Николай Бизин
Путешествие из Санкт-Ленинграда в Бологое

я тебе написал так много – объясняющего, хорошего; если ты прочитаешь меня между строк – ты уже понимаешь (не)мой язык, которому любой алфавит просто-напросто тесен

поэтому и теперь (и завтра, и вчера, и всегда) – я не буду дарить тебе имя нового мира.

ведь ты никогда и ничего не берёшь даром.

итак, перед нами ГЕРОЙ НЕ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

и его прорастание ИЗ САНКТ-ЛЕНИНГРАДА В БОЛОГОЕ, страшная скоморошья сказочка о когда-то мне своевременных состояниях и самомнениях, общественных и частичных

«Чудище обло, озорно, огромно

стозевно и лайяй.»

Тредиаковский. Тилемахида.

Поэтеска, сказал о ней мой хороший знакомец Емпитафий Крякишев. Так беспощадно умеет он иногда поговорить (а что ему ещё делать, если мы из нашего общего прошлого перекинулись в либеральные говоруны-лизоблюды – всё, знаете ли, языком да языком) о, предположим, беспощадном различии между родинкою на левой грудке этой милой и безразличной женщины и настоящею (как Царство Божье СССР – потерянной) родиной.

С этого слова история и начинается: поэтеска! История (словно женщина) – как бы собирается в театр на мою пьесу; но (даже придуманные) люди в ней – вовсе не актёры, а со-режиссёры.

Я не буду утверждать, что и сама (человеческая) история – тоже словно бы поэтеска. Слишком это большая ответственность: полагать своё слово – Словом (а не версификацией себя-любия), а дело – Со-Творением (хотя чудо мироформирования мне доводилось видеть).

Согласитесь, даже разница между людьми – это всего лишь сравнение между одной частью бесконечности и другой её частью; понять эту разницу способна только женщина: так она оценивает мужчин.

В женщине (словно бы) – возникают смешения времён и пространств. Не то-ро-пясь – эти смешения в ней собираются (как зародыш во чреве); поэтому (не-обходима) – именно что женщина, пусть даже поэтеска.

Если квазиакадемически, она (поэтеска) – одна из замечательных представительниц гуманитарной интеллигенции, причём – не того её плотоядного подвида, что испокон веку и по сей день, да и в нашем обозримом будущем глубоко и бесконечно свой народ презирая, глобально убежден в своем праве им управлять («эти» сверхнелюди – все давно в политике, и мне с ними, слава Богу, не общаться); здесь случай особенный.

Кто бы мог представить, что она (ветреная поэтеска) – может быть причиной и следствием смертей и рождений; а меж тем – это и так неизбежно: повторяю – она (как бы ни было) женщина. Хотя (казалось) – кто бы мог представить её частью Среды Воскресения (проще – даже частью бесконечности её вообразить).

А ведь придётся! Она (поэтеска) – часть среды, приуготовленной для сошествия сил провидения в этот мир потерянного рая.

Ведь именно тогдашнее происшествие (прошлое и пошлое) – отразится на (ещё более прошлом и ещё более пошлом) со-крушении Царства Божьего СССР, а потом (даже) – окажется попыткой не то чтобы крушения не-до-пустить, а до-завершить весь миропорядок; но (пока что) – не будем забегать столь далеко; начнём с поэтески.

Представьте(!) себе кубики рафинада, почти что растворившиеся в нежных и расчетливых сердечках сереньких топ-моделей – тех, которые после показа своих эфирных и покрытых прозрачною пыльцою тел обязательно оставляют после себя в туалетных комнатах нагромождения использованных прокладок и салфеточек: дескать, кому по должности полагается, тот после и приберет сие – таков этот сладкий подвид, в обеих столицах распространенный весьма!

Вы скажете, что мерзко подобное о женщинах (и о не менее милых столицах)? Но глаза не умеют не видеть.

Имя её Натали, в простой речи Наташка. Ростом и повадкой котенок сорока одного года, совсем юная душа. Обладает (и это основное её обладание – остального сама не особо ценит) породистым личиком, хоть щёки уже немного пообвисли.

В целом – маленькая изящная алкоголичка, беспомощно подвизающаяся в некоей рекламной фирме, где президентом просто-напросто обязателен один из её бывших мужей; обязательно представьте себе парик цвета вороньего крыла, короткий (а-ля двадцатые годы), длинную шерстяную юбку, жакет, ботиночки.

Плывёт себе такая по-над грешной Россией – словно бы косичку перед волшебным зеркалом (свет мой, зеркальце, скажи!) заплетает эта некая и совершенно никакая искренняя душа.

Как это чудо-юдо могло оказаться в холодной электричке на полпути к Бологому, да ещё в обществе серийного убийцы?

Что тут понимать, живём в России и ходим под Богом, об этом и история.

Зимой это было, летом или осенью, не все ли равно? Но испокон, опять-таки, веков и по сей день, да и в нашем обозримом (если не случится с нами привнесённых извне «алькаиды» и революции) будущем и в Петербурге, да и в (не) бывшем Санкт-Ленинграде на набережной чижик-пыжик-Фонтанки на три этажа возвышался над всеми нами, нищими интеллектуалами и лузерами (по интеллигентному – losers), некий особняк, прекрасный и теперь почти что антикварный.

Еще во времена судьбоперестроечные и теперь (и тогда, и навсегда) для души оскорбительные в его плохо отапливаемых стенах разместилось детское (а кому ещё осталось сладенько лгать) издательство, скромное и федерально датируемое.

И тотчас, как приживалка-кошка к теплой печи, к издательству прибилось нищее (ибо – не купечески-московское, а чахоточно-петербургское) богемное сообщество, которое сам издатель-редактор по старой (ах, оттепель) памяти какое-то время терпел.

В настоящем (а не в прошлом или будущем) времени это сообщество со двора было (бы) изгнано, но – справедливости ради (то есть – ради сообщества) следует добавить, что (как в ту пору у нас поступали с образованием прогрессивные министры) сообщество пришлось (бы) изгонять насильственно, административно-полициантскими методами и даже измышляя причины (как освобождаемых противу желания крепостных, право слово).

Что, в свой черед, не токмо показывает, но и предсказывает некоторую необычность самых терпких героев этой воображаемой (а потому – более чем реальной) истории.

С обычными людьми ведь оно как? Где есть нечего, там хотя бы и было кому есть, но – не будет: или умрут от истощения или же сбегут! Но наша богемная нищета продержалась в особняке довольно долго. Не потому ли, что не токмо выживание (и всеоправдывающие добавки к нему – как то: и детенышей надобно вырастить, и самому как-то перебиться; а так же потребность – хоть кому-то быть нужным: чтобы было с кем справить нужду, потереться душой или фаллосом) является философией жизни любой приобщенной к сотворению несравненных искусств голытьбы?

Тем примечательней, что голытьба эта (как подлинное кривое зерцало нашего народа) и сама уже достигла далеко не подросткового возраста.

Вселенского счастья хотелось им, что ли? Разумеется, хотелось, а кому не хочется? Разве что нашим всем известным сверхнелюдям, хлопотунам и массовикам-затейникам, у которых всё для счастьица есть, и не хватает только бессмертия; впрочем, о бессмертии и о смертях (точнее – самоубиениях) поговорим ниже.

Должно быть, представители голытьбы (почти разночинцы) мнили себя последышами (как подснежники, что пробились сквозь подтаявшую, но ещё мёртвую воду) людей века девятнадцатого, которым хотелось дойти до самой последней правды.

Вы скажете, что людей девятнадцатого века изгнали из нашей России в семнадцатом году? Я мог бы ответить, что и сами эти изгнанники – нас с собой не взяли; но – и это не так: все мы – дома, никого никуда изгнать из нашего пространства веры нельзя.

Вопрос лишь к (моей) вере.

Примет ли меня моя вера, примирит ли с происходящем – вопрос не только к (персонифицированной – от меня отдельной) «моей» вере, но и ко мне; в пространстве нынешнего (корпускулярного) постмодерна, совершенном в своём безразличии к (соборной) личности; именно самовоссозданием личности я и занимаюсь; именно (поэтому) – не о выживании души или житейском счастьице хочу говорить с тобою, читатель, но о жизни низкой и даже подземной.

Так вот всё и получилось – однажды (а могло получаться и дважды, и трижды: ничего выдающегося в желании воскресить Царство Божье СССР нет – дело это вполне массовое), что и звёзды над Санкт-Ленинградом сошлись, и люди встретились, и время оказывалось наиболее подходящим для того, чтобы эти люди – осознали себя незавершёнными (ад, который – в каждом из нас возможен, не окончателен: снизу обязательно постучат).

В самом главном (в чём-то невидимом) – возможны с ними и нами и измены, и изменения.

А что проявляется это «получение» неисполнимого (оно «полностью» – никогда) как-то очень «букинистически»-классично и даже разночинно, и даже фрейдистски подсознательно и подземно – так это в нашей российской традиции: осознавать свою приземлённость и преодолевать её подвигом самопожертвования.

Вот и сейчас происходящее казалось негромким и подземным (именно здесь, в детском издательстве, средоточии педагогики): в подземном мире вечной мерзлоты пребывают у наших северных народов не только их мёртвые и промороженные предки, но и наши с вами «души души'»; тяжёл будет путь Воскрешения.

Как ни удивительно, но именно по этому пути Наташенька, по кошачьи сплетая свою узкую тропку, в этот самый миг шла к выходу из помянутого мной особняка.

Именно тогда-то и прозвучал «трубный глас» (многое из иоанновых откровений – наша привычная повседневность):

– Что же вы нас покидаете, милая женщина? На кого вы нас оставляете? – заступил ей дорогу весьма примечательный персонаж: был он по-маяковски огромен ростом и по-хлебниковски узок плечами и тонок в запястьях, настоящий нечистоплотный ребенок-человечище!

Мы, конечно же, и дальше встретимся с этим персонажем – в «будущем прошлом» нашей истории (роман Как вернувшийся Да'нте); сразу скажу, что и там роль его не за'видна, а участь незави'дна (но это уже другое воплощение Среды Воскресения); о самом персонаже скажу мельком: что и образом жизни, и другими прекрасномерзкими качествами (нечист бывал на душу и руку, полагая, что его несомненный и никому в наше время не нужный талант всё покроет) напоминал он Сережу (псевдо)Есенина; каково?

В одной личности счастливо совмещались несколько персонажей. Разумеется, сия счастливая личность прозывалась Емпитафием Крякишевым.

Наталия, не промедлив, ему ответствовала, что неотложные дела и заботы её призывают, чему она (замечу, весьма норовистая женщина) и обязана расставанием с нами; так что – как она ни сожалеет; и так далее, и тому подобное!

Заметим, что ответствовала она очень кротко. Верно (и прежде всего остального) – тому причиною была молва об этом самом (данном нам сейчас вместе – с его винным ароматом) Емпитафии и его прочно обосновавшиеся в народном фольклоре взаимоскандальные (до откровенного мордобоя) отношения с женами и подругами.

