Владислава Николаева
Второй

На экране мельтешили кадры. Грустное шло за весёлым, за смешным шло горестное и трагичное. Шли новости. Диктор рассказала о смерти выдающегося деятеля, политика и писателя, не успев перевести дыхание, поведала о музыкальном фестивале, не избавившись от улыбки, посвятила телезрителей в грязные тайны двух революций. Одна из них была далеко, другая неприятно близко. Большая мужская голова с зачёсанными на обширную лысину чёрными волосами, вклинилась с мрачной аналитикой. Диктор вернулась в кадр с неловкой кривой улыбкой – ей то ли не дали текст, то ли должны были включить эпизод, а попали на студию. Возникало ощущение, что женщина напрочь сбита с толку, профессионально накрашенные глаза нервно бегали. Под конец выпуска диктор натянуто и несмешно пошутила про цены на нефть и с явным облегчением откинулась на спинку кресла, пока камера отдалялась под бодрящую музыку.

В девять часов обещали показать фильм о почившем выдающемся писателе и политике – видимо, такие фильмы снимаются ещё до смерти деятелей, иначе – утром труп, вечером фильм – было бы не успеть. Любопытно, с какого возраста на деятелей начинают собирать «прощальный» материал? Или самого бытия деятелем уже достаточно, чтобы где-то на студиях начинала копиться траурная папка? Так, на всякий случай.

Здесь, в затенённом шторами зале в обществе двух кресел, дивана и традиционного серванта с посудой я проводила почти всё свободное время. Свободное ото сна. Не сидела, но ещё и не лежала, развалившись на диване и лениво созерцая ящик с картинками. У меня был вид вполне себе среднестатистического деградировавшего тинэйджера – чёрная майка, свободные цветастые штаны, и равнодушие, о скалы которого могла разбиться самая высокая волна оптимизма.

Конечно мне говорили, что девятнадцатилетняя девица может приятней распорядиться свободным временем, но никто ни на чём не настаивал.

О да. Свободное время это такая вещь, от которой можно получить максимальную пользу и в то же время то, что можно максимально бездарно потратить. Но я пообещала себе, что не буду жалеть, что провела эти дни вот так, скользя незаинтересованными глазами по картинкам сменяющихся кадров и болотно-статичной обстановке.

Разорвав себя на половины, я сделала, что считала нужным. План выполнен по пунктам, удачность исполнения оценена в процентах. Средний процент – 86; не 100 – потому что, к сожалению, будут жертвы.

Мозг в очередной раз включил на игнорирование внешний слух. Загнанные по большим и мелким поручениям неравные половинки меня чувствовали себя лучше воссоединившись, но я ещё могла различить их голоса: один – жалобно-просящий и робкий, другой – собранный и сдержанный. Мой был ни тем, ни другим. Мой был третьим. И плаксивая истеричка, и сухарь меня одинаково навязчиво раздражали. На кой чёрт мне эти пустые рыдания? На кой чёрт мне точные проценты? И на первое и на второе шли силы, заслуживающие лучшего применения. Без преступления не будет наказания. Магу нужно предъявить преступление и преступника. А пока слово Олимпия стоит дороже слова новоявленного и неуравновешанного пусть даже Высшего адепта.

Нос Высшего адепта недовольно поморщился. Выражение глаз осталось прежним – ленивым и незаинтересованным, как взгляд закормленного хищника.

Несколько недель я полулежала на диване, перекачанная силой, о которой до этого лишь рассказывали предсказатели – приходила в согласие с собой. Чему более важному можно было посвятить свободное время? Возможно человеку нужно предпринимать нечто более деятельное, когда он разбирается в себе – читать книги, слушать умных людей, разговаривать с близкими, но мне это было ни к чему. Всё, что мне нужно было знать, было у меня внутри. Два голоса, которые должны были заговорить хором, а потом слиться в один, но в качественно другой голос.

Голос меньшей половины не производил особенного впечатления. Он почти глох, прорываясь к сознанию, нервически взвизгивал, задавал наивные вопросы, жаловался на боль, которой уже не было нигде, кроме как в его неполноценном восприятии. Вторая половинка говорила уверенно и убедительно, она бы смогла заставить делать, что считала нужным, если бы я была не я. Я могла раздавить их обеих или наоборот, раствориться в одной из них, а потом снова выпарить себя из неё или её из себя на медленном огне, профильтровать и оставить остывать.

Сила, переполнявшая меня так, что кусок не лез в горло, состояла из молекул возможностей. Я могла почти всё и почти ничего не делала. Мне ни до чего не было дела. Мне было всё равно, как я выгляжу, сколько вешу, что ношу, что ем и ем ли вообще, всё равно сколько зарабатывает моя семья, где мы живём. Всё равно, что от серванта ощутимо пахнет опилками, что неотдёрнутые до упора шторы сообщают комнате неприятный зеленоватый оттенок, который прежде меня угнетал, что на столе киснет забытое утром молоко, что столб пыли, мечущийся на свету на кухне, неуловимо обычным ухом сипит и пытается добраться до меня, что солнце выманивает выйти, что ветер выманивает выйти, что утрамбованная городская земля постанывает под асфальтом и умоляет соединиться с ней и взломать оковы, что вода с натугой шуруя в трубах…

Пожалуй, когда удавалось отвлечься от пресыщения и двуголосия, мне было не всё равно, как живут мои люди в городах без названия. Мысль о них была глинтвейном с корицей в холодный осенний день. Минуя горло, он попадал в желудок, согревая нутро. Мысль об ордене Великого Адепта была другой температуры. От неё несло горнильным жаром и вулканической копотью. Ощущения такого уровня заставляют пожалеть, что у вас есть лёгкие.

В этом мире осязаний, вкусов и запахов у Мага было особое место – он был зимним утром в европейском городе, где на каждый сугроб предусмотрена снегоуборочная машина. В нём не видят солнца за серовато-белыми тучами, а всякая сторона жизни обитателей регулируется аккуратно составленными правилами. Туда не ездят туристы, и там не водятся забавные безобидные чудаки. Там ещё много чего есть и ещё больше чего нет. Пережидая в своём скромном логовище, я, не поскупившись, построила настоящий город в его честь. Ему не на что было бы обидеться, ему бы там понравилось. Там не нашлось места только для Вениамина. Он был огромный золотой дракон, уснувший века назад, так что на него нанесло камней и земли, превратив в настоящую горную цепь, которая, разумеется, расположена на приличном расстоянии от города Тимура, чтобы не привлекать в него странствующих рыцарей и горнолыжников.

Горы мне нравились больше города.

Растравляя воображение и теша себя досужими картинками, я умудрялась сохранять драгоценную апатию и не вмешиваться. Пиротехник должна умереть. Эта адепт огня, с которой мы никогда не были знакомы, она должна была умереть. Такова цена, чтобы спасти других. Наказания не назначаются без преступления, а наказать необходимо. Моё слово против слова Олимпия не стоит ломанного гроша, пока он не совершил чего-то крайне предосудительного, а я не доказала, что не новичок и не глупышка. Стоит мне появиться до осуществления его планов, и он лишь станет в десятки раз осторожней, но знаю, от задуманного уже не отступится. Не такой человек.

Сидеть на месте сложно. Один голос в голове истерически с надрывом выл, глупо обвиняя меня, иногда даже неловко пытаясь оскорбить. Второй спокойно говорил, что это нужно, чтобы остановить преступников раз и навсегда.

Когда меня доставала глупость первой, я вспоминала, что она радуется пению птиц, любуется игрой света на листьях, умиляется детям и с ней дружила Сафико. И я не трогала её. Когда мне надоедала рассудительная речь второй, я вспоминала, что ей пришлось больнее, и прощала её. Одна не была плохой, а другая хорошей, и уж тем более одна хорошей, а другая плохой. Я могла оставить себя без сознания до нужного дня, чтобы не слушать их, но это было бы лицемерием. И это извело бы маму. С таким ребёнком, как я, трудно. С двенадцати лет то волосы за ночь поседеют, а то и повыпадут, зубы высыпятся за обедом, то после десяти минут под солнцем кожа слезет чулком, как со змеи в линьку. Именно как со змеи – вместе с сетчаткой глаз. Я неожиданно набирала вес, до пуда в неделю, вдруг вытягивалась в рост и страшно худела – кожа да кости, а однажды получилось, что и вовсе только кости, потому что кожа в очередной раз решила сойти, как лавина с гор, и оставила меня свеженькой мумией под лампой в медбоксе.

Мама не особенно удивилась, когда я провалялась трое суток на кровати в лихорадке, не испугалась, когда меня заменила моя бесчувственная и.о. Подумаешь, у девочки нет настроения. Главное вроде не болит ничего.

Что поделать, я – Стихия. А моя мама – лицемерка. Когда я стала такой, какой мама мечтала, она забыла о врачах. Врачи, думаю, с радостью забыли о нас.

Мама любовалась мной с почти что трепетом, потому мне сходило с рук то, за что треплют нервы другим взрослым девицам. Я не делала ничего.

Пришёл ожидаемый день, за ним час и миг.

Я ощутила смерть, услышала тревожный крик похищенной души, оставаясь на диване, посмотрела в бесчувственный затылок убийцы. Безымянный безвольный фанатичный пособник Безумного адепта. Во рту стоял горьковатый привкус. Мне удалось не вскочить сразу. Тело, послушно воле, прилипло к сидению дивана. Я не кинулась на место.

Сегодня моё время перестало быть свободным.

Я вышла на улицу.

В этом «вышла» не было лязга замка, гула лифта, шагов по лестнице и железной тяжести подъездной двери. Я просто сидела в зале, а теперь шла по пыльной серой ленте дороги сквозь лес. Тело слушалось, несмотря на простой.

Я посмотрела на небо, прозрачность, глубину и цвет которого не умеет передать ни художник, ни мощная камера, ибо этот цвет создан прозрачной многослойной глубиной.

Вдохнула воздух. Пыльно.

Упруго подпрыгнув, взвилась, упираясь макушкой в воздушный пласт. Вдохнула дрожащее пёрышко облака, пропустила его свежесть через себя, чувствуя как кровь несётся по телу, и решила искупаться прежде чем приступать к делу.

Река радостно приняла меня. Она, как верный пёс, кинулась мне навстречу, вскидывая на плечи лапы и облизывая лицо. Прохладный поток понёсся быстрей, обхватывая меня, кутая в свои соболя и горностаи.

Даже вода порой готова пустить пыль в глаза.

Я вышла из реки в нескольких километрах, на обустроенном пляже.

На мне уже были короткие шорты и верх купальника – два треугольника, усыпанные словно из рога изобилия апельсинами, яблоками, персиками, виноградными кистями, арбузными дольками и другими подарками флоры голодному обывателю.

Я ловила на себе эти голодные взгляды. На моей коже, обычно очень светлой, проступил лёгкий ровный загар.

Теперь я была своя на этом пляже, что подтверждалось тем, как уверенно я шла к спрятавшейся под плакучей ивой лестнице к частным участкам.

Наверху был небольшой сюрприз, хотя ожидаемый, поэтому вряд ли сюрприз. Сразу пять парней из магического Расследовательного бюро.

Я слегка улыбнулась, оценивая их маскировку. Три простеньких жигули, футболки, сланцы, девочки в коротких юбчонках. Банальное полезное с приятным, которые сейчас не сочетает только самый ленивый. Девчонки, кажется, из лаборанток бюро, но возможно и из сторонней службы, не было времени вызнать за проведённый в Эскамеруне день.

Знакомый блондин Жако с ухоженной белой бородкой на краю брутального подбородка спрятал бордовые глаза за тёмными очками. Это не помешало ему первому заметить меня.

«Симпатичный», – шепнули голоса, ещё не зная, что я уже взяла над ними верх.

Магический сыск слабо задел мою нервную систему. Я прошла сквозь группку, не одарив их распахнутые глаза и приоткрытые рты ответной реакцией, как сквозь декорации.

Жако, сидевший на малиновом капоте, бесшумно поднялся, догоняя меня.

Я не оборачивалась, но чувствовала, что сопровождающая ведьмака девушка оскорблённо надула намазанные вишнёвым блеском губы и скрестила на груди руки.

Прежде недолюбливавший мою плаксивую часть ведьмак чуть обогнал меня по запылённой дороге, извернул голову на сильной шее, чтобы заглянуть в моё самоуверенное лицо.

Его взгляд говорил о многом. Чем ты восхищаешься, ведьмак? Ведь ты совсем меня не знаешь… Потом будет неловко… Хотя пусть будет неловко ему, а не мне. Я слышала его дыхание, биение сердца, знала, что он прокручивает в голове формулы приятного знакомства, отметая одну за другой, хочет снять очки, чтобы впитать мой образ, сохранить в своей копилке впечатлений. Про глаза ведьмаков мне рассказывала городская сплетница, Луиза Ивановна, так что я не до конца верила в особые свойства бордовых глаз. По крайней мере, глаза до сих пор не подсказали ему, что смотрят на адепта.

– Ты прекрасна, – сказал он наконец своим звучным голосом, от басовитых металлических обертонов которого люди нередко вздрагивали, будто рядом разряжалась руладой медная труба.

Я посмотрела ему в глаза и вежливо улыбнулась, ничего не сказав и не сбавляя шаг.

– Я – Жако. Как тебя зовут?

Я продолжала идти, невозмутимо ступая босыми ногами на горячий асфальт, щедро припорошенный стеклянной крошкой и прочим мелким мусором. Я не собиралась разговаривать.

– Хорошо, не говори. Знаешь, я волшебник, я угадаю.

Я изобразила недоверчивую улыбку, думая «врёшь, ведьмак, никакой ты не волшебник», и, прежде чем он успел продолжить, потянула на себя калитку трёхэтажного коттеджа, исчезая в тени виноградной арки.

Он не торопился уходить, растерянно глядя в темноту за широкими листами.

Я не стала ждать продолжения, мне нужно было сделать за Жако его работу, поэтому в следующее мгновение я уже была в полутора сотнях метров от трёхэтажного коттеджа и в семнадцати от поверхности земли. Под ней. В правой руке, зарастая каменной оболочкой, лежало то, что Жако искал.

Забавно, «волшебник» даже не подозревал, что ему нужна именно эта вещь.

Изображать обратную дорогу не было желания.

Я просто положила каменный шарик в подготовленную коробочку и села за ноутбук в своей комнате. Нужно было написать письмо.

Первый залпом проглотил чашечку наикрепчайшего кофе и скривившись посмотрел на густой слой кашицы на дне. Напиток был чёрный как кровь земли и оттого горький как хина. Тимур подозвал к себе Жако.

Лицо ведьмака тоже кривилось. Утро не предвещало ничего хорошего. Он старательно осматривал место преступления, но всякий раз натыкался на труп, вытянувшийся на полу в россыпи полусожжённых ниток дешёвых бус, в числе которых были и ведьмовские защитные амулеты. Не помогли.

Не испытывающий трепета перед покойниками Вениамин грустно склонился над несчастной, заполнив своей внушительно высокой фигурой одну четвёртую места происшествия. По случаю приятной погоды Второй был одет в элегантный светлый костюм. Маг как всегда был во всём чёрном.

– Третий? – беззвучно выдохнул Жако смелую, почти дерзкую догадку.

Голова Второго резко дёрнулась, словно ведьмак прокрался со спины и крикнул ему в ухо. Чёрные, как душа грешника, глаза Тимура упёрлись следователю в лицо. Кадык невольно нервно дёрнулся.

– Не думать об этом. Как версию не рассматривать, – отрезал Первый.

– Займись этим, – смягчившись, велел он. – Срочные дела были?

– Одно нехорошее место.

– Выжгите дотла, – равнодушно пожал плечами Маг. – Вон, как раз Прохор приехал.

Жако без симпатии оглянулся на дверной проём, заметив загорелое грубоватое лицо адепта огня.

– В том-то и дело, – не поздоровавшись с Прохором, сказал Жако. – Там было три пожара с жертвами, один из хозяев утонул, ещё один наступил на гвоздь и умер от сепсиса…

– И там продолжают жить? – перебил Тимур.

– Место престижное.

– Удивляюсь людям. Сколько погибло человек?

– Девятнадцать.

Первый задумался. Пока Он отрицал, что это сделал Третий, Жако не имел права бросить серьёзное расследование. Конечно, Маг мог заставить кого угодно делать, что посчитает нужным, но дело могло того не стоить, а он старался давить на людей и систему только при серьёзных основаниях.

– Займись пока этим один и не афишируй… Пусть остальные продолжают там.

Тимур утомлённо потёр рукой лоб. Кофе, недаром одно из самых дешёвых зелий, переставал действовать.

Прохор посторонился, пропуская наружу Вениамина. Светло-русый великан с волчьими глазами вопросительно поднял бровь, оглянувшись.

Тимур понимал его без слов – лимит исчерпан, нужно отдохнуть.

Не прощаясь, Маг догнал Второго, на ходу решив отправиться в Дворец живых теней. Мужчина мог себе позволить перенестись прямиком во внутренние апартаменты заповедного, потенциально опасного для других места.

Засыпать Тимур начал ещё стягивая рубашку. И ещё прежде чем голова коснулась подушки уже крепко спал, доверив автопилоту остальные действия.

Вениамин внимательно следил за ним, сидя на полу у стены и брезгливо выдернув из-под себя ковёр. Высший Маг был несъедобен, и Высший Зверь, если и охотился на него, то только из спортивного интереса. Должно быть, наглый взгляд хищника мешал Магу спать, не давал окончательно забыться и расслабиться, но с этим неудобством он был согласен мириться. В конце концов, эта небольшая прихоть была лишь одним из маленьких ужасов жизни с Повелителем нечисти.

Через три часа Маг распахнул глаза, теряя статус жертвы.

Не одеваясь, спустился по безлюдной лестнице из белых монолитов и спрыгнул в воды широкого бассейна, не доходившие ему до рёбер. В этой части Дворца не было никого. Теней отгоняло их присутствие. Тимур сунул голову в прозрачную холодную воду, быстрыми движениями растирая лицо и смывая остатки сна.

Вениамин лениво спускался по мраморной лестнице. Видимо, сегодня был один из тех дней, когда он недолюбливал воду.

По узорчатому полу бассейна, составленному из камешков мозаики растительному орнаменту, вились завихрения.

Темноволосый мужчина присмотрелся, смахнув с ресниц капли.

Завихрения собирались и скручивались в жгуты.

