засияло, и ты вместе с ним.

Но это будет потом, а пока, смутившись своей неловкости, я вышел из храма и зашагал в порт. Конечно, не зная, что сорок лет спустя вспомню об этом случае и напишу о нем. С надеждой, что та девушка жива и сможет об этом прочитать. Ведь, если бы она поступила иначе, возможно, та первая встреча с Церковью стала бы для меня последней.

18. Тоненький канатик

Ощущение Церкви как особой реальности переживали многие. Было это и со мной.

Весной 1987 года, возвращаясь домой после срочной службы в г. Переславле Залесском, я впервые побывал в Троице-Сергиевой лавре и был настолько потрясен, что на следующий год снова приехал в Посад, на этот раз с друзьями. По стране шагала «Перестройка». Как говорили в те годы, «процесс пошел». Казалось, сам воздух был наполнен переменами, верой, надеждой и любовью. Чем же еще он может быть наполнен, когда тебе двадцать лет?

Я был некрещен. Мои друзья тоже. Но никто не возбранил нам войти в Троицкий собор, под сводами которого текла людская река к мощам преподобного Сергия Радонежского. Поплыли по ней и мы.

Очередь двигалась медленно. Настолько, что я смог разглядеть храм и людей, среди которых были заметны две группы. Одни спокойно и сосредоточенно стояли в очереди к святыне. Другие бродили по храму, рассматривая иконы и фрески, переглядываясь и улыбаясь, иногда вполголоса о чем-то беседуя. Прислушавшись, я понял, что это были иностранные туристы. Выходя из храма на соборную площадь, туристы весело щелкали языком и хватались за фотоаппараты, чтобы запечатлеть огромную лаврскую колокольню и другие достопримечательности.

Примерно через полчаса, сделав крутой поворот, очередь приблизилась к раке. Друзья отошли, и я теперь мог, не спеша, в тишине, нарушаемой только негромким потрескиванием свечей, разглядеть иконостас и Царские врата, справа от которых приглушенно сиял точный список «Троицы» Рублева.

Я видел, как верующие, поднимаются на солею, ставят свечи, подходят к иконостасу, прикладываются к одной из потемневших от времени икон, и затем, перекрестившись, благоговейно припадают к раке с мощами преподобного Сергия. Вблизи раки очередь пошла быстрее, и уже была готова, как река, вынести меня на солею, от которой меня отделял только толстый канат из бардового бархата. Вот передо мной осталось двадцать, пятнадцать, десять человек…

Я шел вдоль каната и с каждым шагом все более отчетливо понимал, что не могу через него переступить. Не имею права подняться на солею, зажечь свечу, перекреститься и приложиться к святыне. Научиться этому было несложно, и я уже выучил всю последовательность действий. Только, в моем случае, все это будет неправдой. Потому что я не крещен. Я – не христианин или, как говорили в старину, «нехристь». Поэтому и «Троица» Рублева, и преподобный Сергий, и храм, и горящие свечи, и монах, и все верующие находятся для меня за бархатным канатом, словно по другую сторону государственной границы, и я не имею права ее пересечь. Там, у раки преподобного Сергия – мой народ, но я не с ним. Мое место с иностранцами, охочими до всего необычного и улыбчивыми, но непробиваемо чужими. По крайней мере, сегодня.

Позже я не раз бывал в Лавре – один и с семьей, друзьями, учениками, прихожанами, но день, в который мне довелось ощутить присутствие Неба на земле, не забуду никогда. В тот памятный день границей между двумя мирами – горним и дольним стал для меня бархатный канат у раки преподобного Сергия. Граница была условной и, одновременно, такой реальной, что перейти ее я не смог.

Сжимая в руке свечу, я вышел из очереди и направился к выходу их храма, зная, что обязательно вернусь, но уже христианином. Так и произошло. Не сразу, а примерно через год. Потому что, как оказалось, чтобы Бог вошел в мое сердце, его было нужно освободить от идолов и хорошенько в нем прибраться.

19. Когда это началось?

– Вы сказали, что были пионером и комсомольцем?

– Был.

– И затем стали верующим?

– Да.

– А как к этому отнеслись Ваши родители?

Спросив об этом студентка, скорее всего, первокурсница, смущается и краснеет. Как будто спросила о том, о чем спрашивать неприлично, но я, наоборот, рад ее вопросу. Поскольку сам недавно вспоминал тот день, когда, прочитав одну из работ Энгельса о вреде религии и с ним не согласившись, пришел в комнату мамы и застал ее сидящей на кровати за чтением очередного детектива, которые, будучи врачом-невропатологом, она щелкала как орешки.