Теми самыми (да-да!), за счет коих подруг поэт и существовал уже не менее чем полтора десятка лет и даже находил, что на себя приодеть.

Наша бойкая Наташка, скорей всего, о таком Емпитафии Крякишеве (и таком его моральном облике) была наслышана; мудрено было (ибо – зело громок) о Крякишеве не услышать; а если и не о нем самом, так о текстах его, отличавшихся своеобразием недюжинным, в нашем узком кругу слышали все; и такою бывает великая российская словесность-приживалка, и не нам судить «облико-морале» Емпитафия, чай не в обрюзгшей Москве подъедаемся!

Но (ежели) – даже предположим натальину неосведомленность. То есть – шарахнулась она от хмельного поэта осознанно (давайте думать о людях лучше, нежели они сами себя разумеют); не будем считать, что несёт её сейчас не как перекити-поле, а зовут дела неотложные; нам с вами (и не только) – не всё ли равно?

Ан нет, не всё (равно)! Ведь и Наташка (родом из СССР) в свое благодатное юное время по верхам пробежаться успела; как и все мы – такой воплощенною образованщиной, по сравнении с которой нынешние «жертвы е. г.» – суть безграмотные разбойники на радищевском тракте.

В любом случае огромный ростом Крякишев с его разлапистыми не прогнозируемыми порывами тотчас вызвал бы у нее опасение: и сторонние наблюдатели сейчас просто-напросто наслаждались спектаклем!

Действительно, зрелище было дивным: эта лживая маска стремящейся прочь женщины, любезной и опасливой (ах, как вы мне интересны – как же иначе? Но некогда, некогда); и в ответ ей не менее лживое крякишево радушие: ах, как мы без вас, прекрасная?

А на деле, прелестница, коли ты ускользаешь из рук, виноград твой не столь уж и сладок: такой вот Эзоп.

Что до сторонних «наблюдателей» (а было их человека три или, уж не помню, четыре), то они свой интерес к происходящему не проявили никак, а очень скоро и вовсе потеряли его; ибо между женщинами и Емпитафием недоразумения происходили часто.

Впрочем, «наблюдатели» (эстеты и декаденты) очень скоро нашли-таки в происходящем новый интерес: если мир не воспринимать исключительно как эстетический феномен, тогда и виноград его будет вам ядовит!

Ведь мы с тобою, читатель, в Санкт-Ленинграде, городе сухого вина и холодной вины.

Крякишев, заступая женщине (метнувшейся туда и сюда взглядом) путь, тоже принялся туда и сюда передвигаться: его ступни в просторных ботинках, словно огромные лягушачьи ласты или крылья бабочек, прямо-таки запорхали.

Так они какое-то время и танцевали друг напротив друга, лысеющий круглоголовый детина и маленькая женщина-полумультяшка, из-за ошеломляющей нелепости происходящего опаску свою позабывшая и теперь нешуточно разозлённая.

В лучах особняковых люстр (никак не барокко, а почти средневековых – мы сейчас посреди любых времен!) две их гротескные тени, скользя и переплетаясь, словно бы совершали непристойный танец-камланье; зрелище не только вернуло себе дивность, но и обрело особые объем и магичность, и предваряло грядущие волшебства.

– Емппитафий! Не отпугивай наших гостей. А не то (как крепостные до освобождения, право слово) разбегутся, – крикнул вдруг кто-то из зрителей, сдержанно похохатывая; но хмельного поэта простым призываньем было никак не остановить!

Тогда крикнувший (тоже емпитафиев хороший знакомец, в беседах часто сливавшийся с ним в дружеском удушении) осмелился на большее:

– Не веди себя как маньяк! Не кидайся на всех женщин кряду, – стал он поэта укорять; впрочем, он сам (и внешность его прямо на сие указывала) являлся скорбною укоризной миру!

Никому не хочется быть воплощенною укоризной, но – кто-то должен; имя этой укоризне было бедный Евгений (почти из А. С., причём – этот «Е.в. гений» был всегда готовый убежать от любых медных всадников); но – случилось нечто удивительное: от случайно произнесенного слова «маньяк» беднягу словно бы повело за собой неким атмосферным приливом: «слово» – созвучно «словно», слово пред-определяет, пред-сказывает и пред-управляет состояниями души.

– А не припасено ли у тебя кухонных ножей за пазухой, как у пресловутого Щекоталло? Известно ли тебе, что этой зимой в городе произошло несколько зверских убийств художников, причем прямо в их мастерских? Признавайся, не ты ли их потрошишь?

Узколобый Крякишев заворочал белками глаз, соображая. Он явно пребывал во мгновенной прострации: хмельному мозгу – не выходило следовать и за поэтеской, и соображать об убийствах художников; разумеется, бедный «Е. в. гений» (так иногда и буду его в моей истории назвать) растерянность эту увидел и не мог не воспользоваться.

Здесь необходимо пояснение: определение (происшедшее из имени) Е. в. гений не несёт в себе негативного контекста, а оказывается констатацией неких, доведённых до своеобразного совершенство азбучных истин; разве что – каждая истина оказывалась как бы «кастрирована сверху» (предполагая, что душа как надстройка – тоже «атрибут любви»).

С помянутым «Е. в. гением» можно и должно было не соглашаться (или не соглашаться), но – лучше бы вам этого не делать, а сразу бежать прочь; тем более что и внешностью он обладал своеобразной: походил на живописца эпохи италийского Ренессанса с белесыми и волнистыми волосами, тонкими благородными чертами лица и злыми губами и острым (как узконаправленный ум) подбородком.

Зануда был из самых въедливых (это не порицание, а отчасти комплимент).

Так что бедный Евгений (и ещё более помянутый «Е. в. гений» – помянутого Емпитафия) даже ни в чём не укорял; но (зато) – ставил перед фактом своей укоризны всё падшее мироздание (в котором поэт Емпитафий – потерянная корпускула); впрочем (избегая пристрастности) – я чувствую необходимость ещё раз вернуться к его внешности зануды.

Тем более, что другого случая может и не быть.

– Манияк? – шлёпнул губами Емпитафий.

– С тебя станется, если с жестокого похмелья!

Так у «Е. в. гения» проявлялась (помянем древнее фотоискусство с проявителем и закрепителем; с фотоискусствои и фотографом мы ещё столкнёмся) его своеобычная ирония. Более того, порою он выглядел как не вполне завершённая (восковая) копия самого великого Леонардо: благородная длинноволосая волнистая седина и бородастость хорошо обрамляли его утрированно-породистое и (во) благо-родное лицо.

Крякишев попробовал подумать – и решил (бы) ничего не обращать (ни высокомерного хамства «Е. в. гения» – в шутку, ни своего внимания); может быть – так бы и к лучшему: на самом деле «Леонардо» оказывался чуть ли не провидцем.

Пожалуй (в этот переломный миг) – и статуса пророка он оказался (бы) достоин, но его сильно подводили сухая сутулость фигуры и кривоватые ноги с сильными икрами бегуна.

Итак! Крякишев. Решил (бы); но! Само провидение – обратило: ведь именно бегство от тонких миров к мирам логическим было жизненной позицией «Е. в. гения» (что позволяло мне пошло шутить о «кастрации «сверху») и напрочь лишало пророческих откровений; так что (обратившее себя на него) провидение – осталось (как всегда) само по себе: более чем достаточным (нечего прибавлять, но и убавлять тоже нечего).

Так что (пусть себе) – прозрение его оказалось случайным; но – именно эта случайность привлекла Натали сначала к «Е. в. гению», а потом и к доподлинному душегубцу по уму (об этом ниже).

Емпитафий (при всём при том, что можно и должно о нём понимать) прекрасно различал тонкую разницу между собой (настоящим – почти провиденциальным) и кем-нибудь посторонним ему в («слепым и глухим» хорошим человеком); в пространстве его версификаций всё же присутствовали прозрения.

Хотя (будем честны) – откуда они давались ему, неведомо; нынешний мир постмодерна весьма лукав.

Но (опять же, будем честны) – заодно всё разъяснилось и о пророчестве. Услышав об убийствах художников, наша мультяшная и декоративная Наташка о разлапистом Крякишеве немедленно позабыла. Она просто побелела лицом и кинулась к «Е. в. гению», и крикнула ему в лицо своим надтреснутым голоском:

– Что вы об этом знаете? Немедленно мне расскажите! – и звучала в этом крике решимость непреклонная, почти что настоящая.

Никто, впрочем, внимания на Натали не обратил. Все взоры по прежнему были прикованы к Крякишеву.

Емпитафий (при всём при том. Что можно о нём понимать) – осознавал нанесенное ему оскорбление. Был неподвижен; но – даже белки глаз остекленели. Пухлые губы по-детски удивленно и обижено (как если бы у него отвисла челюсть) приоткрылись.

Это была «одна сторона медали»; с другой стороны – поэт помышлял, как бы не пропустить в (статусе обиженного) какой-либо гешефт для себя.

Загребущие вороватые руки, которые он (как знаменитая статуя в Рио) от себя отринул в разные стороны, пытаясь не отпустить верткую женщину, опустились и зашевелили пальцами. Вокруг опасно запахло грозой и озоном.

Что (отчасти) являлось всего лишь демонстрацией и повышением ставок.

Но (весьма неизбежно) – вмешалась Наташка. Она прямо-таки кинулась прочь от Емпитафия и прямиком к его завистливому коллеге.

– Что вы об этом знаете? – вновь крикнула она и лишь потом спохватилась, маленькая и (как ребенок на пони) взволнованная. – Простите. Кто вы? Как ваше имя?

– Его зовут «Ирод Антипа» (настоящее – Е. г. Антипов). Простите, что вмешиваюсь, – произнёс (не менее неизбежно) стоящий чуть в стороне человек возрастом чуть за тридцать.

Имелась в виду фамилия «Е. в. гения», действительного; что до приставленного к ней прозвища к (Ирод), здесь необходимы некоторые разъяснения:

«Ирод Антипа правил Галилеей с 4 года до н. э. до 39 года н. э. Именно в это время произошли основные события евангельской истории. И некоторые из них напрямую связаны с именем Ирода. Например, убийство Иоанна Предтечи, который обличал Ирода за незаконную связь с женой его брата Иродиадой. Этот эпизод весьма показателен для нравов, господствовавших при дворе Ирода. Широкое празднование дня рождения правителя; обильные возлияния; дочь Иродиады Саломея пляшет перед царем; расчувствовавшийся Ирод готов исполнить любой ее каприз – и Саломея просит голову Иоанна Предтечи. Правитель и рад бы не исполнить обещание (он относился к Иоанну с уважением), да перед гостями неудобно…»

Это история пред-Воскрешения.

Аналогии с ней нам понадобятся. У пророка можно (посредством женского тщеславия) – снять голову с плеч, но – нельзя «кастрировать сверху» (Я спросил его, почему он считает всех белых сумасшедшими. «Они говорят, что думают головой», – ответил вождь.

Карл Густав Юнг «Воспоминания, сновидения, размышления».)

