Сергей Лушников
Мои молодые годы

© Сергей Лушников, 2022

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2022

Детство

Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи…
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.

– Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу.
Тихо ответили жители:
– Это на том берегу.

Тихо ответили жители,
Тихо проехал обоз.
Купол церковной обители
Яркой травою зарос.

Там, где я плавал за рыбами,
Сено гребут в сеновал:
Между речными изгибами
Вырыли люди канал.

Тина теперь и болотина
Там, где купаться любил…
Тихая моя родина,
Я ничего не забыл.

Новый забор перед школою, Т
от же зеленый простор.
Словно ворона веселая,
Сяду опять на забор!

Школа моя деревянная!..
Время придет уезжать —
Речка за мною туманная
Будет бежать и бежать.

С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.

Николай Рубцов

I

Родина начинается с молока матери, родительского дома, бездонного неба с яркими звездами, малых речек, запаха трав и багульника, живущих с тобой людей и улицы, которую топтали твои ноги.

Наш дом на Карла Маркса, 11 был четырехквартирный, шлакоблочный. В ограде располагалось два одинаковых дома, в которых жили восемь семей: Калашниковы, Лушниковы, Рахманины, Вологдины – в нашем доме, Сенчуковы, Казаковы, Кузнецовы, Матафоновы – в соседнем. Детей хватало: у каждой семьи было по 3–4 ребенка.

Между домами была оградка, в которой стоял главный атрибут совместного жития, – деревянный, на два раздельных очка – туалет. Он располагался напротив ворот на холме, вдалеке, как сторожевой пост.

Дома наши были построены в 1957 году на месте болота, поэтому в нашем небольшом (сотки на три) огороде, примыкающем к квартире, был некоторое время голимый шлак. Но навоз и чернозем, привозимые не один год, сделали свое дело, и через некоторое время у нас появились черви, а с ними и урожай стал расти.

* * *

Площадь ограды без домов была около трех тысяч квадратных метров, где-то 90 на 35. Этого вполне хватало на все игры того времени. Например, на лапту – игру для двух команд, смысл которой довольно прост. Участники команды должны поймать мяч, который битой послал в поле игрок другой команды. Этим мячом нужно стукнуть по любому игроку команды-соперницы тогда, когда он побежит на другую половину поля. Если одна команда попадает мячом в игрока другой, то они меняются местами.

Городки. Из деревянных круглых стволов нарезался с десяток круглых элементов длиной сантиметров по 15. Из них складывался ряд фигур, к примеру, пушка. Игрок брал большую биту или палку и пытался не просто попасть в нее с расстояния 20 метров, а выбить все элементы фигуры с площадки, на которой она располагалась. Выигрывал тот, кто первым выносил битой все элементы всех фигур.

Выжигалка. Самая простая игра, имеющая несколько разновидностей. Во время нее люди становились в круг и кидали мяч друг другу. Один, бедный и несчастный, сидел в центре круга. Ему нужно было поймать мяч, чтобы выйти из него. Лучший вариант игры – когда люди не просто кидают мяч друг другу, а пытаются попасть по несчастному, сидящему в центре.

Еще играли в чехарду. Это игра больше деревенская, но в поселке в нее тоже играли. Она рассчитана на две команды. Игроки первой команды становились друг за другом, сгибаясь так, чтобы их спины были параллельно земле, при этом каждый следующий игрок обнимал за талию предыдущего. Получался длинный мостик из спин. Вторая команда начинала прыгать им на спины. Естественно, сначала прыгали на спины самых дальних игроков, но в итоге получалось, что на тех, кто вставал последним, была самая большая нагрузка. Первой команде весь этот караван тел нужно было донести до определенного места и не упасть.

* * *

Жили мы в двухкомнатной квартире. Вместе с ней у нас в распоряжении был палисадник размером около 8–9 квадратных метров, крыльцо с пятью ступеньками, сени и кладовка. Сразу отмечу, что кладовка была кладовой и по сути. Особенно зимой. В деревянном посылочном ящике, бывало, что и не в одном, хранилось сало; в некоторые ящики мы клали лед и хранили там мясо, чтобы оно не заветривалось; в деревянных бочках лежала замерзшая квашеная капуста, а в больших эмалированных кастрюлях – вкуснейшие мамины калачи и булочки, которые мы грызли, запивая горячим чаем. Но главное, в кладовке с весны до осени можно было спать на деревянной кровати под тяжелым и теплым одеялом. Как же дети любили эту кровать! На нее устанавливали очередь, она была как награда.

В декабре и январе у нас в Чернышевске температура резко опускалась ниже 45 градусов. Бывало, морозы доходили и до 60 градусов, поэтому дверь в квартиру была тяжелая, с утеплителем. Представьте: мы открываем эту дверь и входим в нашу квартиру. Нас встречает массивный порог. Переступив через него, справа мы видим бак с холодной колодезной водой из горной речки Икшицы, водоводе которой и снабжал весь поселок водой. Над баком висел ковшик.

Следом мы попадаем в лучшее место – кухню, слева у окна в которой располагался стол, а справа – теплая печка, на которой всегда стоял огромный железный утюг и голубой эмалированный чайник, купленный родителями на иркутском рынке за бешеные деньги. Это был первый предмет, который купили наши родители! Из этого чайника за 20 лет мы все вместе выпили около 60 тонн чая!

Если мы пройдем мимо печки и стола, то попадем в нашу детскую спальню. Справа там стоял стол и две кровати, а на стене висела полка с книгами – все это располагалось на восьми квадратных метрах. Сейчас кажется, что места было мало, но тогда всех все устраивало.

Если с кухни повернуть налево, то можно попасть в зал, который являлся и спальней для родителей. Там стояла большая пружинная кровать, на которой мы с удовольствием нежились с родителями по утрам. Помимо кровати в зале стоял сервант с посудой, стол, диван, телевизор на тумбочке, а на стенах висели картина битвы на Куликовом поле, написанная папиным другом, и портреты наших красивых родителей.

II

Сейчас многие политики ищут национальную идею России. С пеной у рта ищут и не могут найти, а по телевизору великий сплетник Андрюша Малахов проводит разборки среди детей и родителей, в то время как национальная идея исчезает. А она проста, заложена в русских традициях – это уважение к родителям!

Для нас родители – боги! А как иначе? Они дали нам жизнь, они сотворили нас, они и есть творцы нашего начала. Забывать историю – забывать родителей, ругать историю – плевать в их сторону.

Как-то я спросил китайца, почему они не только сохранили в музеях память о Мао, который репрессировал 50 миллионов человек, но еще и красные его трусы продали на аукционе за четыре тысячи долларов. На что китаец повторил мою мысль: «Мои родители жили при Мао. Если я буду ругать Мао, то, значит, я брошу камень в родителей. А если я так поступлю с родителями, то такое же отношение к себе получу от детей!»

Поэтому Китай идет вперед, несмотря на противоречивую свою историю!

III

Родители были центральным органом нашей семьи. На первый взгляд, главной была мама! Она была везде и всюду, помнила про всех и про все. Она постоянно находилась в заботах, но иногда делала небольшую паузу, садилась на диван посмотреть что-нибудь интересное и… засыпала.

Чтобы понять нашу маму, нужно знать о ней всего две истории. На улице был сорокасемиградусный мороз, во время которого наш дальний родственник дядя Миша, будучи пьяным, замерз. Мама узнала об этом, и мы его похоронили. Или однажды она привела в дом одинокую грязную бабушку. Говорит: «Никого у нее нет». Мы помыли и обогрели ее, стала бабуся жить да поживать у нас. Спала она на диване. Через три месяца нашлись ее дети, но она долго не хотела уходить с ними.

Папа был очень умным человеком. В Чернышевске было мало людей такого уровня. Он мог руками сделать все, начиная от ремонта обуви и подшивки валенок и заканчивая производством самогона. Мы не гнали самогон, отец просто решил попробовать, а потом показал дяде Пете Гладких, как это делать. Тот потом сам начал гнать, а когда отец стал ему на это указывать, то тот его обвинил: «Ты же коммунист, а меня такому научил…».

С папой можно было говорить на любую тему: политика, история, литература, география, математика – в любой сфере он был спец.

Я приведу один только пример, который характеризует ум нашего папы. После аварии, когда отец упал с тендера паровоза, начальство обвинило его в нарушении техники безопасности. Начальник депо был как царь и бог. Но отец без адвокатов дошел до Верховного суда и выиграл дело! Рабочий выиграл Верховный суд в 1966 году!

У нашего папы была богатая биография. В начале войны он работал на заводе имени Куйбышева, с 1943 года служил в армии в Забайкальском военном округе. Потом была война с Японией и служба в Нерчинске до самой свадьбы.

В Забайкальском округе кормили плохо, доходило до дистрофии, поэтому все рвались на Западный фронт. Однажды он и другие солдаты поймали тушканчика, которого есть было строго запрещено, потому что он считался переносчиком чумы. Сварили его в котле. Это заметил командир. Он опрокинул котелок и втоптал добычу в песок. Однако, как только он ушел, солдаты вместе с песком съели остатки грызуна. Песок хрустел на зубах, но мясо растекалось теплом в желудке. Чувство голода отступило хотя бы на время. О чуме, реальной чуме никто не думал. Всем повезло…

Помню и второй случай со времен службы отца в армии. Был у него друг в финансовой части, рисковый малый, хорошо знал психологию людей. Он один перевозил из штаба на поезде деньги офицерам. Поезда тогда были переполнены ужасно, как в 60—70-е года, когда мы на праздники ехали из Читы на 91-м веселом (занимали даже третьи полки, а кое-кто ехал и стоя). Он возил деньги в простом холщевом мешке для картошки и всегда небрежно закидывал его на третью полку или оставлял внизу с вещами. Ехал он спокойно, ибо знал, что ни у кого и мысли не могло возникнуть, что он так деньги швыряет. Но однажды деньги сперли. Знали о его привычке трое, в число которых папа не входил. Вора нашли среди своих. Признался и отдал деньги он только после жестоких побоев.

Этот случай запомнился мне, поэтому я деньги всегда носил в грязной сумке или пакете, небрежно оставлял. Был даже случай, когда я вез зарплату своему московскому цеху из 76 человек. На стойке регистрации объявили, что рейс из Томска задерживается на пять часов. Я решил поехать домой. Сел на 119-й автобус и поехал. Вдруг как шарахнет: денег-то нет! Я вышел на остановке и поехал обратно. Прибежал в здание аэропорта, а моя холщовая сумка с пятном стояла возле стойки регистрации как неприкаянная. Ни одна сволочь не позарилась, а ведь явно были желающие. Чистоплюи…

IV

У меня три сестры, как у Чехова в «Вишневом саду». Старшая Татьяна, средняя, младше меня, Светлана и младшенькая Ольга.

Все они разные и все одинаковые. Одинаковые добрым отношением к друг другу и ко мне. Наверное, мы ссорились в детстве, но я этого не помню. Если и было что-то, то настолько несущественное, что память этого не сохранила. Каждая из сестер прошла свой путь, но в итоге все занимались воспитанием детей, видимо, родители передали им свое умение.

Старшая сестра Татьяна всю жизнь учила детей в деревнях Кумаканде и Новый Олов, в школах № 2 и № 63 Чернышевска. Средняя сестра Света поработала в райкоме и школе, а потом долго работала в Доме детского творчества. Оля закончила финансовый, работала в Сбербанке, а потом все бросила и занялась домом и воспитанием детей.

Мы всю жизнь вместе, хотя нас разделяют тысячи километров. Так сложилось, что Ольга живет во Владивостоке, я – в Томске, а две сестры – посередине, в родном поселке Чернышевске. Мы чувствуем вместе Сибирь, Дальний Восток и друг друга всеми фибрами души…

V

Наш дом был всегда крепостью для нас шестерых. Надежный, добрый, вкусный – одним словом, рай. Интересно то, что на наши отношения не влияли политические устремления. Так получилось, что в семье трое были коммунистами, остальные трое – беспартийными. Но и те, и другие жили по совести, а не по партийной или беспартийной философии. Более того, мы по возрасту чередовались: отец – партийный, мама – беспартийная, старшая сестра Татьяна – партийная, я – беспартийный, средняя сестра Света – партийная (даже работала в райкоме партии), а младшая Ольга снова беспартийная.

Я часто задавал себе вопрос: почему наша семья была счастлива?

Мама, наша милая мама, установила культ любви к ближнему. Ее любовь пронизывала все: не только нас с отцом, но и пищу, убранство стола, чистоту в доме, а главное, наши души. Она, словно матка в улье, давала жизнь своим пчелкам!