– А ведь Энгельс ошибался! – начал я свой рассказ и, не дав маме опомниться, вывалил на нее все свои сомнения и вопросы.

Мама отложила детектив и села повыше, навалившись на спинку кровати. Словно к ней пришел не сын, а очередной больной, и профессиональный долг требует выслушать его до конца, каким бы туманом не была полна его голова.

– И что было потом? – спросила студентка.

– Когда я закончил свою пламенную речь, мама какое-то время помолчала, затем смерила меня взглядом и спросила: «И когда у тебя это началось?».

По студенческой аудитории прокатились смешки.

– А что Вы ответили? Расскажите! – раздались голоса.

– Ничего не ответил. Просто улыбнулся, попросил, чтобы она понапрасну не переживала и вышел из комнаты.

– Неужели не было обидно?

– Конечно, обидно. Ведь я сам пришел к ней поделиться. Только, что поделаешь? Есть вопросы, в которых слова бессильны, и вопрос веры – один из них.

– Зачем же Вы тогда улыбнулись?

– Просто я знаю, что, когда человек сходит с ума, он теряет чувство юмора и перестает улыбаться. Поэтому улыбка – верный сигнал о том, ты здоров, и с головой все в порядке. Вот мне и захотелось послать маме такой сигнал.

– И как? Помогло? – пробасил кто-то с последнего ряда.

На этот раз уже вся аудитория залилась смехом. Люблю студентов. Особенно дерзких и смелых, у которых, что на уме, то и на языке.

– Вижу, что и Вас с головой тоже все в порядке, – ответил я и, услышав, как с новым гулом смешков слилась трель звонка, подитожил. – Не сразу, но помогло. Ведь, даже для того чтобы вырастить газон, необходимы годы. Тем более когда речь идет о вере. А раз так, надо научиться ждать.

– И как? Дождались? – спросил все тот же остряк.

– Дождался. Со временем мама стала ходить в храм, исповедовалась и причащалась. Так что для нас обоих тот разговор не прошел даром. Спасибо, что о нем напомнили.

20. Нужные слова

В декабре 1986 года я получил краткий отпуск и приехал из воинской части в родной Киров. Всего на десять дней, но как много они вместили! Навестил родителей и друзей. Прошелся по любимым кварталам. Вспомнил жизнь на гражданке. Даже немного потемпературил и во время болезни прочитал роман «Мастера и Маргарита», который тогда был впервые опубликован. И все же среди этих встреч, была одна, о которой хочется рассказать подробнее.

В те дни в кинотеатре «Мир» на улице Ленина шла ретроспектива фильмов Андрея Тарковского. Сам режиссер тяжело болел и медленно угасал от рака в Парижской клинике. Жить ему оставалось несколько дней. Однако об этом я не знал и как оказался на фильме «Андрей Рублев», не помню. Скорее всего, случайно.

Помню, фильм показывали не в основном, а в малом зале, который в начале сеанса был полон. Мне досталось место в последнем ряду, около двери, через которую периодически выходили зрители, не осилившие картины без привычного линейного сюжета и щедро рассыпанных по нему подсказок.

Признаюсь, мне тоже было непривычно, и все же я досмотрел фильм до конца. И правильно сделал. Потому что в одной из центральных сцен прозвучали слова, которые меня потрясли. Тогда, по своей непросвещенности, я приписал их автору сценария, и лишь через несколько лет узнал, что это были слова апостола Павла из первого послания к коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13:1—3).

В фильме после этих слов убийцы, посланные великим князем, ослепляют мастеров, приглашенных в Звенигород, чтобы построить там еще более красивый храм.

Идет XV век. Монголы терзают русские земли. Горят города и села. Льется кровь. Князья предают друг друга и, прикрываясь Церковью, мучают свой народ, который бежит от всех – монголов, князей и их веры. И вдруг посреди всей этой крови и грязи неожиданно звучит гимн любви!

Однако способны ли люди его услышать, если все, к чему прикасаются, они портят и губят? Как это произошло с мечтами о свободе и братстве, гуманизме и просвещении, правах человека и другими прекрасными идеями, которые все, казалось бы, уже безнадежно испорчены, и поэтому остается одно – признать эксперимент неудачным и закрыть лабораторию?

И все же не будем спешить. Ведь послание к коринфянам также было написано человеком. Как были созданы людьми иконы Рублева и фильм Тарковского. Значит, человек все же не безнадежен?

