Я ждал тебя…
Анна Пушкарева

© Анна Пушкарева, 2022

ISBN 978-5-0059-1802-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Детский дом – это всегда Голгофа, какие бы условия ни создавались там стараниями персонала. Вот кто-то скажет, это всё равно лучше, чем жить в семье, где оба родителя – алкоголики, но Антон к своим двадцати пяти годам уверился, что ничем это не лучше. Во всяком случае, сам он давно простил своих родителей и бы отдал все, чтобы хоть одним глазком взглянуть на них.

Почему-то считается, что сироты ненавидят своих родителей. Да, должны бы ненавидеть, но любовь, она всегда почему-то больше… Да, ненавидеть должны, и стараются ненавидеть, но он-то лучше других знает, что все дети, у кого только остались семейные фотографии с папой или мамой, – бережно хранят это сокровище кто под подушкой, кто в шкафчике. Возможно, эти снимки – единственная веревочка, позволяющая не потеряться в жизни, не осиротеть окончательно. Единственная дорожка, по которой еще можно вернуться в прошлое и найти родных людей.

В их приюте находились дети разных возрастов, с разными историями, – объединённые, разве что, только той пугающей общностью, что их родители жили и здравствовали, лишенные родительских прав; истинных сирот было единицы. Поэтому дети, уже кое-что понимавшие в жизни, надеялись, что рано или поздно родители опомнятся, завяжут с порочной жизнью и вернутся, чтобы забрать их отсюда. Не то, что бы здесь было совсем плохо… Но всё-таки все мечтали уйти из этого мрачного, унылого, холодного и сырого дома. И ждали не усыновителей, а именно своих, родных маму с папой, – но никто не приходил.

Конечно, кто-то из этих нерадивых взрослых погибал, заморенный сам собою, но у детей надежды было не отнять, – и каждый ждал, ждал по-своему: кто-то – тихо растворившись в своем ожидании, кто-то громко, с плачем и истериками. А все потому, что даже самому маленькому человеку нужно, чтобы его кто-то любил и в нем нуждался. Никому не нужный человек погибает.

Антон сам вышел во взрослую жизнь из этих стен, – и в эти же стены был вынужден вернуться. Когда он был маленьким, он тоже ждал. Всё его существование здесь превратилось в ожидание. Это было не так уж и плохо, потому что он развил в себе такое недюжинное терпение, которому мог бы позавидовать любой медиум. Но к нему, так же, как и почти всем детям здесь, так никто и не пришел. Плакать, стенать, пытаться привлечь хоть чье-то внимание к своей боли было бессмысленно, – тут у каждого была своя боль, а воспитательницам не хватало душевного тепла и великодушия, чтобы согреть ими детей.

Многие из них были профессионалами в педагогической науке, внимательными, тактичными. Но вот профессионалов в человеческой науке, науке человеческой души, катастрофически не хватало. И потом, у них были свои семьи, свои дети, – одним словом, своя жизнь, главная, основная, куда они стремились всеми своими помыслами, – и протекала она далеко за пределами этих стен.

У Антона не было любимой воспитательницы. Можно сказать, что он намеренно не стал ни к кому привязываться, чтобы не создавать конкуренции, оставляя другим детям больше шансов на внимание. И потом, ему было стыдно за себя, и он не верил, что может внушить кому-то симпатию. В детском доме, куда он попал по распределению, содержались дети с различными отклонениями и пороками развития, хотя его недуги не были обусловлены дурной наследственностью. Он родился совершенно здоровым. И только накатывали иногда полустершиеся детские воспоминания о том, что кто-то, чей облик скрывала темнота, нещадно бил его. Антон помнил только пальцы, которые хватали его за разодранный уже воротничок детской рубашки, – это были женские пальцы с длинными кривыми ногтями, с которых почти облупился темно-красный лак. Эти пальцы мотали, дергали его из стороны в сторону, хотя он не понимал, в чём был виноват, что он сделал не так…

Антон не помнил, что плакал или кричал в тот момент, – он как будто молчаливо раздумывал всё это время, за что его бьют, и не находил ответа. Хотя нет, он всё-таки защищался, пряча голову под детские ладони и кольями выставляя вперед острые, худые локти.

Оборона не помогла, и результатом того боя в темноте стала потеря правого глаза. От сильного удара Антон потерял сознание, а очнулся уже в больнице. Шевелиться он не мог – всё тело вспухло и ужасно болело, – чувствовал только, как из правой глазницы из-под повязки что-то сочится на правую щеку. Он думал, это слезы, но его глаз сохранить не смогли.

После выписки из больницы домой Антон больше не вернулся, а попал сюда, в этот детский дом для социальных сирот. Здесь у него начал развиваться еще один недуг: со временем стала отниматься и усыхать правая рука ниже локтя. Никто не мог понять, отчего это; врач, который его осмотрел, говорил на каком-то неизвестном Антону языке, и всех слов которого мальчик понимал лишь предлоги. Антон ты адыг свой диагноз ещё до того, как вышел из врачебного кабинета.