Отец же был главным судьей, но суд присяжных возглавляла мама. Он давал оценку, иногда нелицеприятную, но суд присяжных вершил правосудие с любовью к обвиняемому.

И еще одна из главных причин счастья в семье – родители никогда не ссорились при нас, мы этого не видели, хотя разночтения явно были.

Отец наш работал на железной дороге: сначала кочегаром паровоза, потом помощником машиниста, затем, после падения с тендера паровоза, он стал инвалидом. Врачи думали, что не выживет, поэтому неправильно собрали руку – кисть не могла сжимать пальцы. Его выписали из больницы в бессознательном состоянии, а мама выходила мужа. И так как в аварии обвинили отца, денег не было, жили на зарплату мамы, которая составляла 70 рублей. В это время мне школа выделила путевку в «Артек». Я помню, как мама присела ко мне на крыльцо, обняла, заплакала и сказала: «Сынок, не получится у нас тебя отправить».

Я понимал ситуацию – нам и на хлеб не хватало – было обидно, но ничего поделать было нельзя… Мы посидели, поплакали оба и стали жить дальше. Нам в то время помогали родственники из Нового Олова и тетки из поселка. Дядя Сеня, единственный брат мамы, привозил мясо, сметану и молоко.

Выжили, но папа работать не мог, потому что кисть плохо функционировала. Когда я читал о подвиге Маресьева, то сразу вспоминал отца: он брал резиновую грушу и начинал ее сжимать; сначала она не сжималась и наполовину, а гримаса боли искажала его лицо, но изо дня в день он сжимал проклятую грушу и через шесть месяцев смог пойти работать в депо кочегаром. Мы в эти дни массировали ему ноги и спину. Для всех нас было главным то, что восстановилась голова.

Кочегарам в сутки приходилось перекидывать тонны угля. Я представляю, как ему было тяжело, но выбора не было, так как у него были мы… Уже потом он начал суд с депо, выиграл дело и вернулся на работу помощником машиниста.

Наша мама работала и почтальоном, и продавщицей, но большую часть времени проработала в 200 метрах от дома приемщицей на комбинате бытового обслуживания (КБО) поселка. Все было хорошо: дом рядом, работать с людьми мама умела. Но было одно «но»: ее стол стоял рядом с уличной дверью, от которой постоянно дуло. В пятидесятиградусные морозы это была пытка! Как она все это переносила?! Я, будучи пацаном, уже через 10 минут начинал мерзнуть.

Там и привязалась к нашей маме астма, так мучавшая ее…

VI

Дома у нас было тепло. Как мама любила тепло! Тогда в доме женщины носили шали и пуховые платки. Мама часто накидывала шаль и садилась на диван, который стоял рядом со стенкой, являющейся частью печи.

Печь, кстати, что желудок у человека – как наполняешь ее, так и живешь. В будние дни мы топили ее обычно два раза: в шесть утра и в пять вечера. Мы старались с вечера нащипать лучины, чтобы утром растопить печь быстрее, так как к тому времени, как мы просыпались, комнатная температура опускалась до 13–14 градусов. Топили хорошим углем, почти антрацитом, привезенным из Букачачи (мы не любили Черемховский пылеобразный уголь). А еще печь давала не только тепло: на ней можно было приготовить несколько блюд сразу.

Ужин был обычно в семь часов, а перед сном мы обязательно чаевали, то есть пили чай, забеленный молоком.

В Забайкалье не говорили: вам чай с молоком? Говорили проще: забелить?

Есть много других интересных слов и выражений. Например:

Остатки заварки – шара.

Почему – почто.

Парень – паря.

Человек без головного убора – голоуший.

Мама частенько говорила по-забайкальски, папа же говорил на чистом русском. А как интересно было слушать в деревне, к примеру, тетю Фросю, самую старшую из маминых сестер. Городские не сразу понимали, о чем идет речь.

После ужина все обычно играли в карты или шахматы. В шахматах я любил комбинации, риск, красоту и не любил эндшпиль. Кстати, шахматы – чисто русская игра, которая называются так, потому что наши выиграли у персидского шаха. Шах – персидское слово, мат – русское.

Из игр в карты культивировались две игры – подкидной дурак и «девятка». В карты я научился играть в пять лет. Особенно мне нравилась «девятка». К нам приходили соседи и играли в нее на деньги. Ставили на кон две копейки, а когда катались, то добавляли еще копейку. Игра в карты, конечно, зависит от случая, но в «девятке» при большом количестве народа шанс дается тому, кто помнит карты и следит за тем, как ходят соперники. Я часто выигрывал, поэтому иногда соседи отказывали мне в игре.

С отцом я в основном играл в шахматы. Мама очень любила играть в уголки, лодышки или лото. В уголках она была сильна. Еще она была хорошим соперником в ледышках. Эта игра действительно увлекала. Мы не заканчивали курсов, учились играть дома, из-за чего велась вечная битва с отцом. Я долго проигрывал, даже когда папа убирал туру, а потом и коня. Поэтому хорошо запомнил свою первую победу.

После игр, прямо перед сном, мы любили чаевать с вареньем и сдобой. Собирались все вместе, обсуждали какие-то дела и строили планы на завтрашний день…

VII

В классическом и сакральном понимании слово семья означает «семь я». Все просто: седьмой я, а шестеро – самые любящие меня. Например, двое бабушек и дедушек со стороны обоих родителей и сами родители. Вот родился ребенок и эти люди дают ему энергию в виде любви. Не воспитание или знания, а именно любовь. Это заложено в теории и в смысле слова «семья». Дедушек и бабушек может не быть, но семья будет, если рядом есть любящие тетки, дядьки или другие дети.

Это тот случай, когда душевное переходит в реальное. Недавно я был поражен, найдя подтверждение моим мыслям у Толстого в «Анне Карениной». Там героиня прямо говорит: «Любовь дает энергию…»

Детям до пяти лет любовь дает энергию на будущее, но дальше человеку важно иметь минимум шесть любящих людей, чтобы сохранить энергию к жизни. Вот почему, сам того не понимая, человек ищет любовь, ибо семья – это шесть любящих и я!

Плохо, если рядом с вами нелюбящий человек, потому что он забирает энергию, и тогда вам нужно уже не шесть, а семь любящих вас!

Со временем вы остаетесь без родителей и без других людей, дающих вам энергию. Если вы не обеспечили развитие своей семьи, то вы просто перестанете получать эту энергию. Поэтому для любой семьи важны не только дети, но и внуки, которые не только получают от вас, но и платят вам, поддерживая в вас эту энергию…

* * *

Итак, наша семья имела одного дедушку Степана по маминой линии. Но у нас было три тетки – тетя Аня, тетя Лена и тетя Пана. Две из них не имели своих детей, зато нам они были самые родные… Они нас любили преданно, как могут любить только женщины мужчин, в которых влюблены по уши.

Как мы любили, когда приезжала тетя Аня – худая женщина с чертами былой в молодости красоты и хриплым из-за папирос голосом. Она доставала из сумки подарки, обычно конфеты, а потом садилась на табуретку возле открытого поддувала печки и затягивалась папиросой, рассказывая новости из Нового Олова. А мама что-то готовила, подогревала, ставила на стол, заваривала свежий чай.

Так на столе появлялись щи, наваристые на печи. Заварка стояла на краю печки в большой эмалированной кружке. Кроме этого, на столе был хлеб, сахар, голубичное или брусничное варенье, блины с кружкой топленого масла, булочки или калачи, котлеты с толченой картошкой. Мы садились за стол, окружив его со всех сторон. Четверо детей и трое взрослых. Отец доставал бутылочку «Столичной», ставил семидесятиграммовые рюмки, наливал себе и женщинам. Они выпивали, а мы закусывали. После основной еды мы пили чай с молоком. Все выпивали не меньше двух чашек, кроме папы: все же он у нас был городской, из Иркутска.

Чай с молоком ведь тоже надо уметь делать: сначала наливают немного молока, а потом заварку и воду. Чай пили с булочками, калачами, иногда с хлебом, маслом и медом. Мед все любили темный, гречишный, наш – забайкальский.

Тетя Аня приезжала один раз в месяц стабильно, бывало, два. Она получала деньги на Новооловский совхоз в Госбанке, который находился на нашей улице. Деньги возила в мешках на попутных машинах. Сама была инвалидом, сильно хромала: по молодости попала под телегу. Жених ее исчез, а она так и прожила то с ребятишками дяди Сени, маминого брата, то с нами.

Расстояние от поселка до деревни было около 35 километров. Дороги были ужасные, поэтому машины иногда шли целые сутки. Бывало, завязнет транспорт в грязи, трактор его вытаскивает, а ты сидишь и ждешь. Я сам мальчишкой ездил с ней несколько раз, сидя на мешках с деньгами в кузове. Никакой охраны тогда не было.

Так уж вышло, что тетушка была остра на язык – могла высказать нелицеприятное любому начальнику. Однажды она меня разбудила рано, часов в пять утра, и сказала: «Бери краску и пойдем». Подходим мы к дому председателя, она командует: «Пиши фамилию отца председателя и просьбу отремонтировать ограду на кладбище». Я написал. Утром, видимо, кто-то из народа увидел, может, и сам председатель, но факт остается фактом: надпись быстро стерли, а через два дня и забор на кладбище отремонтировали.

А однажды она позвонила в свой колхоз, представилась, по-моему, от района и сказала, что они будут разбираться, почему школа на ладан дышит. Так новую школу со страха и построили.

В дальнейшем я использовал ее методы не раз.

Вторая тетя, Лена, была ангелом в прямом и переносном смысле. Улыбка у нее была чистая, детская, робкая и такая светлая! Я запомнил ее тихой маленькой женщиной с кривоватыми ногами (они с тетей Фросей были детьми от первой жены деда, которая была из орочонов или тунгусов – из местного населения). А как она готовила! Она умела все, любую пищу могла сделать божественной!

Мы всегда ее жалели. Муж тети Петр Семенович Гладких был жесткий, вечно недовольный, выражающий свое неудовольствие матами. И наш ангел жил с этим человеком?!

Судьба у тети Лены была тяжелой. В 1930 году она вышла замуж за китайца. Когда в стране расцветал НЭП, наш китаец развернулся по полной и к 1935 году имел десятки лошадей, вел торговлю с большим размахом. Но в 1936 его репрессировали, и из богатой женщины тетка стала простой работницей детского сада.

Потом случился второй брак с Петром. В 60-х они переехали из поселка в разъезд Анамжак, что на железнодорожной ветке Чернышевск – Букачача. Рядом с разъездом оставались остатки старообрядческой деревни. Не было электричества, но было много земли и шикарный лес с множеством мокрых с бахромой груздей, подосиновиков, подберезовиков и белых грибов. За речкой Куэнкой было много голубицы и брусники. В речке Анамжак, в чистейшей родниковой воде прыгали хариусы, а в Куэнке всегда можно было поймать гольянов и пескарей на уху или жареху. Тетя Лена жарила этих маленьких рыбок как одну лепешку. Так вот, та рыба была намного вкусней знаменитой барабульки.

А какие кусты черемухи там росли! Наш папа в верховьях Анамжака нашел моховку, очень похожую на крыжовник или виноград. Только росла она около ручьев и редко встречалась в Забайкалье.

В 1954 году китаец вернулся из лагерей. Он нашел тетю Пану на рынке и узнал от нее, что тетя Лена вышла замуж, но все равно попросил устроить встречу с бывшей женой. Они встретились в квартире тети Паны, говорили долго. Он рассказывал о своей любви, просил вернуться к нему, предлагал уехать, но тетка осталась.

Так и прожила она всю жизнь со своим Петром, который ей ни разу и доброго слова не сказал. Когда наш ангел ушел из жизни, Петр быстро спился и последовал за ней…

Мы часто бывали у них в Анамжаке. В деревянной избе стояла большая русская печь, занимающая добрую половину кухни. В большой комнате, душевно чистой не для чистоты, а для жития, в углу стояла иконка, в рамочках висели их фотографии и фотографии родственников. Там же стояла кровать обязательно с кружевным специальным полотном, которое свисало с передней части, и подушками, уложенными одна поверх другой и накрытыми кружевными накидками. Так было у всех наших теток и у нас – недорого, но красиво.

Со временем при мне дядька стал меньше ругаться. Да и я не чувствовал по отношению к себе злобы или предвзятости. Он относился ко мне, как к взрослому человеку: мог идти со скоростью 10 километров в час, а мне приходилось бежать, когда я терял его из виду; мог часами таскать воду из речки на коромыслах, а отставать было нельзя. Я не жаловался, делал все, что надо было, а он брал меня везде: и на рыбалку, и за грибами, и за ягодой.