Думаю, что именно поиски ответа на эти вопросы, в итоге, привели меня в Церковь. А началось все с фильма, который тогда я досмотрел до конца. Как все-таки важно вовремя услышать нужные слова!

21. Они мешали строить социализм

– Дети свободны, а учителя я попрошу остаться! – звучат с последней парты слова, которые я уже давно приготовился услышать.

Восьмиклассники выходят из кабинета, а я остаюсь. Потому что учитель – это я. Точнее практикант, которому довелось вести урок в родной школе, надеясь, что никто из посторонних на него не придет, но эта надежда не сбылась.

Да еще как! Сегодня на мой урок пришла сама Елена Ивановна, заведующая кафедрой, одна из легенд нашего пединститута, который в этом году я заканчиваю и теперь, еще не факт, что благополучно закончу. Поскольку тема мне попалась непростая «Революции в Европе 1848—1849 годов. Возникновение марксизма», а там на каждом шагу ямы и ловушки. Особенно, когда накануне всю ночь ты читал сборник «Вехи», авторы которого громят тот самый марксизм, а журнал «Огонек», который ты выписываешь, регулярно печатает статьи о жертвах сталинских репрессий. Но я вроде бы справился и не сказал об этом ни слова. Хотя так хотелось!

Закрываю дверь за последним учеником и сажусь за соседнюю парту. Елена Ивановна какое-то время молчит, деловито листая лежащую перед ней тетрадь, и затем, по-прежнему не поднимая глаз, совершенно спокойно, с интонацией хирурга, который в сотый готовится отрезать воспалившийся аппендикс, спрашивает:

– Скажите, за что Вы так не любите марксизм?

Я теряюсь, поскольку никак не ожидал, что разбор моего урока проверяющий начнет именно с такого вопроса.

– Простите, о чем Вы спросили?

– За что Вы не любите марксизм? – повторяет Елена Ивановна.

За пару секунд я мысленно прокручиваю в уме весь урок. Как она догадалась? Ведь я не сказал о Марксе ни одного плохого слова, а о Ленине и большевиках тем более. Казалось бы, обошел все ямы и ловушки. К тому же за окном «перестройка», и любить марксизм уже никто не обязан. Хотя впереди нас, выпускников, еще ждет экзамен по марксизму-ленинизму, на котором тебя могут легко завалить. Было бы желание!

Смотрю на проверяющую и неожиданно для самого себя отвечаю:

– А за что его любить? Вон сколько людей погибло!

Это я о репрессиях, которые унесли жизни миллионов людей. Как я на такое решился? Видимо, без сборника «Вехи» все же не обошлось. Ответил и сам же своего ответа испугался.

Но Елена Ивановна – старый большевик, которого так просто голыми руками не возьмешь. Не зря поэт предлагал делать из них гвозди, «не было б в мире крепче гвоздей». Поэтому, по-прежнему не отрываясь от своей тетради, она спрашивает:

– Но ведь они мешали строить социализм, не правда ли?

Что я на это ответил, не помню. Поскольку услышанное и, особенно, как спокойно и без тени сомнения это было произнесено, меня потрясло настолько, что прошло уже больше тридцати лет, а я помню.

С тех пор все, что заканчивается на «изм», стало для меня сродни идолам, в жертву которым в древности люди приносили других людей. Казалось бы, с тех пор столько воды утекло, а привычка осталась. Привычка делить мир на своих и чужих, друзей и врагов и никого не жалеть. Даже самих себя.

Может попробуем обойтись без «измов»?

22. Как для меня умер коммунизм?

Чтобы рассказать о том, как это произошло, я должен вернуться в памятный день 22 апреля 1988 года, когда мы с друзьями решили прийти на главную площадь города и возложить цветы к памятнику Ленину.

Для этого сначала, в пять часов утра, мы пришли на берег реки Вятки, на которой тогда начался ледоход, после чего поднялись по сонным улицам к Театральной площади и только тогда возложили цветы. Под Первый фортепианный концерт Чайковского, который накануне я специально записал на кассетный магнитофон.

Спустя час или два, на пути в институт, мне снова довелось проходить мимо этого памятника. Вдруг вижу, как рабочие сгребают наши цветы и бросают в мусорный бак, хотя они еще не успели завять. Зачем?