Что до человека, давшего «Е. в. гению» своё определение «Ирод» – ему предстоит стать заглавным героем предстоящей нам теодицеи; потому – сразу же на него внимательно посмотрим: роста он оказался среднего, и лицо его виделось подвижным как ртуть, то есть – было почти неуловимо: речь не о легковесности, но – о мистической напряженности чувств.

И о неподъемности рассудка речь – хотя и живого, но в чем-то уже и металлического.

Понимайте! Речь сейчас идёт о лёгкости его души (всегда готовой расстаться с рассудком) – о готовности на подъём (но – не самому к подъёму): когда-то подобная лёгкость отличала иных основательных путников (и в чем-то путаников) мысли – речь сейчас (и всегда) идет о человеке, и идет она на собственных ногах, поскольку дорога в тысячу ли начинается с первого шага.

– Не обращайте, впрочем, на него никакого внимания, ибо – он благополучен и уверенно бездарен, – продолжил человек (которому ещё только предстоит стать героем этой истории). – А коли обратите, тоже можете называть его Иродом Антипой, ведь он куратор нашего клуба (какой-никакой начальник).

После этих своих не слишком куртуазных определений новый герой почему-то бросил быстрый и ироничный взгляд не на объект описания, а на гневливого Емпитафия; но (при всей мимолетности взгляда) – буйный и пьяненький поэт сразу же успокоился.

Более того, Емпитафий, который – (после душевных потрясений последних минут) даже несколько отрезвился, ответил говорившему (про «Е.в. гения») «герою» улыбкой понимания и согласия, впрочем, несколько вымученной.

– Прости, Цыбин, ты редкий у нас гость. Верно, ты запамятовал, что я и сам могу представиться, – холодно заметил ничуть не оскорбленный чужою «правдою о себе» и оказавшийся бездарным куратором завистник; потом (подчеркнуто вежливо) – «Е.в. гений» обратился непосредственно к Натали:

– Я Евгений Антипов. Клубная (жизне)деятельность в моём ведении. Что вас интересует?

Женщина стояла перед ним, замерев. Кулачки сжаты, глаза распахнуты, лицо взволновано. Если бы сейчас перед нами была не игрушечная Наталья, можно было бы безошибочно решить, что причина её интереса не заключена (ни в коем случае) – в корыстном интересе к передаваемой из уст в уста (как при иудином поцелуе) сплетне.

Более того – которою сплетню женщина вовсе не собралась отяготить подробностями; но (не забудем) – перед нами именно что женщина; давайте подумаем о ней хорошо – что речь идет об одном из её бывших или даже (до своего убиения) настоящем солюбовнике.

Впрочем, так оно и есть на самом деле (даже если – только в её воображении; давайте думать о женщине хорошо).

Женщина спросила у «Е. в. гения»:

– Так что вам известно о смерти художника Коротеева?

– Почти ничего, – ответил невеликий «Леонардо».

Из вежливой (и куртуазной – раз уж речь зашла о солюбовниках) объективности попробую еще раз его описать: завистник, но – зависть его чиста: он честно желает миру быть подобным себе! Согласитесь, немало: хоть отчасти полагать себя эталоном и мерой.

Сам он (а если и правда – мир бы взял и в такого, как он, перекинулся) – был тогда человеком лет пятидесяти, при своей чахлости и кривоногости (или просто-напросто так он шествует – полуприсев) выглядевший неестественно стройным кучерявым поседевшим блондином и обладал классическим, хотя (как и у Натали) – немного ненастоящим лицом.

То есть (очевидно) – миропорядок стал (бы) обладать временем (возрастом) расцвета любого политика и рассудком арифмоментра; но (одно «но») – «Е. в. гений» истово ненавидел постмодерн и полагал, что художник «просто обязан уметь рисовать лошадь»; согласитесь, что во многом (а что такое «многое» – ещё одна частность бесконечности) соглашаться.

Смотрел «Е. в. гений» на свою собеседницу – с достоинством и значительно, и слова он говорил значительные; но – вот только в голосе его проскальзывали нотки не очень мужские; впрочем, не были они и женскими и вовсе не принадлежали латентному представителю меньшинств; о, если бы всё так просто и по-доброму!

Ничто не ново. Особенно европейские трансгендеры. У индусов в их индуизме, известно, насчитывается семь или восемь полов; казалось (не только мне) – чтобы каждый раз определять виртаульный пол куратора, потребен самый что ни на есть искушенный индус; но – как это совместить c пламенным отвращением помянутого «Е. в. гения» к содомским (и прочим) вольностям постмодерна?

Казалось бы, здесь наши с ним убеждения идентичны.

Так отчего меня гнетёт уверенность, что куратор гораздо удобнее в роли врага, нежели союзника в моей битве за Воскрешение Царства Божьего СССР? Быть может, оттого, что иная простота не хуже воровства, но хуже убийства.

Выхолощенные «сверху» истины – та же самая сократовская цикута. Не желая множить сущности, такой союзник не различит потуг корпускулы (постмодернистской личности) на самообожествление (deus ex machina); впрочем, об этом многое уже сказано в параллельных (к этому роману) реальностях: книгах Вечное Возвращение, Среда Воскрешений и Как вернувшийся Да'нте,

Тем более, что наша Наташенька такими сложностями не озадачивалась, её (сейчас) – волновало совсем другое:

– Ну так говорите, говорите же! – вскричала она на «Е. в. гения», и на миг ее личико осветилось; причём – так, словно бы неведомый нам Коротеев предстал перед нею живым и неповрежденным, словно бы он был светозарен.

Здесь не надобно ни в коем случае ничего аналогичного проводить, совокупляя художника и Люцифера; акстись! Не куратору в ангелы (даже падшие) метить.

Потому «Е.в. гений», ей отвечая, как всегда был подробен и сух:

– Убит в собственной мастерской, как и все предыдущие жертвы. Художником он был известным, продавался за валюту; Коротеев являлся единственным (хотя и гостеприимным) владельцем двухэтажной мастерской, – здесь на псевдопородистом лице невеликого «Леонардо» сухонько (но не особо зло) мелькнула маленькая зависть.

– На втором этаже как раз гуляли приятели, когда внизу позвонили в дверь, и он отлучился открыть. Наверху было шумно и весело, никто никакого шума внизу не услышал. Хозяина потом нашли на пороге, тело его было демонстративно изуродовано (подробности куратор деликатно опустил). Это всё, что мне известно.

– Немного вам известно, – досадливо протянула Наташка; причём – вовсе не пыталась она докладчика обвиноватить: такова была её манера капризничать и всё получать даром, приторговывая особыми правами своего пола.

Дивны дела твои, русское искусство (и дивны бывают твои адепты)! Даже в голосе кучерявого куратора, когда он рассказывал о последнем коротеевском загуле, звучало вовсе не сожаление об его нехорошей гибели, а самое искренее осуждение (всех и всяческих) распутств.

Возможно, даже грехопадений постмодерна.

– Кто это? – негромко спросил, подойдя к Емпитафию и кивнув в сторону Натали, человек по имени Цыбин.

Крякишев – сразу не ответил. Поэт – что-то там себе бурчал под нос (почти про себя и почти угрожающее). Хотя уже и не таращился в сторону кучерявого моралиста. Потом, всего на секунду от обидчика отвлекшись, заданный вопрос осмыслил и о въедливом казуисте тотчас позабыл:

– О ком ты? Ах, эта! Да так, поэтеска. – произнеся сие замечательное и запомнившееся нам определение, поэт тут же попытался выстроить на своем лице значительную мину: дескать, мы-то с тобою другие!

Имел в виду (естественно) – лишь себя. Должно быть, поэт собирался подольститься, а после и взаймы попросить (вспомошествование – впавшему в бедность благородному идальго); но – в глазах Цыбина уже появилось престранное выражение.

Скорей, это даже было (вы)рождение: из глаз этого (совсем незнакомого нам) человека рождалась вовне какая-то небывалая жизнь; жизнь – не со зла или с добром, жизнь как факт: известно, что для жизни в миру (ничуть не напоминающем потерянный рай) нет никаких оснований – кроме одного, самого простого: я так хочу.

Разумеется, чуда веры в вышеприведённой формулировке нет. Да и смешно было бы ожидать от совершенно незнакомого человека, что он распознает во встречных (во мне или вас) какое-либо чудо веры; смешно, право слово.

Но (вы)рождение из глаз Цыбина (его nova vita) – действительно имело место быть. Какая-то очень для него важная мысль (напряжённая настолько, что даже и не здоровая) увлекала Цыбина за собой: побуждая – само-родиться, но – оказываясь при этом и самому себе повитухой.

От этой роли Цыбин не отказывался. Более того, сразу же за неё принялся – претворять в жизнь (притворяясь властным над жизнью), перетаскивать из небывалого в сбывшееся.

Впрочем, на деле он – ещё помедлил; а потом ещё и ещё (он помедлил), наблюдая – как Наташка пытается и тщится получить или даже соблазном извлечь из бедного Евгения хоть какой-нибудь факт помянутой трагедии; «жареный» факт – способный пройтись по её сердечку нарезом; разумеется, все было тщетно (ему ли было не знать), и тогда он предложил:

– Вот что, Крякишев! Пригласи-ка ты ее куда-нибудь в хорошее место немного выпить; вижу, она с тобой охотно пойдет.

Чувство юмора (он называл это чувство самосарказмом) оказалось у него специфическим.

Крякишев (подчёркнутой нелепости его утверждения) изумился, причём – настолько, что и вымолвить ничего не успел, как Цыбин продолжил:

– Приманить её просто: скажи только, что имеешь кое-что о Коротееве и можешь ей рассказать; потом с комфортом оправдаешься: объяснишь, что весь эксклюзив (замечу, что это журналюшное словцо произнесено было им с брезгливостью и не вполне правильно) – исключительно у меня; потом откроешься, что обмануть ее тебя побудили позывы благородно-романтические.

– И что за интерес тебе быть сводником?

– А такой: когда она в ужасе от тебя прочь бросится, вот тогда ты возьми да объяви, что номер моего телефона тебе хорошо известен, и ты готов ей его назвать

– Так это ты сам нацелился на поэтеску? Ну, с неё многого не возьмёшь.

– Пусть она запомнит номер. Постарайся.

– Если не номер, то уж меня она запомнит. Да и выпить необходимо. И сказать можно. А деньги? У меня их, сам понимаешь, никогда нет.

Не задумываясь, Спиныч прошелестел купюрами, и сделка (безо всяких рукопожатий) – была закреплена и даже словно бы созвездием отпечатана на небосклоне: дева, стрелец и т. д.! Меж которыми моя история оказывается беззаконной кометой в ряду исчисленном светил.

Казалось бы, предвещая Апокалипсис из откровения Иоанна Богослова; но – маленькое уточнение: сам Иоанн Богослов назван апостолом любви.

А теперь, читатель, мы оставим оторванную и далекую от народа нищую богему и забудем о ней: теперь нам предстоит дорога (или – если иначе, «дао») Радищева; или – по крайней мере (пока что мы твердо не можем об этом знать) половина его дороги, ведущей на вечную каторгу.