Мне очень нравилось в лесной глуши: у речки ты как в раю, хотя даже лучше, потому что в раю на халяву все дается, а здесь ты сам творец!

Третья тетя, Пана, жила в поселке. Она была старше мамы. Ее мужем был дядя Кеша Писарев, фронтовик, офицер из тунгусов из деревни Кумаканда, что по-эвенкийски означает «изюбрь». Он был отличным охотником, прирожденным – знал, когда, где и как можно добывать диких коз, поэтому мы часто ели у них вкусный суп из их мяса. Но был у него недостаток: прилагался к зеленому змию он частенько. Тетя Пана была статная, но холодноватая женщина: то ли она завидовала маме, то ли считала свой брак несчастным, не знаю, но с мамой они не разговаривали года три, хотя это никак не отражалось на нас, детях. Мы ходили в гости друг к другу, играли, приносили подарки, а наши матери обижались, но истинную причину этого мы так и не узнали.

Сначала тетя Пана жила на улице Чернышевской в двухэтажном деревянном доме. У нее была большая квартира с кухней, залом, отдельной спальней и ванной (в 60-е годы мы видели ванную только у нее). Одним словом – шикарная.

Когда наши родители приехали в Чернышевой в 1955 году, то первый год жили у Писаревых в этой квартире. Потом им дали комнату в бараке возле локомотивного депо в поселке Собачеевка. А уже в 1957 году, в год рождения средней сестры Светы, мы переехали на Карла Маркса, 11.

Через несколько лет Писаревы переехали в татарский поселок, который располагался на берегу реки Алеура. Там они купили дом с большим огородом и стайками. Держали скотину, кур – в общем, крестьянская жилка в них была жива. Сам домик был маленьким и холодным, зато в огороде росло много смородины, малины и крыжовника. Нам постоянно давали ягоду.

Мы ходили регулярно в тот дом, а потом, когда Писаревы получили благоустроенное жилье, мои сестры, живущие в поселке, постоянно навещали тетю до конца ее жизни.

Мне запомнились два эпизода.

Первый. На девяностолетие сестры решили подарить тете Пане что-то типа постельного белья, а она говорит:

– Давайте я добавлю денег, а вы купите мне золотую цепочку. Всегда хотела купить.

Второй. Мы сидели за столом и отмечали получение медали Труженика тыла. Я и спрашиваю:

– А какое радостное событие было во время войны?

Она сразу ответила:

– Для раненых стряпали хлеб, и я украла булку. Радость была, когда мы с девчонками ее съели…

– Так посадить же могли!

– Обошлось, а радость была. Вторая радость – когда объявили об окончании войны.

Вспоминаются мне ситуации и с участием дяди Кеши. В 30-х годах банда Кесаря вышла на дядю Кешу, заготавливающего дрова возле Налгекана. Есаул подъехал на коне в форме офицера и зло сказал: «Если ГПУ скажешь, что видел нас, то всю твою семью вырежу». Вот дядя Кеша и молчал. Отцу об этом рассказал уже позже…

У дяди Кеши был брат Семен, которого похоронили в 1942 году, потому что пришел треугольник (похоронка) на его имя: «Ваш сын геройски…». А он вернулся в 1947 году домой! Его, легкораненого, доставили в госпиталь. Над кроватью повесили табличку «Писарев Семен Сергеевич, год рождения, место жительства». На следующий день поступило много раненых. На его место положили тяжелораненого, а его перевели в другую палату. Табличку забыли убрать. Тот раненый скончался. Семен еще и перестал писать, подумал, мол, а зачем, если каждый день может быть последним…

Дядя Кеша работал в разных местах по снабжению и однажды принес маме половую краску. Мы выкрасили наш пол в сиреневый цвет. До этого пол был без покрытия, и мыли мы его с помощью большущего ножа, которым скоблили поверхность! Нынче ни одна йога не дает такой разносторонней нагрузки на мышцы, как мытье полов с ножом и тряпкой, когда задница вверху, а голова внизу!

Забавный случай, казус произошел с ним однажды. Охотился он недалеко от поселения Лугдун, что напротив Кумаканды. Так вот, сидит на солончаке и вдруг слышит, как затрещали ветки. Было темно, поэтому на звук дядя Кеша выпустил два патрона, а потом оказалось, что он застрелил колхозного коня. Ему стало неудобно перед сельчанами – они ведь засмеют! Посему уговорил другого охотника взять вину на себя, а стоимость коня возместил сам.

Однажды во время охоты он обнаружил логово волков, в котором было семеро волчат. За волчат платили, по-моему, 10 рублей. Он взял их в мешок и принес к шалашу. Ночью пил чай возле костра, услышал шорох, успел обернуться и увидел горящие глаза ползущей на него волчицы.

Хорошо, что ружье было рядом. Мать есть мать – за детей и жизнь отдать не жалко…

Как-то раз дядя Кеша зашел к нам в подпитии. Мама поставила перед ним щи, а он ей: «Катя, налей рюмочку». Мама налила в рюмку воды и принесла ему. Он взял, выдохнул и выпил, а после встал и сказал: «Ну, Катька, ты плюнула мне в душу!» – и ушел… Долго не приходил, хотя мама звала и даже гарантировала выпивку.

У тети Паны и дяди Кеши есть сын Анатолий, который закончил железнодорожный техникум в Белогорске. Там он и познакомился с будущей женой Валей, которая родом из Воронежской области. Стали они жить в Чернышевске, оба работали на железной дороге: она диспетчером на станции, он в депо на ремонте, а потом на угольном складе.

Помню, как однажды я оставил вещи в вагоне, а поезд ушел. Позвонил Вале, и она подняла всю железную дорогу. Вещи вернулись ко мне через день.

Думаю, что с женой ему повезло. Валя – прекрасная хозяйка и отличная мать. В гостях у нее не то, что пальчики откусить можно, а вообще захлебнуться слюной у порога…

Их маленький домик с дачным огородом летом всегда оживает и наполняется веселыми голосами внуков.

Я бывал в Кумаканде с Толей, и меня удивляла скрипка. В деревне Писаревы играли на скрипке! Откуда? И скрипка была старая…

VIII

Мама всегда поддерживала родственные связи, обо всех помнила и помогала чем могла. Все родственники рядом были по материнской линии. Родственники отца (у него были только дальние) жили далеко, в Иркутске. С некоторыми мы познакомились уже будучи взрослыми. Например, с казачьим атаманом Иркутска Николаем Мериновым – человеком интересным, запоминающимся. Он был здоровым дядькой с бородой и настоящим командирским голосом. Форма казака сливалась с его образом воедино.

Так почему мама дорожила родственными связями? Может, это связано с большим количеством детей, спецификой общения в деревнях или просто такой уклад жизни впитывался с детства.

Наш дедушка Степан Максимович Кондратьев рано потерял отца: тот погиб на заготовке леса. В девять лет дед пошел работником к местному кулаку, как позже нам говорили. Но на самом деле это был зажиточный крестьянин, которому нужны были рабочие руки. С 11 лет дедушка уже ездил валить лес, в основном лиственницу, в сторону Букачачи и Агиты.

Вскоре кулак стал строить дом работнику, а дедушка и слова плохого о нем не сказал. Тогда это меня удивляло. Я думал: разные же люди были…

Еще больше меня удивил рассказ мамы о том, как кулаков раскулачивали. На следующий день они, девчонки, зашли в избу кулака, куда въехали Простакишины, и были поражены гадким преображением чистого крестьянского дома. Голытьба получила подарок…

У дедушки в семье был один сын и пятеро дочерей, старшие из которых, Фрося и Лена, от первой жены. Сын был самым младшим ребенком, звали его Семеном, а мы называли его просто дядей Сеней. Был у деда еще один сын, но он умер от заворота кишок.

Чем больше у крестьянина было сыновей, тем быстрее он поднимался в деревне. Деду судьба принесла девчонок, поэтому он старался быстрее выдать их замуж. Получилось не очень. Только тетя Фрося жила со своим мужем: она вышла за Катанаева – местного фронтовика, которого всю жизнь мучали ранения. Он и умер достаточно рано. Маму выдали за мужика из Зюльзы, но она сбежала от него в Нерчинск. Дедушка разрешил. Эту историю мы узнали от тети Паны, родители же ни разу об этом не говорили.

Мы все ездили в Новый Олов. Впервые меня взяла с собой туда Аннушка (так мы называли нашу тетю Аню). Мне было пять лет, а деду Степану уже 82 года.

Помню ярко два эпизода. Сели за стол, на котором стоял чугунок с картошкой. Дед снял с него крышку, а я попытался достать картошку, за что получил ложкой по лбу. Только после того, как дед первый взял картошку, все стали есть.

А когда после обеда я собрался пойти на улицу, дед попросил меня попилить дрова. Он положил хлыст на козлы, дал вторую ручку пилы и сказал: «Ты не дави только, держи прямо». Пока мы пилили, он несколько разделал мне замечания. Потом предложил присесть, отдохнуть. Дед присел, а я только собрался бежать, как он сказал: «Ну, отдохнули, давай пилить».

Папа рассказывал, что, когда он впервые приехал к деду, чтобы попросить руку моей мамы, тот позвал его копать картошку. Отец молодой, в полном соку, решил деду показать свое умение и силу. Отцу тогда было 30 с небольшим, а деду за 70. В итоге прокопали почти весь день. Отец рассказывал, что потом у него поясница не гнулась, все руки были в мозолях, гимнастерка мокрая. Дед ему ни в чем не уступал, не торопился и копал наравне. После сказал: «Ладно, толк из тебя будет. Бери дочь…»

Уже позже мы с дедом и дядей Сеней были на поле после уборки пшеницы. Он прошелся по полю, подобрал несколько колосков, размял их пальцами, зерно положил в карман и сказал то ли мне, то ли сыну: «Если так убирать будете, никогда богато не будем жить». Я запомнил это на всю жизнь и, может, поэтому заставлял всех дома доедать хлеб. Раньше крошки хлеба мы сметали в ладонь и клали в рот. Сейчас говорят, что это негигиенично. А выбрасывать хлеб не развратно?

Позже я был в гостях у очень полной бабушки. Она посадила меня на постель, так как стулья были заняты. Сидел я возле подушки и ненароком сунул руку под нее, а там твердое что-то, выдергиваю – сухари. Она мне и говорит: «Не удивляйся. После блокады Ленинграда ничего с собой сделать не могу, всегда держу сухари на всякий случай. Еда для меня что икона…». А на дворе был 2000 год…

Так вот, тетя Аня в то время жила вместе с дедом и семьей дяди Сени – женой Екатериной, девичья фамилия которой Деменская, сыном Витей и дочерями Валей, Ирой и Елизаветой. Одна их дочь, Лариса, умерла.

Изба была небольшая – кухня, зал и спальня – поэтому мы, ребятишки, спали летом в амбаре на сене. Это была шикарная гостиница: не со зловониями духов, а с запахом сена, частью живой природы. Обычно мы долго не засыпали, дурили, рассказывали байки или страшные истории.

Дядя Сеня был шустрым, любил поговорить и повеселиться. Он работал в колхозе на тракторе ДТ, был неплохим трактористом (даже сына Витю научил пользоваться трактором и комбайном), дома все хозяйство вел справно, но имелся у него один недостаток, присущий многим в то время, – любил выпить, а иногда и поколачивал супругу. Когда перепивал, то становился неуправляемым. Мама все говорила: «Сеня, ты трезвый – человек, а как выпьешь… Не пей». Но не пить он не мог. Так и умер прямо за столом в Новый год. Хороший был дядька, отходчивый, всегда мог помочь, но пьяным его терпеть было невозможно.

Когда я впервые приехал, то после распилки дров направился в центр села по дороге с глубокой колеей и застывшей грязью в белой рубашке и коричневых сандалиях. Подошел к механическим мастерским, где стояла разная техника, а там меня встретила ватага пацанов.

– Чей будешь?

– Кондратьевых, – отвечаю я.

– К кому приехал?

– К дяде Сене.

– Поборемся? – спросил черноватый парень, по-видимому, вожак.

Я посмотрел на землю, на рубашку. Понял, что не бороться я не могу. Моим соперником оказался родственник Леха Деменский, племянник жены дяди Сени.

Боролись долго, но результат – ничья – устроил нас обоих. Не устроил он только тетю Аню, которой пришлось стирать рубаху и пришивать пуговки. Так мы и познакомились с моим лучшим другом в деревне Новый Олов.