Это стало понятно вечером, когда по телевидению был показан репортаж с торжественной церемонии возложения цветов, и диктор чеканным голосом сообщил: «Сегодня, в десять часов утра, руководители области и города первыми возложили цветы к памятнику вождю мирового пролетариата». Первыми? Но это же неправда! Первыми были мы, и не в десять, а в шесть часов утра! Верно, так и было! Однако чиновники не могут прийти к памятнику вторыми. Таков протокол! А раз так, то в этот момент постамент должен быть девственно чист! Вот рабочие и выбросили наши цветы в помойку.

Конечно, ни сам Ленин, ни коммунизм в этом не были виноваты, и все же в тот день они для меня умерли, и место в моей душе освободилось. Спустя примерно полтора года я принял крещение, и пришел в Церковь, в которой, конечно, тоже есть свой протокол, и все же любовь важнее.

23. Перестройка себя

Говоря, как много зависит от человека, я понимаю, что с этим согласятся не все. И это не удивительно. Ведь нас со школьной скамьи учили другому – главное, чтобы в стране было больше фабрик и заводов, школ и музеев, больниц и домов культуры, а какие люди в них работают – это не так важно.

Таково было материалистическое понимание жизни, на верность которому в советские годы должны были присягать все образованные люди. Без чего невозможно было поступить в институт, издать книгу, стать учителем или врачом, инженером или офицером.

Сегодня об этом забыли, а тогда ни один студент не мог избежать лекций по марксизму-ленинизму. Который, конечно, все учили по-разному, но на экзамене должны были отвечать одинаково: «1. Бога нет. 2. Кругом враги. 3. Мы лучше всех». О чем пропаганда твердила десятилетиями. Что же касается покаяния, смирения, милосердия и сострадания, то эти «поповские» слова знать которые было не обязательно и даже вредно. Поэтому не удивительно, что ВУЗы стали кузницей не только кадров, но также книжников и фарисеев. Хотя абсолютное большинство выпускников вряд ли знали, кто это такие.

И я был таким же. Но, к счастью, грянула перестройка. Да, именно к счастью. Когда советским людям, впервые за многие годы, разрешили не «жить строем» – не ходить на обязательные демонстрации, не думать как все, иметь личное мнение и даже его высказывать. Именно тогда в нашу жизнь пришли Булгаков и Замятин, Пастернак и Тарковский, Оруэлл и Хаксли, митрополит Антоний Сурожский, протоиереи Иоанн Мейендорф, Николай Афанасьев, Александра Шмеман, книги русских богословов и религиозных философов. И, главное, в нашу жизнь вошло Евангелие.

Помню, как, впервые взяв в руки небольшую, изданную за рубежом книгу, я с ней уже не расставался и везде носил с собой, в студенческой сумке вместе с конспектами и учебниками. Тогда газета нашего пединститута решила опубликовать несколько моих стихотворений, и меня попросили зайти к фотографу. Тот усадил меня на стул, покрутил, повертел и для большей выразительности предложил взять в руки какую-нибудь книгу. Я достал из сумки то самое Евангелие, раскрыл и спросил: «Пойдет?». Фотограф улыбнулся и щелкнул затвором.

Так в газете с шаблонным названием «По ленинскому пути» появилась моя фотография с комсомольским значком на груди и Евангелием в руках. И я не удивлюсь, если она раскрыта на славах «горе вам, книжники и фарисеи» (Мф. 23: 13), на которые тогда я не обратил должного внимания. Почему? Причин тому много, и одна из них в том, что, по привычке советских лет, я верил в силу технологий. Верил, что общество – это большой и сложный механизм, и, если какая-то деталь в нем вышла из строя, ее надо просто изъять и заменить. Например, заменить марксизм христианством, а компартию Русской Православной Церковью, и больше ничего делать не надо. Все исправится само собой.

Тогда, как раньше любая бабушка знала: «Не место красит человека, а человек – место». Следовательно, главное – не технологии, а человек. Однако, для того чтобы открыть эту простую истину, должны были пройти годы. И все же, благодаря «перестройке», был сделан главный шаг: мы поняли, что государство – не Бог, а раз так, то надо Его найти! Так мы пришли в Церковь.

24. Первое причастие

Когда кто-то впервые готовится к причастию, я всегда стараюсь эту подготовку облегчить. Хотя бы на первый раз. Потому что вспоминаю, как сам впервые причащался. Было это так.

Незадолго до окончания пединститута мне удалось организовать встречу студентов с секретарем Вятской епархии протоиереем Валентином Чаплиным. После которой, провожая отца Валентина, я спросил, как можно причаститься, и он ответил: «Приходи в субботу в Епархиальное управление». Ну, я и пришел, абсолютно уверенный в том, что именно там все и произойдет.