Какой бы предмет ума и чувства разум и сердце сейчас произвести не захотели, но – сейчас этот предмет только этой нашей дороге посвящен будет!

Сочувственник мой и читатель, хотя мнения мои о многих вещах отличны от твоих, но опять повторю: глаза не умеют не видеть, и сердца наши живы – и ты мне друг.

Злодейство, как давно уже всем ведомо – многостепенно (в том числе – социальное); вспомним: в начале явились люди неверующие ни в предначертание свое, ни предначертание народа быть богоизбранным; либерализм под-сознательно (душа у либерала заключена в позвоночнике – на уровне павловых собачек) понимался ими как безраздельная власть ничтожного меньшинства просветителей над массой планктона, составленного из простецов.

За неверующими – пришли ирреальные и искренно бесноватые разрушители обеих империй, российской и советской; эти последние (никогда не бывавшие первыми) – прекраснодушно и искренне алкая (чудище обло, озорно и т. д.) общечеловеческих благ (что в их глазах оправдывало любую ими проделанную подлость – почти что концлагеря готовы были они создать для идейных им противостоятелей; да что там говорить – в средствах массовой информации даже и создали), добросовестно во всей своей полноте отдались под власть силы темной, подземной.

И что нам осталось? Что надобно нам всем? А надобно нам: коли надо – идти против ада.

Иные – так и пошли; но – словом и делом ада. «И тогда он сделал добро из зла, потому что его больше не из чего было сделать.» (цитата по памяти, Роберт Пенн Уоррен)

Всё бы хорошо (в логике человеческой теории евгеники); но – как вы относитесь к самовивисекции? Я не даром поминал самосарказм: это всё вещи внутренние, готовность к подвигу! Так как вы относитесь к перспективе стать мучеником?

Речь не о камикадзе 11 сентября (если они не понимали, что ими манипулируют – значит, ими занимались профессионалы): мученик (в православной традиции) – свидетель (смерти и Воскресения); мученик – не убийца: пусть лучше меня убьют (обманут, предадут, осквернят), нежели я убью (обману, предам, оскверню).

Мой народ стал осознавать себя мучеником (за веру); но – до этого его убедили подвергнуть себя самовивисекции.

Не впервые, впрочем, эта шалость над народом была проделана: кристаллическая эсерка Спиридонова, как известно, для компрометации постылого строя лживо обвинила арестовавших ее жандармов в изнасиловании; так ведь всё это она (будучи врачами осмотрена – девственной) проделала хотя бы – сразу, и солгала – сразу же и немедля!

Нынешние добытчицы счастьица негаданно вспоминают, что годы назад с ними был случай, и знай себе (доказательствами не утруждаясь) начинают тянуть денежку или отмщение; за примерами недалеко ходить (взять хотя бы заморский град на холме с его похотливым президентом- саксофонистом).

Не впервые, как видим, эти шалости над совестью проделываются. Град га холме и здесь не оказывается автором (версификатором) происходящего; дело лукавого трудно спутать с делами Бога (когда нечего прибавлять, но и убавлять тоже нечего).

Впрочем, мы всё ещё живы, а некоторые из нас всё ещё совестливы; но (есть в нас некая обречённость быть свидетелями смерти и воскрешения) – как уже говорил (а нынче обязательно бы повторил) Иван Тургенев, у современного нам либерализма несколько ртов: эстетический, философский, политический, религиозный, кровавый и т. д. – и всеми ими современный нам либерализм демонстративно чавкает!

Впрочем, и я не впервые говорю о тех из нас, кому всё ещё совестно чавкать.

Но так же не впервые замечу, что (кроме совести) – ещё царствует над иными из нас некая ирреальность; причём даже самые жизни и смерти их (этих «иных из нас») становятся ирреальны и остранены.

Причём (очень не впервые) – оказывается вдруг, что иным из нас не приходится делать в жизни никакого выбора: когда протянет тебе лукавый два сжатых кулака и предложит: выбери – никогда не выбирай!

И тогда (кажется даже) – оказывается вдруг такой субъект встроенным в этот мир (как неизвлекаемое звено кармической цепи); более того (сам он) – оказывается всем этим миром; то есть такой человек плывет по стержневому (мировому) течению, и всё тогда у него (по течению мира) получается.

Вот вам будущее (тогда ещё не написанное) стихотворение одного из завсегдатаев сборища литераторов при детском издательстве (как вступление в историю, к которой мы приступили).

ЭТА МЕТАМОРФОЗА

– Я всегда становлюсь женщиной в тот момент,

Когда это наименее оправдано, -

Сказало железо, ведь было согрето набело,

Как виноградина, ставшая чистым спиртом!

А ведь это всего лишь тело, когда насовсем не убито.

Здесь и кузнец, подковавший серому волку голос,

Дабы козлят себе выманил.

Здесь и петровская дыба,

На которой стрелец изъясняется матерно -

То есть матерью становится слову!

Это метаморфоза каких-то основ.

Это выбор ослов буридановых левитановским стогом!

Это красивая стрекоза,

Что замерла перед красивым Богом -

От отчаяния, а не по расчету.

– Господи, везде какие-то чаяния,

Как чаинки в спитой заварке.

А у нас все получается:

Как виноградина, ставшая чистым спиртом.

Вот точно так, но – не только волею мироздания, а и в результате явленной нам простенькой и пошловатой (хотя – в чём-то даже куртуазной) интриги оказались памятная нам Натали и пока что не запавший нам в душу Цыбин в привокзальном буфете Московского вокзала, где находились они в ожидании электропоезда до станции Малая Вишера.

Так и только так (и никак иначе) – маленькая Наташка оказалась в мою ирреальность встроена и приобрела для меня смысл! Маленькая Наташка оказывалась Женщиной (с большой буквы); но (ни в коем случае) – ни Вечной Женственностью, ни Софией Премудростью; и слава Богу!

Иначе – всё эти ипостаси определялись бы Емпитафием Карякишевым как «поэтески»; это (конечно же) – пример великого самоскарказма.

Пока мои герои наскоро перекусывали в привокзальном буфете, причём Спиныч какое-то время позволял-не-позволял себе (описание сложности «процесса»: внутренне – душой – сопротивляясь, и внешне – телесно – размышляя); но (долго ли, коротко ли) – всё равно позволил-таки себе немалую порцию сомнительной (буфетной) водки.

Казалось, ничуть от «позволенного скбе» – не опьянел и остался как подпиленная струна на скрипке Паганини (перед тем, как ей совсем надорваться); давеча, когда по наущению Крякишева заинтригованная и вскидчивая, и некогда весьма легкая (как бывалая маргаритка «Сайгона») на подобные авантюры Наташка ему позвонила, Спиныч не преминул поставить ей условием полной своей откровенности путешествие с ним по стране на перекладных электричках.

– Куда? – спросила изумленная маленькая женщина, у которой подобные эскапады приключались лишь в безвозвратной юности; впрочем, ничего сразу же и с ходу отвергнуто не было.

Далее (само собой) – зазвучало опять магическое имя мертвого мученика Коротеева, сходу упомянутое Наташкой, взявшей «тамошнего» Минотавра сразу же за рога (позабыв, что мы-то сейчас в его Лабиринте и под его властью).

– В Москву.

– Всего-то! Сутки пути. Юноша, вы хоть знаете, как мы звали подобные путешествия?

– Путешествовать на «собаках».

– Стало быть, знаете! Но вот что странно: зачем это вам, современному?

– Посмотрим на страну, попутешествуем, поговорим.

– Почему со мной?

– Потому что с вами.

Тогда Натали – стала Наташкой. Как будто она (женщина) – перекинулась в прошлое и стала не поэтеской, но – подругой поэта: той самой (реальной) – которой (в чем-то и где-то довольно глубоко) уже не хотелось красавца Дантеса: настоящего и сущего возжелалось женщине.

Потому (не колеблясь) – она негаданно и бойко приняла решение и выбрала (опять же – был ли выбор?) своё недалекое будущее:

– Почему бы и нет?

– Вот и хорошо. Приезжайте прямо сейчас ко мне, даже переночуете сегодня у меня, чтобы не проспать: завтра я вас подниму с восходом.

Наташка могла бы засмущаться. Но Цыбин сказал:

– Мы друг для друга тени (М. Цветаева, кажется – поэма Конца). Вспомните, как частно вам приходилось ночевать с вашими вполне невинными друзьями в одних постелях или на одной вокзальной лавке.

Это решило (почти) всё. Наташка не могла не согласиться. Они действительно проходили (в этом Аиде) как тени Орфея и Эвридики.

Орфея – уже после его свидания с менадами.

Итак, пока мои герои в привокзальном буфете словно бы (наскоро) перекусывали грядущею им дорогой, а так же: безвкусною котлеткою с холодным жареным яйцом, запивали «тогдашним» – либо скверным кофе с молоком, либо (как Цыбин) – скверною водкой; в этот сакральный миг был им дан хриплый (но с потугами на задушевность) женский голос, объявивший по радио отправление.

А потом Натали и он, человек ей давеча совсем неизвестный, погрузились в электропоезд до Малой Вишеры.

Бывал ли ты, читатель, на Московском вокзале города Санкт-Петербурга? Конечно, нет, если ты не наведывался до 1914 года (тогда город так и назывался) на вокзал Николаевский; но (очевидно) далее город следует именовать именно Санкт-Ленинградом (что особенно утверждено годами блокады).

Впрочем, не будем сейчас углубляться в тонкости. Не будем ничего растолковывать ни о Царстве Божьем СССР, ни о пограничности Санкт-Ленинграда (города тонких материй и холодной гордыни); быть может, чуть позже (но – не обещаю).

Скорей всего, читатель (если ты в разумном возрасте, а не «жертва е. г.», Московский вокзал Санкт-Петербурга тебе доводилось посещать. Стало быть, пседо-романтика и судьбоперестроечная беспощадность отъезжающих толп знакомы ли душе твоей, как и ощущение какого-то нечистого, денежного к тебе интереса?

Впрочем, о чём я спрашиваю, ведь тебе знакома наша новая жизнь, наша nova vita, и великий флорентиец Алигьери здесь почти (ибо всё же писал о кругах) ни при чём.

Скорей, ближе нам римлянин Аниций Манлий Торкват Северин Боэций (ок. 480, Рим ок. 525, Павия), – философ, теолог, поэт, музыкант, математик, переводчик, знаток греческой литературы, политик и дипломат, бывший одним из самых образованных людей своего времени (да и последующих 3-4 веков тоже, во всяком случае, в Европе).

Речь не только о его теории музыки. Речь о том, что «Если бы ты молчал (не убивал ни мысли, ни людей, прим. автора), то и остался бы философом.»

Не случаен и вокзал (зал вокала) с его человеческой гаммой (не до и си, а альфа и омега); но (опять же) обо всём этом чуть позже.

Что подвигло утонченную (и стремительно стареющую) Натали на эти тяжкие (хотя и многим легче, нежели в екатерининский век) перегоны, я уже отчасти делал поясняющие намеки; да и к чему подробности, есть ли у меня какой к ним особенный интерес?