Тогда еще крестьянам выдавали натурой зерно и семечки в мешках. В центре села был колхозный амбар, откуда это богатство утекало по сельчанам. Был еще клуб, в который киномеханик приезжал 2–3 раза в неделю. Его ждали, как ждут дети деда Мороза. Клуб всегда был набит битком, но попасть в него мог каждый. Билет стоил 10 копеек.

Там, на своей очередной малой родине, я впервые прокатился на тракторе, сел на лошадь, научился плавать (меня просто бросили в воду) и вязать веники для овец, попробовал шакшу (запеченную кровь барана), полюбил парное молоко и поймал первого хариуса.

Я приезжал каждый год до восьмого класса и жил там по месяцу. В 1968 году умер дедушка. На похороны приехало много людей. Тот плач над Новым Оловом до сих пор стоит у меня в ушах: тогда разом замолчали все кузнечики, был слышен только крик его дочерей… Оно и понятно: дети любили, как они называли деда, своего тятю.

Он был немногословным, работящим и справедливым. А главное, тоже очень любил своих детей…

IX

Я возвращаюсь к нам домой. В маленьком палисаднике напротив крыльца была разбита клумба, где мило радовал глаз коврик (так называли маленькие красные цветы), а справа стояли качели, на которых мы любили качаться. За качелями папа выстроил летнюю кухню – любимое место летом.

Калитка слева вела в огород, а калитка справа выводила в ограду. Как я говорил, в ограде на пригорке стоял туалет. Вот с этого пригорка мы и учились кататься на велосипеде. У нас в семье велосипед был единственным транспортом, который расширял наши возможности. Первый велосипед «Кама» был большим, с рамой и задним сидением. Мы учились кататься с горки под рамой, ибо чтобы подняться над рамой, нужно было подрасти.

Это была техника, которая не знала отдыха, потому что претендентов на нее было много. Сначала нас катал отец. Иногда он брал двоих: один садился на раму, второй – на сидение. Кататься было безопасно, так как машин практически не было, а мотоциклов было мало. Падали мы часто, но велосипеды были крепкие. Не то что сейчас. Только иногда соскальзывали цепи или гнулись педали, но это все мы легко ремонтировали сами.

Кстати, я не стал водить ни мотоцикл, ни машину. Может, на это повлиял один случай. С мамой на КБО работала закройщицей тетя Галя Непомнящих. Мы дружили с ее сыном Геной. У отца его друга был отличный мотоцикл ИЖ-49 с люлькой. Мы решили покататься. Когда наступила моя очередь, я сел и поехал, но вдруг увидел, что по улице Первомайской едет милиционер, и то ли от страха, то ли судьба у меня такая была, я въехал в него: мы вдвоем – нарушитель и блюститель – очутились в канаве…

Благодаря велосипеду поселок становился меньше, все его окрестности, сопки, речки, черемуха, дикие яблочки, брусника, голубика, грибы и родственники становились ближе.

X

Сначала мы с отцом ездили на рыбалку на Куэнгу, приток Шилки, коя, сливаясь с Аргунью, образует Амур. Куэнга протекала с севера параллельно поселку и Транссибу, но потом сворачивала на запад, образуя узкое место, где почти смыкалась с железнодорожными путями, сопками и дорогой и брала поселок в клещи, которые могли почти закрыться при наводнениях. Могла и дорогу перекрыть, но железнодорожная насыпь оставалась незыблемой.

Помню, как мы выехали на рыбалку рано, на темном небе ярко светила лишь Венера. Потом появилось звездное забайкальское небо. Отец лег на траву, раскинул руки и сказал: «Какая же мы, люди, мелочь в этом бездонном мире…»

В жизни я видел множество разных картинок звездного неба в Африке, Южной Америке, Азии, Европе и всегда вспоминал слова отца, иногда добавляя: «Мелочь, а напакостить можем нехило».

А ведь родители научили нас относиться к природе как к своему дому. Даже когда мы ходили пешком по 10–15 километров за ягодой в тот же Мокрый Гаур, весь мусор забирали с собой, хотя при этом иногда несли еще по два ведра ягоды через сопки. И для нас это было нормой.

* * *

Вернемся к рыбалке. В основном на Куэнге ловили мелкую рыбу – гольянов и пескарей. Хотя можно было поймать карася, линя или хариуса – красивую белую рыбу с пятнышками по бокам. Но в случае с последним надо быть специалистом и ловить его поверху, используя мушки, потому что эта рыба любит чистую воду. Вот мы и ловили ее на перекатах, поверху, на крючок с мухой, который, прыгая на перекате, имитировал полет насекомого.

Кстати, чтобы иметь мух, нужно было их поймать. Ловить их удобнее всего было в летних кухнях, где обычно стояла сметана в чашке и лежала круглая буханка деревенского хлеба из русской печи, накрытая полотенцем. Мы могли поймать на столе сразу горсть наевшихся аппетитных мух – это было легко сделать. Шедевр ловли мух на лету – вот это уже шик! Кстати, я мух на лету до сих пор иногда ловлю.

На рыбалке я проводил очень много времени босиком, с удочкой, тремя кусочками хлеба, яйцом и огурцом. В Чернышевске я часто ходил рыбачить один. Так босиком и уходил из поселка. Помню, как мама поругивала, мол, уже в седьмом классе, а ходишь босиком.

О рыбалке можно писать вечно. Скажу лишь, что в Новом Олове я поймал первого хариуса под руководством спеца Лехи Деменского. Первого карася поймал на Новоилинском озере, куда ездили с дядей Петей Гладких на моторном велосипеде. Первого линька поймал, когда ездили с отцом и его знакомым Матафоновым.

Рыбу дядя Петя приучил считать. Так всегда и докладывали, какое количество взяли от природы. Но прелесть рыбалки не только от поплавка, рыбы, она и от дыхания природы, солнышка, дождика или ливня, капель, пенящихся в воде, запахов трав и кустарников, крови комаров, убитых тобой, крови червяков и рыбы. Прелесть рыбалки в жизни в природе, а не на природе…

XI

В поселке, да в то время и по всей стране, большинство людей заготавливали местные ягоды, грибы, грузди по двум причинам. Во-первых, изобилия фруктов не было, да и те, что были, не отличались качеством. И это мягко сказано. Красных сладких арбузов не было, но тогда казалось, что других и не существует. Мандарины появлялись только на Новый год в подарках от железной дороги. Во-вторых, ягоды наши были вкуснее и полезнее, но они прятались в лесу далековато от поселка.

Поселок наш вытянулся между грядой сопок и железнодорожными путями с одной стороны, и рекой Алеуром – с другой. Ширина поселка колеблется от 2 до 2,5 километров. Напротив центра поселка, в гряде сопок возвышается самая большая вершина Глинка высотой над уровнем моря около 600 метров. Подходы к этой вершине изрыты старыми окопами, сделанными еще в Гражданскую войну, когда здесь шли бои японцев и белых с красных во главе с Ф. Погодаевым.

За этой сопкой примерно через шесть километров начинается другая гряда сопок во главе с вершиной Буреха, высота которой уже около 1062 метров. Вот та гряда сопок покрыта лесами, там и прятались грибы и ягоды. А ближняя гряда сопок была голой, вернее, покрыта чабрецом, саранками, маками и разными пахучими и жесткими травами.

На сборы ягод собирались семьями: за голубицей ходили после Ильина дня (2 августа), за брусникой – после Успеньева дня (2 сентября). До сих пор не знаю, что это за дни с точки зрения религии, но даты сбора помню.

Итак, собирались семьями. С собой брали хлеб, яйца, чай в стеклянных бутылках или военных фляжках, сало, картошку и иногда консервы.

Рюкзаки были редкостью в то время, поэтому мы делали подобные им котомки. В углы мешка клали две картошки, обвязывали их капроновыми женскими чулками и получали две лямки, потом завязывали их у горловины мешка и получали готовый рюкзак. Чулки у женщин рвутся быстро, посему с этим материалом проблем не было.

Вставали рано, обычно в пять утра. Расстояние до Мокрого Гаура, так называлась голубичная падь, в среднем было 12 километров. К восьми утра мы были уже на месте, перекусывали и отправлялись на поиск хороших мест. Не обедали, пока не наберем, по крайней мере, ведро на брата. Ягоду брали руками, позже начали использовать скребки. Мама собирала быстрее других, двумя руками, как будто доила коров. Позже я научился делать так же.

Домой приходили вечером, к 7–9 часам. Иногда попадали под дождь, что было не очень приятно, но это было куда меньшей неприятностью, чем когда мы набирали мало ягоды…

Мы всегда останавливались на водокачке, откуда вода из Икшицы перекачивалась в поселок. Там и был кратковременный отдых. За грибами и груздями ходили, кстати, поближе к Икшице. А за брусникой ходили на Буреху, подальше километров на 15. Потом я часто туда ездил на велосипеде один.

Помню, однажды, собирая ягоду, я почувствовал взгляд. Поднял голову и увидел рысь, сидевшую на крупной ветке в метрах 30 от меня. Это была красивая кошка: кончики хвоста и ушей были черными, а все тело – рыжее.

Мы долго смотрели друг на друга. Страха не было, но было какое-то оцепенение, вызванное то ли ее красотой, то ли плавными, слегка ленивыми движениями. Насколько интересны животные, когда свободны!

Я, не делая резких движений, достал хлеб и аккуратно кинул его в сторону дерева. Рысь спрыгнула на другую ветку, нет, не за хлебом, а из-за моего движения. Я стал собирать ягоду, иногда посматривая в ее сторону. Вдруг мой взгляд не обнаружил дикую кошку. Я стал искать ее, но не нашел, впрочем, хлеба тоже не было.

Потом, когда тетя Лена и дядя Петя уехали в Анамжак, грузди и грибы брали только там. Какие там грузди! Мокрые, толстенькие, с бахромой, которая выглядела как кружева на постели. Так они еще были хрустящими и вкусными! Брать грузди – самое большое удовольствие. Мои сестры Света и Таня с Игорем, мужем Светы, до сих пор ездят в Анамжак – в одно из райских мест на Земле.

Идешь по склону сопки в осиннике или березняке среди зарослей пахучего багульника, ноги утопают в мягкой листве, и ты видишь бугорок, опускаешься на колени, словно перед образом, поднимаешь мокрую листву, а там Белоснежка кудрявая. Рядом еще один, а потом еще, малюсенький, только на свет божий глянул… Дух захватывает! Ты останавливаешься, смотришь вокруг, а рядом возвышается бугорок с листвой – еще одна семейка тебе улыбается.

Груздей солили много в эмалированных бочках и банках. А какие пирожки с груздями получались! Волшебные!

И под водочку закуска замечательная!

Кстати, не могу не отвлечься на водочку. По молодости родители часто собирались с соседями, выпивали прилично и всегда пели. Пели почти все, особенно любила петь мама. Мы, дети, тоже любили. Сестры мои все прилично пели, слух у них хороший, не то что у меня – полное отсутствие, но петь я любил, особенно русские народные песни. Любимая мамина песня «Вот кто-то с горочки спустился, наверное, милый мой идет…». Думаю, что из-за папы. Он и женился, будучи в гимнастерке и служа в Нерчинске, а мама в это время работала кочегаром в воинской части.

Я к водочке возвращаюсь. Со временем родители отстранились от соседей, потому что некоторые стали перебарщивать, да и близость соседская не всегда желанна.

В общем, в нашем доме выпивали, но в пределах разумного. Хотя в поселке пили много и многие. Сколько хороших ребят угробила водка!

Отец, когда мне было 13 лет, налил первую рюмку. Я выпил, пошел на улицу и начал хвастаться. Отец узнал об этом и очень долго говорил мне потом, что водку пить можно, но в меру, что много зла она приносит без меры, а бахвалиться – стыдно. Вот если бы я что-то сделал хорошее… Да и в таком случае бахвалиться не стоит!

Мама, когда я пошел на празднование Нового года с одноклассниками в восьмом классе, купила мне бутылку водки! Они видели проблему, но решили, что лучше купят мне сами, чем я где-то сам и крадучись…

Да, у меня были в жизни перехлесты, но я точно знал, что спиртное только под закуску и чтобы поговорить.

Кстати, застолья я любил и люблю. Главное – с кем. Наши застолья были прекрасными. Дни рождения, праздники, встречи – всегда было весело, сытно и уютно, с песнями и танцами!

XII

Хочу остановиться на теме книг. Не сказать про культ книги – значит забыть обо всем. В семье книга была почти всеобщей любимицей, как нынче кошка или собака. Почему почти? Наша мама почти не читала книг, потому что свободного времени у нее было очень мало, к вечеру она сильно уставала и засыпала даже на хороших фильмах, а с книгой и тем более, поэтому она читала только местную газету «Путь Ленина».