В те годы епархия помещалась в доме на ул. Герцена, а кабинет секретаря в пристрое над гаражом. Я сел на стул дверей и жду. Выходит отец Валентин.

– Ты чего здесь делаешь?

– Вот пришел исповедоваться и причаститься.

– Вообще-то это происходит в храме, – удивился священник, после чего бросил взгляд на стоявшие в углу приемной напольные часы.

– Впрочем, может, мы еще успеем. Внизу стоит машина. Спускайся! Я за тобой!

Воспоминания следующих минут до сих пор во мне живы настолько, что о них хочется рассказать в настоящем времени.

Весело сбежав по лестнице, мы прыгаем в машину и мчимся в Серафимовский собор. Тормозим у входа и видим, что церковь битком набита людьми, в нее не войти, а служба почти закончилась.

– Пройдем через алтарь! – Отец Валентин показывает на маленькую дверь с торца здания. – Иди за мной и ничего не трогай.

По узкой, крутой лестнице поднимаемся в алтарь и дальше, мимо престола, проходим на солею. Отец Валентин ставит меня перед аналоем с крестом и Евангелием, исповедует и накрывает епитрахилью.

– Молитвы прочитал?

Я киваю. Хорошо, хоть это догадался сделать.

Отец Валентин показывает в центр храма.

– Видишь, люди подходят к Чаше и причащаются? Иди туда, встань в конец очереди, и смотри, что и как. Но, главное, в чем исповедовался, тем не греши и вот, еще…

Отец Валентин наклоняется ко мне и серьезно, так, чтобы я хорошенько запомнил, говорит:

– Больше никогда так не делай и готовься к причастию, как положено. Три дня попостись и все, что следует прочитать, обязательно прочитай. Договорились?

Я снова киваю, и, спустившись с солеи, встаю в конец очереди и причащаюсь.

Что стоило отцу Валентину, 60-летнему священнику, секретарю епархии, посмеяться над наивностью студента, пришедшего причащаться в Епархиальное управление и выставить меня за дверь? Но, подобно тому, как добрый пастырь радуется заблудшей овечке и, взвалив на плечи, несет ее в родной дом, также и он тогда все отложил и привез меня в Дом Божий.

Никогда об этом не забуду, и уже много лет поминаю отца Валентина в молитвах, с недавнего времени, за упокой. После Вятки он еще долгие годы жил и служил в Москве – в Казанском соборе на Красной площади и на Крутицком подворье. А я через десять лет после этого случая, который сегодня вызывает добрую улыбку, стал священником и секретарем Вятской епархии.

Вот какие бывают повороты судьбы! И счастлив тот, кому доведется встретить на своем пути таких людей, как протоиерей Валентин Чаплин. Вечная ему память!

25. А сам не плошай!

Однажды мы с супругой Ириной и маленькой дочкой Настей поехали в село Быково, в гости к двоюродной сестре, и сели не на тот автобус. Пришлось просить водителя высадить нас на повороте и бежать в центр поселка Кумены к почте, откуда в шесть часов вечера в это село отправлялся последний автобус.

Мы бежали по хрустящему на морозе снегу и молились: «Господи! Если Ты есть, сотвори чудо! Не оставь нас в этом поселке». В котором у нас не было знакомых, поэтому ночевать пришлось бы на улице или, в лучшем случае, на автостанции. Стрелки на часах давно миновали заветную отметку, но мы не сдавались и все равно бежали и бежали. Мимо чужих домов, заборов и машин, которые, сколько не голосуй, не останавливались.

Наконец показалась площадь, и на ней, в дальнем углу, автобус. Помню, увидев его, я так громко закричал «стой!», что сам испугался. Автобус стоял с работавшим двигателем, поэтому нас никто не услышал. Спустя несколько секунд, мы влетели в него, как выпущенный из пращи камень. Весело и решительно.

– На Быково? – спросил я, задохнувшись от бега.

– Ага, – кондуктор дожевала пирожок.

– А почему не едете? Ведь уже десять минут седьмого!

Водитель посмотрел на часы.

– И, правда, чего это я не еду?

Он снова бросил взгляд на часы, затем на кондуктора, включил передачу и дал полный газ. Мы были спасены.

С тех пор, вспоминая тот случай, я всегда думаю о том, что, когда ты о чем-то просишь Бога, то на Него надейся, а сам не плошай. Не сиди сиднем и, что можешь сделать, сделай сам! Смело и решительно, до конца. А Бог не оставит.