Нет интереса у меня – к чужим иллюзиям; мне бы свои развеять.

Так что о причинах натальиной подвижности – позже, быть может; но поезд (как и моя история) – совершенно так, как это принято у всех поездов, поначалу и не помчался во всю свою механическую мертвую мощь, но н- еспешно (словно бусины четок перебирая) миновал несколько платформ.

Ничего! Скоро он (как и мой рассказ) разгонится, и замелькают за окнами деревеньки в десяток домишек, в которых упорно живут люди.

Цыбин (будто у себя самого вопрошая о чем-то донельзя важном: таком, о чем никогда – ибо нельзя – не спрашивают и молчат) – постоянно взглядывал на сидевшую у окна на сидевшую у неприглядного окна Наталью: она, как давеча перед буйным и подвижным Емпитафием, вдруг опять принялась осторожничать или опамятовалась: дескать, что я делаю в этой совсем не лубочной стране?

В которой легко сгинуть, и искать никто не будет.

Что я, внешне – маленькая игрушка Барби (внутри – одухотворённая интеллектуалка: это Натали опять о себе), пригодная лишь на главное – чтобы красавец и богач важно вышагивал рядом и гордился собой (как владельцем меня); не так ли иногда и двуглавая (советско-имперская – и ныне готовая быть обезглавленной) страна наша и наша нынешняя пластилиновая совесть с нами рядом вышагивают?

Деревянные скамьи из лакированных реек, люди (носители рабочих одежд и окаменелых утренних лиц) – это всё внешнее и вещное; вещее (меж тем) – уже совсем рядом: искушение дорогой и обязательным каким-нибудь расставанием, из дороги проистекающим.

Блажен тот, кто среди разных приземистых проистеканий иногда живет в будущем, блажен всякий «будущий», у кого мечтание – уже не есть вещь: судите меня по исполненным (чаще – нет) сверхзадачам моим.

Ведь и наши иллюзии (хотя – не будь их, и мы бы не жили) – не более чем вещи, не более чем игрушки-наташки; и жаль нам, что мы не всегда ваньки-встаньки! Впрочем, это всё мечтания об окончательном счастье, о (воскресшем) Царстве Божьем СССР.

Но ведь и мечтание многостепенно; ведь и бывает оно – очень сродни злодеянию и душегубству: в этом факте все мы: и я, и мы, и вы – убеждались (и ещё не раз убедимся) и вчера, и завтра, и прямо сейчас.

Цыбин (пока ещё неведомый нам) – взглядывал на Натали и размышлял о любви, которую – каждый соотносит с собою и примеривает на себя, и считает, что от рождения имеет обязательное право быть любимым (ибо – право имеет); Спиныч сейчас взглядывал и на любовь плотскую (или даже – патриотическую), которая невозможна без прокладок и салфеточек, без кисловатого копошения друг в друге и прочей житейской коррупции.

Сейчас Цыбин – переплетал (и вот уже – переплёл) свои помышления с перестуком колес и гомоном стремительно сблизившихся (коротая попутье) или хорошо уже друг с другом знакомых пассажиров: не натальина ли ностальгия-любовька (мученик Коротеев, понятно, был её поза-поза -поза- прошлым любовником: и такие вычурные позы со-бытие принимает) явилась действительною причиной ее присутствия здесь, его к ней интереса?

Мученик – это свидетель

Смерти и Воскрешения.

Я проявил смирение.

Я не сбежал в смерть.

Мученик – это сметь

Правду принять, что

Жизни всей добродетель

Как на ветру пальто,

Повешенное на скелет!

Если подвига нет,

Всё насквозь развеваемо.

Я живу небываемо,

Добродетельно слишком.

Я не вышел умишком за пределы себя.

А вот внутри суметь не победить смерть,

Но в инструменты взять.

Чтобы себя ваять, лишнее отсекая.

Это не столь мучительно

И ко мне снисходительно

Прахом земного рая.

Есть что-то символическое в порыве Наташки «нынешней» – к Наташке «прошлой» (я не смею сказать – настоящей; кто я, чтобы судить; моё определение «полумультяшка» – чисто эстетическое: жизнь есть эстетический феномен); есть что-то действенное в порыве полумультяшки – много большее, чем символика: речь, конечно же, о мироформировании.

То, как Цыбин обходился с поэтеской, могло бы навести на мысль о нейролингвистическом программировании; разумеется – такое объяснение возможно; но – и его явно недостаточно: наша цель – стать будущими (настоящими) уже сейчас – в так называемом прошлом (падшем мире); далее (посредством своего «будущего») преодолеть если не прошлость, так хотя бы пошлость со-бытия.

Так можно заглянуть в преддверие Царства Божьего. И всё же – почему именно полумультяшка Наташка?

Если Цыбин владеет какой-либо методикой манипулирования, зачем ему понадобилось «овеществить» свою мимолётную потребность в ком-то ненастоящем (игрушечном, но – приобщённом к большинству»); только лишь – чтобы оказался рядом с его помышлениями и оттенил их?

Не знаю пока. Не хочу забежать наперёд, узнать и вернуться, чтобы отвечать «за все-все-все возвращения мира» – из мертвой жизни в жизнь живую; успеется – забежать наперёд, оглянуться назад и спасти.

Цыбин (молча) – смотрел на полу-мультяшку. Бес-пощадно (молча) – прикидывал её «возможности»: поможет ли (волей-неволей) ему от помышлений сбежать в смирение (не настолько масштабной была задача – и всё же): достаточно было бы своей никчемушностью потребителя «всего хорошего – против всего плохого» оттенить проносящиеся мимо просторы.

Поможет ли подчеркнуть в их неявной прелести(!) всё то действительно настоящее и редкостное, что только возможно отыскать в душе и в миру; эта потребность казалась ему единственным условием, способным перевернуть его нынешний взгляд, что родина наша обречена.

Но(!) хотелось ему взглянуть, на что она обречена.

Итак, Цыбин – взглядывал и ничуть при этом не пользовался своей маленькой властью над маленькими реальностями; однако же – Натали (которая почти – Гончарова, которой – и после смерти пророка надо было на что-то жить) прямо на его глазах побеждала свою опаску и неудовольствие неудобствами внезапной дороги.

И (что ни говори) – удивительно, но – женщина в конце концов почти победила!

Усилия, что для этого ей потребовались, отразились на её лице – подобно тому, как на купеческих умных весах отражается равновесие неравновесного; разве что – Цыбина гораздо более её равновесий интересовал разговор, завязавшийся неподалеку.

Показывать этого он не стал. Это как в луну пальцем тыкать (всяк и сам увидеть может).

– Скучаете? Не стоит, право, – сказал он Наталье, потом обескураженно улыбнулся. – Конечно же, дорога (как и всякое погружение в суть вещей) нам с вами предстоит долгая, но мы сейчас попробуем ее скоротать.

Здесь Наташка предложила (несколько запоздало – а сам он дожидался предложения от неё):

– Давайте всё же на «ты». Не из пресловутой интимности, а (хотя бы) из соответствия моей юности.

Он кивнул. Чем (при всём ритуальном отрицании) – пресловутую интимность весьма двусмысленно закрепил. «Ты» подразумевает либо товарищество (почти по Н. В. Гоголю), либо покровительство старшинства (равенства меж ними – быть не могло).

Сам при этом (что нам Юлий из рода Клавдиев и его одновременность в нескольких делах – и нам присуща вневременность) слышал и раскладывал на части разговор сидевших на соседней скамье собеседников, пожилого и молодого рабочих людей.

Пожилой – явно являлся с утра похмелившимся и желающим даровой добавки; молодой, напротив, являл собой добротную жизненную потёртость лица и весь пропах справным хозяйством; как водится, говорили они о насущном, то есть совсем не о хлебе, и у них по всему выходило, что ну никак без единственной (справной) бабы не прожить мужику.

Цыбин не улыбнулся:

– Посмотри-ка! – он продемонстрировал Наталье некую коробочку искусственной кожи.

Натали взглянула. Коробочка была толще книги и застёгивалась (как первые драгоценные манускрипты) каким-то подобием замочка.

– Что это?

– Сейчас скажу.

Сам (при этом) – не отрывался от соседей. Сам (подытоживая) – добрым словом поминал русского мужика Емпитафия, которому оказался сейчас обязан обществом специфической (и в чем-то – единственной) бабы Натали.

Сам Емпитафий – о женщинах рассуждал просто: любимых и единственных женщин на свете суть немного (одна настоящая и несколько прошлых – не правда ли, и здесь как с Россией?), но – ведь и прочие для чего-то воплощены в материальность!

Так не за-ради ли материальных удовольствий и благ, которые могут предоставлять? Речь не только о даровых деньгах и даровой постели, но и о волшебных стихах, которые иногда (очень редко) следует им посвящать.

– Что это? – продолжала (равнодушно) удивляться искусственной коробочке Наталья.

– Ты сейчас удивишься (по настоящему), – уверил её Цыбин.

Она (находясь в каком-то забытьи) – уже удивилась настоящему (словно бы забежала наперёд, потом вернулась); а как иначе можно было изменить её реальность, чтобы (алхимически) из слабенького «монмартрского» винца поэтески – вышел чистый спирт; ответ: никак; но – если очень надо, то можно.

Он (продолжая её удерживать в этом забытьи) – отщёлкнул замочек на коробочке, откинул крылья (одну, вторую) прикрывавших нутро дощечек, и явил потрясённому взору женщины скрытую в коробочке стеклянную флягу изящной формы, содержащую мутноватый (способный отодвигать сроки) эликсир бес-смертия.

Рядом со флягой, в двух небольших гнёздах, покоились аккуратные рюмки.

Интересно (иначе никак) – переплетая свои действия с разговором соседей, Цыбин (версификатор миров) – приплёл к происходящему и сидевшую напротив женщину: он отщелкнул замочек, развернул и явил потрясенному взору женщины скрытую в коробке стеклянную флягу изящной формы и рядом, в двух небольших ячейках, две аккуратные рюмочки.

Интересно (иначе никак) – переплетая свои действия с разговором соседей, он ещё переплел самого помянутого Емпитафия с нежитейской самоотверженностью его подруг, что всегда ухаживали за ним как за младенцем (вполне материально: во время алкогольных детоксикаций меняли ему подгузнички).

Во всё это вступала реальность дороги Радищева (напомню – на вечную каторгу). Которой иллю-страцией (иллю-зий) явились помянутые соседи.

Вот что Цыбин (прежде всего) – захотел у попутчиков слышать:

– У тебя и у любой твоей бабы понимания жизней очень разнятся, это закон природы, – сказал вдруг (ни к селу и ни к городу подъезжая, но – к задушевности, которую следует оросить казенной влагой) тот помянутый средних лет (и не досыта похмеленный) попутчик.

– Ну и что? А любовь, которую нам предоставляют и препарируют в Доме 2? – железобетонно парировал его жизнелюбивый (ибо молодой) собеседник.

Не будем дивиться термину «препарировать» в его устах (на самом деле слово вивисекция ему ближе); но – есть на свете более насущное диво: в те годы (о которых я завёл свои правдивые речи) умненькая теле-дева Собчак ещё и не мыслила запускать свой телепроект!