Папа же хорошо знал литературу и много читал. Мы все много читали и были записаны в библиотеку. Хороших книг было мало, купить их было сложно, да и денег на это почти не было.

В 60-е годы в поселке был один книжный магазин: белый, каменный, небольшой, но для меня он был храмом. Там работала тетя Надя Туранова – наша дальняя родственница, маленькая шустрая женщина.

С каким удовольствием заходил я туда! Темно-коричневые шкафы с фолиантами книг, собрания сочинений и всюду богатство мыслей, фантазий и реальности. Сказочный мир книг завораживал, рождал надежду на светлое будущее, рисовал яркими красками жизнь и манил вперед! Может, поэтому наша мама боялась книг? Боялась наших фантазий и устремлений, боялась потерять нас…

Иногда нам удавалось купить хорошую книгу, это был настоящий праздник. Книги прочитывались быстро, не прятались в шкафах – были доступны, стояли в один ряд на полке. Мы читали так много, что мама ворчала на нас. Читали даже ночью под одеялом, чтобы она не видела…

В пятом классе я ходил в районную библиотеку, которая находилась на углу улицы Центральной, напротив армянского магазина, хотя того и не существовало в то время. Я помогал библиотекарям не только выдавать книги, но и вести учет. А библиотекари разрешали мне сидеть в архиве, где были подшивки старых газет. Многие газеты 1935–1939 годов и военных лет были недоступны для чтения. Поэтому, когда я увидел их, они меня поразили: с их помощью передо мной открылся другой мир, противоречивый и непонятный. В них я в основном искал статьи о Гражданской войне, особенно о действиях на территории нашего района.

В пятом классе состоялись два эпохальных события в моей жизни: я написал историю Гражданской войны и послал ее в редакцию в Читу; в этом же году в Чернышевске взорвали здание милиции, а взрывателя так и не нашли. Поговаривали, что взорвали шахтеры из-за несправедливо задержанного товарища. Но то было значение союзного масштаба! Вы слышали что-нибудь подобное?

XIII

Я любил быть дома с книгой. В книгах кипели страсти, были яркие герои Дюма, Джека Лондона, Марка Твена, Арсеньева, Федосеева, Пикуля, которые побеждали несправедливость, одерживали победы, сеяли доброе. Улица же была не очень справедлива: там приходилось бороться самому, часто проигрывать.

Я был слабым мальчишкой. Помню, в пятом классе меня не взяли на какой-то слет из-за того, что я пробежал стометровку хуже всех.

В первый раз я встретился с жестокостью в первом классе. Каждый день мы боролись или дрались, и это было нормой. Но однажды меня поймали интернатовские ребята и пытались заставить закурить. Я не стал, поэтому били они меня жестоко… Но, с другой стороны, в этом был и плюс. Может, именно из-за этого я не курил до 29 лет. Если бы в 29 еще побили, может, и не начал бы…

Попасть в кинотеатр было самой большой удачей в детстве. Здание кинотеатра было одноэтажным, переделанным из конюшни, лощади из которой трудились во время строительства железной дороги до Букачачи. Касса была одна, поэтому билеты брали штурмом. Часто более сильные просто выбрасывали остальных из очереди. Бывало, что и билеты отбирали. Мы с пацанами из нашей ограды брали кассу вместе: выстраивались двумя шеренгами, более сильные шли вперед. Купив билеты, мы выбирались из очереди и передавали их своим. Часто приходилось сидеть на полу, ибо то старшие садились так, что не втиснуться, то места уже были все заняты…

В поселке были две мощные группировки пацанов – сиекаевцы и исаевцы. Серега Исаев, сын прокурора, учился в одной школе со мной, но был на два года старше. Вел он себя нагло: то водой брызгался, то подножку ставил, то обзывал. Видимо, все сходило ему с рук, как иногда и сейчас сынкам прокуроров. В основном с ним не связывались, но вокруг него всегда крутились прихлебатели. Я часто с ним дрался за спортзалом. Началось все из-за моего друга Сереги Емельянова. Исаев толкнул его, а тот упал. Я Исаеву сказал: «Дурак!» Тот вызвал меня надраку один на один. Я понимал, что силы неравны, но не идти было нельзя. В итоге он меня побил. Я шел домой и плакал, нет, не от боли, а от обиды – вроде и прав, но в проигрыше.

В книгах было веселее… Хотя стоит отметить, что Серега Исаев был все же джентльменом и лежачих не бил. Десятки раз приходилось с ним драться, я всегда проигрывал, но мог дать отпор словами. Потом то ли ему надоело со мной возиться, то ли после того, как я лекцию по истории нашего края прочитал в его классе, он перестал трогать меня и моих друзей.

Сиекаевцы (Серега Сиекаев и его братья) – это другое дело, те были отмороженные. Могли и жестоко избить. Как-то на нашей улице мы играли в футбол с их командой. Я стоял на воротах. Счет был 1:0 в нашу пользу. Они очень хотели забить, но я стоял как Яшин. Так они ногами несколько раз мне по голове прилепили. В итоге мы еще им и гол забили, тогда Витька Рахманинов отличился. Правда, все закончилось дракой, нехорошо, что дядя Коля Рахманинов вмешался, разогнал ту братию…

Так судьба сложилась, что Сиекаву я наподдавал уже потом, в Чите. Пришел в гости к средней сестре в пединститут и встретил его там. Я был хоть и младше, но сильно изменился с детства: здоровье мое было в полном порядке, занимался боксом (третье место по области занял). Я был поражен его страхом, поэтому и приложился пару-тройку раз для проформы. Да, многие сильны группой и в своей стороне… А один на один все совсем другие.

XIV

Вообще, главное в драке – не проиграть ее до начала самой драки. Когда бьют, уже не страшно.

Фронтовой поэт Гудзенко наиболее точно сказал об этом в своем гениальном стихотворении «Перед атакой»:

Когда на смерть идут – поют,
А перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
Час ожидания атаки.

Самые верные и страшные строки… Этот поэт погиб в 1942 году…

Я услышал впервые это стихотворение в театре на Таганке в лучшем спектакле о войне, спектакле в стихах, просто в гениальных стихах, которые читали Шаповалов, Золотухин, Высоцкий и Славина.

Этот спектакль, за билетом на который я охотился три дня, так поразил мою душу, что я написал на программках первые строки стихотворения и подарил их артистам.

Те детские драки были шалостью, но они убирали страх, вернее, притупляли, приучали к тому, что ничего страшного нет и не будет. Они приучали нас к борьбе за место под солнцем и наталкивали на мысль, что одному сложно быть воином. Книги же учили обратному: там герои побеждали, справлялись со всеми (или почти со всеми) проблемами. Например, Д’Артаньян громил с друзьями всех и вся. Кстати, а ведь прообраз нашего героя – отец, генерал Дюма, блестящий воин и рубака, конкурент Наполеона. Он был отправлен последним из Сирии во Францию и по странным обстоятельствам попал в тюрьму, где потерял свое здоровье и, вернувшись домой, вскоре умер. А в книге все было по-другому…

Но книги сделали свое дело: от романтизма я не избавился до сих пор, о чем и не жалею, ибо переделывать себя не стоит, иначе потеряешь свою суть…

Кстати, лучшими книгами о героях и приключениях считаю книги наших русских писателей-полярников. Например, «Наследник из Калькутты», автором которой является Роберт Штильмарк. С его сыном Феликсом много лет спустя нас связал Угут (поселок возле Нефтеюганска). Феликс создал там заповедник, а мы очищали те земли от нефти в 2010–2013 годах.

XV

Школа № 64, первая школа, в которой я учился, запомнилась слабо. Самый яркий эпизод в ней – первая любовь к Светке Яблочковой. Она была худенькой маленькой девочкой с большими блестящими глазами. Судьба нас свела за партой. Мы вместе разбирали учебные задания, постоянно болтали. Однажды на уроке математики мы оживленно, может, влюбленно шептались. Наша учительница Вера Павловна сделала сначала одно замечание, затем второе, но разве страсть остановишь! Поэтому она пошла на радикальные меры, решив разлучить нас. Свету, мою радость, посадили к Сереге Ларионову, а ко мне подсела Таня Исаева – толстушка с добрыми глазами. Я разозлился и начал выталкивать Таню из-за парты. Естественно, не она была виновницей этой вакханалии, поэтому не уходила, а я все-таки столкнул ее со стула. Учительница поставила меня в угол недалеко от двери, но я не успокоился и начал строить рожи, смешить класс, поэтому Вера Павловна побежала к директору, к Цвигуну.

Цвигун был маленький и полненький, как Наполеон. В кабинете, сняв солдатский ремень, он отдубасил меня прилично, на некоторых местах даже образовались кровоподтеки. Так я пострадал за первую любовь. А учительница еще и двойку влепила. Сейчас бы ребенок побежал жаловаться родителям, но мы боялись жаловаться, тем более вину я чувствовал. Кстати, Цвигун был очень хорошим рассказчиком истории поселка, и, может, именно его рассказы подтолкнули меня к изучению истории края.

Дома, естественно, я об этом не говорил, хотя сидеть было тяжеловато. Однако все вскрылось на родительском собрании, когда озвучивали оценки по математике. Тогда среди пятерок вдруг прогремела двойка. Мама рассказывала об этом отцу в зале, и я услышал, как они засмеялись. У меня отлегло от души, но со мной все же провели воспитательную беседу. Моя любовь Светка в том же году уехала в Сумы с отцом, а с Таней Исаевой мы еще долго сидели вместе.

Я ходил в школу с ранцем за спиной, часто в компании соседей Ларионова и Сидякина. Мы вместе дрались с другими ребятами.

В 1963 году в западной части поселка стали строить высотки, пятиэтажные дома, и там же построили новую большую школу номер № 78, куда нас и перевели учиться. Расстояние от дома до школы было приличное, более двух километров, но партия сказала, и мы пошли… Ходили пешком. Зимой, в сорокаградусные морозы, школы не закрывались. Иначе когда бы мы учились, коли три месяца температура ниже сорока?

В этой школе я проучился около года. Особенно хорошо мне запомнилась забастовка, которую я устроил в классе. Нам показалось, что учитель несправедливо поставил оценку, а я в отместку уговорил всех молчать. Все и молчали, но, когда по одному нас стали вызывать в кабинет директора, все учителя узнали, что зачинщиком был я. Директор вызвал меня в кабинет, кричал, а я начал возражать, из-за чего он разозлился, схватил указку и начал ею меня потчевать.

Он был большой детина в ярости приличной, поэтому я схватил пепельницу и замахнулся… Это его остановило. Потом, уже будучи взрослым, я прочитал Монтеня, который писал, что есть люди, которых можно остановить добром, а есть такие, которых только злом или отпором. И приводит в пример случай, когда А. Македонский бросился с мечом на своего солдата. Тот сначала убегал, но в итоге взял меч и стал сражаться с Македонским. Это и остановило полководца.

В пятом классе я попал в школу № 2, которая была в километре от дома. Деревянная, одноэтажная, с печным отоплением, железным бачком с водой на входе. В ней и закончил свои школьные годы.

У нас в классе были две девчонки, которые нравились мне – Галя Воробьева и Татьяна Черепанова. Но Галю буквально захватил Сашка Антипов, а с Татьяной задружить не получилось.

Учился я хорошо, но некоторые проблемы были с русским языком, а рисование мне не давалось совсем. Зато математика, география и история были любимыми предметами. Особенное место в этом ряду занимала география, ведь на ней передо мной раскрывалась не только наша страна, но и весь мир, который завораживал своими красками. Эта любовь к географии возникла из-за папы, но втемяшилась указкой по голове одной из самых любимых учительниц. Как она рассказывала! Создавалось такое впечатление, что она была всюду, да не одна, а с любимым человеком! А метод «указкой по голове» – так это мелочь, за разговоры надо же платить…

Математику вела тихая симпатичная Татьяна Малыш. Я ходил в математический кружок, который она вела.

Как я и говорил, с рисованием была беда, да такая, что за восьмой, последний мой класс мне светила твердая тройка за счет четверок и пятерок за домашние задания, которые выполнял папа. Когда я принес из школы пятерку по рисованию, у папы не было предела удивлению. Действительно, как при половине троек можно было получить пятерку?!

А произошло следующее. Учитель рисования был фронтовиком. Он принес три картины о войне. Одна из них была с бункером, где находился Гитлер, а вторая называлась «Свидание»: на ней солдат возвращается с фронта домой, а его встречают сын и жена.