Часть 3. Рядом с владыкой

26. Кто не волнуется?

Сегодня день моей хиротонии, и уже совершается литургия, за которой я стану священником. Владыка Хрисанф служит, не спеша, внимательно прислушиваясь к каждому слову и звуку. «По старинному», как говорят отцы. И от того сердце еще больше трепещет, а вдруг я ошибусь и подведу, не оправдаю его доверия?

Хотя все, что мне нужно – произнести малюсенькую ектенью, начинающуюся словами «паки и паки». Всего три прошения, которые я много раз произносил. К тому же по «Служебнику», который держу в руке. Вот и вся задача. Неужели не справлюсь?

Выхожу на ектенью. Встаю перед Царскими вратами. Хор заканчивает очередное песнопение, и в огромном Успенском соборе, вмещающем до тысячи человек, воцаряется тишина. Я открываю «Служебник», возвышаю руку с орарем, читаю глазами «паки и паки», а вслух на весь собор громогласно возглашаю: «Миром Господу помолимся!»

Хор тут же подхватывает: «Господи, помилуй!». А у меня мурашки по телу, но не от пения хора, а от того, что ошибся. Надо же было так опростоволоситься! Вот, уж, поистине, «смотрит в книгу, а видит фигу»! Однако деваться некуда. Возглашаю до конца ектенью, захожу в алтарь и сразу к архиепископу Хрисанфу: «Владыка, простите!»

Владыка смотрит на меня с высоты своего богатырского роста большими, немного на выкате глазами и говорит:

– Не ошибается только тот, кто не волнуется, а не волнуется тот, кому все равно. Раз ты ошибся, значит, тебе не все равно, и это хорошо.

Владыка улыбается, а я стою и пытаюсь прийти в себя. Вот это поворот! Я шел за разносом, а он меня похвалил! Я ошеломленно протягиваю руки. Владыка благословляет, но руку целовать не дает – он этого не любил, а лишь касается моей головы, как бы дав легкий подзатыльник, и на этот раз абсолютно серьезно говорит:

– Запомни и в следующий раз не ошибайся!

Помню, владыка. Помню.

27. Девятый час

Как нельзя осудить первоклассника за то, что тот учится писать по прописям, так нельзя осудить молодого настоятеля за то, что он старается служить по уставу.

Приближался праздник Троицы, первый после моего назначения настоятелем Предтеченского храма. По уставу в этот день положен Девятый час, но в прежние годы его не читали, за литургией сразу следовала вечерня, во время которой по полу церкви разбрасывали скошенную траву. Правильно ли это? Между нами, священниками, вышли прения, и я решил спросить об этом владыку Хрисанфа.

Вхожу в кабинет.

– Служить или не служить? Как благословите?

Владыка смотрит на меня, а затем неожиданно спрашивает:

– А что об этом думают твои бабушки?

– Какие бабушки?

– Те, что стоят на службе.

Вот это поворот! Я думал, владыка спросит о священниках, а он о бабушках.

Тут надо сказать, что служба на Троицу длинная. Пожалуй, самая продолжительная во всем церковном году. За литургией всегда следует вечерня с чтением коленопреклоненных молитв, которые настолько многословны, что у священника не всегда хватает сил их красиво и торжественно прочитать. Добавьте к этому июнь, жаркий день и запах прелой травы, разбросанной по всему храму, и тогда вопрос станет более понятен.

Владыка Хрисанф какое-то время молчит, ждет ответа, а затем восклицает:

– Отец! У тебя бабушки на службе в обморок падают, а ты спрашиваешь, надо ли читать Девятый час?

Я ошарашенно мямлю:

– Только ради «сугубой молитвы»…

Но владыку уже не остановить.

– Так ты молиться хочешь? Тогда иди к отцу Иову в Трифонов монастырь. У него там, как раз, монахов не хватает.

Так я навсегда запомнил, что, хотя уставы и важны, но они пишутся для людей, а не наоборот.

28. Праздник или похороны?

– Сколько живу, а никак не могу привыкнуть, – вздыхает митрополит Хрисанф.

– К чему?

– Там, где я родился (Ровенская область Украины), всегда было принято в церковь одевать самую красивую одежду, а здесь, наоборот, старую и невзрачную. Как будто больше нечего надеть.

– Может из скромности?

– Да, причем тут скромность! – удивляется владыка. – Ведь в гости или в кино те же люди оденутся иначе. Так почему в храм надо одеваться хуже?

Владыка досадно машет рукой.