Второй молниеносно оказался у края воды на четвереньках, округлив позеленевшие кошачьи глаза с вертикальными зрачками.

Водяные жгуты собирались в мышечную ткань и крепились к водяным костям. Через пять минут увлекательной анатомии, науки, вдруг ставшей как никогда прозрачной, перед двумя мужчинами возник ещё один. Он протягивал Тимуру неведомо откуда взявшуюся картонную коробку. Небольшую, прямоугольную.

– Будь здесь, – холодно велел Тимур, забирая послание.

– Я всегда здесь, – булькая, произнёс нечеловеческий голос, и существо обрушилось бесформенной массой в бассейн.

Вениамин любопытно вытянулся в струну, но когда вдруг загремело, и во все стороны полетели брызги, отшатнулся к стенке.

Тимур, вздохнув, двинулся к нему, без спешки рассекая жидкость, чтобы не поднять новых брызг.

Коробка была суха. Толстый невыбеленный картон. Внутри идеально ровный каменный шарик чуть больше теннисного и конверт.

Вениамин потянулся к шарику, но его рука вдруг замерла на полпути.

Не сводя с него глаз, Тимур вынул конверт.

Снаружи он был девственно бел. Маг на всякий случай распечатал его аккуратно, подсунув Второму под нос. Прямой человеческий нос несколько раз быстро дёрнулся, как у ищейки. Вениамин пожал широкими плечами.

Тимур развернул листок и показал Второму римскую тройку вверху напечатанного текста.

– Здравствуйте, Тимур и Вениамин, – прочитал Первый. – Простите, что пишу Вам только сейчас, хотя уже несколько лет знаю, кто я. Вы бы ещё долго не узнали о моём существовании, если бы моим людям не грозила опасность. То, что произошло сегодня, только начало. Преступники не остановятся, они прикроются моим именем. Я знаю, кто они и зачем делают это. Если Вы пообещаете выполнить мою просьбу, я откроюсь.

– Мы обещаем, – с готовностью откликнулся Вениамин, оживившись.

– Обещать мы обещаем, – заметил Тимур, перевернув листок. – Вот только тут нет обратного адреса…

Из воды проступила вторая страница.

Вениамин ловко выхватил её, спонтанно забыв про свою водобоязнь:

– Преступники должны быть строго наказаны. Всего их тридцать восемь, в основном адепты Огня. Их возглавляет Олимпий. Он изобрёл способ, чтобы в разы увеличить свои силы с помощью душ других адептов. Душа погибшей в нём. Чтобы спасти её воспользуйтесь серпом-жнецом душ. Его вы найдёте в вулкане, где живёт Олимпий. Подземные этажи спускаются гораздо ниже, чем принято считать. Всем тридцати восьми лучше ради их же блага сдаться Вам, потому что завтра в три часа дня эти этажи перестанут существовать. Жнец душ убьёт Олимпия, остальные наказания определяйте сами, только учтите – все адепты ордена обучены убивать. Не ждите, что я появлюсь сразу после этого – не хочу, чтобы смерть Олимпия связывали со мной. В извинение присылаю виновника двадцати шести смертей.

Тимур снова посмотрел на зловещий шарик. Когда Вениамин прочитал про виновника, по нему пробежали трещинки и наружу проступило что-то блестящее. Маг осторожно вытащил из каменной крошки перстень.

– Это искал Жако! – воскликнул Вениамин.

– Он сказал про девятнадцать жертв, – покачал головой Тимур.

– Он говорил про людей.

– Вы вдвоём меня с ума сведёте, – вздохнул Тимур. Злая побрякушка звонко треснула в сжатом кулаке.

Тимур и Вениамин выполнили условие.

Я почувствовала сразу.

Пока маги бегали по подземельям, я сидела на лугу в глубокой лесной чаще. Вполне могло статься, что здешние травы никогда не слышали человеческого голоса. Я не стала их тревожить.

Солнце привлекало меня. Солнечные зайчики неизменно падали к моим ногам, словно цветы восторженного поклонника. Солнце любило меня. Этот мир любил меня. Всё в нём было водой, землёй, огнём и воздухом, во всё входили четыре ингредиента.

Цветы снимали навстречу шляпы, красные, жёлтые, голубые.

Вспомнив, что на три у меня запланировано дело, я вынырнула из вороха лепестков, подула в небо, будоража всю кипу, наполняя ей небо над головой. Лепестки дождём возвращались на землю. Сиреневым, жёлтым, белым и голубым. Я позволяла вернуться назад, на опустевшие чашечки, венчающие стебельки. Оранжевые и красные, подчинившись порыву, сожгла в воздухе, и они безобидно сыпались на землю чёрной пылью.

Когда в воздухе не осталось ни одной цветной пластинки пёстрого конфетти, энергично подняла сжатый кулак и потом самую малость опустила.

Подземелья Олимпия больше не было.

Я не радовалась смерти Великого Адепта, хотя возможно и имела на это право, если хоть кто-то имеет ту моральную высоту, с которой можно чувствовать удовлетворение, выходящее за пределы распространённого злорадства.

Последний полёт лепестков был не праздничной, а траурной церемонией. Будто бы сгоревшие лепестки должны были пробиваться сейчас на печальной насыпи земли разгорающимся пламенем, ветвисто расступаясь в стороны оранжево-красным скромным даром погибшей.

Я знала, что Двое не смогут не искать меня, возможно не искать им вовсе не по силам, и потому не стала требовать обещание.

Через некоторое время я появлюсь. Не очень скоро, но и много времени не пройдёт.

Чувство, лишившее Двоих со вчерашнего дня покоя и сна, заставившее зорко всматриваться в людей вокруг, чутко вслушиваться и вдумчиво вдыхать воздух, имело власть и надо мной. Они могли быть спокойны, пока верили, что меня нет, так же, как я умиротворённо наслаждалась одиночеством до полных шестнадцати лет, пока не почувствовала едва уловимые намёки на их присутствие. Не звук и не запах, что-то более эфемерное и призрачное, но развивающееся, крепнущее день изо дня. Терпкое, начавшее со временем приобретать нотки передержанного вина, которого много не выпить. Всё бы ещё куда ни шло, пока они не знали обо мне, но теперь едкий уксусный привкус отравлял и их жизнь обезнадёживающим ожиданием, которое могло оказаться бесплодным.

Я не подкрепила обещание объявиться сообщением времени и места, ориентирами на плоскости и вне её, так успокаивающими всех, кто привык жить человеческими стандартами. Знать время и место для многих уже означает владеть ситуацией. Я оставила это преимущество на своей стороне. Мне претила мысль, что когда я добровольно позволю увидеть себя, меня окружат и цепко схватят нецеремонящиеся руки.

Они могли думать, что это естественно, правильно, необходимо, что они делают свою работу и все будут им за это признательны. Они могли думать что угодно, для меня это было бы бестактным и незаслуженным оскорблением. Я бы в тот же момент исчезла и не давала бы себя найти, пока не поутихнет обида… Хотя всё могло быть совсем не так.

Планировать каждое своё действие неблагодарный и скучный труд. Если жизнь отклоняется от плана, остаётся расстройство, когда же она плану потворствует, становится невыносимо скучно и хочется от всего живого отдалиться.

Возможно стоило предупредить их заранее хотя бы о дне. Внутренние инстинкты подсказывали поступить по наитию. В глубине души мне хотелось, чтобы меня по-настоящему признали, без самопровозглашений, вызывающих понятные и естественные сомнения, которые всё равно возникнут, так уж сложилось. Тысячелетняя вера и представления, повторяемые миллионами речей не исчезают бесследно, у них есть свой, неиллюзорный вес.

Меня представляли иначе. В нужный момент они должны понять, что сами заблуждались, а не подвергать меня проверке на подлинность. Экспертная оценка всегда обидна для оригинала, как обвинения для невиновного.

Спонтанные выборы должны быть случайны. Проснувшись однажды с звонкой прозрачностью мыслей, я умылась и сказала близким, что уезжаю. Я готовила их к этому, и вид у них был смирившийся.

Слегка нервничая, ненужно побегали по дому, помогли собрать некоторые вещи, приготовили нехитрую дорожную еду, вызвали такси до вокзала.

Я по-христиански терпелива. Свёрток с едой отдала первому голодному встречному, едва на него взглянув. Сумка с одеждой тоже не наполняла моё сердце воодушевлением, а значит должна была уйти.

Эскамерун. Магический город в приятной близости к природе. Не особенно высокие, но оттого не менее симпатичные горы в кудрявой щетине лесов, обилие чистых, как слеза, озёр, вскормленных северным морем, дуновения которого приятно остужают летний воздух. Обычное занятое утро, не лишённое лирики.

Этот город из моих любимцев. Ничто магическое мне в принципе не чуждо, дорога магии для меня не закрыта.

Неудивительно, что поиски привели меня сюда. Здесь располагается центральное Расследовательное бюро, которое должно меня сейчас разыскивать. А Магу и Веньке ох как надо меня найти…

Я начала свой путь издали, с маленького ответвления улицы, берущего начало в стороне от проторенных маршрутов. Свисающие на выгнутых дужках фонари формой походили на землянику в чашечках из выкрашенного в чёрный металла. В раскрытых окнах подрагивали тонкие занавески. Солнце, продолжая преследовать меня, подкатилось ближе, заглядывая краешком через крышу дома.

Я внимательно посмотрела на себя. О приличиях нельзя забывать. На мне оказалось тонкое платье с овальным вырезом, приглушённо голубое, женственное, с облегающими рукавами, не доходящими до локтя.

Неужели мама проводила меня в таком виде на поезд? Или я переоделась в пути?

Впредь нужно следить за собой.

Воздух пах свежестью и близостью воды. Один из самых прекрасных из известных мне запахов.

Ни торопливая барабанная дробь, ни внушительный гул трубы не возвестили спешащих по улице магов о моём прибытии.

Первый и Второй шли плечом к плечу в ста двадцати метрах впереди. Маги со всем почтением расходились в стороны, не желая помешать их разговору. Пока все глаза были обращены на двух мужчин, а движения замедлены, я сократила расстояние, разлучающее нас.

С неба упало несколько капель. Я почувствовала минутную грусть по тому, что оставалось за чертой, которую сама намеревалась провести.

Маг настороженно посмотрел вправо, но глаза его ничего не различали. Он чувствовал приближение чего-то огромного и опасного, прямо здесь, в его городе, за наведённой им самим защитой.

Он замедлил шаг.

Слегка пройдя вперёд, Вениамин вопросительно обернулся к нему.

Как-то незаметно улица почти опустела. Те, кто всё же остался, отошёл на приличное расстояние и погрузился в разглядывание витрин лавочек. Обычные звуки стихли, как будто воздух приобрёл свойства ваты.

Тимур резко развернулся, настороженно шаря взглядом по воде в озере неподалёку и небу у меня над головой.

Я не смогла сдержать лёгкую улыбку – наглядная демонстрация того, как трудно моя внешность ассоциируется с огромным и опасным.

Атмосфера и так была хоть ножом режь, оно и понятно – Первый и Второй не таились, хоть втыкай в воздух розетку, хоть чистое электричество вырабатывай.

Я неделями коротала дни, как переваривающий пищу удав, мне трудно дышалось от силы…

Наверное, поэтому всё испортила. Соблазн был слишком велик.

Оба растревожено сканировали местность глазами.

Переполнено пошатываясь, что можно было списать на развязную походку, рассеянно улыбаясь замороженной улыбкой и не глядя по сторонам, я пошла прямо.

Поравнявшись с Тимуром, перестала дышать, заставила себя не поворачиваться, не смотреть на него. Прошла мимо, едва сдерживая расползающиеся губы и подгибающиеся ноги.

Так и дошла до окраины. Сначала по аккуратным дорожкам, потом по мосткам через озерца, не останавливаясь, дошагала до крошечного причала под одну лодку, сорвалась с края, с головой ухнув под воду, и, наконец, с бульканьем расхохоталась.

Октябрь был особенным месяцем для главного города Стихий. На площади за мостом земли перед Храмом проводились смешанные дружественные турниры. Третьего, к сожалению, не было, а значит роль хозяина состязаний должна была занять менее желанная адептами фигура – Тимур. Из-за принятого снисходительного почитания чужих традиций Маг вынужден был торчать в городе с самого утра, поощрительно принимая знаки запутанного церемониала. Каким этому церемониалу полагается быть, кажется, никто себе не представлял.

Вениамин, конечно же, был рядом, но помочь в этом деле не мог. Как Повелитель нечисти на турнире он мог выступать лишь в качестве наблюдателя, и почётные утомительные обязанности Тимур на него спихнуть не мог.

Маг хмурился и находился в скверном расположении духа.

Прошло немало времени с того дня, как Третий в последний раз дал о себе знать. Обещания времени он не давал, но теперь, узнав о его существовании, Тимур всё с меньшим терпением справлялся с его обязанностями.

С одиннадцати до двух было время для представления участников.

Прохор догадался привести свой охранный взвод целиком, скороговоркой доложив Первому их имена. Остальные были не так чутки к настроению Высшего мага. Являлись по одному, болтали, не думая о времени. К концу процедуры у Тимура от раздражения перекосился рот.

К двум зрители потянулись к трибунам, занимая места преимущественно с третьего ряда. Считалось, третий ряд на удачу. На самом деле, на первых двух можно было рассчитывать на несравненное зрелище, что называется, эффект присутствия: вы могли нахлебаться вытяжки грунтовых вод, получить булыжником по голове, простыть под резкими порывами воздуха или остаться без одежды и волос после неудачного прицельного обстрела огнём. Ничего. И на эти места найдутся седоки, любители экстрима.

– Не могли раньше собраться… – пробормотал Тимур себе под нос, быстрым шагом преодолевая ступени к возвышению, неловко, с опасным зазором, растолкавшему в стороны простые трибуны. Крайне недовольный и мрачный Маг упал на трон, обречённо хватаясь за голову, будто прикрываясь ей от происходящего.

О Вениамине любезные устроители не забыли: выставили кресло. Рядом с вычурным резным троном кресло казалось бедным родственником, выведенным в свет. Не забыли и на том спасибо. Даже подушку подложили на сидение. Сидеть долго, до ночи, подушка не лишняя мелочь. На троне, кстати, никаких поблажек.

Тимур не ёрзал, но скорее из-за необходимости держать лицо, нежели по другим причинам. Неподвижность к лицу начальственным лицам.

Вениамин благодушно прошёл за Магом и устроился на кресле, вытянув на подлокотниках руки с расслабленно висящими кистями.

Трибуны споро заполнялись. В сущности, раздражение Мага было беспочвенным. Уже нашлись и любители первых рядов, воодушевлённые и оживлённые как максимум раза три в году.

Мест для сидения традиционно не хватало. Тут тоже ничего не поделаешь – желающих постоянно находилось больше, чем удавалось предусмотреть, всегда оставались так называемые стоящие, которых не любят возить в общественном транспорте.

Тимуру пришлось встать. Хотя пришлось не то слово. Сидеть на узком деревянном троне с выпуклыми резными деталями в спинке – упражнение для мазохистов. Тимура в пылкой речи могли величать садистом, но мазохистом… нет, такого случая не было.

Маг хмуро вышел к краю спортивной площадки, с должным вниманием оглядывая трибуны. Для удобства мероприятия площадку немного присыпали белым песком, чтобы участники не сильно пачкались и имели доступ к стихии под ногами. В основном второе.

Тимур должен был произнести вступительную речь, и Вениамин видел, что он намеревался как всегда сделать всё, что положено, в обратном случае ведь вообще и не имелось смысла приходить. Если появление Третьего вселяло в Вениамина тонкое душевное удовольствие, пускай не избавленное от волнения, то Маг наоборот злился. А тут ещё участников больше, чем зрителей на трибунах. Это было выше его сил.

– Начнём турнир! – скупо выжал из себя Тимур и с видом так и говорящим, что это большее, на что собравшиеся могут рассчитывать, вернулся на место, доверив остальные объявления специально назначенному старику из храмовых, обладателю высокого и далеко слышного голоса.

Худой как щепка старичок засеменил к краю поля, занимая место Тимура.

– Профессиональную часть соревнования открывают: начальник охранного отряда Прохор и его помощник Сергей! – возвестил сухонький лысый дед высоким детским голоском. От радости соучастия в молодёжном развлечении он весь улыбался – не только беззубым ртом, но и щёлками глаз.

Прохор и его помощник вышли на площадку из наспех возведённого амбарчика, призванного сохранять интригу. Прохор командирски кивнул Сергею отправляться на противоположный конец площадки.

Другой старичок, в такой же хламиде застирано голубого колера в контраст к глашатаю был жизнерадостно пухл, как игрушечный пупс. Он поднял колотушку и легонько ударил в крашенный красный таз. Как ни странно, Стахий не позволял использовать настоящие гонги, пока Третий не найдётся.

– Жаль, он не с нами, – заметил Вениамин, чуть открывая губы и не глядя на Мага. – Ему бы здесь понравилось.

Трибуны зааплодировали и приветственно завизжали. Тимур сморщился, как от зубной боли, пытаясь затянуть голову в плечи, как черепаха в панцирь.

– Сюда нет смысла являться больше одного раза.

– Почему? – удивился Вениамин, всё же взглянув на него.

– Прохор победит, – объяснился Маг. – Он побеждает каждый год, восемь лет подряд. Когда нет интриги, нет смысла в соревновании.

– Но не будет же он всегда побеждать, – не сдавался Вениамин. – Он очень уверен в себе, даже не рассчитывает, что может наткнуться на равного…

– Не наткнётся, – уверенно заявил Тимур. – Он дубль, огонь и воздух. В их отряде есть пара талантливых «Серёж», но они будут уступать ему просто потому, что он дубль.

– Почему «дубль»? – вздохнул Вениамин, отказавшись от спора. – Тогда уж какой-нибудь «квадрат»…

– Не бери в голову, – фыркнул маг. – Какие-нибудь дурачки придумали.

Прохор дал Сергею возможность сделать первый выпад. Через площадку пронёсся завихряющийся залп огня, а по трибунам прокатилось восхищённое «уааааа!»

Прохор стоял выпрямившись, выставив немного вперёд правую ногу и свободно опустив руки.

Веня поморщился. Ему сегодня не нравился огонь, а ещё ему не нравилась самоуверенность Прохора. В его среде такая самоуверенность была непозволительна. Будешь кичиться с нежитью, узнаешь, как больно она кусается.