Но(!) – уж слишком хорошей иллюстрацией является он к сладкому процессу культурного геноцида, торжествующего тогда на просторах шестой части света; как же мне (даже если нарушить ход времени) о Доме 2 не помянуть?

Есть и другое в моём повествовании: Цыбин знать не знает, как названа мной вся эта история с его «радищевским» путешествием; скорей (как версификатору реальностей) – ему проще (было бы) помыслить о Воскресении Среды, о возвращении в Царство Божье СССР; быть может, хорошо, что Цыбин не знает о названии.

Что бегство из Санкт-Ленинграда (а не из Петербурга) никогда ни до добра, ни до Первопрестольной не доведут; так что Цыбин не предугадает, что его ждёт в другой моей истории (романе Как вернувшийся Да'нте).

Зато (что далеко ходить) – попутчики Натальи и Цыбина прекрасно обрамляли собой их сумасбродную эскападу:

– У тебя и у любой твоей бабы понимания жизней очень разнятся, это закон природы, – повторил не вполне похмелённый сосед.

Тотчас рядом сгустилось нечто. Более того (даже так) – нечто позволило себе быть почти озвученным. Нечто (если моё «я» – не кто, а что: функция персонификации какого либо качества) принялось персонифицировать ситуацию:

– Вспомни ещё о декабристках – они наглядны и возвышенны (хотя и статистически ничтожны); к чему нам будущие (причём – пошлые) телепередачи, если можно (отчаявшись в будущем) говорить о прекрасном прошлом? – заявил(а) этот (эта) нечто (ну не похмельный же спутник-попутчик); Цыбин – всё слышал и наблюдал, и восхищался искусством беса.

Бес – невидим, но – слышим; всегда – невидимо, но – ничтожное «здесь и сейчас» мнится сущим.

Иногда Цибин – видел невидимое и слышал неслыханное. Он (человек внимательный) – не был уверен в своём психическом здоровье, но – в состоянии души был не уверен ещё больше.

Всё это – ничему в нём самом не мешало. Дело было в гармонии.

– Это? – ничуть не перебив этого (чужого ему – надеялся он) «нечто», сказал он «своей» (приспособленной им для себя) Наташке; он – ничуть не удивлённый пластилиновостью времен и культур.

Если в мире, где возможна так называемых «материализация чувственных образов» (известная цитата из фильма) – места, времени, пространства, то и тела человеческие есть пластилин; сам он понимал всю бредовость данной сверхчеловековой позиции (хотя бы потому, что тела – крайне хрупки, и сил у сверхчеловека – весьма немного).

– Это самогон, – сказал он (давеча, на вокзале – отведавший тамошней водки, чувствовал тягу перебить её поддельность)

– Что?! – изумилась Наталья.

Её изумление было вызвано негаданной гармонией: окружения, настроения и названия напитка. Не забудем наперед, что подобные изумления случаются с людьми сплошь и рядом: искусственные люди полу-Содома (современного мира постмодерна) ещё способны любоваться натурой; но – примет ли натура обратно?

Да и сами гомункулы культуры – не захотят: в натуральном «хозяйстве» тела – придётся бороться за всё настоящее (живое) против всего мёртвого.

Причём (и это многое определяет) – мир не будет на твоей стороне.

Но! Мир миром, а самогон самогоном. Цыбин, ничуть миру не противореча, извлек из коробки флягу и взболтнул коричневую и почти янтарную жидкость, сразу же в ней засиявшую.

– Это самогон, – повторил он.

– Что?! Не может быть.

– Очень даже может; причём – двойной перегонки, двойной же очистки и настоян на кедровом орешке; более того (скажу без утайки) – крепости чрезвычайной, – он смотрел на (сначала) – ошеломленную, потом – (аристократично) оскорбленную, а потом-таки засиявшую неземным светом женщину.

При всём при том (не отрываясь) – слушал речи соседей, опять перекинувшихся в простой говор и простые времена (потому – оставим пока поминать бесов); ибо – во времена оны и о женщинах, и о стране мыслили просто (а иногда – свято):

– То природа, пойми! Природу с места никому не подвинуть. Дарвинизм, стало быть, ибо бабе – рожать и растить; стало быть, её благо – для неё превыше всего, а ты будь при ней осеменителем и коровою дойной.

– Ну и что?

– Тебе оно надо?

– Наверное, надо. Иначе никакого смысла небо коптить не вижу. Иначе – пожить и помереть, и быть как все, совершенно никому не нужным и пригодным лишь, чтобы тебя поскорее зарыли.

– Ха! В чем-то ты прав; но – и это тоже дарвинизм: нужно со смыслом быть кому-нибудь нужным – потереться, например, душой или фаллосом.

По своему – звучали самоочевидные вещи. Если их (эти едва одушевлённые слова) романтизировать, выходило вот что:

«Мужчина не может устать.

На его плечах всегда лежит ответственность за свою семью.

За женщину, за детей , которых она ему подарила.

Нет времени на слабость, усталость, уныние.

Есть лишь совесть, честь, верность и гордость.

Невозможно подвести своих Отцов.

Если ты устал-ляг и умри.»

Андрей Юркевич

Разумеется, попутчики Наташки и Цыбина многое не договаривали. Всё сказанное – было растворено в крови русского человека. А что такие наташки и цыбины – в попутчиках у русского человека, так это всегда было: попутчики русского человека (даже если он, как Иосиф Виссарионович, грузинской национальности) – либо полезные идиоты, либо тщеславны.

Дело давно известное, не раз проговоренное:«О тщеславии: Потеря простоты. Потеря любви к Богу и ближнему. Ложная философия. Ересь. Безбожие. Невежество. Смерть души.» Святитель Игнатий (Брянчанинов)

Цыбин (словно бы расслышав всё – о себе) даже не улыбнулся; каждому свои полезный идиотизм и тщеславие; зачем их разделять?

Попутчики, меж тем, со-беседовали.

– А выпить у тебя есть, нет ли у тебя казенной чекушки? – спросил молодого «справного» пожилой похмельный «дарвинист»

На что его молодой собеседник (и вместе с ним вся «молодость мира») ему ответил точно так, как прежде отвечал и о стране, и о женщинах – просто и без улыбки:

– Есть, как не быть.

Цыбин, меж тем, все ещё демонстрировал женщине флягу; Цыбин (меж тем) – все ещё помышлял о художнике Коротееве, переплетателе пространств, красок и смыслов; Цыбин (меж тем) – слушал и, восхищаясь услышанным, ничуть не дивился этому самому услышанному.

Замечу – мы тоже не дивимся, что я сделал (наконец-то признаюсь) главным героем этого путешествия именно убийцу художника Коротеева; замечу – мы даже не удивимся, если в каком-то варианте своего будущего серийный душегуб (и версификатор реальностей) Цыбин соберётся убить еще и упоминавшегося здесь поэта Емпитафия Крякишева (согласитесь, как же не убить эту гибридную пародию на Маяковского с Есениным).

Я говорил уже: чему дивиться? Живём в России и ходим под Богом; но – вернёмся к самогону (алхимическому суррогату божественных метаморфоз):

– Какое чудо! – проворковала Наташка (склонясь над флягой), и Цыбин с ней был полностью в согласии:

– Совершенное чудо: сам гнал из малинового варенья (бракосочетание в алкоголе дикой малины и кедра), сам очищал от масел посредством угля и марганца (завершение брака посредством сожжения вдовы – индуизм-ха-ха!) и сам озаботился взять в дорогу (ну это скучно – всего лишь даосизм с его магией).

Восхищённая Наташка безмолвствовала. Чего не скажешь о попутчиках:

– И всё же – как без (чистой, возвышенной) любви: предположим, ежели профильтровать через активированный уголь Дом 2; потом – избавить его от похабных совокуплений; далее – избавить от неизбежных измен все эти надуманные отношения друг на друга обреченных (вот как иные из нас обречены на Россию) мужчин и женщин.

Это вновь – произнёс «кто-то» (то ли пожилой похмельный, то ли молодой справный). Второй ему поощрительно (согласный и с подходом к трансмутации) покивал, внеся свою лепту (как при СССР троица в подворотне скидывалась на три-шестьдесят-две):

– И вот здесь мы переходим к изменам (друг другу) и изменениям мира; что скажешь?

– Что сказать? Камень брошу (притча об иудеях и блуднице), но – в застойную лужу сознания; к тому же – как нам измен не прощать: на взаимном предательстве держится мир, в этом его обречённость лишь на внешние перемены.

Трансформация происходила на глазах: кто-то (известно кто) – витийствовал, и происходило – нечто.

Но (раз уж – известно кто) Цыбину – наскучило их различать. Потому – пусть отныне пребудут едины и двуглавы; интересная имперская символика: двойственность спасения: «равви, возможно ли человекам спастись?

Человекам невозможно, но невозможное человекам возможно Богу.» (цитата по памяти)

Цыбин (не) казался удивлённым столь долгой и осмысленной тирадой. Ему (даже) – тирада сторонних людей могла бы польстить: полагал он, что понимал много больше сказанного. Потому (гордец) – позволил себе считать происходящее пародией на диалоговою форму античного или средневекового трактата.

Ему (гордец, что поделать) – поблазнилось, что он мог бы сопоставить себя с Ани́цием Ма́нлием Торква́том Севери́ном Боэцием (лат. Anicius Manlius Torquatus Severinus Boethius, также в латинизированной форме Boetius) – философом, теологом, поэтом, музыкантом, математиком, переводчиком, знатоком греческой литературы, политиком и дипломатом, одним из самых образованных людей своего времени (да и последующих 3-4 веков тоже, во всяком случае, в Европе).

И всё это проделала с ним женщина-пустышка!

Всего лишь – присутствием своей сущности (делавшей женщину неуязвимой в самооправдании своего бытия). Поистине – мистический опыт не спасает от одиночества, но – помогает забыться в самодовольстве.

При условии – если нет (какого-никакого) самоконтроля (добровольного фильтра).

А если оного (какого-никакого) – нет, необходим любой сторонний контроль (некий фильтр для продукта перегонки – уже насильственный и посторонний); ведь иначе – результата не будет

Этим очевидным фактом тотчас озадачились (двухголовыми «сделавшись» – якобы сами собой) со-беседники на соседней скамье:

– А что останется после «активированного» фильтра? Если не весь самогон (созидание нового человека) – ядовитая примесь, должно что-то остаться – тут же озвучили мысль (озадачивая друг друга) головы.

И сами ответили на свое возражение:

– Останется (коли осадок убрать) волшебная взвесь, кристаллическая душа.

Здесь Anicius Manlius Torquatus Severinus Boethius мог бы помсылить о музы'ке сфер; но – тот же Цыбин был более приближен к своим нуждам, принуждая двухголового чудака ответить по русски (надеясь):

– Авось, из тебя – что хорошее выйдет (пусть даже – посредством такой само-вивисекции).