– Не знаю, как сейчас, – говорит он, – но в годы моей молодости церковь была не только местом для молитвы, но центром всей нашей жизни. Особенно в праздники, на которые съезжались со всей округи. Бывало, мама говорит сыну: «Обрати внимание на такую-то девушку. Посмотри, как она молится, как красиво и аккуратно одета, как скромно себя ведет, как учтиво разговаривает с родителями и подружками. Вот была бы хорошая жена!» А какие у храма бывали ярмарки, широкие и веселые!

Владыка замолкает, как будто его с головой накрыла волна воспоминаний. Какое-то время мы оба сидим и молчим, а я думаю: «Как, оказывается, легко определить, зачем люди ходят в церковь! Если она в радость – оденешься, как на праздник. Если в тягость, как на похороны. Может, потому многие так и одеваются, что для них знакомство с церковью началось с похорон? Да так на всю жизнь и осталось. И как счастливы те, для кого церковь стала праздником и не перестала им быть».

29. Спасение парня

Однажды, жарким летом 2010 года, митрополит Хрисанф приехал в епархиальное управление необычайно взволнованный. Пригласил меня в кабинет, жестом указал на стул – садись! – и рассказал примерно следующее:

– Представляешь! Подъезжаю к епархии, и вижу, как через весь Трифонов монастырь к Успенскому собору идет парень, – по украинской традиции, владыка часто называл молодых людей «парнями», – такой высокий и… в шортах! Я так за него испугался.

– Почему?

– Думаю, сейчас парень войдет в собор, бабушки сразу налетят на него и наговорят чего-нибудь. Ты ведь знаешь наших бабушек!

Владыка откинулся в кресле, достал платок, вытер пот со лба и продолжил свой рассказ.

– Я подобрал рясу и, как могу, побежал за ним. Вхожу в собор и точно – бабушки уже заметили парня и со всех сторон устремились к нему. Однако увидели меня и стушевались, подошли под благословение. Слава Богу! Успел!

Я сижу, внимательно слушаю и не могу поверить, что это мне рассказывает семидесятилетний старец, большая часть жизни которого прошла среди тех самых бабушек, от которых сегодня он бросился спасать незнакомого парня, и которых он любил всей душой, всем своим огромным сердцем.

– Благословил бабушек, подхожу к парню, – продолжает владыка. – И, знаешь, мы так хорошо с ним поговорили. Оказывается, он местный. Учится в институте. Хочет жениться и пришел узнать про венчание. Ну, я ему все и рассказал, а на прощание говорю – ты заходи, не стесняйся. Только на этот раз не в… трусах.

Помню, именно так он тогда и сказал. Просто и искренне.

– И что он ответил?

– Сказал, что придет, – также просто и бесхитростно ответил владыка и подитожил. – А вот, если бы я не успел, представляешь, что могло бы произойти?

Помню, тогда я живо представил себе картину, как в знойный июльский полдень пожилой, седой и грузный митрополит, подобрав подрясник, бежит в храм, чтобы спасти от любимых бабушек парня, одетого не по уставу. Многие ли смогли бы также поступить? А владыка Хрисанф смог. Поскольку знал, что «в церковь ходят за любовью». Поэтому даже правильные слова, но произнесенные с раздражением, без любви, могут ранить человека так глубоко, что он больше в храм никогда не придет. И за это однажды придется дать ответ.

30. Надо, ребята, надо!

Трифонов монастырь. Кабинет митрополита Хрисанфа. Владыка встречается с двумя молодыми бизнесменами, согласившимися помочь епархии в важном деле.

Владыка рассказывает о своей учебе в семинарии, службе в армии и первых шагах в Церкви, выпавших на годы хрущевских гонений. А два дюжих молодца, почти два метра ростом, лица кровь с молоком, смущенно сидят за столом и слушают его рассказ. Я чуть поодаль наблюдаю за разговором.

Наконец митрополит Хрисанф ставит точку:

– Может, вы хотите меня о чем-то спросить?

Молодцы переглядываются, и один из них, пригладив пятерней волосы, говорит:

– Скоро Великий пост, так?

Владыка кивает, а молодец, без капли смущения, вопрошает:

– А Вы будете поститься?

Ну, и ну! Спрашивать о таком старца, обремененного десятком недугов, не учтиво, даже неприлично. Я аккуратно пересаживаюсь на край стула, чтобы, если что, прийти на помощь.

Митрополит Хрисанф откидывается на спинку кресла, улыбается своей потрясающей улыбкой и по-отечески ласково говорит:

– Я свое уже отпостился. А вот вам, ребята, надо.