Конечно, всё зависит от обстоятельств. Это ведь честный турнир.

Зрители думали, что равнодушное выражение лица Сергея признак его собранности, на самом же деле он просто знал, что не выиграет. Бедняга. Ему, пожалуй, было сложнее всех – второе лицо по статусу после Прохора, Прохор вдобавок его непосредственное начальство, что не так сделаешь, влетит по полной. Вдобавок остальное войско смотрит. Для Сергея состязание было геморроем в духе годового отчёта.

Он молниеносно осыпал начальника длинными огненными стрелами, такими ничего не стоит крепость разгромить. Если в живое попадёт – гарантирован ожог восьмидесяти процентов кожного покрова, очень больно. А Прохор останавливал атаку за атакой, выставив вперёд раскрытую ладонь и не прибегая к зрелищности. Ну да, успеется. Ему ведь до конца соревнования торчать на арене, давал Сергею показать себя. Трёх минут по его мнению было достаточно.

Прохор с силой вывел вперёд незадействованную до сих пор руку. Сначала с неё слетела маленькая искра, плавно крутящаяся бенгальским огнём. Трибуны замерли, потому как только того и ждали. Лица вытянулись от напряжения, ожидая, что будет.

Сергей в ужасе расширил глаза и спешно попятился.

Искра полыхнула, заполняя собой мир. Воющий огонь нёсся вширь, вверх, повсюду, заполняя воздух, по-сатанински лютуя и оглушая, будто вырвался из пекла, где черти жарят грешников.

Вениамин дёрнулся назад, едва не кувыркнувшись с помоста. Тимур вовремя схватил его за запястье, выдёргивая обратно на помост вместе с креслом.

– …еть! – услышал Вениамин, когда вернулся слух.

Тимур немного злился.

Трибуны ревели и прыгали. Раздались первые заразительные аплодисменты.

В известном смысле Прохор выручил помощника. Такой яростной силе смог бы противостоять лишь изощрённейший маг или сам Третий. Сергей сохранил авторитет, но получил пару ожогов. Как и первые ряды. Сергею-то что, он привычный, успел принять меры предосторожности перед погружением в огненный ад. Захар на него даже внимания не обратил, сразу побежал к зрителям. Этого старика Веня знал – он очень выручил его в тот сложный период, когда у него росли жабры. Веня всегда держал в квартире баночку с его чудодейственной мазью.

Сергей ошеломлённо выполз из угла для церемониального рукопожатия с победителем.

Сижу в первом ряду, грызу крошечное яблоко в карамели, вкусненькое – не помню, когда в последний раз ела, еда стала больше развлечением, чем необходимостью. Не сразу обращаю внимание на искорку, обращающуюся в трёхэтажный выхлоп огня. А, подумаешь, что со мной станется, главное, чтобы карамель не поплыла.

Меня больше не беспокоит многоголосье в голове, но я так к нему привыкла, что уже жду что-то вроде: «Что ты делаешь?!! Уйди из первого ряда!!! Тебя же обнаружат!!!»

Никуда не пойду. Пускай обнаружат. Только бы признали. Адепты с обеих сторон испуганно падают на выструганный деревянный пол. Откусываю ещё один кусочек от яблока.

В общем ажиотаже тайком поглядываю на помост. Оба сидят там, оба недовольны. Вене неприятен огонь, Тимуру – люди.

Тянет к ним… Необычное чувство, ему нет места в стандартном диапазоне эмоций. Что это такое вообще – до дрожи, до слёз, до трясущихся рук хотеть сблизиться и тереться, тереться…так ведь кошки делают. Голодные до озабоченности кошки. Да я бы… как будто и лизнуть не отказалась…

Нелепая мысль вынуждает захихикать. Воображение услужливо подсовывает картинку: поднимаюсь на помост с серьёзным выражением лица. Тимур вскидывает глаза, ожидая услышать важную новость. С пущей серьёзностью склоняюсь к его уху. Он придвигается, думая, что это должно быть очень важно. И тут я, скорее по-собачьи, чем по-кошачьи прохожусь по его щеке липким от карамели языком.

Когда Захар подбегает осведомиться, кому нужна помощь, я смеюсь. Кто-то сообщает лекарю, что на ряду все целы, и он удивлённо возвращается на своё место, к стенке у амбара. Прохор тоже удивлён, но такие мелочи его сейчас не беспокоят.

Яблоко кончилось. Мне до сих пор смешно. Нечем заняться и смешно. Импульс слишком силён, чтобы сдержаться.

За всё детство я никого намеренно не разыгрывала и не устраивала пакостей, чтобы в девятнадцать лет выяснить о себе удивительную вещь – я ипостась трикстера. Безделье и собственный смех могут толкнуть меня на трюк, а в трюке важно не попасться. Да. Втайне я рассчитывала, что меня обнаружат, и я смогу сегодня же потереться о кого надо. Задняя мысль толкала изобрести что-то изящное. Я ещё тихонько посмеялась, отшлифовывая про себя план. Какой-то Прохор слишком самоуверенный. Это будет ему урок.

Место Сергея занимает Игорь, тот самый, Игорь моей подруги. Он её ещё не знает, а я уже определила ему пару. Какой я прекрасный правитель, пусть на первый взгляд и кажется, что тиран. Вот так встать сейчас, выйти прямо на арену и заявить ему бескомпромиссно: «Ты женишься на моей подруге. Я вас потом познакомлю, когда сама с ней познакомлюсь».

Снова смеюсь. Идея мне нравится, но она не изящна, пахнет доморощенной наглостью. Изящество рождается со временем. Надо подождать.

Всполохи из рук Игоря имеют благородный синеватый оттенок. Мне нравится. Хочется прыгать и плясать и, конечно, смеяться. Это из-за Игоря. Когда вижу, что адепт хорош в своём деле, впадаю в приподнято-истерическое состояние.

Прохор совершает нетипичный для огня пас – воздух. Игоря швыряет на спину. По правилам поражение.

На мой вкус состязанию не хватает динамики. Но я жду, жду отмеренного момента, а пока веселю себя сама. Хорошо, что вокруг все так взбудоражены, а то какие трюки, когда проржала как дурочка до самого момента «икс».

Наконец, решаю, что можно.

Прохор разделал под орех четырнадцать соперников и в хорошем настроении многозначно поглядывал на Алмаз.

Что же станется с бедняжками-жрицами, когда они узнают про меня.

На арену робко выходит новичок. Вряд ли кто-то кроме него и меня считает этот момент чем-то примечательным.

Парень предпринимает первую попытку нападения. Прохор традиционно позволяет сопернику показать, на что тот способен. Ну как же, где ж ещё как ни на турнире ознакомиться с потенциалом личного состава, основную-то работу мы замечательно игнорируем.

Всполох рассеян, не достаёт концентрации и силы. Если б я со своей силой выдала такую туфту, сейчас бы все горели.

Будешь должен, парень.

Прохор совершенно не впечатлён. Он не даёт парню шанса показать что-то путное, он бьёт. Не сильно, но чтоб хватило.

Мой час. Направляю ватные руки застывшего паренька, складывая из них защитный пас, вкладываю в свой инструмент немножко силы.

В воцарившейся поражённой тишине приходится кусать губы, чтобы не заржать вызывающе в голос.

Надо было видеть выражение лица Прохора.

Паренёк, моё послушное буратино, ничего не соображал на нервной почве. Даже не понял, что сделал, и самое главное, что ничего не сделал.

Прохор недоволен. Он соединяет вертушку из огня и воздуха. Прибить что ли решил выскочку?

Ну, Прохор, нас таким не удивить.

Вертушка дёргается и улетает в небо, как проколотый воздушный шар из мультиков. Словами не передать, как сложно это сфабриковать в реальности с трёхметровым ускоряющимся и горящим диском.

Что сказать, всю себя отдаю искусству. А потом ржу. Прохор вытаращил глаза.

Паренёк был более всего близок к обмороку, но я заставила мышцы его лица приобрести насмешливое выражение.

Тимур и Веня приподнялись в креслах, бдительно вглядываясь в неизвестное дарование.

Ну как их не порадовать?

Руки паренька плавно поднимаются. Прохор совершенно не понимает, чего ждать от небоевого движения. И тогда на его голову обрушивается 436 литров воды. Временно абстрагируемся от того, что паренёк адепт Огня.

Прохор лежит в луже, промоченный насквозь и неспособный вести бой.

Кто бы мог подумать?!! Победа за нами! Качать Буратино!

– Урррааааа! – оглушительный вопль дерёт уши. – Уррраааа!

Разрешаю парнишке бухнуться в обморок.

Захар спешно сушит Прохора, пока тому не подурнело от холодного душа.

Тимур в недоумении смотрит на бессознательное тело.

– Пауза, зайки, – выдаёт комментатор, изумлённо закрывая сухонькой ладошкой заживший своей жизнью рот.

Веня с сомнением бросил взгляд на старого Чи. Этим дело и кончилось. Как же много внимания к Прохору.

Эх ещё бы яблочко.

Продавец лакомств с широким подносом на лямке через плечо и сумкой у бедра подходит без долгих уговоров, без расспросов протягивая красное от карамели яблоко на шпажке. Вкладываю в его руку несколько заурядных монет, не местные деньги, но ход в валютно-денежных обменах имеют. Продавец, не считая, удаляется.

Парня, не приводя в сознание, уносят с поля в Храм, руки-ноги вяжут, но этого зрители не видят. Они разочарованно гудят, жалея, что не запомнили победителя в лицо. Часть награждения и чествования призёра профессионального этапа турнира пролетает как фанера над Парижем.

Болельщики недовольны, но не слишком. Трибуны оживлённо обсуждают поражение Прохора. Имени победителя никто и не запомнил. Преобладали два мнения: либо Дмитрий, либо Пётр. Лично я склонялась к Мише.

Старик Чи смущённо вышел на край помоста, объявляя любительский этап. Тимур вдруг выскочил вперёд, отстраняя шаткого Чи в сторону, опасно близко к пропасти четырёхметровой щели между трибунами и возвышением. Кандыльнёшься – костей не соберёшь.

– Четверо на четверо! – объявил Маг растерянным трибунам.

Веселье могло выйти скомканным, зрители немного расстроились, но решили, что Первому виднее.

Смущённо хлопающие глазами участники, сбитые с толку неожиданным поворотом, робко прошли на поле. Бестолково разбрелись, не зная, куда встать и оглядываясь друг на друга.

Сергей и Игорь выскочили им на помощь, прежде чем Тимур слетел с катушек. Пухленький Тами с заблудившейся в упитанных щеках улыбкой треснул некогда сломанной скалкой в некогда прохудившийся таз. Ну да. Это и есть дворовое соревнование, без строгих судейств, правил и церемониала. Единственная цель повеселиться, а не победить. Я вот веселюсь.

Тимур сослужил бы всем службу, если бы нашёл благовидный предлог не явиться.

Я обрела власть над телом пожилого улыбчивого господина Рыбчего, заставляя скромную сферу воздуха в его руках вытянуться в двойной бумеранг исполинских размеров. Один скромный взмах и соперники лягут.

– Ого! – подтвердил мои ожидания голос из-за спины.

Ну нет. Это было бы слишком просто.

Вооружаю дядю Колю внушительным огненным молотом, которым он тут же начинает азартно размахивать. Его блестящие глаза и летающая по воздуху чёлка подкидывают мне идею.

Смертельный зигзаг Рыбчего уменьшается в размерах. Рыбчий, прежде не имевший представления, как распорядиться неожиданно обретённым счастьем, отправляет его в мельтешащее вращение по-заправски не выпуская из руки.

Сеня и его брат Вадим по остаточному принципу получают каменные нунчаки и острые водяные звёзды. Глотки четвёрки издают низкие гортанные звуки, прыгая через головы себя и других, они низко припадают к земле, принимая воинственные стойки. Выглядит четвёрка неожиданно эффектно.

Зрители видимо решили, что именно поэтому Тимур объявил необычное соревнование – четверо на четверо, будто четвёрки соперников изначально к нему готовились, чтобы порадовать публику несравненным зрелищем.

Тимур ничего подобного, конечно, не планировал. Единственная причина, толкнувшая его выступить с нетрадиционным требованием, крылась в желании скорее расправиться с глупым турниром, спуститься с растреклятого помоста и потолковать с парнем, побившим Прохора в на первый взгляд честном поединке.

Мне не до этого, нужно принарядить вторую четвёрку. На ум настойчиво приходит томагавк. Кто я такая, чтобы спорить с умом? Водяной томагавк, огненные стрелы, воздушный топор и земляное, низко стелющееся по песку лассо. Свободный узел из земли моя особенная гордость. Его видно на белом песке, но сейчас некому воздать должное техническим мелочам.

Да будет сеча.

Тами открыл круглый рот и выронил скалку из руки. Приходится дать гонг за него.

Зигзаг летит. Летят звёзды. Летят стрелы. Стелется лассо. Замахивается томагавк, рубит топор, взмахивает молот. Шипение, треск, грохот, пара нецензурных замечаний с обеих сторон. Когда развеивается дым и перестают частить искры, восемь адептов расслабленно лежат на земле, блаженно улыбаясь.

И я улыбаюсь.

– Дзен, ребятки, – объявляет Чи, гадая, что за напасть с ним приключилась и выглядывая себе замену. Обожжённый Сергей и молчаливый Игорь не годятся, а больше из храмовых ворот никто не высовывается.

Наконец появляется редактор местного газетного листка и глава почтового отделения. Гриша и Лера, тайное соперничество, любезные улыбки при встрече и гадости за спиной. Лера посылает воздушные поцелуи трибунам, Гриша солидно машет рукой, дружелюбно улыбаясь. Хоть на обложку журнала.

Лера – вода, Гриша – огонь.

Есть у Гриши фирменный показушный финт – сложить пальцы пистолетом и выстрелить указательным в землю воображаемую пулю, так чтоб пошёл лёгкий дымок.

И Гриша, конечно, не удержался.

Не потухай, огонёк, лейся…

Да будет ОГОНЬ.

Трибуны взвизгивают в ужасе и восторге. Огонь, возомнивший себя водой, разливается по арене, покрывая её лёгким слоем и застывая. Слой мерцает сказочным перламутром. На самом деле он застыл как каток.

Лера, не понимая, что за порыв ей движет, брызгает на глянцевую поверхность. Над драгоценной гладью стелется лёгкий дымок. Лера подаётся вперёд, скользя, как на коньках, Гриша скользит ей навстречу, протягивая к ней руки. Гриша к ней, Лера от него. Чувствуя, что погоня близко, прима балета имени меня выплёскивает на огонь чарку воды. Вверх взвивается столб белого дыма. Гриша заламывает руки, прижимает их к сердцу. На лице его мука отвергнутой любви.

Что выразит раненные чувства лучше двойного тулупа?

Лера крутится в центре, набирая обороты. Гриша штампует тулупы, как на конвейере, обходя Леру по сужающимся окружностям.

И тут терпение Тимура не выдерживает.

Он что-то говорит, гневно сверкая глазами с помоста. Я не слушаю. Не могу или не хочу сконцентрироваться на звуке.

Чуть дует ветерок. В небе над головой, с восточной стороны, трутся боками два громоздких кучевых облака. Запоздавшая летняя гроза просит разрешения на посадку.

В сентябре ещё можно было бы проявить милость, но уже октябрь. Летние грозы неуместны. Облака темнеют, наливаясь холодом.

Неважно, что говорил Тимур. Турнир окончен.

В числе первых оказываюсь у выхода в город, где уже как волк в клетке носится Маг. Веня безостановочно втягивает носом воздух, крылья носа раздуваются, глаза то выцветают, то насыщаются хищным жёлтым.

Мне хочется пожать ему руку, но я стою, не предпринимая действий, лишь чуть улыбаюсь ненавязчивой равнодушной улыбкой.

Тимур пристально вглядывается в лица. Глаза беспокойно бегают по мужским головам, выискивая нужную.

Как ни парадоксально, здесь мне проще всего спрятаться. Марево силы поверх толпы, остаётся маревом общей силы толпы. Смесь четырёх стихий сейчас ни о чём не говорит – толпа и есть смесь четырёх стихий.

У Тимура выдающееся чутьё – его глаза смотрят точно вокруг меня, соскальзывая с моего лица и выбирая из моих соседей. Ближайший зябко жмётся ко мне. Кажется, он сидел со мной. Надеюсь, он мне ничего не рассказывал, а то ведь я без умолку смеялась. Ему могла прийти в голову всякая ерунда обо мне, о нём, о нас, и он успел распланировать нашу помолвку, свадьбу и два первых года совместной жизни. Я здесь для веселья, а не для того, чтобы разочаровывать людей. А то затаит обиду, уйдёт в изгнание в горы, станет жить в остывшем жерле вулкана и выдумывать со скуки всякие злодейства…

Хмыкаю.

На запястье сжимаются прохладные пальцы.

Вскидываю глаза.

Чёрт. Мой сосед.

Похоже, без разочарований сегодня уже не получится. Что же, если начнётся экая чертовщина, буду на всякий случай иметь его в виду.

Как ни удивительно, проблему решает Тимур. Цепко хватает ухажёра под локоток и уводит в компании ещё трёх несчастных по направлению к Храму.

Путь открыт. Потенциальный злодей, если и будет мстить, то не мне.

Путь открыт. Смотрю на свободный мост и что-то мне туда не хочется.

Взбудораженные гости турнира, так и не понявшие, что же за ерунда произошла после явно долго подготавливавшихся артистических номеров, топали по камню Моста Земли, торопясь занять столики в уютных кафе, найти приют у добродушных гостеприимных местных, прежде чем грянет дождь. Промозглая сырость уже угрожающе тянулась из щелей и вилась в воздухе.

Конечно, дождь для меня не неприятность, даже не дискомфорт. Я люблю дождь. Однако мысль о тёплом свете, неторопливом разговоре и запахах готовящегося ужина кажется удивительно притягательной.

Меняю решение. Разворачиваюсь, наконец освобождая проход на мост, и направляюсь напрямик к Храму мимо кустов похожих на размалёванных торгашей цветов.

У всех разный вкус – у одних он есть, у других его просто нет. Вроде бы видавшие виды растрёпанные головки дело совершенно десятое, но я не смогла равнодушно пройти мимо. Стебли обречённо сгибаются, соцветия падают на землю, и земля жадно пожирает их. Я даже слышу чавканье. Звук не кажется отталкивающим, наоборот, пробуждает аппетит.