На что тотчас (не только римлянам дано перекидываться через века) – отозвались (само-отозвался) двуглавые соседи; ничего странного – смешались не только «кони-люди», но и числа, и падежи, и ничуть не нарушили орфографии того языка, которому любой алфавит просто-напросто тесен.

Затем и нужен нам «имперский двуглавый бес» – чтобы посредством простейшего дуализма препарировать процесс разночинного (без кастового понятия чести и долга) становления очередного раскольникова; казалось бы, при чём здесь до-ре-си (альфа и омега, первый и последний)?

Согласитесь, имперский двуглавый бес – противовес воскрешению Царства Божьего (СССР или града Китежа): здесь – Anicius Manlius Torquatus Severinus Boethius пришёлся бы не ко двору (а без него Цыбину – сейчас никак не самооправдаться); поэтому (процитировав взятого из ноосферической сети некоего Сбитнева Сергея) – вспомним:

«Один из важнейших отделов музыкально-теоретической системы Боэция – его философия гармонии (музыки). Следует подчеркнуть, что речь идет о совершенно особой области знания, которая, по нынешним представлениям, относится не столько к музыке, сколько к философии. Именно эта проблема и этот предмет рельефно выявляют разницу в подходе к вещам – в древние времена и в Новое время.

Боэций говорит здесь не о том, как надо музыку писать или исполнять или анализировать, а о том, что она собой представляет как феномен в её отношениях к другим явлениям и прежде всего, таким глобальным как Бог, бытие, мир, человек и т. п.»

Итак – гармония; что на это может возразить русский человек? Ничего – кроме того, что почувствует иное (и пойдёт дальше – от небес обратно к социуму); речь о соборности Русского мира.

– Кристаллическая душа – это «человеческое, слишком человеческое», – по ницшеански пошутила одна из голов.

– Святая Русь! – восхитилась, перекинувшись через века и юродствуя (представившись как Вася Блаженный – собор и человек – не все же пароходам такое позволено!), одна из голов нашей похмельной либерализмом державы.

Так во всём этом путешествии (которому, как мы давеча догадались – не суждено быть завершённым) возникла тема Возвращения «настоящего прошлого» – в «прошлое будущее» (Воскрешения Русского мира).

Здесь я мог бы привести в пример различные «продолженные» времена в английском языке – Чтобы разобраться в том, сколько времен в английском языке, разделим их на три главных времени: прошлое, настоящее и будущее. Каждое из них подразделяется еще на четыре подгруппы:

простое (simple),

продолжительное (continuous),

совершенное (perfect),

совершенное продолжительное (perfect continuous) – так я умножал и умножал бы сущности (поступая почти точно так же, как душа с телом: превращая мёртвую жизгнь в жизнь живую).

Очевидно, что выглядит это механистично; но – на всё это голова вторая (попутчика в кармической электричке) рационально «выматерилась» (стала матерью слову):

– Но как же нам – без не-бесной любви? Впрочем (если о – не-бесах) – я всё больше о плоти и половом бессилии.

Так душу живую – вдыхают в глину буквиц (делая Словом). Так душа (если жива) – приходила в плоть (как камень её расколоть); и вот здесь (инструментально) – опять возникают идеи великикого римлянинэ.

Ведь прозвучало (всё это) – как некое до простейшей (к чему усложнять) гаммы.

«Для Боэция, вслед за древними мыслителями, понятия гармонии и музыки почти тождественны, вплоть до того, что иногда можно заменять одно понятие другим (например, в оборотах типа «гармония сфер» и «музыка сфер»).

Итак, мировая гармония, по Боэцию, – это то, что устроено на основе высшего Божественного разума и измерено числом, так как гармония имеет своей основой меру и пропорцию – категории, связанные с числами. Исходная посылка такой гармонии, однако, – Бог.

Далее, мировая гармония отражается в устройстве человека и в музыке, которая есть её звуковое проявление. Отсюда знаменитая доктрина Боэция о трех музы'ках или трех видах гармонии: Musica (harmonia), Mundana Humana Instrumentalis, мировая человеческая музыка «инструментов».

Учение о трех музыках или трех видах гармонии имеет связь с ещё одной триадой понятий, а именно harmonia, Concordia, consonantia. Все три понятия означают «гармонию», но различаются степенью своей обобщенности.

Это, так сказать, три реализации божественной гармонии как принципа всего сущего, три его ипостаси или проявления. При этом греческая harmonia – самое обобщенное понятие. Оно подразумевает гармонию (красоту) божественных сущностей.

Concordia – это согласие в одушевленных вещах, красота одушевленного мира.

И, наконец, consonantia – это гармония, вошедшая в звуки, то есть музыкальная гармония в нашем смысле.»

Исходя из вышеозвученного – двуединый попутчик (негаданно) становился ошеломляюще глубок и важен. Согласитесь, не поэтеске и душегубу решать судьбы моего мира; но – и поэтеске, и душегубу дано при этом присутствовать.

Итак, кто он, этот «двуглавый орёл» наш (и куда он полетит)?

Назовём его «musicus – это прежде всего тот, кто постиг гармонию мира (божественную гармонию) в её связи с собственно музыкальной гармонией. Стало быть, это скорее философ, мудрец, жрец, нежели композитор в современном смысле и еще менее исполнитель.

Главная цель «музософа», по-видимому, – познание и восхваление мировой гармонии и божественных установлений, говорящих с нами на языке чисел, воплощенных в музыкальных звуках и звукосоотношениях.

Совершенный музософ, очевидно, это тот, кто адекватно воспринимает, исследует, познает триединую гармонию, а также создает музыкальную гармонию в соответствии с принципами Гармонии мировой или триединой.»

Глаза Цыбина (воочию всё это до-ре-ми – выслушавшего) – вновь посетило давешнее больное выражение: он отчетливо ощущал ритуальность происходящего – щемящую, как прощанье с умершим или сочетание браком!

Когда в происходящем – нет святости, его ритуальность пуста, как телодвижения механизма. Не быть путешествию – без благословения; не стоять деревням без колодца, но и без праведника – не устоять

Когда в путешествии из Санкт-Ленинграда в Первопрестольную не участвует праведник, вся культурологическая «теодицея» новоявленного «Радищева» – эрзац; предположим – колодец возможно подменить флягою самогона; но!

До(!) этого – надо проделать так называемое Великое Делание. «Великое Делание, Великая Работа (лат. magnum opus) – в герметизме, алхимии и некоторых оккультных традициях, в том числе в Телеме, духовный путь, ведущий к трансценденции, совершенству и соединению с Божественным. В некоторых направлениях современной психологии термином «Великое Делание» обозначается процесс выведения бессознательных комплексов в сознание с целью реинтеграции. Завершение Великого Делания, символом которого выступает Философский Камень, понимается как кульминация духовного пути, достижение просветления или освобождение человеческой души от сковывающих ее бессознательных сил.»

Даже если всё это выглядит перегонкою по пуповине змеевика какого-никакого эликсира псевдо-бессмертия; согласитесь, процесс вос-питания (этим эликсиром) гомункула культуры – вполне в традиции русского попутья.

Ведь все мы (неутолимо) жаждем целокупности мира. Даже приблизительно не представляя (если не касаться учения Церкви), чего именно жаждем.

«В алхимии Великое Делание – название алхимического процесса трансформации первовещества в философский камень или Эликсир жизни. Усовершенствованием человека достигают воздействия на процессы в микро- и в макрокосме. 4 стадии алхимического Великого Делания – это нигредо («черный»), альбедо («белый»), цитринитас («желтый») и рубедо («красный»). Иногда выделяют лишь три стадии Великого Делания: разложение (нигредо), возрождение (альбедо) и окончательного совершенство (рубедо).

Знаменитый александрийский алхимик Зосима Панополитанский описывает цель алхимии как достижение совершенства, в результате которого алхимик устанавливает связь с божеством, заключенным в нем самом; символом этого процесса служит Философский Камень.»

Цыбин опять подумал (заключил Слово в мысль):

– Душа приходила во плоть – как камень её расколоть!

Зададимся вопросом: «Великое Делание, Великая Работа (лат. magnum opus) – в герметизме, алхимии и некоторых оккультных традициях, в том числе в Телеме, духовный путь, ведущий к трансценденции, совершенству и соединению с Божественным. В некоторых направлениях современной психологии термином «Великое Делание» обозначается процесс выведения бессознательных комплексов в сознание с целью реинтеграции. Завершение Великого Делания, символом которого выступает Философский Камень, понимается как кульминация духовного пути, достижение просветления или освобождение человеческой души от сковывающих ее бессознательных сил.» – так зачем душегубу раскалывать камень?

Немного фактуры: «Элифас Леви (1810-1875), один из первых церемониальных магов Новейшего времени и один из вдохновителей Герметического ордена Золотой Зари, подробно рассматривает понятие Великого Делания, выводя его за пределы узкого алхимического контекста:

Сверх того, в природе существует сила, безмерно превосходящая своею мощью силу пара: один-единственный человек, умеющий управлять и руководить ею, способен преобразить с ее помощью лик земли. Сила эта была известна древним; она представляет собою некий универсальный агент, подчиненный принципу равновесия как верховному закону, а управление ею имеет самое прямое отношение к величайшей тайне высшей магии <…> Этот агент <…> в точности то же самое, что средневековые адепты именовали первоматерией Великого Делания. Гностики описывали его как огненное тело Святого Духа; в тайных обрядах Шабаша и Храма он был предметом поклонения, символически представленным в образе Бафомета, или Мендесского Андрогина.

И далее:

Великое Делание – это, прежде всего, самосотворение человека, то есть полное и всецелое овладение своими способностями и своим будущим и, в особенности, совершенное освобождение своей воли.»

Так что никаких секретов: решившись стать душегубом -Цыбин (быть может, не вполне осознанно) рвётся в демиурги. Всё это бесовство привело его не к космогоническим трансформациям, а к манипуляции человеческим восприятием реальности; Цыбин был обречён на ничтожество (благодаря этому – становясь почти неуязвим: функцию «энтропии» уничтожать бессмысленно).

Но! Мы и сами зададим себе несколько праздных (мы в дороге, коротаем попутье) вопросов: чем не ритуал для нас эта поездка по русской земле на электрическом поезде? Более того (и больней) – не стала ли для нас ритуалом больная и горячая история земли нашей? Не слишком ли легко и обезболенно мы о ней рассуждаем (не осознавая потери Царства Божьего)?

Земные истоптались каблуки.

Небесные шаги стали легки.

Произошло со мной давно известное.

Был тела раб, но стал я телом слаб.

И силу мышц я заменяю делом.

Компьютерною мышью проверяю,

Насколько по теории Боэция

Музы'ка Сфер, музы'ка инструмента

И исполнения техника совпали.

Традиции я привожу пример.

Потуги отвергаю интуиции.

Мне незачем заглядывать за дали

Музы'ки хромосом! Я сотворён

Или составлен мускулом корпускул,

Решается сейчас. За мною глаз да глаз.

Прекрасный сон или ужасный сон.