После чего еще раз обводит взглядом сидящих напротив него богатырей и ставит точку:

– Точно, надо!

31. Выборы в Думу

8 декабря 2003 года. Понедельник. Начало новой недели. Недавно в Епархиальное управление приехал владыка Хрисанф, и мы заметили, что он сильно расстроен. Обычно, войдя в кабинет, владыка сразу жал на кнопку звонка и приглашал посетителей, а сегодня – тишина. Сидит за закрытой дверью и никого не приглашает. Люди в приемной тоже притихли. Сидят и прикидывают, а надо ли идти на прием? Ведь, если у него плохое настроение, можно и по шапке получить.

Наконец звенит звонок. Это владыка вызывает секретаря, то есть меня. Выдыхаю, захожу и аккуратно прикрываю за собой дверь. Владыка показывает на стул – садись!

– Ты знаешь, что эти ребята не прошли?

Какие ребята? Куда не прошли? И, главное, почему я должен об этом знать? Мысли путаются, и я всячески стараюсь этого не показать, но старца не проведешь.

– Ты, вообще, следил за выборами? – спрашивает владыка и награждает меня настолько пронзительным взглядом, словно от моего ответа зависит судьба всей страны.

Так вот в чем дело! Вчера были выборы в Госдуму, и, видимо, уже объявили предварительные результаты, но я эту новость пропустил. Теперь надо догадаться, кто в Думу не прошел, но владыка «работает» на опережение.

– «Союз правых сил». Немцов, Кириенко, Чубайс, Хакамада, – он еще называет несколько имен. – Меньше процента не хватило.

Владыка хмурится так, словно не СПС, а он сам участвовал в выборах. Я давно не видел его таким расстроенным и поэтому не смог удержаться от вопроса, как теперь понимаю, весьма некорректного.

– И Вы за них голосовали?

Митрополит Хрисанф поднимает глаза и вонзается в меня взглядом. Прямо и бесстрашно. Как, должно быть, тореадор перед схваткой смотрит в глаза быку. По всему видно, что для него это нерядовой вопрос. Даже не вопрос, а убеждение.

– Нет, я голосовал за других, – отвечает владыка. – Только в Думе такие люди обязательно должны быть.

– Почему?

– Потому что в ней должны быть те, кто может встать и сказать: «Нет! Я думаю иначе!». А когда все «за» … – владыка машет рукой. – Это мы уже проходили, и сам знаешь, что получилось.

Я понимаю, что владыка говорит о советском прошлом, когда ему довелось многое пережить и претерпеть. Чего нам, молодым, почти не досталось, а кто-то и по сей день им очарован.

– Ну, как там, в приемной, много людей собралось? – спрашивает он. – Кого первым приглашать?

Лицо владыки постепенно светлеет, и я, взяв благословение, выхожу в приемную, обещая себе в следующий раз внимательнее присмотреться к тем людям, о которых сказал владыка и которые, как я теперь понимаю, нужны не только в Думе. Ведь, если их не будет, нам останется только лечь и умереть.

32. Что можно сделать с человеком?

Однажды мы с митрополитом Хрисанфом говорили о политике, и владыка спросил, знаю ли я, что многие православные бабушки голосуют за коммунистов? После чего помолчал и добавил:

– И это после всего, что они сделали с Церковью!

Я признался, что давно обратил на это внимание, но до сих пор не могу понять, почему так, и попросил его это объяснить. Владыка начал издалека.

– Помню, как несколько лет назад по телевизору показывали похороны Ким Ир Сена. Ты, наверное, их тоже видел?

Я отрицательно покачал головой.

– А я видел, – продолжил владыка. – Так вот показывают одну старушку. Одетую в лохмотья, маленькую, высохшую, беззубую, еле-еле душа в теле. Идет из какой-то далекой деревни в столицу, пешком и босиком, чтобы поклониться «великому вождю». При нем в Корее миллионы людей умерли от голода, а она идет ему поклониться!

Сказав это, владыка в сердцах откинулся на спинку кресла.

– А ты спрашиваешь, почему они голосуют за коммунистов? Да потому что в этом вся их жизнь, и ничего другого они не знают!

Владыка какое-то время помолчал, затем наклонился ко мне и говорит:

– Они не знают, а ты знаешь. Твоя жизнь сложилась иначе. Вот и объясни им, а лучше покажи. Только не осуждай. Потому что, сам видишь, как слаб человек, и что можно с ним сделать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.