Я – существо странных желаний: есть и спать, как нормальные люди, мне не очень интересно и необходимо не так уж часто. Если уж на то пошло, могу питаться как те же цветы. Желудок не станет изнурённо стонать после голодной недели, и глаза из-за пары суток на ногах не начнут слипаться от хронического недосыпа. Жалко, что замечательные свойства не пробудились во мне с рождением, хотя бы в качестве стартового капитала.

На освобождённой от убогой растительности земле выклевывается приземистый аккуратный миндаль. Не будем форсировать события, свежие, сочно-зелёные ростки торчат из грунта на пять сантиметров, пока этого достаточно. Подмену раньше чем завтра не обнаружат. Старики разошлись по кельям, даже Стахий не преследует Мага, хозяйничающего в здании, возложив присмотр за посетителями на промоченного начальника дружины.

Пока я садоводствовала, двери Храма надёжно сомкнулись, площадка, аллеи и мосты обезлюдели. Другой правитель непременно бы обиделся, если бы перед его носом захлопнулись двери его же дворца. Но я не обижаюсь, на редкость снисходительный тиран. Оставьте мне хоть щёлку, я и в щёлку просочусь.

До такого драматизма не доходит. Пробираюсь через приоткрытое кухонное окно. Оно с обратной стороны, недалеко от Моста Воздуха. В честь праздника выпекались коврижки, окно щедро выпускает запахи сдобы и принимает вместо них меня в опустевшее тёмное помещение кухни.

Никуда не тороплюсь, разговоры слушаю невнимательно. Неуклюжая планировка Храма известна. Иду в темноте, в освещении не нуждаюсь, и негаснущие огоньки не вспыхивают на стенах над головой, раз я не хочу. Мельком смотрю на лица, незримо разгуливая по спальням. Не интересны интимные подробности, просто медлю прийти, куда надо, и расковыриваю собственные раны, упиваясь болью. Как просто было бы шпионить сейчас, одно удовольствие. Гуляй себе невидимая, да слушай.

Оба в гостевой, в предбаннике своих персональных кулуаров на третьем этаже. Небольшая, по-домашнему обустроенная переговорная, с мягкими креслами, журнальными столиками, толстым задубелым ковром на полу и маленьким камином для атмосферы. Тимур всерьёз взялся за Буратино. Тот, естественно, ничего толком сказать не может. Симптомы вроде «руки как не свои» и «не знаю, что на меня нашло» необязательно свидетельствуют о службе чужой воле и пляске под чужую дудку. Переволновался, остро отреагировал. Объяснения у него не было. По совести и не могло быть.

Беспрепятственно разгуливаю по сокровенным помещениям, прислушиваясь.

– Не знаю, – вздыхал он, обхватив обеими руками голову и уперев локти в худые колени. Простой парень, неудачная стрижка, одет в футболку и светлые джинсы, новенький, недавно в городе Стихий, тренироваться с войском начал пару недель назад в качестве подмастерья. Ещё и не узнал толком, кто такой Прохор и чего с ним делать, а уже попал в немилость. Я его как-нибудь выручу.

Кроме него в комнате Прохор с полотенцем на шее, взъерошенный и злой, в глубоком кресле напротив Вениамина. Тимур на взводе, не может спокойно сидеть. Бегает по комнате, одёргивая себя, замедляясь, потирая шею, лоб, выдавая раздражение резкими движениями.

Маг вдруг хватает парня за шею. Мой несчастный Буратино бледненький как смерть, а глаза Тимура чёрные окна ада, в которые он вот-вот провалится.

Брр, этот сверлящий взгляд.

Буратино выставляет руку, защищаясь.

Не поможет.

Веня протестующе приподнялся, выпрямляя спину.

Бедный новичок, я не хотела тебе зла.

– Пустышка, – небрежно сообщает Тимур, выпуская добычу из рук.

Парень дрожит крупной дрожью, слышно стучат его зубы. Он дёргается головой к полу, его рвёт на ковёр.

Тимур, равнодушный к его проблемам, наконец садится, как будто вид страдания его успокоил и примирил с действительностью.

Заставляю Мишу почувствовать тепло в груди. Ему легче, он вздыхает, в глазах появляется слабый блеск жизни. Сергей по кивку Тимура поднимает его за руки с кресла и уводит отсыпаться. Венька пристально смотрит на впитывающуюся в ковёр жижицу.

Захожу традиционным способом в неуспевшую закрыться за парнями дверь. На меня мельком бросает взгляд Веня, остальные не удостаивают вниманием.

Мой сладкий галлюциногенный дар заставляет их думать, что я всегда была здесь, я для них что-то настолько прозаичное, что моё появление в мужской душевой прошло бы незамеченным, словно я не живое существо, а предмет мебели.

Эсфирь и Леонида ухаживают за мужчинами. Алмаз не хочется выдавать перед Прохором своей несформировавшейся связи с Тимуром, и она решила не показываться. Эсфирь легко забывает об остальных, берясь массировать Магу плечи.

Присоединяюсь к Леониде. Она мне здесь не нужна. Служительница Храма молча передаёт мне опустевший стеклянный кувшин и уходит.

С невозмутимым видом разливаю воду, которой только что не было, по стаканам. Предлагаю стакан Вене. Он принимает щедрое угощение с благодарной улыбкой. Подхожу к Тимуру. Эсфирь беспрекословно принимает поднос из моих рук. Занимаю её место. Разминаю твёрдые плечи, сильно нажимая пальцами. Не совсем то прикосновение, которое мне требовалось. Я предполагала руку пожать, но сойдёт.

Тимур, расслабляясь, откидывает голову на спинку кресла. Я разбираюсь в физиологии, знаю, как снять напряжение. Сейчас кроме того ему приносит облегчение то, что его через рубашку касаются именно мои руки, но он спишет на массаж и не заподозрит…

Маг резко оглядывается через плечо. Что-то почувствовал, но смотрит мимо меня. Ладно, заподозрил, но не догадался, куда посмотреть. А там, куда посмотрел, никого нет, точно знаю.

– А что, кто-то из девушек покинул Храм? – осведомляется у Прохора внимательный Веня.

– Нет, – честно отвечает Прохор.

Что ещё он может сказать.

Улыбаюсь как тысяча хитрых сфинксов.

Девушек-служительниц, Жриц, в Храме всегда всего двенадцать, не больше и не меньше. Если появляется новая, значит, одна из прежних ушла.

В ответе Прохора, на взгляд Вени, нет смысла, но потом его взгляд буквально и фигурально затуманивается – он вспоминает, что иногда с трудом различает лица людей и решает, что встречал меня прежде, просто запамятовал.

– Оставьте нас, – распоряжается Тимур, расслаблено полуприкрыв глаза.

Эсфирь целует Мага. Он ей не отвечает, раздражённо задумавшись о своих делах. Жрица Храма понуро уходит. Наверное, будет плакаться подружке Алмаз. Бежать надо от таких друзей.

Кажется, мне опять суждено невольно ускользнуть. Иду к выходу.

Тимур хватает меня за руку. Почувствовал? Понял наконец?

– Продолжай.

Неожиданно. Продолжаю беспрекословный массаж.

Из-за потемневшего от дождя неба вечер спускается на город раньше обычного, за окном теперь ночь. Оба утомлённо сидят в креслах, дёргаются от бездействия и портят нервы. Преследовать меня неблагодарная работа, меня тяжело отыскать, даже если уже держишь за руку.

Веня вздыхает, вытягивая длинные ноги, и уставляет немигающие глаза в стену у почерневшего окна.

Луна и звёзды не выглянут до 2.26. Тёмная, греховная ночь. Людям не подгадать, когда творить недобрые дела, а с нежити станется. Здоровые влажные рыла и маленькие поросшие жёсткой шёрсткой пятачки высунулись из нор и схронов под извилистыми мускулистыми корнями деревьев, узких сырых пустот в горах, выползли из гнёзд в густых рыжеющих кронах.

Взгляд Вени насторожен.

Представить не могу, какая чертовщина может твориться в его светловолосой голове, у меня достаточно проблем с собственной.

Осведомляюсь невинно:

– Вы кого-то ищете?

– Помалкивай, – затыкает мне рот Тимур. – Делай своё дело.

Мстительно сжимаю пальцы с двойной силой, но это с самого начала проваленная месть. Тимур не нежная девочка с хрупкими плечиками, он даже разницы не чувствует.

– Ну если вас не интересует, как он выглядит… Есть особое гадание…

Болтовня. Чистая импровизация. Не понимаю, как до сих пор не скатилась в полнейшее враньё.

– Что за гадание? – насторожил уши Тимур.

Ну как же, чтобы ты чего-то да не знал.

– На элементах, – смело заявляю я.

– Ну давай, – скептически соглашается маг.

Сажусь на пол сбоку от него, чинно расправляя длинную юбку и изящно скрещивая лодыжки. Не помню, когда переоделась в традиционное платье, какие носят жрицы Храма, и смутно предполагаю, из чьего гардероба его одолжила. И куда дела свою одежду. Извиняет меня лишь то, что платье, строго говоря, рабочая форма, а значит, как и Храм, принадлежит мне.

Тимур изучает моё лицо. Приблизительно представляю, как оно выглядит, но не уверена. Надеюсь, оно человеческое. Должно быть.

Беру его ладонь, небрежно запуская над ней четыре разноцветных шарика: голубой, белый, красный и зелёный. Чтобы провернуть эдакую безделицу нужно по крайней мере освоить силу четырёх стихий. Но Тимур не знает тонкостей.

Звучит воображаемый третий звонок, и спектакль начинается.

Какое-то время молча пялюсь в ладонь, а Тимур на меня.

– Тот, кого вы ищете, ниже вас ростом.

Тимур фыркает. Конечно, не отличительный признак. Тех, кто ниже ростом, навалом. Но у нас, в шарлатанской среде, принято начинать издалека.

– У него белый хвост.

Двое внимательно смотрят на меня.

– Настоящий хвост? – спрашивает Веня. В голосе чудится радость.

– На голове, – успокаиваю я. – Довольно длинный, до середины спины… уши проколоты… ногти длинные… глаза… не могу определить… цвет часто меняется…

Тимур начинает думать, что в моих словах что-то есть. Или мне кажется из-за задумчивости во взгляде.

– Таких примет недостаточно для поисков, – признаю я, – могу добавить, что тому, кого вы ищете, легко прятаться и скрываться. У него к этому талант.

Вздёргиваю брови, изображая замешательство.

– Он следит за вами, ходит следом, не боится попасться на глаза.

Тимур хмыкает.

– Он был в Эскамеруне.

– У тебя там карта? – сдержанно осведомляется Маг, поглядывая на свою открытую ладонь. Естественно там только четыре шарика: голубой, белый, красный и зелёный. Если сразу не понял, что они значат, то уже не поймёт без подсказки.

Половина меня имела привычку называть Меня больным извращённым маньяком, садистом с прогрессирующей шизофренией. Полагаю, дело лишь в гипертрофированном воображении. В сущности её замечания об особом складе ума были близки к истине.

Не в силах прекратить играть, сильнее округляю глаза.

– Он сейчас здесь.

Веня озирается.

– В городе? – уточняет Тимур.

– Ближе.

Заставляю глаза затуманиться белой поволокой. Мои слова перестают напоминать наивный трёп расфлиртовавшейся девицы. Кто это украсит миндалевидные глаза бельмами в здравом уме? Если только цеплять нализавшегося галлюциногенных жаб ведьмака или заплутавшего на болоте Ивана-царевича. У него выбор маленький.

– В Храме? – спрашивает Веня, вскидываясь с места.

– Смотрит… – скупо бросаю я.

Вдруг понимаю, как охрип голос. Рука, сжимающая пальцы Тимура истончилась, выпукло выступили суставы, ногти отвердели, как панцири жуков-носорогов, колыхнулась седая прядь.

Я выглядела иначе.

– Ты убил её? – вдруг спрашивает Тимур, сверля меня взглядом.

Я что, по его мнению, гожусь лишь в одержимые куклы?

– Зачем мне?

– Поговорим без посредников?

– Уже.

– Не играй со мной, брат, – предупреждает Маг.

– Мне трудно не играть, но лгать я не могу…

Между нами висит забытая ладонь и души четырёх стихий. Тимур не сводит с меня глаз. Веня подползает на четвереньках. Я не смотрю на него, только чувствую озноб от его дыхания.

– Трудно поверить? – легко догадываюсь я. – Как мне вас убедить?

Он протягивает свободную руку к моему лицу. Знаю, что это значит.

Веня рядом отчаянно качает головой. Лучше бы ей крепче держаться за шею.

– Я понимаю, что ты делаешь, – косо поглядываю на угрожающе приближающуюся руку. По доброй воле на такое не согласиться. Веня вздыхает, упирается лбом в моё плечо.

От плеча по телу разливается тепло, тошнота от глаз Тимура отступает, чтобы застрять у горла. Ком мешает говорить.

Тимур дёргает меня за подбородок…

Всё естество сопротивляется, боль находит толчками, а потом вгрызается в меня как сволочная клыкастая дрянь. Я не то, в чьи глаза можно вгрызаться, копаться в голове, выворачивать наизнанку душу.

Защита трещит по швам, слетают расставленные на память узелки. Маг неумолимо впивается мне в череп, ломает его изнутри, крушит моё сознание, натыкаясь на расставленные повсюду блоки… Это… это не для кого… т…о… к… кх….

Подонок.

Размыкаю веки.

Мир ослепителен – режет глаза.

Проморгавшись, понимаю, что ослеплена не великой небесной звездой, а потолочной подсветкой автомобиля.

Из полноценного спектра чувств мне худо-бедно доступно лишь зрение.

Опознаю в двух затемнённых объектах впереди спины Вени и Прохора. Прохор ведёт автомобиль.

Эмпатия просыпается раньше обоняния и осязания. Адепту-дублю нехорошо. Что за идиот посадил его за руль? Ни за что не окатила бы его водой, если б не была в полной уверенности, что Прохор сумеет привести себя в порядок. У него озноб, руки мелко дрожат. Он должен был насухо вытереться, завернуться в толстый плед и спать.

С приходом злости уходит онемение. Шевелю ногой. Надо же, замёрзла. Давно я не мёрзла.

Осознаю, что на животе, прямо на моём животе, под тёмным пледом, то ли тёмно-синим, то ли невнятно-зелёным, закрывающим меня с подбородка до пят, лежит рука. Затылком распознаю вторую.

Тимур придерживает меня у груди. У него закрыты глаза. Никогда не задумывалась, каких сил ему может стоить душевыворачивающая процедура. Надеюсь, моя защита сделала ему больно.

В оскорблённое и осквернённое сознание стучится рациональная мысль. Позвольте, господа, куда мы едем? Зачем покидать Храм? Ведь придётся возвращаться. Не затеяли ли попутчики закопать меня в леске? Выкопаться, конечно, дел на копейку, но это вернёт меня обратно на стартовую линию. Какой по счёту будет попытка? Третьей или четвертой?

…откуда только такие дурацкие идеи приходят? Я что, головой ударилась при падении?

– Мягче! – морщась, шипит Маг на несчастного Прохора.

У адепта всё очевиднее трясутся руки, он озирается в поисках помощи на Веню, но голубые волчьи глаза лишь смотрят в лес, сколько не корми, не умывай, не наряжай в костюмы и не обзывай в лицо человеком.

Тимур недовольно открывает глаза и наконец видит то, что я вижу. Правда, делает свои выводы.

– Тормози, болван! Угробить нас решил! Привет, – добавляет как ни в чём не бывало, погладив костяшкой указательного пальца мой подбородок. – Меняемся местами! Венька, позаботься о сестре! Освобождай руль, ничтожество! Живее! Оставить бы тебя здесь…

В окна смотрит плотный ночной лес. Хлопают двери, тёплые колени меняются на прохладные, в кустах у дороги шуршит. Хлопают двери. Веня присаживает меня к себе на руки, бережно поддерживая под спину и под колени.

Он из тех, кто умеет вести себя мило и скромно, преподносить свою застенчивость приятным для окружающих способом. Хамелионий приёмчик для Повелителя нечисти, но всё время, что его знаю, ни разу не обнаружила в его манерах лживости. Просто он такой. Точно так же, как я такая, какая есть.

Веня внимательно изучает моё лицо. Не могу отвести глаз, делаю то же самое. Светлые мягкие волосы, наполняющиеся синевой глаза, красивое мужественное лицо, несколько бледное.

Тимур снова заводит машину и гневно бросает через плечо:

– Держи себя в руках!

– Кому это он?

– Мне, – просто отвечает Веня, продолжая дружелюбно на меня смотреть.

Поднимаю руку, чтобы наконец приобнять брата. Хочется сказать братишку, но язык не поворачивается выразиться уменьшительно о ком-то больше меня самой. Он низко склоняется надо мной, касаясь по-собачьи прохладным кончиком носа щеки. Приятно.

– Чтоб я видел твоё лицо, – грубо и угрожающе вмешивается злющий Тимур.

Веня расстроенно подчиняется.

Вздыхаю. Если бы кое-кто не был болезненно привязан к тонне хромированных железок с кожаной начинкой, в поездке бы вообще не было смысла. А так, если тягать туда-сюда тонну, конечно же придётся постоянно вылезать в повседневность в разных местах и гнать потом по шоссе, гнать и гнать.

Наконец в окне показалась знакомая высотка, с презрением взирающая на чахлые насаждения, именующиеся парком, у своих ног. Приветственно шелестела замедляющая ход река. Месяц и звёзды ещё не выглянули. Выходит, я не так долго оставалась без чувств.

Автомобиль останавливается. Пытаюсь выйти, но Веня неожиданно настойчиво не выпускает, держит на руках и равнодушно к весу и неудобству выбирается на свежий воздух через тесную для двоих дверь.

На этот раз Тимур не демонстрирует недовольства. Идёт вперёд, открывая перед нами двери. Прохор плетётся сзади, еле перебирая ногами. Я боялась, Тимур заставит его ночевать в машине.

Бедняга последним добирается до лифта, но не может сообразить нажать кнопку. Нажимаю двадцатый, прежде чем Тимур заклеймит его парочкой нелестных прозвищ. Потом понимаю, что не должна была знать подобных тонкостей. Спорю на что угодно, Тимур заметил.

Стоило входной двери закрыться, Маг отобрал меня у Вени, снова лишая возможности встать на ноги.