Надо было своими словами описать происходящее на картинах. Я был приглашен седьмым, и сходу начал говорить про бункер, о нем же рассказывали и все предыдущие ораторы. Но учитель остановил и говорит: «Расскажи о „Свидании“».

И я начал говорить о том, что пережили жена и сын, как они собирали в полях мерзлую картошку, как мать приносила из столовой, где кормили рабочих, картофельные очистки, и они варили их, ожидая отца; как летом варили похлебку из крапивы и лебеды, от которых не проходил проклятый голод и понос; как мерзли без теплых вещей, как жена распустила последний свитер и послала на фронт три пары носков для мужа. В классе первый заплакал учитель, потом девчонки, а потом и почти все остальные. У меня у самого текли слезы, но я продолжал: говорил, что солдат однажды в бою остался один против десятка фрицев, раненый, с двумя гранатами и рожком патронов. Фрицы подходили все ближе. Он расстрелял рожок, бросил гранату, оставив последнюю для себя, но вдруг вспомнил слова маленького сына в письме, которое прислала жена. Слова корявые: «Папа, вернись домой…»

Он не мог оставить своих любимых, он знал, как им тяжело. Поэтому взялся за чеку, но вдруг мощное «Ура!» – подкрепление спасло его.

В общем, остановил меня фронтовик и обнял. Так мы оба и плакали. Потом он взял папиросу и вышел. В классе стояла мертвая тишина, слышны были только всхлипывания. Учитель вернулся, поставил пять с плюсом и за год пятерку вывел… А еще сказал, что рисовать я, конечно, не умею, но понять душу картины могу лучше художника.

С тех пор мне нравилось разглядывать картины и пытаться понять, что и почему хотел изобразить художник; почему именно эти предметы или лица; почему использовал те или другие цвета. Я мог часами стоять и пытаться понять, а потом приходил домой и иногда описывал все, что чувствовал… Некоторые зарисовки остались. Например, к картине Ван Гога «Подсолнухи».

XVI

В школьные годы мы много чем занимались. Конечно, любили и играть. Раньше, если в школу дадут 10 копеек, это была такая радость! Можно было купить пирожок и съесть его с чаем. Я иногда эти 10 копеек проигрывал в «Клопа давила» или подкат. Хотя чаще все же выигрывал.

«Клопа давила» – это игра, во время которой нужно одной монетой перевернуть другую с орла на решку или наоборот. Если монета была номиналом пять копеек, то ее нужно было пять раз перевернуть, чтобы она стала твоей. Многие стирали монеты, чтобы их было тяжело перевернуть.

Для игры нужна была тренировка пальцев, резкость, правильный выбор движений, который зависел от веса монеты и состояния ее поверхности.

В подкат тоже было интересно играть. Играли в игру сразу несколько человек. Подкат представлял собой плоский круг с отверстием посередине. Все участники на расстоянии 10–15 метров от линии броска подката ставили свои монеты в виде башенки. Игрок должен броском приблизить подкат на наименьшее от монет расстояние. Кто всех ближе бросит подкат, тот первым начинает им переворачивать монеты. А если подкатом ты попадал в монеты, то вообще мог озолотиться. Эта игра хорошо развивала глазомер, руки и голову.

В школе у нас был кружок кораблестроения. На нем мы сделали корабль – крейсер, с которым я побывал вместе с ребятами первый раз в Чите в 1966 году. Жили мы тогда в районе огромного озера Кенон, что находится на окраине города. Во время той поездки мы не только купались, но еще и впервые попробовали картинг.

В детстве я не помню игрушек, кроме самодельного трактора из катушки от ниток и резины. Автоматы, пистолеты, ножи, луки и рогатки из дерева делали сами. Потом появилась страсть – собирали радиоприемник. Соединяли вместе несколько деталей, одна из которых – транзистор, похожий на маленький грибок с тремя ножками, и слышали голос диктора. Вот это было чудо!

С деталями было трудно, поэтому я за них отдал большую коллекцию монет…

В 1965 году при Доме пионеров появился кружок фото-дела. Я записался одним из первых. Тогда фотография была искусством: надо было правильно выбрать диафрагму, выдержку и пленку по чувствительности; аккуратно проявить пленку в бачке, сделать растворы проявителя и закрепителя. После всех этих манипуляций в свете фонаря мы наблюдали чудеса появления на бумаге сначала очертаний твоего творения, а потом и всей картинки, которую ты запечатлел навсегда!

Как мы все, затаив дыхание, ждали момента появления чуда!

Нет, и сейчас сам процесс фотографирования требует хороших навыков, но тогда он вызывал бурю эмоций!

А сколько было трагедий! То пленка засветится еще при вставлении в кассету или переносе из кассеты в бачок, то в бачке при проявлении пленка сомкнется. Только представьте: вы проявили пленку, а она вся черная… И прошлое все в темноте.

Кстати, раз упомянул о прошлом, не могу не сказать о том, что в 1961 году в открытый космос полетел наш первый космонавт Ю. А. Гагарин. Тогда у нас было море радости: мы первые в мире! Мы гордились успехами страны и, имея плохие туалеты, смотрели в будущее. Так вот, как бы ни ругали социализм, но мы во многом живем за счет труда поколений, которые сумели заложить столь мощный фундамент, помогающий России до сих пор.

Не будем забывать о том, что люди трудились, забывая о себе, для нас. Они не складывали деньги в фонды национального состояния, по сути, в кубышку, нет, они закладывали технологии, открывали заводы, развивали страну…

XVII

Лыжи в школе я ненавидел, но нет, не из-за самих лыж, а из-за холода. Дело в том, что наша школа № 2, уже третья в моей биографии, отапливалась печным отоплением. Часто на уроках мы сидели почти полностью одетые, а изо рта шел пар. И это была настоящая пытка: на улице было 40 градусов, и мне замершими в школе руками надо было закрепить крепления, которые на морозе переставали гнуться уже через пару минут, в то время как рядом наша маленькая плотненькая учительница физкультуры Клавдия Павловна уже гнала нас вперед. С тех пор я ненавидел Клавдию Павловну, хотя и понимал, что зря…

А вообще мы на лыжах катались с сопок. Плохо, что в Забайкалье снега почти нет. Часто скорость гасила старая желтая трава. Кататься было интересно, ничем не хуже, чем в Куршавеле, только сноровки требовалось больше: все же мы катались не на горных лыжах, а на простых деревянных; одевались не в пуховые костюмы, а в фуфайки, шаровары и штаны с начесом, шапку-ушанку и обычные вязанные рукавицы. Если уж не удержался, то летишь кувырком. Еще и лыжи переломать можешь.

Катались обычно в районе Глинки, там сосенок хоть пруд пруди. Сейчас Игорь на самодельном сноуборде катается в районе Алеура. Благо, машина позволяет в лесистую местность уехать.

Кстати, на разъезде Алеур командующий красными Шилов ответил японцам на их замечание, что, дескать, у партизан винтовки японские, следующим образом: «Были ли у неприятеля, а у нас-то будут!» Чем не интерпретация слов А. Невского? Наша, забайкальская.

Катались и на салазках. Это что-то вроде саней, только полозья у них покрепче (из металла) и настил деревянный. Становишься на колени и с помощью пик движешься по льду вперед. Катались на Станционном болоте, где внизу была куча мазута – сбросы от депо, но больше на своем болоте, вблизи КБО. Однажды, помню, я провалился под лед, домой не пошел, ждал у Сереги Емельянова, пока высохнет одежда.

Еще скажу про футбол. Это был мой любимый вид спорта. Играли на дороге, потом на площадке школы № 63. Я не был хорошим игроком, посему основное мое место было в защите. Но я всегда убегал вперед, пытаясь любыми способами забить мяч в ворота соперников. По беготне я занимал ведущее место и на всех матчах играл до последнего, поэтому и попадал во все сборные в местах, где учился и работал. Вообще у нас в поселке была звезда – Тимка Тартынский. Вот он был игроком от бога: умный, видящий поле, с выверенными длинными передачами и отличным ударом. Талантливый был парень, но судьба у него не сложилась…

Одну игру, может, самую главную, я не могу не вспомнить. Это игра в войну, где фашисты бились с русскими. Мы сами делали луки, пистолеты, гранаты и автоматы из дерева и воевали в ограде и за ее пределами. Мы, дети фронтовиков, хотели тоже поучаствовать в войне, победить соперников. На войну надевали пилотки, солдатские ремни с бляхами, кобуру – в общем, тогда этого «добра» хватало. Даже награды отцовские никто не запрещал брать. Дядя Коля Рахманинов называл их погремушками. Вечером, после битв, мы собирались, и я начинал рассказывать о войне, разведчиках и героях. Сразу признаюсь, что я придумывал истории на ходу. Хотя начинал рассказывать о том, что читал, но фантазия заводила в такие дебри, что рассказ приходилось продолжать на следующий день. Может, из-за этого меня и прозвали Пушкиным. Хотя в деле рассказов со мой мог соперничать Шевелев-младший, который погиб в Киренске, спасая девочку… Рассказывал он страшные истории, как будто чуял свою судьбу… Мои же герои всегда побеждали.

Оба брата Шевелевы были отличными во всех отношениях. Умные, друзья отличные. Со старшим, Виктором, мы особенно сдружились и проехали на велосипедах не одну тысячу километров. Гоняли на скорости, а однажды решили спуститься с Глинки прямо на переезд. Средний угол спуска там был градусов 35. Даже мотоциклы не спускались, потому что перед переездом наклон сопки составлял градусов 45, а от подножья сопки до переезда было всего метров 100. Первый раз я разбил велосипед, попав в овраг – бывший окоп. Зато во второй раз я вылетел на переезд. Он был закрыт, шлагбаум опущен, по второму и восьмому путям вот-вот должны были пройти два состава. Мне было некуда деваться. Я рванул со скоростью 25–30 км/ч через линии и успел проскочить, только оба колеса испортил.

Мы с отцом потом поменяли обода колес. Про пролет через переезд ему кто-то из машинистов рассказал, а он уже сам догадался, сопоставив факты, что это был я. Ругал он тогда меня сильно.

Серегу Исаева я встретил в Томске, когда ходил в мединститут к подругам Надежды, мой будущей жены. Он меня узнал сразу, но злости не было никакой. Мы даже с ним выпили за детство.

Учеба в техникуме

I

Мне стало тесно в поселке. После восьмого класса мы втроем – я, Серега Емельянов и Славка Катанаев – рванули в Читу поступать в техникум. И поступили.

Поехал я поступать постриженный налысо.

В первый день, когда мы пришли в приемную комиссию, ко мне подошел парень года на три меня старше и поздоровался. Я ответил. Он спрашивает:

– Ты откуда родом?

– Из Чернышевска.

– Земеля, так и я из Чернышевска, – и обнимает меня. – Слушай, займи рубль. Если что, родители потом твоим занесут.

– А на какой улице живете? – сразу спросил я, почувствовав подвох.

– На улице Ленина.

Я засмеялся:

– Никакой ты мне не земляк. Нет такой улицы в Чернышевске.

И, действительно, наверное, в одном только Чернышевске и не было улицы Ленина. Так и улетучился земляк.

Моя старшая сестра в том же 1968 году закончила десять классов и также поехала в Читу поступила в пединститут. Мама, помню, плакала постоянно, так не хотела, чтобы я уезжал, желала, чтобы не поступил… Я тогда был маленьким, слабеньким, и было мне всего 15 лет.

Помню, как уезжал из родного гнезда, из крепости в большой город, в новую жизнь, где надо было рассчитывать только на себя. Слезы бежали из глаз мамы всю неделю до самого моего отъезда. На это невозможно было смотреть. У самого слезы наворачивались…

Встречи я всегда любил, хотя мама пускала слезы и когда я приезжал на каникулы или в отпуск. Мне кажется, что плакала она в основном из-за меня, так как когда она встречала или провожала сестер, слез было намного меньше.

Может, мне так просто казалось… Может, в маме оставалась верность крестьянским традициям: раньше младший сын брал на себя ответственность за родителей, жил с ними, а потом по наследству получал родительский дом.

II

Наш техникум находился в центре города на улице Полины Осипенко. Это было большое каменное здание с колоннами в сталинском стиле.

Каменное общежитие стояло рядом на улице Ленина. Там же строились еще два девятиэтажных общежития, поэтому нас поселили на год на Новобульварную, почти в трех километрах от техникума. Общежитие представляло собой достаточно старое двухэтажное деревянное здание. Комендантом была полная женщина, про таких обычно говорят «гром-баба». Когда она говорила на первом этаже, то на втором спокойно можно было разобрать ее речь.