И ведь нет никакого дела до того, что (в описываемые мной годы) – и бытие в сети ,и прелести компьютеризации оставались ещё зачаточны; нам это – всё равно: мы (сторонние и остраненые) – смотрим из грядущего: приходя (такими) в прошлое, мы и сами опошляемся: так (и так – едва-едва одушевлённые) вещи – перестают быть вещим.

И (действительно) – что (нам) обезболенная наша жизнь; пусть даже – имеется в виду внешняя (мировая) душа, которая (мелькая, как в окнах поезда)– хорошо проанестезирована; что такое постмодерн глобализации?

Это. Всем очевидная. Смерть души и продажа тела. Что даже (если исключить смерть души) – хорошо прослеживается на примере «двуглавого попутчика»:

Один был трубадуром, стал купцом!

Другой наоборот – из простецов в повесы,

Своих пустых словес: и оба тешат беса!

Вот выбор меж глупцом и подлецом -

Они не больше зла, а просто повседневность…

Ведь между ними не любовь была

А просто неумение лгать собой:

Дорога их вела и привела к развилке -

И здесь они решили стать судьбой

И поделить души своей копилку

Едину на двоих… Но сколько же таких

Делителей себя неровно дышат

К любой судьбе, которая жива?

Которая есть то, что мы умеем слышать

Там, где немеет слух:

Что выбор из двух зол есть выбор зла!

Что Божий Дух склонился над мутантом

О головах о двух… Судьба дала

Мне в этом выборе быть вечным дилетантом.

Ведь и правда – с годами история моей родины (больная и гордая) всё более становится мировой сплетней (всё более и более многотолкуема); наша несомненная правда – совершенно уже становится и для голодного восточного, и для сытого западного человечеств лишённой любых признаков достоверности.

Напомню: ситуация эта сложилась десятилетия назад. Как и со-бытия, мною описываемые. Тогда же и стало оче-видно: надо это менять. Скорей всего – вместе со всем миропорядком (иначе никак)

Далее (про-до-лжим рас-смотрение) – не ритуален ли стал сам нынешний всечеловек (даже и нынешний российский), у которого нет больше корневого негодования к какой-либо гадости; но – не есть ли он сам (прежний российский) сплошное негодование ритуальное?

Не ритуально ли оказались равнодушны российские люди к убийству семьи помазанника Божия?

Впрочем, это не только российское ритуальное равнодушие (равенство души – отсутствию души); например: «6 ноября 1936 года в католическом Мадриде коммунисты одновременно казнили около 2400 политзаключенных (в т.ч. более 200 священников, монахинь и семинаристов); если зверства Великой французской революции достаточно далеки, этот пример – – почти что на глазах:

Нельзя его не привести: республиканские движения (анархисты, коммунисты и социалисты), получив власть в Испании в 1931 году, устроили террор по отношению к духовенству, запылали храмы. Только в Барселоне было сожжено 58 храмов. Уцелел только кафедральный собор. Варварски было сожжено 10 тысяч томов из богатейшего собрания кафедральной библиотеки в Куэнке. Были организованы публичные сожжения икон, католических статуй и богослужебных книг.

Официальные источники отмечали, что только за период с февраля по июль 1936 года было сожжено 170 храмов. В одном только городе Кадиз 5 марта были сожжены католическая школа, здание монастыря и 5 католических храмов. Все чаще дело заканчивалось убийствами священников и монахинь. Безнаказанность этих антирелигиозных актов насилия стала одной из причин начала кровавой гражданской войны в Испании (1936-1939).

Всего на территории, подвластной республиканцам, от расстрелов и пыток погибло в общей сложности 7937 лиц духовного звания, в т.ч. 11 епископов, 5255 священников, 2775 монахов и монахинь..

От рук палачей "красной Испании" погибли епископы Барселоны, Альмерии, Кадикса, Таррагоны, Куэнси, Лериды, Жаэан, Сюидад Реаль, Теруэла, Сегорбе, апостольский администратор епископ Баррастро и апостольский администратор Ориххурли. Епископ Сюидад Реаль был убит в тот момент, когда он работал над историей Толедо. После убийства палачи уничтожили всю собранную епископом историческую документацию и черновики. Епископ Жаэаны был убит вместе с сестрой на глазах двухтысячной толпы зевак. Епископов Кадикса и Альмерии принудили перед казнью отдраить палубу тюремного судна "Astoy Mendi".

Красные варвары испытывали настоящий шок, будучи не способными никаким способом принудить свои жертвы к отречению, даже ценой сохранения жизни. Многие мученики, умирая, успевали крикнуть " Слава Господу Иисусу Христу!" (Viva Cristo Rey!).

Были убиты десятки тысяч мирян только из-за того, что носили медальон с изображением какого-нибудь святого. В некоторых епархиях, как например, в Барбастро, в Арагонии, только в течение одного дня было ликвидировано 88% епархиального духовенства.

Причём надо сказать, что расстрел был еще далеко не худшим вариантом. Случаи вроде сожжения заживо, привязывания к грузовику или бросания к боевым быкам тоже имелись, и было их не так уж мало.

Андрес Нин, глава одной из марксистских партий, открыто говорил 8 августа 1936 года: «В Испании было множество проблем, в том числе проблема церковная. Её мы решили полностью: мы отменили священников, церкви и богослужения.»

Тем временем только в промежутке с 19 по 31 июля в Испании были таким образом «отменены» 733 человека, в августе же – более 1650, в том числе девять епископов. 26 июля барселонская газета «Рабочая солидарность» открыто сокрушалась, что-де хотя и не осталось в городе ни одной неповрежденной церкви или монастыря, «едва ли два процента попов и монашек выведены к настоящему моменту из строя. Религиозная гидра не умерла, необходимо это учитывать и не терять из виду в последующей борьбе».

«Они сами напросились!» было постоянно повторяющимся лозунгом. Даже те левые газеты, которые стремились успокоить читателей и убедить их, что разгул террора скоро прекратится, в вопросе преследования Церкви компромиссов не признавали: монастыри непременно должны быть распущены, а епископы расстреляны. Министр Мануэль де Ирухо в начале 1937 года докладывал правительству, что на республиканской территории, за исключением Страны Басков, алтари осквернены и разбиты, все без исключения церкви закрыты и превращены где в склад, где в общественную столовую, где в рынки или гаражи, богослужения запрещены, и также категорически запрещено держать «предметы культа» в частных домах.

Сохранились многочисленные свидетельства о жестоких пытках, которым подвергались жертвы «красного» республиканского террора. Мать двух иезуитов была удавлена распятием. Дон Антонио Диаса дель Мораль из Сьемозуэлос запихали в загон с разъяренными быками и дождались, пока те его не забодали до смерти. Затем у замученного насильники отрезали ухо, как это делает матадор поверженному быку.

В мадридском храме св. Антония de Floriad был устроен довольно своеобразный «футбольный» матч", в котором роль мяча играл череп святого.

Убийства людей республиканцами отличались звериной жестокостью:

Настоятель из Навальморель, был подвергнут той же самой муке, как и Иисус, начиная от бичевания, через коронование тернием до распятия.

Монахов загоняли на арену и, так же как и быкам на корриде, отрезали уши.

Сотни священников и монахинь были брошены в костер.

Одну женщину обвинили в том, что оба ее сына вступили в орден иезуитов, душили, заставляя ее проглотить крест.

Коммунисты привязывали живого человека к мертвому и выставляя их на солнце, до тех пор пока тело не сгниет.

На дом салезнанок в Мадриде было совершено нападение и он был подожжен, монахини были изнасилованы, а затем их избили, обвиняя в том, что они угощали детей отравленными конфетами. Тела монахинь-затворниц, были эксгумированы и выставлены на всеобщее посмешище.

На площадях стреляли в статуи святых, а из святых даров делали мерзкие зрелища..

Кровавая геенна духовенства на территориях, подвластных «красной Испании» была также историей неслыханной самоотверженности и героизма за веру. Лучше всего иллюстрирует их тот факт, что священникам часто предлагалась жизнь в обмен на отречение от веры, однако ни одного подобного случая отмечено не было (!).

Один из фанатичных палачей так вспоминал о поведении священников, сопровождаемых к месту казни: «Вот идиоты! Некому было заткнуть им рты! Всю дорогу пели, прославляя своего Христа! Один из них пал замертво, когда мы сбили его прикладом, – истинная правда! Но чем больше мы били их, тем громче они пели "Viva Cristo Rey".»

Смешно было бы ожидать таких познаний от современного образованца. Но Цыбин, оказывается, был осведомлён о таких зверствах. Знал он и о реакции на них, что весьма на моего героя повлияло. Другое дело, что распад современного образования, превращение его в сумму технологических приёмов (низведение человека «разумного» – до человека «умелого»), заставляет предположить, что теперь подобной реакции ждать не следует.

Несмотря на свой строгий нравственный вид, человек ныне нравственен ярморочно и весь выставляет самого себя на продажу (причём – тоже весьма ритуально)! Такой человек втайне жирен (хотя бывает и голоден) и сладострастен, поскольку тоже имеет несколько ртов (которыми обязательно чавкает).

И всё более и более человека «кастрирует сверху» так называемое современное образование. Например, зверства романтичных республиканцев в тогдашней (тридцатых годов) Испании – мало кому известны; зато о расстреле фалангистами гениального Лорки всем известно (разве что – никто не знает причины); но! Тогдашний Цыбин вряд ли знал о чём-либо ещё, кроме легенд о сталинском («ни на чём не основанном») терроре.

Впрочем, не мне писателя Со-лженицына разоблачать. Сам писатель Со-лженицын это уже проделал, призвав сбросить бомбу на мою родину.

Но не эти все удивительные факты являются предметом моего рассказа о путешествии душегуба и поэтески; предметом (протянутым в пространстве и времени – на пять или шесть телесных измерений) является спасение человечества русскими.

Именно такого человечества. Именно такими русскими.

Спасение человечества русскими

Не постигнуть смыслами узкими.

Только вёсла пообломаешь,

Проходя между альф с омегами.

Человечек, ты сам знаешь,

Как не просто тебя спасти,

А чтоб стал ты себе по росту.

Мне тогда с тобой по пути (когда – не о вчерашнем снеге).

И тогда я, словно кузнечик,

Перепрыгну в старую гамму.

Снова наши альфу с омегой проиграю как до-ре-си.

Человечность опять признаю сохранённою на Руси.

А потом перейду к Московии.

И закончу своей Империей,

Царством Божьим СССР!

Только-только мы осознали, что доподлинное потеряли.

Привожу себя как пример -

Что спасаем душою русской!

Как бы не был я оглушаем хороводом моих потерь.

Но – прозрения (не)изрекаемые и традиции (не)нарушаемые.

А ревнуя за человечество – это как перед женщиной дверь

Придержать, пропустив вперёд.

Так из мёртвой жизни в живую

Всяк в иголье ушко пройдёт.

Дорогое мироздание! Других русских у меня для тебя нет. Только эти – ритуальные, грешащие «бесстыдно, беспробудно, счёт потерявшие ночам и дням» (Александр Блок), и занявшие «всего лишь шестую часть Света» (свет понимать можно – даже и приземлённо: корускулярно или волнами).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.