– Иди в свою комнату! – Тимур распоряжался над моим ухом, так что я чувствовала боком вибрацию его грудной клетки. – Прохор, приведи себя в порядок!

Веня уходит, грустно посмотрев на прощание тёмными глазами, но Прохора мне удаётся остановить за плечо. Разогреваю ладонь, дотягиваюсь ей до рассечённого шрамом лица, направляю энергию в компенсацию того, что он потерял, сражаясь совсем не с зелёным новичком, как можно было подумать, а со мной. Лицо наполняется красками, карие глаза оживают. Адепт выглядит лучше, но ему нужно выспаться.

– Иди спать.

Прохор легко уступает.

Тимур наблюдает за происходящим, вздёрнув бровь, и, как бы я ни крутилась, равнодушно держит на руках.

– Почему он до сих пор не валяется на коленях? – с сомнением спрашивает он, когда Прохор скрывается в гостиной. – Уже час как рухнула защита. Любому посвящённому должно быть понятно, что ты Третья.

Придётся ответить.

– Он ещё некоторое время будет думать обо мне, как о декорации, элементе фона, – отмахиваюсь небрежно, неохота с ним говорить. Он утомил меня. Хочу закрыться в своей комнате, привести себя в порядок, избавиться наконец от этого платья… И его замечание о Прохоре мне не нравится. Пытаюсь свалиться из захвата.

Тимур почему-то не отпускает, его правая рука неприятно защемила кожу под левым коленом, больно временами так, что аж жжётся… а он шагает вглубь коридора, но сворачивает раньше ожидаемого. Заповедная территория, собственная треть Мага. Тут я не была. Чувствую неопределённое беспокойство.

В его комнатах на пол постелен морённый дуб. В левую от входа стену вмурован монументальный камин. Письменный стол в порядке, на который способен лишь очень рациональный и собранный человек, стоит наискось, с расчётом чтобы обладатель сразу видел визитёров. В углу у двери неуклюжее кожаное кресло, мне такие никогда не нравились, как хвост ракообразного, лишённого панциря. Выглядит не очень эстетично, но удобное. Сверху небрежно накинуто пушистое белое руно. В темноте прохода чувствую полупустую комнату со стеллажом и парой тренажёров – самых элементарных, каких-то гантелей и штанг. Стеллаж забит чем-то вроде дисков и книг, возможно пластинок, есть какая-то электроника. Дальше спальня с собственной ванной и встроенным шкафом.

Меня наконец ставят на пол. У живота брякает, шею оттягивает – на бечёвке висит пригоршня перстней.

– Не снимай, пожалуйста, – замечает мои намерения Тимур. – Они тебя оберегают.

– И не дают исчезнуть по-английски, – догадливо хмыкаю, но оставляю перстни висеть. Шею так тянет, что кажется, никуда не денешься тупо из-за веса магических побрякушек.

– Хочешь, разожгу? – Маг кивает на камин.

Собираюсь ответить, но поленья уже вспыхивают. Соблазн был велик.

– По десятибалльной шкале, как бы ты оценила свой контроль над силой?

Ненавижу мурню про десять баллов. Десять баллов то, десять баллов сё… лошадь лягнула в лоб – сколькибалльна твоя боль, подружка отказалась пойти с тобой в кегельбан – сколькибалльно твоё разочарование, порвал штаны у всех на глазах – сколькибалльно твоё унижение… Раздражение навевает мысли о штормах. Уверенно ляпаю:

– Девять.

Тимур удовлетворённо кивает. Вот и договорились. Все довольны, пойдёмте спать.

– Что-то ещё?

Спрашиваю с откровенным намёком, что «ещё» никак не желательно. Я слишком долго пробыла в центре внимания и предпочла бы передохнуть.

– Да, – нечутко сообщает Маг.

«Да». Такое неспешное, такое обстоятельное, что я чувствую, что задержусь надолго. Приходится подавить раздражение, постараться не выпустить его на лицо… портить отношения с самим Магом по мелочному поводу недопустимо.

Тимур с видом хозяина, извиняющегося за непорядок, отбрасывает с кресла руно, приглашая меня сесть. Что ж, я сяду.

Он тем временем прикатывает солидное кресло из-за письменного стола и вместо того, чтобы поставить его логично напротив меня, устраивает впритык сбоку. Смотрю на Тимура исподлобья. Он накрывает нас обоих материализовавшимся бежевым пледом, украшенным треугольным орнаментом, мягким как шерсть недельных щенят. Подарок от какого-нибудь магического профсоюза.

– Почему бы мне не пойти в мою комнату? – осведомляюсь подозрительно, пока мне под спину зачем-то просовывается рука.

– Твои комнаты не готовы.

– Хм. Я думала, что дала достаточно времени…

– Считай, что мы наклеили голубые обои вместо розовых.

– Хороший цвет.

Не склонна придираться к мелочам, лишь бы выбраться из захвата. Не продвигаюсь ни на миллиметр, только жёсткие пальцы сильнее впиваются под рёбра.

Мозг сковывает паралич. Я не нахожусь, что сказать, чтобы убраться, понимаю только, что не хочу с ним сидеть, в его кресле, терпя его руку, в его кабинете. И ссориться, а значит грубить тоже, не имею права.

Знаю. Однажды придётся примириться с его существованием, смириться как с чем-то неизбежным, как с иногда накатывающей хандрой, социальным неравенством, пробками, медленно работающим интернетом. Но не сегодня же!

Утро. Чувствую себя сопротивляющейся сносу развалиной. В бок били-били тараном, а я всё упёрто держусь и не рассыпаюсь на части. Бок в самом деле болит. Тимур не доверился одним лишь амулетам, которые можно снять через голову. Продержал буквально и собственнолично, зажал жёстко вокруг талии. Я много раз видела, как тренируется дружина Храма, но ни разу не видела, чтобы Тимур упражнялся. Природная сила? Уместно говорить о природе в отношении магов? Ну да, эти гантели и штанги в комнате за спиной, но когда это Маг задерживался в своей комнате без женщин? Не для того ж он их водит, чтобы показать как качается?

Много сбивчивых мыслей… ну и уборочку он мне устроил… сплошной сумбур. Что не разрушил Тимур, снесла собственная защита. Моё разочарование сравнимо с болью архивариуса, в чьём старательно выпестованном каталоге похозяйничал небрежный профессор-светило. Будь профессор хоть дважды светило, записи от того в порядок не вернутся. Очищаю разум, в поисках главного. Амулеты. Возможно стоило быть начеку ночью – что ещё мог добавить Маг? Будем надеяться, что он ограничился одеждой и не ввёл мне никакого датчика под кожу, как собаке. После беспорядка, который он навёл у меня в голове, я спала крепко, могла не почувствовать.

Поднявшийся на ноги Тимур потряс меня за плечо. Я уже проснулась, но голова всё равно отозвалась болью. Я молча встала и пошла за ним.

Умываться пришлось под конвоем. Он даже продолжал держать меня за запястье. На мой взгляд, последняя мера была излишней. Нужно быть мнительным, чтобы подозревать в намерении бегства кого-то, кто пришёл добровольно и навсегда.

Зачем я, дура, пришла? Умывалась бы сейчас дома обеими руками и горя не знала.

Мы поменялись. Теперь я стояла за дверями ванной, а Маг внутри. Он на полную крутанул краны и нырнул в воду всей головой. Я переминалась с ноги на ногу. Чего это на мне обуто? Босоножки какие-то. В октябре. Зачем я переобувалась? Уж на ноги едва ли бы кто-то посмотрел, для маскировки достаточно и одежды. В утреннем свете линялое синее платье казалось утяжелённой версией ночной рубашки, какая-то викторианская чопорная рубашка в пол. Тимур сдёрнул белое махровое полотенце с крючка и промокнул лицо и затылок. Волосы были пострижены так коротко, что не видно было, что они взъерошены.

Маг тянул за руку, как бульдозер; я не смогла разглядеть Прохора в гостиной, оттого что шла рысью. На кухне уже старался облачённый в вытянутую майку и серое от стирки трико Веня. На его лице начали проявляться первые признаки радости. Он улыбнулся мне и хотел шагнуть навстречу. Маг не дал, дёрнулся к плите, инспектируя сковородку. Я чувствовала себя собакой на поводке.

Тимур несдержанно и зло выругался, подхватил сковороду под опасным углом и высыпал её содержимое в урну, громко хлопнул дверцей шкафа, в котором она стояла, словно ставя точку на завтраке. Но я ошиблась. Веня стерпел оскорбительное обращение, проглотил и не подавился. Казалось, мне больше обидно за него, чем ему за себя. Маг фыркал и резал острым ножом хлеб. Я всё ждала, когда он закончит. Он мою руку не выпустил. Неудобство компенсировалось за мой счёт.

Веня приготовил новый завтрак. Пожарил яичницу. Прежде отношения между ними двумя казались мне неравными и небратскими. Теперь не казались. Они были неравными и небратскими. Признаться честно? Я думала, что когда у меня, Третьей, откроется посреди лба, точнёхонько под линией волос, третий глаз, я увижу, чего не замечала ранее. Ну не знаю, бывает между мужчинами такая особая дружба, когда они в лицо и прилюдно издеваются друг над другом до упаду, а на самом деле готовы друг другу хоть почку отдать… что-то пока мои догадки не подтверждались. Или их отношения были сложнее этого. Я продолжала приглядываться.

В дверь позвонили. Прохор, шедший к нам в кухню, прошёл к двери и потянул ручку.

– Чёрт! – злобно выплюнул Тимур, вскакивая на ноги. После настолько некомфортной ночи в нём было слишком много энергии.

Почему, интересно, нельзя было спать горизонтально?

В прихожую ворвалась Ирена, с неожиданной силой оттолкнула невыспавшегося Прохора и легко выявила наше местоположение. Она не стала разуваться. Каблуки звонко простучали по паркету. Шпильки с железными набойками. Ведьма на правах хозяйки заняла последний свободный стул за столом, посмотрела на поставленную для Прохора яичницу и сморщила нос.

– Веня, я просила подавать мне мюсли.

Голос звучал так словно, во-первых, Веня нанимался готовить ей завтрак, во-вторых, она делала большое одолжение, что прощала его оплошность.

Ведьма, видимо, почувствовала мой взгляд. Её глаза вскинулись и вцепились в меня с хорошо скрываемой ненавистью. Только что она меня не замечала, а тут и возненавидеть успела и соответствующую мину скорчить. Ведьма.

– Доброго утра, Тимур. Что за дарование? – интонация походила на американские горки, вагончик взлетал на добром утре, застывая в апогее приподнятости на Тимуре, и ухал вниз на вопросе. Она оценила мой наряд и, наверняка, решила, что я из Храма. Меня не очень удивило, что она знает жриц в лицо. Моё лицо она не узнавала и приняла за новую жрицу, в её глазах новую фаворитку Тимура, потому что другие жрицы в квартире не появлялись. Она была недовольна.

Лишённый места за столом и завтрака Прохор прошёл в кухню и просто и естественно опустился на колени. Я оторопела. Тимур и Веня и бровью не повели. Что нужно было делать? Меня охватил лихорадочный ажиотаж, если бы меня не держали, я бы принялась носиться по комнате. Прохор узнал меня. Что делать? Как вести себя, чтобы не обмануть его ожиданий?

Я протянула руку. Прохор церемонно принял её и коснулся губами пальцев. Я почувствовала лёгкие уколы щетины.

Ирена смотрела на нас, как на шоу уродцев. Я была вся красная от волнения, даже не подумала отогнать кровь от полыхающих щёк, мне было и неловко, и приятно, и страшновато – я волновалась, теперь резко побледнела.

– Ты поела? – сухо поинтересовался Тимур, сверля Ирену глазами. Она от свёрл ловко уворачивалась. Яичница на тарелке сокращалась.

Тимур тоже знал Ирену не первый день.

– Вон из квартиры!

А ещё он не боялся кого-либо обидеть. Он не стал отвечать на заданный вопрос, не стал ничего объяснять.

Ирена обиделась, но быстро стёрла обиду с лица. Мужчинам нужно улыбаться, они не выносят женского негатива. У Ирены были планы на Тимура. Можно конечно засомневаться в их успешности, он ни разу не обратил на неё внимания в таком смысле, но ведь другие уходили, а она оставалась.

Ирена кинула долгий, незаслуженно оскорблённый взгляд через плечо, прежде чем уйти. Опять стало слышно, как шкворчит масло на сковородке. Веня застыл, вытянув руки вдоль туловища, о чём-то задумался.

– Замёрз? – голос Мага привёл его в чувство.

Тимур ловко резал яичницу вилкой и отправлял в рот с волчьей скоростью. Моё внимание было поглощено Прохором. Адепт-дубль не сводил с меня глаз… и кажется прежде на моей памяти он сходно смотрел только на Алмаз, в которую по злой насмешке судьбы умудрился влюбиться. Нет, он не был влюблён в меня, он был в восторге от того, что видит Третью, сидит с ней за одним столом и возможно потому что ему довелось первым из относительно простых адептов лицезреть меня во плоти. Мне было приятно восхищение этого грубоватого, но талантливого человека. Хитрая прищуренная улыбка оживляла разрубленное шрамом лицо. Он выглядел моложе. Кажется… да нет, точно – он хотел понравиться мне.

– Как тебя зовут? – спокойнее спросил Тимур.

– Васса.

– Wasser? – Маг вскинул брови. Может, думал я шучу.

– Первая стихия, которую я освоила, – заметила я больше про себя, чем для чьих-либо ушей.

– Надеюсь, это имя, а не псевдоним?

Я фыркнула вместо ответа.

– Итак, – Маг уже отложил вилку и свободно размахивал освободившейся рукой, – ты освоила Воду. Судя по турниру – Огонь. Судя по рухнувшему подземелью Олимпия – Землю. Что насчёт Воздуха? Сядь!

Последнее относится к Вене. Он послушно бухается на стул. Ладно хоть кости не загремели, он чрезмерно худ. Может, особенность физиологии, в прежнее знакомство было не так заметно.

– Я владею Воздухом, – подумав, говорю я.

Тимур смотрит, чуть склонив голову. Молчит. Он почувствовал паузу, ждёт разъяснений.

– Могу заверить, – размеренно говорю я, – что владею Воздухом лучше других адептов. Для меня интерес представляет то, чего они не могут. В Воздухе есть скрытый потенциал, но исследовать его некому помочь.

Тимур продолжает чуть невесело улыбаться. Размышляет над моими словами. Вряд ли доверяет. Вслух недоверия не выражает, вместо этого окликает Прохора:

– Возьми деньги в тумбочке, езжай в магазин. Купишь одежду её размера.

– Какую? – Прохор растерянно потёр нерасчёсанный затылок.

– По сезону. На сколько денег хватит.

Судя по физиономии, Прохор плохо представлял, как будет выполнять задание, но бодро вскочил с места, даже рубашку надевать не пошёл. Она осталась в общей гостиной, на диване, на котором он спал без белья и подушки. Подхватил куртку с вешалки в прихожей, ключи и улетел.

– Идиот, – беззлобно сказал Тимур вслед закрывшейся двери, – не спросил размер.

Мне не понравилось выражение превосходства на его лице, снисходительная недобрая улыбка, скривившая рот. Маг развернулся ко мне в полный оборот, и это случилось – он отпустил мою руку. Время для разговора в тесном кругу. Он заговорил напрямик. Он специально спровадил Прохора? Он что-то делает не специально? Нужно не сболтнуть лишнего.

– Как ты узнала об Олимпие?

– Провела расследование.

– Как?

– По своим каналам.

Он тяжело на меня смотрит, но я выдерживаю взгляд, тайно пряча набегающие на глаза слёзы.

– Кто твой информатор? – не унимается Маг.

Я догадалась, что на этот раз речь шла не об Олимпие и его бравом отряде, а так, обо всём в целом.

– Она ушла.

Взгляд поневоле обращается в невидимую даль, застывая. Голос звучит блекло. Так говорят о покойных, ушедших недавно. Что ж, так оно в сущности и было.

– В каком смысле?

– Её больше нет.

– Что с ней случилось?

– Олимпий покушался на её жизнь. Для неё это было слишком.

– Как её звали?

– Не имеет значения.

– Ты ей воспользовалась, она погибла, и теперь её имя не имеет значения? – Маг выразительно вздёрнул брови, намекая таким образом, что его обуревают противоречивые эмоции. Было совершенно ясно, что преобладает раздражение.

– Она бы не хотела, чтобы я называла её имя.

Маг смотрит на меня с сомнением. Не верит, но не решается произнести соображения вслух. У меня нет права на ложь. Если вдруг я каким-то образом искажаю истину, это позор не только на мою голову – тень упадёт на весь наш так называемый институт, социальный институт врождённой избранности. И Маг молчал.

Придётся тебе проглотить мои слова, дружок. Проглотить и не подавиться.

С минуту неуютно молчим.

Вениамин пытается поддерживающе улыбнуться, но без успеха. Кожа на худых щеках натягивается, словно её собирают к скулам и прикалывают булавками, но долго не держится, слетает.

– К делу, – Маг восстанавливает контроль над ситуацией. – Как тебе должно быть известно, ты отвечаешь за благополучие нации, экономическое, социальное и политическое.

– Я хочу в Храм.

Маг игнорирует меня.

– Твоё появление важный фактор стабильности. Люди, за которых ты отвечаешь, всегда должны иметь представление, чем ты занимаешься и где находишься. Они будут следить за тобой очень внимательно, и ты обязана принимать их внимание сдержанно и благосклонно… ты контролируешь своё лицо?

– После овладения Воздухом бывали трудности…

– Немедленно прими меры. Никаких гримас на официальных встречах. Никто не сделает скидку на то, что ты не соображаешь, как нормальный человек…

От обиды я раскрыла рот, собираясь возмутиться, но Маг не делал пауз.

– …как я понимаю, ты и об одежде не особенно задумываешься. Ты не в том положении, чтобы легко относиться к жизни. Отныне всё вокруг имеет значение. Ты задаёшь планку. Если планка окажется ниже ожиданий окружающих, они перестанут воспринимать тебя серьёзно, а с этим, по правде говоря, в любом случае возникнут трудности.

Я снова вхолостую хлопнула челюстями, бегло глянув на колени под ультрамариново-синим подолом.

– Пускай ты покажешь чудеса укрощения Стихий, людям от этого не станет особенно проще. Ты должна контролировать и управлять, причём со знанием дела.

– Разве я не рождена для этого? – всё же удаётся вставить мне.