В комнате нас оказалось семь человек, все из одной группы. Наша комната располагалась на втором этаже и была угловой. Мне досталось хорошее место в самом дальнем углу.

Мы только познакомились и разложили продукты, как к нам зашел рыженький парень.

– Пацаны, привет, а ты, – он показал на меня, – подойди ко мне.

Подхожу.

– У тебя зубная щетка есть?

– Ну да.

– Так коридорчик подмети, да почище, – и ушел.

«Вот шутник, почти как я», – решил я тогда.

Вечером он заходит снова, но в его голосе уже слышны жесткие нотки:

– Ты, олух, почему не подмел?

Я молча взял щетку и уехал из общежития к дяде Сереже Кондратьеву, родственнику по маме.

Дядя Сережа – истинный интеллигент. Добрый, вдумчивый, умеющий слушать. Он всегда старался разукрасить мою жизнь.

Вообще интеллигенция – не просто умные люди, а те, кто живет для народа, живет его чаяниями и ставит его жизнь выше своих амбиций и собственного «я». Дядя Сережа был из таких редких людей. Он отличался тактом, умом и желанием помочь.

Дома у дяди Сережи я хорошо поел и остался ночевать, но говорить о происшествии в общежитии не стал. Спал я в ту ночь плохо, понимал, что вечно прятаться от реальности не получится…

Утром я пошел на занятия. После занятий, пообедав в столовой по абонементу за 35 копеек, мы с ребятами пошли в общежитие. Родители дали мне пять рублей на месяц. Сказали: «Если не хватит, то сообщишь».

Вечером в комнату пришли нежданные гости. Один – крепкий парень спортивной выправки, боксер первого разряда Кобас. Второй – долговязый, с противным холодным взглядом, а третий – мой знакомый, рыженький, как и я.

Кобас подошел к Николаю Позднякову, который был рядом, сжал руку в кулак, медленно подвел ее к животу Коли и сказал: «Ты знаешь, что такое апперкот? Если не хочешь понять, давай деньги!»

Колька полез в карман, начал вытаскивать деньги. Сначала достал три рубля, потом рубль, копейки. Я начал быстро думать. Деньги были в правом кармане, поэтому я потихоньку засунул руку туда и собрал их. Пока другие отдавали свои деньги, я был вне поля зрения гостей, поэтому приподнял простынь и сунул деньги в дырку матраса, закрыв ее простыней, и сдвинул подушку.

И вот настала моя очередь. Я им говорю:

– У меня нет денег.

Рыженький визжит рядом:

– Эта деревня вчера не подмел пол. Давай деньги!

Я стоял на своем, потому что не мог отдать деньги родителей.

Страшно было до первого удара. Надо отметить, что удар у Кобаса был поставлен. Я упал на пол, но быстро начал подниматься. Удар ногой справа согнул меня. Били они долго, наверное, минут десять с передышками и требованиями отдать деньги. Но у меня в голове четко отложилось одно: денег нет.

Когда они перестали меня бить и ушли, я медленно поднялся и побрел в умывальную комнату. Пока смывал кровь, в душе зарождалась какая-то гордость, особенно когда вспоминал взгляды моих сокурсников. В них было уважение…

Правый бок болел нехило, левая нога хромала, нос опух, под глазами синели фингалы, но я все равно чувствовал себя героем. Пусть не тем, что в романах, но все же героем.

Тут появился наш комендант:

– Ууу, это кто тебя?

– Да на улице трое побили…

– Горняки?

– Не знаю, деньги просили.

– Отобрали?

– Нет, деньги остались у меня.

– И хорошо.

Нет, жаловаться было нельзя. Я понимал, чем все может закончиться. В поселке этот урок я усвоил давно.

Вечером мы с парнями подвели итоги: с моими деньгами оказалось всего шесть рублей на всех. Утром я купил абонементы и разделил между ребятами. Нам бы хватило на полмесяца регулярных завтраков и обедов. Но вечером следующего дня эта тройка появилась снова. И мои друзья отдали им абонементы. Было жалко до слез, что мои деньги ушли. Когда очередь дошла до меня, спросили всего один раз. Я снова ответил, что денег нет. Рыженький уже было замахнулся, но Кобас перехватил его руку и сказал: «Пошли, этот точно не отдаст».

И все, больше не били и не требовали. Но через неделю отрубили банки за наглость: я случайно зашел к ним в комнату попросить соль. Жить-то пришлось на картошке…

И все же один раз я пожаловался. Это произошло через полгода, когда к нам вечером зашли трое: молодой парень по кличке Капитан, бывший боксер (мы слышали, что он сидел); страшный, весь в оспах, парень по кличке Оспатый и молодая женщина Валька.

Все начали уходить в комнату напротив, а я сидел на кровати и делал уроки. Оспатый подскочил ко мне и закричал:

– Щенок, а тебе особое приглашения нужно?

А меня как заклинило. Не смотря ему в глаза, говорю:

– Мне уроки надо делать.

Тот выхватил стилет из-за голенищ и вонзил его прямо в табурет через тетрадь. А после пошла зыковская ругань, хлестающая по мозгам.

Сейчас я думаю: уйди, один в поле не воин. Но тогда меня точно заклинило.

– Ножик убери, мне уроки делать надо, – говорю ему.

Он схватил меня за плечо, но в этот момент вмешалась Валька:

– Да пусть сидит, мне он понравился. Да и не мешает пока.

В общем, сели они, достали нашу капусту, сало, что висело за окном, консервы и бутылочку «Столичной». Я, если можно так сказать, учил уроки, но на самом деле мне хотелось убежать подальше.

Выпили бутылку они быстро. Капитан говорит:

– Малый, сгоняй за бутылкой, – и бросает тройку на табурет.

А я ставлю условие:

– Схожу, если на сдачу конфет куплю.

Оспатый уже было убивать меня собрался, когда Валька захохотала:

– Ну, паря, даешь! На тебе 20 копеек. Нам еще пачку «Севера» купи.

И я пошел. Взял себе шоколадные подушечки, им водку за 2,87 и папиросы за 12 рублей. Часть конфет положил в карман, а часть – на стол перед Валькой.

Потом как-то завязался разговор. Капитан пригласил выпить, а я не стал отказываться. Позже сходил им за третьей бутылкой, но уже без условий – все же сам их дерьмо пью. Капитан растрогался, потому что я напомнил ему его в молодости, стал клясться в дружбе. Потом вдруг спросил: «А тебя здесь никто не обижает?»

Я брякнул про моих обидчиков, хотя пожалел об этом в ту же минуту, но было поздно… Они повели меня в комнату, где жили мои обидчики. Кобаса не было, остальные же пострадали очень сильно.

Как они их били! Я думал – убьют. Главное, что те не сопротивлялись. Я пытался остановить избиение, но все тщетно: из-за водки злобу на жизнь они выместили сполна. После этого случая кто-то вечером избил меня (скорее всего, Кобас и его дружки – я не видел лиц, ударили сзади).

Потом, через два года, я еще встречусь с Капитаном, но до этого далеко…

III

А какие были массовые драки! Недалеко от нас располагалось два общежития горного техникума, где преподавал наш дядя Сережа. Драки с горняками происходили часто.

Однажды к нам пришло человек пятьсот, палки летели во все окна. Наша боевая комендантша собрала всех нас и сказала: «Что вы за мужики, если не постоите за себя?!» Наши пытались возразить, говорили, что там живет 600 человек, а у нас – всего около 200, но особого эффекта эти слова не возымели.

В итоге мы собрались ночью, наломали палок, снеся при этом местные заборы, и двинулись к горнякам. Между двумя их общежитиями образовалась площадь, и они вышли на нее. Мы долго стояли молча и вдруг кто-то из наших крикнул «Ура», и вся толпа понеслась на горняков. Когда полетели палки, то те горняки, что стояли впереди, бросились назад. Кто-то забежал в общежитие, кто-то остался лежать. Итог: 56 раненых с той стороны и трое с нашей. Ночью, в три часа, когда мы праздновали победу, в общежитие ворвалось около 50 милиционеров. Естественно, зачинщиков не нашли. В пять часов милиция привезла основных главарей из горного и вынесла приговор: если еще раз такое повторится, то с их и с нашей стороны посадят определенных людей. И сразу же перечислили их фамилии.

После этого случая массовые драки прекратились, но скорее не из-за предупреждения милиционеров, а из-за того, что мы переехали в центр, ближе к техникуму.

Размах хулиганства, беспредела, мародерства был запредельный в 1969 году. Так, уголовные выездные суды в техникуме происходили каждую неделю в воскресенье. Приведу еще один пример, который демонстрирует масштабы беспорядков.

Наступал 1970-й год. Директор техникума поздравлял студентов в конференц-зале, который находился на втором этаже. 70 % присутствующих были пьяны. Во время поздравления на сцену вышел студент с табуреткой и ударил ею по голове директора. Началась массовая драка со стрельбой. Мне удалось выскочить из зала через запасной выход.

И, скажу я, это вам не нынешний фейерверк!

IV

После Нового года в техникуме появилась чета Домрачевых: Иван – директор, здоровый мужчина с бычьей шеей, решительный и смелый, и его обаятельная супруга Антонина Ивановна, которая в моей жизни сыграла очень большую роль. Ее доброта и детская улыбка напоминали мне о тете Лене. Только Антонина Ивановна была крупной женщиной. Она и стала нашим куратором.

Как-то мы разговорились по поводу сложившейся ситуации с Антониной Ивановной. Говорили долго и честно. А она, видимо, потом рассказала о нашем разговоре мужу. Так или иначе, но он меня вызвал и сказал: «Я искореню эти явления. Если хочешь, то помогай снизу, а я буду выполнять свою работу сверху». Я согласился рискнуть, хотя понимал свою уязвимость, но молодость – она рисковая…

В это время я занимался боксом у Кости Гурулева, набирал силу.

Для начала я стал везде выступать против мародерства и хулиганства. Решил выпускать газету, где освещал все с конкретными фамилиями. За это поначалу меня били. Потом стал ходить с директором по комнатам: мы разъясняли нашу позицию, призывали не бояться. В первое время никто не воспринимал нас серьезно. Однажды мы зашли в комнату, в которой выпивали студенты. Когда директор стал говорить, один из студентов подал ему стакан и сказал: «На, выпей и прекрати пургу нести». Домрачев подошел, взял стакан, а потом одной рукой схватил студента, пригнул его голову к столу и вылил на нее сначала водку, а потом кефир. И сказал: «Еще увижу, прибью…»

После этого случая наглости поубавилось, хотя мне потом от тех парней досталось.

На втором курсе некоторые из наших, кто отдавал деньги мародерам, сами стали трясти других. Приходилось идти против своих.

Однажды я в соседней комнате услышал странные звуки. Заскочил туда и увидел, как мои пьяные сокурсники били бурята Мишку Иринчинова. Отстоял. Потом этот случай вынес на всеобщее обозрение, но было, конечно, сложновато.

Я много выступал на судах. Часто помогал людям избежать тюрьмы. Помню, ко мне пришел Рахманинов из Укурея. Ему грозило три года. Пообещав никогда больше не заниматься мародерством, он попросил меня выступить на заседании. Это выступление я помню прекрасно. Построил я его грамотно: осудил явление, разобрал всю жизнь подзащитного, подведя к мысли, что он сам является жертвой. Потом ему дали слово, и он поклялся мамой, что прекратит так себя вести. В итоге получил год условно. И я следил за ним все это время.

К четвертому курсу явление исчезло. Домрачев изменил техникум. Я иногда вспоминаю и не верю, что за три года мы смогли изменить систему.

Та борьба научила меня многому, дала уверенность, что нет ничего невозможного.

V

Занятия боксом не только давали уверенность в себе, но и резко увеличивали круг знакомств. В секции у Кости Гурулева нас учили боксировать: не биться, используя силу, а играть с соперником, уметь уходить, изматывать его, если он сильнее тебя, выигрывать по очкам.

В секции были в основном трудные подростки, хулиганы, но он многих воспитал. Из-за одного из своих воспитанников чуть не попал под суд…

Мне такие знакомства больше помогали, чем вредили.

Помню день, когда я впервые полетел на самолете (это был Ан-24) в Балей, в то время центр области по добычи золота. Тренер Костя сидел со мной рядом. Между рядами проходила стюардесса с подносом, на котором стоял кофе и лежали барбариски. Костя поднес шапку к подносу и смел туда половину конфет. Потом он нас угощал, а я с тех пор всегда беру много конфет…

На соревнования я был в самой легкой весовой категории до 49 кг. Мой вес мухи постоянно колебался в пределах 48.5—49.5, поэтому мне приходилось его сбрасывать. Есть хотелось всегда: не знаю, то ли пища была некалорийной, то ли сказывался рост организма.