– Способность увиливать от прямых ответов налицо, – хмыкнул Маг. – Но навыки урегулирования финансовых операций, по моему опыту, не врождённое качество. Передать тебе все контрольные полномочия я пока не могу, хотя многие ждут, что ты сразу станешь делать всё положенное. Мы поступим иначе. Возьмём тайм-аут, скажем, что тебе необходимо время для обучения. Пусть думают, что ты осваиваешь плохо дающуюся стихию…

– С какой стати? – возмущённо перебила я. Ещё не хватало, плохо даётся! Мне! Мне?

– Будет полгода, чтобы набраться опыта и взять контроль над экономической ситуацией. Думаешь, это проще, чем овладеть стихией?

Он вдруг замолчал и кольнул меня пристальными чёрными глазищами.

– Задевает самолюбие? – раскусил меня Маг. – Боишься о тебе будут думать не так, как надеялась? Ребячество. Взрослый человек, если ты, конечно, считаешь себя взрослой, готов жертвовать своим самолюбием ради благополучия ближних.

– Неужели нельзя найти причины, которая не задевала бы моего самолюбия? – не веря фыркнула я. Да не хочу я, чтобы меня считали некомпетентной в деле всей моей жизни! На что это будет похоже?!

Не хочу вспоминать, как бездарно прошли два дня. Сутки и ещё долгих девять часов. Посетители в квартиру, прежде бывшую проходным двором, не допускались. Старая знакомая ведьма Ирена снова притащилась, повозмущалась у порога, но, то ли была не в настроении скандалить, то ли имела некоторые варианты, как распорядиться внезапно появившимся свободным временем, пофыркала-пофыркала, да и ушла.

Мне не позволялось оставаться одной, за исключением наиболее интимных моментов, в число которых не входило умывание и отчасти переодевание (учитывая отводимое на него время). По окончании первого дня в общежитии для избранных я чувствовала себя скорее заключённой женской тюрьмы, чем кем-либо ещё.

Режимность и невыносимая тяжесть бытия в конце концов стали давлеть надо мной в такой мере, что даже мозг, вероятный продюсер совершаемых мной невинных безобразий, стал мыслить нумерованными списками.

На что следует обратить внимание. Во-первых, Вениамин готовит, но сам почти не ест. Он неподобающе худ, наверняка это отражается на силе.

Во-вторых, Тимур присматривается ко мне, избегает демонстрировать в моём присутствии различные магические операции. Слышала, как переправлялся из своей комнаты, потом появлялся с новыми папками документов. Мне ничего толком не показал.

В-третьих, Прохор стал вести себя иначе. Раньше он отпускал в мой адрес немало колких замечаний, что меня настоящую в определённой доле стимулировало. Теперь большей частью молчит, а уж если говорит, то вполголоса, как в доме с покойником. Или с младенцем. Или с больным.

В-четвёртых, меня не пускают в мои комнаты. Раннее неприбранные и предоставляемые на постой любого желающего из допущенных на порог, теперь дверь в них была закрыта. Что-то типа проходной гостинки для приёма посетителей, где я прежде спала на картонках, а потом на спёртых с дивана подушках, и спальня, перекрытая мебелью, так что даже прожив здесь несколько дней шпионажа ради, внутрь я не попала. Неизвестно почему не пускали сейчас. Не из-за обоев же.

Какие я сделала выводы. Во-первых, Тимур неутешительно оценил мои умственные способности. В лицо, правда, ничего не сказал. Развивает снисходительный взгляд, получается у него плохо. Из всех дел доверил инвентаризацию в Храме (это через месяц) и контроль за дружинными отрядами в двух поселениях. Насколько понимаю, инвентаризация была только что придумана и прежде не осуществлялась, а дружины замечательно самоуправлялись.

Во-вторых, по ночам Вениамин часто себя нехорошо чувствует, вероятно, ему снятся кошмары. Тимур просто запирает его вечером и, видимо, считает проблему решённой. Сама я сплю исключительно под его контролем – во вторую ночь он привязал мою руку к своей какой-то магической колючей бечёвкой. Такое ощущение, что магам делать нечего, вот они и изобретают всякую чепуху.

В-третьих, я ещё нескоро смогу ни от кого не зависеть, если не устрою юношеский бунт. Однако, если устроить бунт, Тимур сможет показать, как бывает плохо без его тоталитарно-отеческого контроля.

Что мне не нравится. Во-первых, когда за мной следят. Когда я не могу переодеться в одиночестве. Когда в дверь ванной стучат каждые 2 минуты 40 секунд с вопросом: «Ты там?».

Во-вторых, когда мне не верят на слово, а взвешивают и измеряют сантиметром, чтобы определить размер одежды. Когда одежду выбирают за меня.

В-третьих, колючая магическая бечёвка.

В-четвёртых, когда не разрешают выходить на улицу.

В-пятых, когда не разрешают снимать тяжёлые амулеты.

В-шестых, магическая шоковая защита на окнах, вентиляционных отдушинах, смывах в ванной, кухне, туалетах, дверных скважинах. Когда только успел?

В-седьмых, зачарованные зеркала. Переодеваться приходиться вжавшись в угол у занавески. Зачарованной. Раньше, то есть в безвременье моего прошлого пребывания в доме, вещи не смердели магическими эманациями, но я изменилась.

В-восьмых, Тимур. Я несколько раз начинала говорить о Храме, но Маг всякий раз менял тему, начинал вещать о финансовой и юридической ответственности, об авторитете, о самоконтроле. Промучил меня до вечера. В конце концов, он должен был уступить. Уверена, Тимур с самого начала планировал нанести визит в Храм и сбрыкнуть на меня всю атрибутику и формалистику навеки вечные, просто мой дискомфорт возмещал ему эмоциональные потери, связанные с моими поисками, он мстил мне за долгое ожидание. К вечеру у него на лице даже проступило привидение улыбки.

Маг уступил поздно вечером, но мне в голову закралось убедительное подозрение, что дело не в моём нытье, а в том, что пошёл слух о моём появлении. Ирена не дура. Она достаточно умна, чтобы соотнести события на турнире, незнакомую девушку в квартире Тимура и коленопреклоненного Прохора. Однако недостаточно умная, чтобы не трепать языком.

Прохор с похвальной преданностью присутствовал при мне. Не слышала, чтобы Тимур отдавал ему такое распоряжение, так что, кажется, инициатива исходила от самого Прохора, если, конечно, между ними не существовало более ранней договорённости.

День выдался на удивление домашним, учитывая крайне недомашнюю атмосферу. Комнаты, полагавшиеся мне оставались неприступно закрытыми, и мне пришлось царственно учредиться среди мягких валов дивана в гостиной, куда с прежней харей меня редко допускали. Прохор не решался находиться на уровне моих глаз и сидел на ковре у ног, на небольшом, выдержанном для почтительности удалении.

Тимур единолично решил, что я не готова выходить в люди, и вышел куда-то через портал, впрочем, совсем скоро вернувшись с парой скоросшивателей.

Я невозмутимо перебирала привезённые Прохором вещи, как велено, прерываясь лишь на заунывное нытьё. Веня чуть слышно подвывал мне сочувственно, не размыкая губ. Через нос, надо думать.

Потом Тимур забраковал всё, что мне понравилось за исключением одинокой белой блузки, поставил несколько условий, которых я не запомнила, и пообещал назавтра поездку в Храм. Прохору ещё раз влетело. Потом я заснула.

Гордиться нечем. Этой теме были посвящены мои сновидения во вторую ночь не афишированного официального пребывания в общежитии для избранных. Я ещё раз пообещала себе держать себя в ежовых рукавицах и внимательнее следить за происходящим, в особенности собственным поведением.

Утром я помогала Вене сделать омлет. Помощь заключалась в том, чтобы не дать ему сунуть в сковороду скорлупу, что он упорно пытался провернуть, отчего-то расстраиваясь каждый раз, когда то, что должно было отправиться в мусор, туда и отправлялось. После завтрака я мыла посуду.

Тоска бытия – точнее быта – отравляла мозг обыденностью. Спину сверлило три взгляда. Попытайся вырваться, и такое начнётся. Оттого и хотелось вырваться с неимоверной силой. Риск рождает азарт. Расставленная Магом защита, и только она, удерживала меня. Он поставил ту, от которой бывают болезненные ощущения. Садист. Привязанность к новообретённому телу не давала мне наплевать на всё. И я мыла посуду.

К десяти, когда я уже была склонна обдумать возможности третьей реабилитации, привезли чехлы с одеждой, выбранной Магом. Наверное, он успел уладить вопрос вчера, после прочехвощивания Прохора за неправильный подбор гардероба. Когда я уже уснула.

Утром перед отправкой в Храм мне пришлось переодеться пять раз, прежде чем мой вид наконец пришёлся Магу по вкусу. Хотя все тряпки, как для куклы, он для меня выбирал сам. Я бы могла показать характер, что-нибудь спалить для убедительности, но у меня было важное дело в Храме. То есть, время для диверсии ещё не наступило. Выбранный момент обеспечивает половину успеха. Пусть думает, что я к нему прислушиваюсь и правда ценю его советы.

– Не годится, – едва глянув на платье а-ля Сафико отрезал Тимур.

Рада бы сказать, что мне плевать, что он там сказал, но не скажу.

Переоделась в официальный до бреда костюм-тройку.

– Слишком искусственно, – покачал головой Маг.

В пятый образ я втянулась в газообразном состоянии. Радость от обладания горой одежды куда-то испарилась.

Мужчина не стал сообщать мнение сразу. Окинул взглядом, неприятно зашёл за спину. Не слепая зона, но отчего-то всё равно мурашки побежали между лопаток.

Маг бесшумно ушёл в гардеробную. Я с беспокойством оглянулась.

Он вернулся быстро. Натянул на меня удлинённый дымчато-чёрный жилет из ткани, которая, при всём уважении, не способна согреть.

До чего мужчинам проще.

Перед долгожданным выходом из квартиры я выглядела как коллекционная фарфоровая кукла. Мне даже пришлось уложить волосы, как нравилось Тимуру. На мне были тонкие кожаные брюки бежевого цвета, белая сатиновая рубашка с металлическими кончиками на воротнике, шерстяное пальто и серо-зелёные ботильоны. Из всего этого мне была больше по вкусу ненавистная гирлянда амулетов, натирающая шею. В кармане лежал новый телефон со включенным датчиком месторасположения.

Пока ехали в лифте, Тимур приколол к пальто ещё одну булавку. Руки моей даже на это время не выпускал. Если бы он не был избранным, ему определённо надо было бы пойти в телохранители к каким-нибудь озабоченным безопасностью бизнесменам.

Молчаливый Прохор, гордость дружины, сидел за рулём стоящей у подъезда машины. Болтливым он никогда не был, но это уже было чересчур.

Пользующееся любовью пассажиров переднее сиденье осталось пустым. Веня предпочёл сидеть с нами. Маг и внутри авто не отпускал моей руки из цепкой хватки, не доверял. Я бы, пожалуй, и правда сбежала – я ещё никогда в жизни так не хотела сбежать. От безвыходности тошнило, сердце билось тревожно и отчего-то в животе.

Что-то могло пойти не так. Я должна была быть в Храме, я должна была убедиться собственными пресловутыми глазами, что всё в порядке. Или всё не в порядке. Так или иначе я должна была знать, как можно скорее. А машина – это медленно. Возрастающая тревога мешала мне быть собой. А что у меня есть, кроме меня самой? Даже уверенности нет!

Веня чутко сжал длинными пальцами мою свободную ладонь и ободряюще улыбнулся.

У меня есть Веня. Повелитель Нечисти должен быть полезным знакомством, я думаю. Хотя первое, что приходит на ум, не кажется шибко удачной идеей.

Время капало на нервы, изощрённо пытало меня, одновременно бесконечно тянулось и при этом скакало галопом, и я не знала, что лучше – ускорение или замедление. Я могла вмешаться во время, но делать так, чтобы в одном отдельном месте время замедлилось, а в остальном мире нет, несколько сложно в техническом плане. Так сразу и не сообразить, с чего взяться за дело.

Рука, которую сжимал Тимур, болела. Его лицо было непроницаемо. Ведь не стал же бы он намеренно причинять мне боль? Тогда неужели кажется? Тогда куда, чёрт возьми, девался мой тройной самоконтроль?

– Приехали, – впервые за долгое время открыл рот Прохор, выскакивая наружу и открывая дверцу со стороны Тимура. Произнесённое вполголоса слово прозвучало как гонг.

Выходить, когда тебя держат за руку, неудобно. Вся на иголках, нервно озираюсь по сторонам, недостаточно заботясь об официальном весе визита. Гонг продолжает тягучее «гоннннн'».

Навстречу как раз открывается тяжёлая створка Храмовой двери, рельефы резьбы смазаны серостью утра, появляется несколько озадаченный Стахий в сопровождении всё ещё растерянного Чи.

Мне стыдно. Я выкинула их всех из головы, мне не стоило так делать, я не имела на это права. Совесть, портящая мне жизнь, изводящая по пустякам, не дающая забыть то, что больше никто не помнит, ненавижу тебя.

Стискиваю зубы. Прогоняю личные травмы на задний план.

– Здравия, – коротко приветствует Стахий, ещё размашисто шагая навстречу.

Тимур и Вениамин не отвечают.

Взгляд старца вопрошающе блуждает по лицам. В глазах мелькают ростки понимания, чего-то серьёзного, но тем не менее неопределённого.

Моя аура везде. Излишне перекаченная силой и концентрированная, плотная, как строительная вата и также хорошо звуко- и воздухоизолирующая. Не люблю вату. Только подумаю о ней, чувствую прилипчивые нити на языке.

Снова нахожу повод укорить себя. Нужно было упражняться. Блюдо хорошо, когда приправлено в меру. Моя аура пересолена. Когда глотаешь такое, невольно сбиваешься с дыхания и хватаешь ртом воздух. От того теперь так трудно разговаривать. Ну и из-за ваты.

Молча смотрю прямо перед собой, стараюсь быть доброжелательной.

– А…, – говорит Стахий.

Начинается.

Нет, не запланированная диверсия. Просто я срываюсь и врежу собственному плану.

Я потеряла контроль над собой, и голова моя как будто не моя и даже приблизительно не представляет, что творит подотчётное тело. Рывком дёргаюсь с места, утягивая за собой чьи-то руки, прижимаюсь лбом к холодной поверхности камня. Он гладкий и неживой. Так не должно быть. С минуту моё сердце бьётся в одиночку, потом мой лоб чувствует ответный удар. Живой.

Рвусь внутрь. В какой-то момент кажется, что крылья чем-то скованы. Полёт куда красивей, но если нет возможности, то подойдёт и падение. Падаю. Губы касаются стыка четырёх плиток. Камень прижимается к плоти, нагревается. Животворящий гул разносится по низкочастотным волнам.

Пора бежать.

Я не подготовлена. У меня нет лампы. Камни пола ударяют по босым ступням. Постойте-ка. Это ступни ударяют по каменному полу. Я бегу в темноте. Внутренний компас наконец определяется с потолком-полом. Вокруг совсем темно и, кажется, сыро, как в земляном подвале. Я как червь, рою ход сквозь тьму. Вокруг близкие стены. И опять поправка – они не расходятся передо мной, как почва у головы червя, это я ищу дорогу среди плотных формирований, пахнущих промозглой землицей. Бег – быстрый, бег – долгий. Мне далеко бежать. Я много пробежала. Успеваю заметить, что движений ничто не сковывает, ни тесная одежда, ни неразношенная обувь. Через пятнадцать поворотов рассеянно припоминаю, о чём это я думала? Какой-то привкус удивления. Чему я удивлялась? На ходу пожимаю плечами. Мысли сходятся на беге, при этом ни о чём не думается. Тьма и бег. Оград скоро не будет, скоро будет свобода. Не сбавляя темпа, несусь к пропасти, как разогнавшийся болид. Для тех, кто хочет бежать дальше, а не заснуть напоследок глотнув сырой и холодной свободы, есть лестница. Я не ищу её. Я бросаюсь ласточкой, зная что лестница была в полутора метрах слева. Лестница тоже полёт, но я ласточка.

На дне интересно. Я его не достигаю. Я в другом месте. Мне почему-то не суждено было оказаться там. Поэтому я здесь. Пахнет кузней, пахнет жерлом вулкана, пахнет забытым утюгом, пахнет углями. Впереди открытая дорога. Не ошибёшься куда идти, путь выложен раскалёнными брусками металла, вытащенными из кузнечьих печей, но так и не обданных водой. Щедрый ковёр с ярким узором, красная дорожка. Я уже почти не лечу, но ещё и не иду. Я в безвременье, я в бездвижье, я в невесомости. Но продолжаю двигаться так, словно инертные силы сохранились во мне. Между скрещенными брусками достаточно места, чтобы поставить голую худую ступню. Бегу, задерживая подошвы на раскалённых брусках. Бегу и смеюсь. Но мне ещё нельзя говорить, нельзя исторгать звуки. Ну или здесь для этого не место.

Ночь продолжает дыхать жаром. Жаром дышу я, я вдыхаю жар. Хорошо. Моя любимица ждёт меня впереди, не зная, насколько желанна для меня встреча, будто с рождения я только и ждала дышущей жаром ночи и полноводного тела, чтобы слиться с ним. И уже от этого жизнь моя удалась. Я проникаю в неё. Должна была рассечь саблей, поднять брызги, но захожу гладко, без всплеска. Хааааа… Это мой выдох. Конечно, мысленный. Я не потревожу её полноводного тягучего покоя.

Пора бежать. А я как никогда ленива. Еле переставляю ноги. Мост рушится подо мной, ему не хватает терпения на мою лень. Меня это не беспокоит. Я равнодушно смотрю под ноги, на тянущееся навстречу бездонное ничто. Моя несмертность. Ты пожрёшь меня, если ничто другое не сможет. Ты перемелешь меня, ты справлялась и не с такими. Можешь не пугать меня. Я не стану продлевать агонию ожиданием и не стану подкидывать дров своим воображением. Приходи и вот тогда уж поговорим с глазу на глаз, а пока исчезни. Есть другие дела.

Они смеются надо мной. «Они» возможно не существуют, но чему-то смешно из-за моей бравады. А может смех одобрительный. Не могу судить. «Они» за пределами. Я слепну. Этот миг должен быть наполнен страхом, потому что «они» возможно решили наказать меня за излишнюю дерзость. А «они» всегда делают, как решают. Я должна сложить свою слепоту и несмертность и взвыть от ужаса. Но я ничего не сделала, меня не за что наказывать. Уверенность настолько крепка, что страх так и не приходит.