В нашей команде не хватало тяжеловеса (наш сломал руку), а надо было собрать полную команду, и я предложил Косте сагитировать увальня Витю из соседней группы. Витя был полным меланхоликом и не любил физкультуру, не любил издевательств над своим телом. Как я ни уговаривал его, ни в какую! Тогда я предложил ему освобождение от физкультуры на полгода. В итоге смогли мы договориться только с освобождением на год. Я пришел к Косте, он и физкультуру вел у нас, с радостной вестью. Тот поворчал, но согласился – деваться было некуда.

Это было за неделю до соревнований. Витя посетил три тренировки, на одной из которых вместо лапы попал в нос Косте, разбив его до крови.

В Балее при взвешивании оказалось, что я вешу 49,7 кг. В столовой кормили на убой: давали сметану, творог, мясо. А мне все это было нельзя. Желудок извергал слюну, в то время как мои порции лопал Витя, да так смачно, что у меня голова начинала кружиться. А после столовой мы шли в спортзал, тягали тяжести, потом была баня… В общем, весело.

У Вити оказался всего один соперник, но настроение с просмотром каждого чужого боя у него стало падать то ли от переедания моих порций, то ли от страха. Я стал издеваться над ним, напоминая ему сказку про Балду.

И вот наступил день расплаты. Соперником нашего горе-боксера был боксер второго разряда. Судья объявляет: «В правом углу боксер „Трудовых резервов“ боев 17, выигранных боев 15. В левом углу Витек, 0 боев, 0 выигрышей».

Смотрю, а у Вити пот выступил. Соперник пошел к судье в центр, а Витя уцепился за канат и не слышал ни наших слов, ни слов Кости, который буквально толкал его жирную массу вперед, на бой. Его проигрыш нас не беспокоил, потому что для нас главной была командная победа, а отказ от боя автоматически лишил бы нас возможности лидировать в командном первенстве.

Я не выдержал, подбежал к нему и ущипнул его до крови. Он посмотрел на меня так, как, наверное, перед казнью смотрит человек на палача. В его взгляде была злоба, соединенная с безысходностью, и эта смесь облила мою душу. На секунду мне даже стало его жалко, но любая победа требует жертв. В общем, подбодрил: «Вперед, чемпион!».

И Витя пошел на врага, зажав лицо перчатками. Подошел к судье и сопернику, держа перчатки у лица, будто мороз щиплет его щеки. Соперник протягивает руки для приветствия, а Витя не видит – он смотрит на врага, как гипнотизер на клиента. Судья силой опускает его руки – приветствие состоялось.

Соперник начал пританцовывать вокруг Вити, сместился вправо и Витя повернулся к нему, продолжая держать перчатки у личика. Соперник начал работать левой рукой, попал по перчаткам Вити, попытался ударить в корпус, но Витя прыгнул в другой угол, как гуран со скалы на скалу.

Враг продолжал свою линию: то слева обойдет, то справа. Витя на все реагировал простыми поворотами или прыжками. Но вот враг прилепил Вите в разрез между перчаток один, второй раз. Ему пошли очки. У Вити же руки, как привязанные, торчали вверху. Раунд подходил к концу, когда враг зажал Витю в углу ринга. Один удар, второй, третий.

Вите это надоело – он вдруг ударил правой рукой в голову врагу. И боксер второго разряда упал, совсем упал! Витя победил нокаутом! Чудеса, да и только! Еще долго все слушали его рассказ о том, как он пришел, увидел, победил!

В этот день, когда Витя стал чемпионом, я занял второе место. Он потом меня учил тому, что главное в боксе – талант, а не тренировки, однако сам больше на бокс не пришел…

VI

Через год бокс мне запретили из-за глазного давления, и я переключился на легкую атлетику. Тренировки были не менее напряженные, а так как скорости у меня не было, я готовился к забегам на длинные дистанции.

Тренировки проходили в районе ЗабВО, там, где стадион и кладбище. Я часто бегал кроссы: бежишь в лесу по тропинкам и песку, встречаешь то подъем, то горку, а воздух пьянит, мысли суетятся – красота!

Бегал много, останавливала лишь изжога из-за пищи. Все же пища была больше углеводная: хлеб, картошка… Может, ели много, не знаю, но это не мешало сильно, да и мода помогала.

Мои старания тренер заметил и всячески подбадривал. Запомнилось мне ярко два случая. Один связан с творчеством Высоцкого. Помните, в песне слова «Он рванул, как на пятьсот, и сдох…»? Когда я ее слышу, вспоминаю тот забег на 10 тысяч метров. Был чемпионат области, а у меня за спиной только три месяца тренировок. Бежало человек 20: два мастера спорта, остальные первый и второй разряд имели. Мне сейчас кажется, что Высоцкий сидел на трибуне, ибо первый круг в 400 метров я бежал быстрее всех, рванул действительно как на пятьсот. На третьем круге, когда меня все обогнали, я почувствовал вату в ногах, пот лился градом, а караван бегунов уходил все дальше. Как я бежал – непонятно. Пел про себя «По долинам и по взгорьям…» Пробежал 15 кругов, услышал с трибуны, как мужики спорили на каком круге я сойду. Стало вдруг легче, может, привык или второе дыхание открылось. Некоторые меня уже на два круга обошли. В общем, пробежал я все 25 кругов, но попал в больницу. Профессор притащил студентов, чтобы показать мое сердце, увеличившиеся в два раза. Смотрите, говорит, редкий экземпляр, еще и шутит… Потом я дома отходил недели две, с трудом на второй этаж поднимался, слабость была дикая… Но все проходит, прошло и это. А песня Высоцкого до сих пор сразу уносит на стадион ЗабВО.

Второй случай меня поразил. Мы бежали кросс в том же районе. Я уже бегал по второму разряду, только что финишировал. Хожу, сгибаясь, пытаюсь привести дыхание в норму уже минут пять. Прибегает молодой парень со временем лучше, чем у мастеров. Высокий кудрявый шахтер из Букачачи, никогда бегом не занимавшийся. К нему все тренеры бегут, а его тренер наливает ему стакан водки, тот его опрокидывает внутрь! Вот такого природного здоровья я не видел. Тренеры все стоят, обалдевшим взглядом смотрят, начинают приглашать в свои команды, а он им: «Мне в шахте 400 рублей платят, и никаких у меня забот нет». Не уговорили. После этого я бегал на многих соревнованиях, но такого нигде не видел: в разной степени, но тяжело было всем.

Легкая атлетика дала хороший задел здоровью. Самое большое расстояние, которое я пробежал, было 76 километров. Там, между сосен Читы…

VII

В техникуме происходило и много хорошего. Особенно с нашей мамой, как мы называли Антонину Ивановну. Хорошо помню ее заботу обо мне: она оставалась и все расспрашивала, приглашала домой. Я тоже не забывал ее, заезжал. Последний букет дарил ей на юбилей, 80 лет…

Группа у нас в техникуме была неплохой, а по учебе так вообще сильнейшей. Мы часто ходили в походы на Ингоду. Тогда шашлыки не жарили, но запекали рыбу на ивовых веточках, если ее удавалось поймать, и картошку.

В группе были как местные – читинцы, так и приезжие – их была почти половина. Из местных у меня друзьями были П. Петухов, А. Фролов и огромный нелюдимый Рябов, а позже появился и мариман Валерка Зимин.

Саша Рябов – здоровый молчун, но у нас к нему существовала какая-то симпатия. Вроде и слов особых не было, но симпатия была. Ему не очень легко давалась учеба, но трудяга он был отменный. Я на 100 % уверен, что ему удалось построить карьеру в сфере энергетики… Жаль, что как-то выпал он из поля зрения. Я хоть и часто ездил домой к родителям, но обычно времени у меня было мало, и я в первую очередь заезжал к Домрачевым, потом к дяде Сереже и к Петуховым. Они жили рядом, поэтому за четыре часа я успевал обойти всех.

Учась в техникуме, я часто бывал у Саши Фролова. У него была строгая бабушка и большая шикарная квартира. Бабушка ко мне относилась хорошо, всегда угощала. А сам Саша был умным, начитанным парнем. Мы часто играли с ним в шахматы.

Наш техникум активно участвовал в разного рода соревнованиях. А куда без меня? Я был как в бочке затычка: когда не хватало человека в команде, предлагали мне, и я соглашался.

Так вот, Антонина предложила нам выступить в Москве на конкурсе, проводившемся среди техникумов. Мы подготовили матросский танец и игру на народных инструментах. Я ничего не умел, поэтому стал организатором. Так часто происходит в жизни, но против меня не было возражений.

И вот мы в 1969 году в Москве, в столице нашей родины. В 16 лет. Фантастика!

В Москве меня поразило до глубины души одно сооружение! И это не был ни великолепный Кремль, ни Храм Василия Блаженного, ни мавзолей, а туалет в Кремлевском дворце съездов! Я ходил в него несколько раз и все не мог поверить, что бывают такие удобные и красивые туалеты.

Тогда я понял, что попал в будущее на 40 лет вперед. Это было огромное помещение в 100 квадратных метров с десятками современных писсуаров и светильников, автоматически бегущей водой и красивой белой плиткой с рисунком!

Второе сооружение, которое меня поразило – это Институт красоты, что был на Новом Арбате в одной из высотных книжек. Мы ходили с Сашкой Вороновым из Букачачи, гитаристом, развлекающим девчонок, по Арбату и увидели интригующее название «Институт красоты».

– Давай зайдем, пострижемся по-московски, – предложил я.

Он засомневался из-за денег, но я его уговорил. Стрижка раньше стоила 15 копеек, а у меня с собой было целых 5 рублей!

Швейцар, увидев снятые нами суконные пальто, чуть не испортил нам настроение, спросив про деньги.

– Достаточно, не волнуйтесь, – я улыбнулся.

Мы час сидели, но никто не хотел нами заниматься. Вызывали по фамилии только серьезных дам и мужчин. Я пошел, возмутился. Через полчаса нас наконец-то приняли. Когда нам помыли волосы, высушили их и подстригли, а потом стали накладывать сетку на голову, у меня стало закрадываться волнение насчет денег. В итоге с меня взяли 3 рубля 60 копеек – отдал почти все деньги, но прическа была шикарной! Я голову не мыл две недели, чтобы показать ее дома. Да, подарков купил мало, зато причесался по-королевски…

И на сцене мне пришлось выступить в матросском танце. Заболел поваренок, и я решился заменить его. Все бы ничего, но в общем танце я выкидывал ноги невпопад, но так ловко, что хохот стоял дикий, а комиссия подумала, что так и задумывалось, поэтому дала нам второе место. Второе место по России!

Еще помню, как участвовал в областных соревнованиях по туризму. Предупредили меня за два дня до их начала. Ладно, разжечь костер, пробежать, пролезть – не проблема, но оказалось, что еще надо уметь узлы вязать, а их десятки. В общем, один простой я научился вязать – ткацкий, говорят, его лионские ткачи придумали. И надо же, судьба сложилась так, что он мне и достался. Но самое интересное, что через много лет именно этот узел помог нам с Витькой Шестаком спастись от пожара! Неужели судьба вперед смотрела?

Второй случай – это когда я подрядился на охоту на лис. Суть соревнования заключается в том, что ты бегаешь по лесу (а это километров 15) и ищешь передатчики. Все просто, но только если ты знаком с этим хотя бы немного. На выполнения задания у меня было четыре часа. Я стоял на старте с каким-то прибором и решил спросить у руководителя, кто из участников чемпион. Он мне его показал: это был парень, который бежал передо мной. Я догнал его через километр. Он в чащу, и я за ним, он на тропинку, потом опять в чащу – в общем, первую цель нашел. А я все это время ходил по пятам. Дальше – больше, но как он ни петлял, я его все время находил, а вместе с ним и цель. Перед последней целью он подходит ко мне и говорит:

– Ты на финише меня не обгоняй, хорошо?

– Отлично, договорились.

И в личном зачете я пришел вторым в области!

VIII

Многие преподаватели в техникуме были личностями от бога и знания студентам давали крепкие. Физику преподавала Разгон. Она соответствовала своей фамилии, доносила физику до всех доступно. На ее уроках всегда была полнейшая тишина, как будто выступал Сталин. Когда она заходила в аудиторию, все стояли не меньше минуты. И только когда она убеждалась в полнейшей тишине, чуть заметно улыбалась и разрешала всем сесть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.