«Кто ты?»

То, что у чего-то есть голос, задающий вопросы, не значит, что оно само есть.

«Васса».

«Кто ты?»

«Адепт».

«Кто ты?»

«Высший адепт».

«Кто ты?»

«Высший адепт Стихий».

«Кто ты?»

«Девушка».

«Кто ты?»

«Сестра Повелителя Нежити и Мага».

«Кто ты?»

Вопросы-ответы не надоедают ни одной из сторон.

«Дочь», – продолжаю я.

«Любящая сестра Вениамина», – продолжаю я.

«Подруга Сафико», – продолжаю я.

«Благодарная ученица Захара», – продолжаю я.

А голос всё ухает «Кто ты?». Он будет знать обо мне всё. Мне придётся произнести всё, о чём даже не решается подумать человек.

В состоянии близком к инфаркту сажусь на полу. Меня гладят по голове. Уносят в мягко освещённую комнату. Дают немного воды. Всё это долго, замедленно, как своя маленькая вечность. Подавись, несмертность.

Когда удаётся открыть глаза, вижу стоящего на коленях статного старика. Он странно выглядит на коленях. Отмахиваюсь от видения рукой, руки оказываются сжатыми другими руками. Правая гудит как от онемения.

Я сижу на банкетке, с двух сторон меня прижимают названные братья. Уверенна, что знала их имена, но сейчас понимаю лишь, что они мне братья. От них исходит тепло, а я, недавно несомненно живая, холодна как камень. Странно, одежда дымится. Уши улавливают глубинный гул. Что-то большое ожило совсем рядом.

– Что произошло? – растерянно спрашивает кто-то. Голос смутно знакомый. И вопрос неожиданный.

– Я не понял.

Второго голоса оказывается достаточно, чтобы резко протрезветь и всё вспомнить. Интересно, как это выглядело в их глазах.

Широко открываю глаза. Вроде бы всё в порядке. В глубине продолжает мощно и ненавязчиво гудеть, как подземное течение.

Тимур хмурится:

– Васса, ты в порядке?

Киваю с невозмутимым видом. Если быть невозмутимой, можно выдать финты за стандартное поведение. Зря что ли я усыпляла его бдительность целые сутки и десять часов?

– Что случилось?

– Поздоровалась с Храмом.

Если бы я сама всё понимала… они должны думать, что понимаю. За произошедшее приходилось цепляться, как за ускользающий сон.

– Вернёмся домой, – распорядился Маг, так ничего и не прояснив растерянному Стахию.

Стахий меня, конечно видел, но, судя по виду, не верил своим глазам.

– Я дома, – холодно возразила я. – Можно воды.

Мы весьма удачно оказались на кухне.

Прохор поспешно наполнил стакан, прежде чем сообразила Храмовая повариха Маша, прижимавшая к груди кувшин.

– Пойдём, – настойчиво повторил Тимур, приподнимая меня за под мышку. От одежды тянулся дым. То, что произошло, если происходило где-то помимо моей головы, произошло без свидетелей, даже Тимуру и Вениамину не дозволялось присутствовать.

– Да, конечно, – с готовностью поддакиваю, – ты иди, а мне необходимо остаться. Сегодня в лазарете приёмный день, хочу поговорить с Захаром насчёт обучения начинающих знахарей, немного попрактиковаться, если получится. К тому же ещё довольно рано, утренние занятия дружины ещё не начались, Прохор как раз посвятит меня в тонкости… нужно поговорить со Стахием… Вам известно, что в башнях рухнули лестницы?

– Что? – воскликнул Стахий, не скупясь на эмоции. Распахнутые голубые глаза переходили с меня на Тимура.

Прохор тоже выкатил в неверии свои карие.

– Боюсь, отчасти я виновата, – признаюсь я. – Лестницы отсутствовали в изначальной конфигурации Храма, и когда мой приход разбудил Храм… в общем, он их разрушил.

– Надо предупредить людей! – Стахий заволновался, путаясь в избытке материи рясы, стал подниматься с колен, куда энергичнее, чем свойственно людям его возраста.

– С ними ничего не случится, – останавливаю равнодушным тоном, собирая на себе все взгляды. – Храм не даст никому из подопечных покалечиться. Однако требуется разблокировать входы в башни.

– Я займусь, – вздохнул Тимур в ответ на просящий взгляд Стахия.

– Не беспокойся, – бодро поднимаюсь с банкетки, при наклоне замечаю оплавленные подошвы – не сильно, но теперь сапоги не идеальные, значит, я бегала там в обуви. Остальные не заметят. – Это определённо моя работа.

В торжественном банкетном зале с троном плавно волнуются кроны дубовой поросли. Обеденный стол уютно таится в лесу. Ножки стульев стоят между выступающих крепких корней. Лесок ещё реденький, но учитывая скорость прорастания, это ненадолго. Вставки на троне приглашающе переливаются оттенками зари. В воздухе разливается тепло, содержание кислорода повысилось – воздух стал слаще.

Перемены кажутся мне вполне естественными. В моём доме правильно то, что комфортно для меня. Если у меня семь пятниц на неделе, в мой дом будут ежедневно завозить по свежей пятнице.

Тимур больно сжимает мой локоть. Убираться, как я прозрачно посоветовала, не собирается.

Первой выбираю башню Огня. Ребятки нетерпеливые и темпераментные. Дел на копейку. Можно щёлкнуть пальцами для эффектности, но профессионалы пальцами не щёлкают. Профессионалы люди ленивые, они никогда не делают больше движений, чем требуется. Поэтому я вообще не делаю движений. Заблокированный глыбами проход приходит в стерильное запустение. Глыбы вроде бы исчезают, но на самом деле нет. Фокус с исчезновением удел магии, а я чту закон о сохранении вещества. Глыбы перерабатываются в нетипичное для камня агрегатное состояние и аккуратно переправляются на островок, на котором разведён сад, тот, что со стороны моста Воздуха.

Переминающийся неподалёку с ноги на ногу Стахий чувствует, что должен что-то мне сказать, но испытывает трудности со вступлением и даже не скрывает своей растерянности. Моё появление многим спутало карты.

Никто из постояльцев башни Огня не проявляет желания покинуть спальни в столь ранний час. Я направляюсь к башне Воздуха. Её обитатели тяжело переносят всякие замкнутые помещения и безвыходные ситуации. Вроде бы есть окно, но, страшно подумать, из адептов воздуха летать способно процентов десять, и то совсем не как птицы, а скорее немного планировать с использованием различных приспособлений. Дельтапланы и костюмы для планирования у них в чести. Опасное увлечение. Во времени, которого не было, когда невозможно было выйти из комнаты, в окно влетали окрики, пытающиеся призвать к порядку прыгающих в пропасть двадцатилетних дружинников.

За увеличение веса островка я не переживала. Когда глыбы закрывают вход в башню, они глыбы, а когда они часть каменистого островка, они не более чем пригоршня камней. Баланс островка не изменился от добавки.

Когда с неотложными делами было покончено, мы вернулись в Храм через главный вход. Другого, как ни странно, в огромном здании не было. Лишь сквозняки шалилиВ дубах проступили пики елей.

– Тимур, мне уже больно, – сказала я вполголоса.

– Поехали домой, – пальцы только сильнее сомкнулись на ноющей руке.

– Не надо так со мной, – холодно предупредила я, в упор глядя в чёрные угли его глаз. Моё лицо в десяти сантиметрах от его. – Я не стану мешать тебе, а ты не мешай мне. Сегодня я останусь в Храме. В восемь вечера вернусь в квартиру. Обещаю. Если угодно, можешь заехать и забрать сам.

– Ни на шаг из Храма, – отчеканил Маг. Лицо стало злым. Ничего откровенно наглого я ему не сказала, и ему приходилось с этим считаться. Однако без шансов, что он забудет мне эти слова. – Я заеду за тобой. Если задержусь, подождёшь.

Я кивнула.

Веня смотрел удивлённо. И прежде чем удалиться вслед за Тимуром, успел вскользь обнять меня. И дважды оглядывался, пытаясь поверить, что мы расстаёмся, что старший допустил это.

Мы остались в узком кругу со Стахием, Прохором и Чи. Меня капельку шатало.

– Познакомься с Вассой, – только теперь выдался момент, и Прохор представил меня своему наставнику.

Стахий пожал мою ладонь двумя своими, преодолев повторный порыв бухнуться на колени в одиозности момента.

– Мне трудно поверить… – Смотритель замялся, представив, как неловко и нелестно звучат его слова. Он явно не это хотел бы сказать при первой встрече. – Очарован, – старомодно заявил и поклонился он.

Чи согнулся пополам и в такой позе приблизился ко мне, кратко прислонившись лбом к тыльной стороне ладони. Адепт, добившийся высшего мастерства в Стихии, торжественно молчал, не позволяя понять по виду, насколько правильно я с ним себя повела.

Прохор чуть улыбнулся. Его представлениям ничто не противоречило.

– Ты, должно быть, хочешь посмотреть Храм? – спохватился главный Смотритель, с трудом вымолвив «ты».

– Это не к спеху, – не сообщаю, что могу водить экскурсии по Храму, – прогуляемся позже.

– Хочешь посмотреть на тренировку войска? – предложил Прохор, направляясь к главному выходу.

Я остановила его жестом:

– Не надо их предупреждать. Пускай всё идёт своим чередом. Ты иди к ним, а я понаблюдаю из-за витража.

Показываю на место, где время от времени сидела моя калечная половинка. Никто лучше изувеченного не находит укромных мест. Витраж в двух шагах от массивной крепостной двери был не особенно многоцветный, не особенно утончённый. Ромбы стекла прозрачные в нём перемежались с молочными и коричневатыми, что позволяло считать узкое окно у входа витражом. Часть стёклышек была непрозрачна, рассеивая возможность увидеть фигуру человека, которому взбредёт в голову устроиться по другую сторону, на встроенном в толстую стену подоконнике, и приникнуть к пропускающему свет фрагменту. Возможно витраж просто был так стар, что выгорел, утратил изначальные краски, но в раме полотно из стеклянных ромбов держалось крепко.

– Смена появится не раньше, чем через четверть часа, – сообщил Прохор.

– Хорошо.

Город за мостом начинал просыпаться. Для работающих без графика режимные вещи вроде светового дня имеют отстранённое значение, так что Маг привёз меня в ещё дремлющий в утренней дымке из пропасти Храм. Со стороны Воздуха наползало полноценное облако, кутая башни Воздуха и Воды белыми нитями. Башню Огня немного позолотило солнце, но быстро спряталось. Из пропасти веяло холодом. За мостом Земли было теплее. Открывались окошки кухонь на первых этажах, заваривался кофе и чай, с веревок стаскивалась высохшая за ночь одежда, спешно ёрзали по тканям утюги, жарились яичницы с сосисками, подрумянивался хлеб, плошки влаги выплёскивались на ярко увядающую осеннюю растительность под окнами, на брусчатку выступали первые рабочие ботинки. Деловые туфли незаметно опередили их, но так же неуловимо и удалились в лице моих названных братьев.

– Когда же случилось радостное событие? – молчание тяготило Стахия. – Не было никаких сообщений о том, что начаты поиски, никаких намёков от Тимура…

«Радостное событие» наводило на мысли о бракосочетании или рождении. Даже и не знаю, раньше Стахий не звучал так старомодно.

– Я дала знать о себе в день праздника. Немного вмешалась в ход состязания. Тимур, разумеется, предпочёл бы, чтобы это не афишировалось.

Мерный звук шагов по брусчатке. Вибрация спускается через натуральный камень, уходит в землю, переходит на Мост, на Храм, вибрирует под моими ступнями. Импульс движения заразителен. Земля просит выйти погулять, прикоснуться к ней, соединиться с ней.

– Лучшие из мастеров искусства Стихий в вашем распоряжении, – поспешно вставил старец, припомнив о своих обязанностях.

– Обучение с нуля не требуется, но если мне понадобится разъяснение или совет, я непременно обращусь к вам или к ним, – любезно ответила я, в действительности не связывая себя обещаниями и не намереваясь обращаться за советами.

После того, как я рухнула физиономией на каменный пол, я вообще стала на удивление любезной.

Прохор вышел на площадку, а я юркнула на подоконник, пахнущий сухой прогретой за лето древесиной и старой краской.

Какое-то время перед Храмом стояли лишь Прохор и Сергей. Свет выхватывал участки на площадке между минималистичными каменными формами и ухоженными бонсаями. Утро изгнало дух ночной прохлады и заиграло оттенками августовского тепла. В городе при Храме был мягкий климат. Атмосфера ранней осени, если всё пойдёт заведённым порядком, сохранится до второй недели декабря. В декабре начнутся снегопады. Адепты Огня с ворчанием потянутся в отпуска или же обернутся в заядлых домоседов.

Напряжённый Сергей тем временем не догадывался, отчего начальство бросает на него такие недовольные взгляды. Основная масса дружины собралась минут через десять-пятнадцать. Рыжий адепт Огня, русые красавцы-витязи, однажды встретившие на воротах, не такой гармоничный лицом и не такой высокий Андрей, вцепившийся со всем дружелюбием в новичка, попавшего в оборот на турнире. Не в числе первых явился и Игорь со своим приятелем Глебом. Как правило, увидев Прохора, парни становились расторопнее. Широкие мужские шаги энергично направлялись на исходные площадки.

Сзади вскрикнули и выронили задребезжавшую по полу крышку. Я повела ухом, не оборачиваясь. Стахий зашикал на пришлых работников, размахивая руками и опасливо оглядываясь на меня. Не стала вмешиваться, не интересно.

Повариха Маша зачарованно двинулась ко мне, но Стахий развернул её за плечи, выдворяя обратно на кухню. Маша даже не пикнула.

Прохор не спускал расхлябанности. Количество упражнений скакнуло похлеще курса валют в последнем выпуске новостей, который я смотрела, кажется, месяц назад или около того. Новички, ещё не познакомившиеся с Прохором по-настоящему, слегка недоумевали, почему обычная разминка так затягивалась, но большая часть отряда не была удивлена. Прохор имел талант к дрессировке, недочётов не прощал.

В восемь утра завтрак был накрыт. Обычно исчезавшие в кухне помощники и повар собрались у вытянутого, потемневшего от времени стола и заворожённо смотрели на меня. Я им не мешала.

Парни отправились в душ по разным башням, бездумно запрыгивая в галереи через сквозные проёмы продуваемых из пропасти стен, упираясь руками в тонкие жерди разделителей, поддерживающих острые навесы галерейных крыш. Прохор прошёл внутрь, обтираясь полотенцем. Он серьёзно продвинулся в обращении с огнём – уже почти не потел; а вообще адепты Огня не должны принимать душ сразу после физической нагрузки. Врачи не рекомендуют, достаточно вытереться влажным или сухим полотенцем. Прохор галантно подал мне руку, помогая спуститься с невысокого подоконника, снял с меня пальто и передал шедшему следом Сергею, косящемуся из-под нахмуренных русых бровей на шелестящий в зале лес. Деревья росли не сплошной чащей, основные направления были свободны, на кухню и на лестницы можно было попасть беспрепятственно, зато в углах и на свободных участках наливались силой и соком дубы и ели. Сергей шокировано застыл не из-за леса, прижал к груди переданное начальником пальто, от рук начавшее малость дымиться. И ладно, всё равно даже не я выбирала.

Я на ходу помыла руки, обтирая горсти влагой из воздуха и туда же её незримо возвращая. Издали отметила смену столовых приборов и новый сервиз. Не смогли удержаться, должно быть, давно ждали повода. Никаких прохудившихся тазов вместо гонгов и сломанных скалок вместо колотушек.

Жрицы вышли к завтраку в нелепо старомодных и одновременно вульгарных платьях, цепляясь долгими подолами за всё, что можно и нельзя. Возможно, стоит распределить между ними выбранную Магом одежду? Она дорогая, но мне не очень нравится. Девицы предсказуемо начали плутать в трёх соснах и ахать насчёт моего леса. Не вдаваясь в повторяемые ими друг за другом слова и одинаковые повизгивающе скандальные интонации: откуда-де он взялся, и что-де за бред, и чья-де эта глупая шутка…

Я неторопливо прошла к трону. Как раз к возвращению дружины.

Трон – штука красивая, но на вид неудобная. Ладно, ради такого дела можно потерпеть. Села с осознанием собственного достоинства. Стахий тут же занял место Алмаз, по левую руку от меня.

Такого обращения девица не ожидала, даже в день, когда в домах будет расти лес, а свиньи начнут летать.

– Стахий! – Алмаз хватала воздух ртом, как рыба.

Я демонстративно внимательно смерила её взглядом, заставляя замолчать.

Позволив себе минутный ступор, попялившись на меня обиженно округлёнными глазами, жрица тихо нашла себе другое место.

Девицы так растерялись, что едва не забыли, как удерживать грудь в рамках декольте, для этого грудную клетку требовалось держать надутой, как парус корабля под тугим ветром. В зале повисло молчание. Выбитый из колеи Сергей, надо сказать, так и стоял с пальто недалеко от двери.

– Прошу, садитесь, – я приглашающе повела раскрытой к потолку ладонью.

Чи, подготовленный к моему визиту, подал мне тарелку с фруктами и по-ресторанному оформленным омлетом.

Ох уж эти любители гляделок! После злющих глазищ Тимура пусть на меня смотрит хоть тысяча глаз – не подавлюсь!

Я принялась за еду. Полноценную компанию за столом мне смог составить лишь Прохор. Остальным отчего-то кусок не лез в горло, хотя казалось бы я не давала оснований полагать, что намерена скверно сказаться на их беззащитном передо мной пищеварении. Способность воздействовать на жидкости чужих тел нигде не оговаривалась, и я не собиралась волновать собравшихся признанием, что могу.

Приятно было ради разнообразия отведать что-нибудь кроме супа, который мы ели в мажьей квартире круглыми сутками. Суп, к сожалению, не та жидкость, что со временем становится ценнее.

Позавтракав, я поднялась с трона. Стахий спешно подал пример, поднимаясь вслед за мной на ноги. Старцы, молодые люди и девушки почтительно встали со своих мест.

Приятно.

– Пойду, приберусь, – объявила я.

Вопросы и возражения не прозвучали. Прохор молча пошёл за мной.

В прежнее моё полусанаторное-полушпионское пребывание в Храме я нередко задавалась вопросом, отчего помещения внутри внешне продуманного и имеющего симметричный контур Храма так хаотичны и неудобны для жизни. Оглядываясь назад, не знаю, что приводило меня в замешательство. По-моему, всё очевидно. Требовалось просто прибраться, чего до сего момента отчего-то не догадались сделать.

Храм тем временем разминался и приходил в себя, ступени пружинили под ногами. Я взялась за второй этаж, где располагались комнаты старцев и служительниц. По-моему, комнаты должны образовывать не нелепый квадрат внутри внешних стен Храма, это просто неудобно, а по крайней мере идти по периметру, чтобы внутрь проникал солнечный свет из окон. Так-с, сделаем комнаты приятной площади, скажем, по двадцать четыре квадратных метра. Не хотелось бы лишать света комнаты, расположенные не по периметру. Можно собрать в центре различные подсобные помещения или что-нибудь развлекательное, вроде театра или бассейна. Люди не проводят там много времени, естественный свет в принципе там не нужен. Вот ещё что – неплохо бы увеличить медотсек. В конце концов, Захар больше всех участвовал в моём обучении и может получить небольшую, то есть, как раз-таки большую премию в виде расширенного медотсека.

Полуприкрываю глаза, мысленно интересуясь у Храма о наличествующей мебели. Мебели у Храма навалом. Сразу дооборудываю осмотровую дополнительными шкафами.

Стены перестраиваются, мебель переносится по воздуху, вещи владельцев перекочёвывают на указанное место. И всё сразу. Всё равно что оказаться в центре торнадо, заглянувшего на распродажу мебели. Ну или как в Мойдодыре. Или в Федорином горе.

Замечаю, что Прохор жмётся ко мне. Какая я нечуткая и невнимательная. Люди ведь не любят торнадо.

– Всё в порядке, – похлопываю его по открытой до локтя руке, не придумав ничего более утешительного. – Это приёмы Воздуха и Земли. Ни с кем ничего не случится – это быстро.

Действительно, перестановка и перестройка заканчиваются прежде чем я произношу «ничего».

Прохор несвойственно бледен, но держится.

С третьим этажом проще. Он исключительно для меня и моих названных родственничков. Стоит переступить порог залы, в камине вспыхивает огонь. Тут всё так же пусто, как и в те времена, что я заглядывала сюда гостьей. Не планирую ничего менять. Только хочу занавеси на окна. Вероятно, не помешает поставить кровать, хотя в моём случае отсутствие кровати не означает наличие проблемы. Для меня земля перина, вода покрывало, воздух колыбельная, а огонь очаг. У меня всегда всё есть.

– Ты будешь жить здесь? – с надеждой спросил Прохор, отвлекая меня от размышлений.

Интонация льстит. Искренность подкупает.

– Я бы хотела, – признаюсь со вздохом. – Не думаю, что получится.

Прохору известны мои обстоятельства.

Переделываю комнаты для Тимура и Вениамина. Переношу их в одну сторону. Разделяю спальни, кабинет и гостиную перегородками. Заполняю мебелью. В гостиной размещаю изобилие диванов, отчасти затёртых, журнальный стол и высокий сервировочный, на всякий случай. В кабинет ставлю письменный стол, кресло, пару стульев, вешаю на стену пару полок. В спальнях по кровати, тумбочке, торшеру и вешалке для одежды.

С четвёртым этажом разбираюсь с третьего. На четвёртый этаж переносятся ценности в стеллажах и обсерватория.

Подземная система также нуждается в преобразовании, но предпочитаю заняться ей в следующий раз, без спешки, как и библиотекой.

– Прохор, напомни мне потом, что нужно отреставрировать мебель в гостиной.

«Дубль» послушно кивнул, не требуя платы принимая на себя работу секретаря. Интересно, мне положен секретарь?

Я вернулась в преображённую осмотровую. Захар уже был на месте и в недоумении. Мы застали его согнувшимся пополам напротив шкафа для инструментов, с побагровевшим лицом и побликивающей под лампой плешью.

– Большая честь для меня… – сбивчиво поприветствовал адепт Воды, резко распрямляясь. Краска схлынула с его лица, но отдельные красные пятна не торопились исчезать.

Я бодро пожала протянутую руку. Горячая ладонь задержалась на моей, словно прикасалась к святыне, дарующей богатство, любовь, успех или ещё какой расхожий стереотип блаженного счастья.

– Так гораздо удобнее, – он неопределённо повёл рукой по сторонам.

– Я так и подумала, – киваю без ложной скромности. – Прохор, занимайся прямыми обязанностями, я здесь задержусь.

Прохор коротко поклонился на прощание, развернулся и ушёл на плохо гнущихся ногах.

– Я бы хотела участвовать в осмотре больных.

Захар не посмел возражать.

Первой явилась Лилия Кензи с хроническим насморком. Она долго с ним мучилась, а Захар мучился с ней. Чуть больше, чем свой насморк, Лилия Ивановна любила обсуждать чужую жизнь.

– Здравствуйте. Синусит. – без пауз сообщила я, не дожидаясь, когда утомительная пациентка переступит порог.

– АААААА! – Кензи заверещала дурным голосом и убежала куда-то, шарахнувшись о дверь и вскинув руки.

Мы переглянулись с Захаром. Лекарь философски пожал плечами и продолжил сортировать травы, присланные с гор Эскамеруна. Молчаливость, владевшая Прохором, перекинулась и на него. Он точно так же помалкивал и держался поблизости под каким-то благовидным предлогом, при этом избегал, как и начальник дружины, вести себя как равный – уж чего проще, если хочешь быть рядом с тем, кто сидит за столом, сядь с ним. Ничего подобного, как недавно Прохор предпочитал сидеть на полу у ног, так Захар суетился вокруг шкафчиков. Он позволил себе лишь краткий комментарий насчёт Кензи:

– Она вмиг оповестит весь город.

Таков план.

Вторым появился Набаков. Он ещё был не в курсе. Я даже засомневалась в способностях драгоценной Лилии Ивановны. Набаков пролепетал что-то в высшей мере почтительное и неразборчивое и не сразу разобрал требование расстегнуть рубашку.

Захар помял руками впалую грудь, прислушиваясь. У Набакова на щеках был чахоточный румянец, он то и дело метал в меня быстрый смущённый взгляд и морщился от прикосновений опытного врача.

Захар неудовлетворенно цыкнул языком.

– Скверно. Надо было браться за ум, когда была простуда. Теперь больше всего походит на воспаление.

Лекарь тщательно подбирал слова. Казалось, ещё немного, и он зашевелит ушами, как маленький чуткий зверёк, подозревающий хищника неподалёку.

– Разрешите? – поинтересовалась я.

Набаков испуганно часто покивал.

Я приложила ладонь к голой груди. Верхняя часть туловища пациента моментально покрылась гусиной кожей, каждый волосок встал торчком. Я чувствовала лёгкие, они были в тройке сантиметров от руки, сипели в клетке из чахлой грудины. Воспаление у Набакова было не впервые. Захару пришлось отправить его тогда поближе к цивилизации и рентгеновским лучам и больше в истории болезни пациента не участвовать. Двустороннее воспаление. Мутная густая жидкость отложилась в обоих лёгких.

– Ощущения могут быть неприятными, – предупредила я, усаживая его на затянутую в плёнку кушетку. Шансов возражать я не предоставила. Зачерпнула жидкость и потянула её наружу через горло. Набаков захрипел. Ком вывалился наружу и отправился в раковину. Набаков, морщась, держался за грудь.

Так долго ждала момента попользоваться силушкой на пользу простых человеков, что, пожалуй, была излишне расторопна.

– Я бы рекомендовала травяной настой и сироп шиповника в чай. Первые десять дней по три раза в день и ещё двадцать дней по два раза в день… Набаков, предупреждаю, если вы не займётесь своим здоровьем, я запрещу Захару вас осматривать, вам придётся отправляться в обычную поликлинику, к людям, и вам там не понравится. Так что соблюдайте назначение.

Набаков покраснел и пристыженно собрался, прижимая к груди пакетик с травяной смесью и бутылочку с сиропом. Он хорошо знал, что ему «там» не понравится – как нетрудно догадаться по наименованию, был Набаков неместный, из людей, как назвался однажды Стахию, так и прицепилось, а в городе обычно обращались по первому имени.

– Хорошая работа, – похвалил Захар, потупив глаза и не вполне чувствуя себя в праве хвалить такую величину, как я.

Я сидела на стуле у шкафа, задумчиво держась за подбородок. Наравне с глубинным гулом, к которому я успела привыкнуть как к чему-то само собой разумеющемуся, нарастал многоголосый шорох. На первом этаже шушукались, на втором – шептались. Они и о половине моих способностей не предполагают. Как неосторожно. Похоже, только мы с Захаром работали. Не стала вмешиваться, пускай пошепчутся, у них ведь даже телевидения нет.

В спальне на втором этаже, например, развивалась сцена из молодёжного сериала. В перевёрнутой с ног на голову комнате (естественно, я не заботилась сверх меры о том, чтобы каждая фитюлька осталась на своём месте) шептались Эсфирь, Алмаз и Клара.

– Что теперь будет? – взволнованно вопрошала Эсфирь, для которой вопрос был ещё менее праздным, чем для других, но оттого ничуть не более разрешимым.

Козырем служительниц всегда была красота. Которая меня мало интересовала. Эсфирь на фоне остальных располагала женственностью и мягкостью, за что можно было простить некоторую неразумность и наивность. Но за это, как правило, склонны прощать лишь мужчины.

– Не знаю, – отрывисто сказала Клара, беспокойно теребя в руках какую-то безделицу.

Алмаз раздражённо вырвала вещицу у неё из рук и швырнула об пол.

Безделица оказалась музыкальной шкатулкой.

– Что с нами будет? – трагично всхлипнула Эсфирь под зловеще дребезжащий мотив.

– В Храме испокон веков держали Жриц, – выдавая нервозность, быстро заговорила Клара. – Это традиция! Каждый из избранных обязан защищать традиции вверенной нации! Я не собираюсь терять место. В конце концов, если она женщина, то должна войти в наше положение. Не думаю, что будет сложно надавить на жалость…

– Думаешь, – Эсфирь шмыгнула носом, – нас правда, ну это … содержали ради того, чего мы думали?

– Это должен был быть мужчина! – резко заметила Алмаз, приканчивая шкатулку ударом каблука. – Но раз так, то тут ловить нечего. Мужчина – не проблема.

Работа разума Алмаз меня не вдохновляет. Под хватающую за сердце мелодию воскресшей шкатулки, смещаюсь со сквозняком в комнату, где приглушёнными тонами беседуют герои интеллектуального политического детектива.

– Что теперь будет? – риторически пожимает плечами Стахий.

– Не представляю, – с аналогичной пассивностью отвечает Корней. – Можно было ожидать чего угодно: психопата, шизофреника, лунатика, но только не женщину. Она, по твоему мнению, сильна?

– Сомневаться не приходится. Можно ли ей довериться – вот вопрос. Она дала отпор Магу, но мы не знаем её характера. Самостоятельно действовать Маг ей не позволит… ещё неизвестно, может, мы ей выложим свои выводы, а она тут же передаст их Магу.

– Мда, – протянул Корней, сжимая подлокотники кресла. – Они только-только воссоединились. Как ни крути, между ними существует тесная взаимосвязь. Сейчас их эмоции на пике, отношения самые тёплые…

Я беззвучно хмыкнула.

– …есть один пациент с застарелой травмой… – щёки Захара окрасил чужеродный румянец. – Может, взглянете?

Прихожу в себя. Чувствую, как взор возвращается под потускневшие радужки. Киваю.

Захар поспешно покидает кабинет.

Не сразу осознаю, что впервые за шестьдесят часов осталась в одиночестве. Вдыхаю полной грудью. Пахнет мазью от нагноений и назальными каплями. Предпочитаю вдохнуть воздух с улицы. Осень пахнет приятно.

Долгожданный гость явился незамеченным. Вошёл в дверь, минуя отвернувшегося от входа Прохора, погружённого в себя и жгущего сигареты одну за другой. Пепел летел вниз, за край острова, исчезая в толстом слое облаков. Гость видел Прохора, но не решился с ним заговорить. Мужской силуэт имел слишком суровый и независимый вид, если не сказать угрожающий. Утро сохраняло прохладу, а небрежно скрученная жгутом рубашка висела на одном плече мужчины, не скрывая ни развитой плечевой мускулатуры, ни жестоких шрамов на спине.

По другую сторону двери гость оглядел с благоговением густой лес, растущий прямо из пола вдоль всех стен, витражные окна и светящийся трон. На пути ему опять никто не попался. Гость прошёл внутрь, не зная, как поступить. Случилось так, что гость поднялся на второй этаж, избежав встречи с Сергеем, бродящим с пальто, и старым Тихоном, коснулся было рукой двери комнаты Алмаз, но передумал и, подчинившись неожиданному порыву, без стука вошёл в осмотровую.

В осмотровой, сразу распознав назначение помещения, гость увидел ухоженную молодую девушку, весь облик которой дышал дороговизной. Даже поза выдавала чем-то состоятельность, расслабленная небрежность, которую сотни тщательно тренируют в себе и с которой лишь единицы рождаются. Гость не мог сказать, повернулась ли девушка на звук открывшейся двери или изначально смотрела на неё. Движения тела были неуловимы, как было неуловимо изменчиво лицо. Девушка приветливо улыбнулась гостю.

Мою улыбку не назвать искренней, в ней всегда сквозит слишком много хитрости, но когда я довольна, этому сложно противиться. Сейчас я улыбаюсь, как сытая и обласканная кошка. Мои глаза – щёлки, я готова замурлыкать, возможно, даже позволю себя погладить.

– Здравствуйте, – улыбается в ответ Сафико. – Вы не могли бы подсказать, где я могу найти Захара?

– Здравствуй, Сафико. Он скоро подойдёт. Это его кабинет.

Живая. В закрытом платье и бежевом пальто, по плечам и спине рассыпаны блестящие кудри, в глазах радость и немного тревоги, брови и губы выдают удивление. Когда я видела её в прошлый раз, её лицо не выражало ничего. Я не успела заплатить ей добром за добро, и до самого момента, как перед ней открылась дверь, боялась поверить, что план удался. Что моя подруга жива.

Жестом приглашаю садиться.

– Извините, как вас зовут?

– Васса.

– Боюсь, ваше имя мне незнакомо, – продолжает сыпать этикетными любезностями Сафи, расправляя подол, прежде чем сесть на предложенный стул.

Снова улыбаюсь.

– Откуда вы обо мне знаете?

– Ну, мне многое известно, – неопределённо протягиваю я, – например, я знаю, что ты впервые в городе при Храме. Серьёзно занимаешься медициной. Родилась в семье адептов Воды. Прожила всё время в одном из городов Стихий. Никогда по-настоящему не влюблялась. Всей одежде предпочитаешь платья и очень любишь лето.

Сафико серьёзно растерялась, но решила обернуть сказанное в шутку.

– Если вы всё знаете, может расскажете, что происходит в городе? За пределами Храма все сами не свои, а в Храме – ни души.

– Всё просто, – подкупающе искренне вздёргиваю плечом, – в Храме сегодня день генеральной уборки.

Захар с трудом приоткрывает дверь, затаскивая за собой на первый взгляд сопротивляющегося пациента.

Сафи вскакивает с места. Захар мельком одаряет её взглядом. Хмурый мужчина за ним шумно дышит через нос, безжалостно стуча по полу костылями.

– Тяжёлое утро, Остап? – мимоходом интересуюсь я, подворачивая рукава неоправданно дорогой рубашки.

Всклокоченный Остап смотрит на меня из-под сивых бровей. Ему неинтересно, откуда я знаю его имя. Захару должно было стоить немалого труда вытащить его из унылой берлоги, в которой не менее уныло тянулись для инвалида невыносимо пустые и долгие годы.

– Как любое последние восемь лет, – хрипло отвечает мужчина, постаревший до срока.

Отчаяние, тщательно скрываемое, глядит на меня из серых глаз.

Взмахиваю двумя пальцами левой руки. Захар понятливо отнимает у повисшего в воздухе калеки костыли.

Глаза Остапа вспыхивают на миг, но их снова колет боль, и свет в них гаснет с новой обидой и очередной обречённой мыслью.

Дёргаю средним пальцем, пациент разворачивается в горизонталь, точно размещаясь на кушетке.

– Старый перелом? – риторически осведомляюсь я. – Несчастный случай? Нога что-нибудь чувствует?

Касаюсь щиколотки.

– Нет.

Ответ звучит резко, как лай. Иногда то, что не чувствуешь, причиняет ощутимую боль.

– Самый сложный случай на сегодня, – замечаю в адрес Захара.

Но лекарь не тушуется. Он в меня верит. Верит, в мои силы и в то, что я добродетельна и не оставлю вверенную мне жизнь в столь плачевном состоянии.

Сафико смотрит на нас во все глаза.

Когда смотришь сквозь кровь, видишь всё в одном цвете.

– Кости сломаны в нескольких местах. Пять полноценных переломов, не считая трещин и сколов. Три срослось правильно, образовалась надкостница… подозреваю, доктора прибегали к магическим средствам – слой надкостницы слишком толстый. Остаётся два неправильно сросшихся перелома. Что скажете?

– О чём? – вздохнул Остап.

– Согласны на новые переломы, длительную реабилитацию, боль, борьбу… жить дальше?

Остап задумался.

Крепко закрыл глаза:

– Ты хоть понимаешь, о чём говоришь?

Склоняюсь над ним, на уровень его всклоченной заросшей головы.

Он открывает глаза, чтобы встретить мой взгляд, каким он был в первые часы после расщепления на две части. Молча смотрим друг на друга. Сафи прижимает руки к сердцу.

– Согласен, – выдыхает Остап обречённо. Он не может беззаботно поверить, жизнь была с ним слишком неласкова.

– Не будем тянуть.

Я хорошо оборудовала медицинский кабинет. Здесь есть и операционная, и лаборантская, и лазарет, и душ с ванной, и кладовая.

Захар следит со стороны, редко прерываясь, чтобы моргнуть.

Обмываю пациента, тщательно очищаю кожу и волосы. Я, конечно, не собираюсь резать его на кровавые нестерильные куски, но так нам всем будет гораздо приятнее иметь с ним дело.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.