Провожая его до двери, врач как будто участливо похлопал его по плечу и изрёк:

– Поменьше нервничай, пацан! Все болезни – от нервов.

Потом Антон пил выписанное уважаемым эскулапом горькое лекарство, которое вроде бы помогало, но которое впоследствии не смогли закупать в силу его дороговизны…

Глава 2

Антону не удалось толком выучиться – его признали негодным к учебе ввиду инвалидности. Он и правда быстро уставал, но вовсе не от того, что, как считали педагоги, страдал рассеянным вниманием. Напротив, он мог бы долго сосредотачивать внимание на одном предмете, тщательно изучая его, – если бы ни поврежденный глаз. Именно из-за него мальчик не мог долго сидеть за учебниками или смотреть на доску – перед здоровым глазом из-за перенапряжения начинали бегать черные мурашки.

Правый глаз зажил, но являл собой теперь жалкое зрелище. Вообще, человек без глаза – это, согласитесь, явление неожиданное и не ожидаемое. Оно повергает в какой-то первобытный ужас. Если вы все еще не верите, что глаза – зеркало души, то посмотрите на человека, лишенного одного или обеих глаз, – всё сразу станет ясно. Человек без глаза, – это как стена, через которую невозможно ни войти, ни выйти, обменяться переживаниями, получить те впечатления, о которых нельзя сказать словами.

Глазное яблоко стало похоже на высохший пузырь, заполненный чем-то наподобие гноя, и наполовину затянулось омертвелым веком, изредка дрожавшем в каком-то бессознательном импульсе. Этот глаз лихо уродовал Антона, хотя мальчишка понимал, что и без своего увечья он не был бы привлекательным. Широкое лицо с невнятными чертами, выступающий лоб с глубокой поперечной складкой посередине, – всё это не смогла скрасить даже наступающая юность. Антон избегал смотреть на себя в зеркало, он не любил своего отражения.

Несмотря на то, что он так и не выучился, Антон настолько натренировал левую руку, что у него был вполне понятный почерк. Писать и читать его учила одна воспитательница, доброй души человек, к которой он даже готов был привязаться, но которая, к сожалению, надолго у них не задержалась. Она по-настоящему жалела этих бедных ребятишек, но была слишком перспективным специалистом, чтобы остаться работать в таком гиблом месте.

Но мог ли он гордиться своим почерком или тем, что умел создавать невероятные изделия левой рукой? Нет, ведь это было просто результатом упорных тренировок, не больше. Антон понимал, что в его образовании зияет черная дыра, без следа пожирающая все его попытки стать хоть чуточку просвещеннее. Он не мог превозмочь притяжение этой дыры в одиночку, но не находилось никого, кто подал бы руку и вытащил бы его из невежества.

К сожалению, в детском доме не было ни хоть какой-нибудь захудалой библиотеки, ни, тем более, интернета. Здесь большинство детей годами учились управляться с ложкой и хоть мало-мальски себя обслуживать, – куда уж им было до книжек и учебников? Да и работа в последнее время пожирала всё его свободное время.

Жизнь Антона проходила в монотонном и тяжелом труде. Бывает, что счастливый случай улыбается людям, – в его жизни счастливого случая не представилось. Из этого детского дома он попал в приют для подростков, где пробыл до совершеннолетия, а потом вроде бы началась взрослая жизнь, но начинается ли она действительно у сирот – большой вопрос. Кажется, что они так и остаются на всю жизнь немощными, потерянными детьми.

Антон, как и большинство сирот его возраста, был ко взрослой жизни не готов. Вернее, в силу многих непреодолимых обстоятельств, одним из которых было отсутствие образования, он не подготовил себе в ней места. Между ним и этой жизнью лежала глубокая пропасть, и он не мог двигаться дальше, а мог лишь пятиться назад. Работу Антон не нашел и был вынужден вернуться туда, откуда начинался его безрадостный путь. Здесь денег ему толком не платили, но за его работу он, по крайней мере, был обеспечен пищей и кровом.

Ну как пищей? Ел он отдельно от детей, и не всегда то, что ели они; в основном ему доставались объедки с общего стола. Предварительно они проходили тщательную ревизию на кухне, – и до Антона доходили сущие крохи. Он недоедал. Его тело лишь каким-то чудом еще не высохло, – наверное, закалилось постоянным холодом, сыростью и тяжелым трудом. Он никому не признавался, что часто испытывает головокружения, – но кому здесь пожалуешься? И то хорошо, что не гонят на улицу.

Ну как не гонят? Ему отвели крохотную каморку под лестницей, рядом с подсобным помещением, где хранился рабочий инвентарь: ведра, швабры, вечно влажные и дурно пахнущие половые тряпки. Это был, в сущности уже подвал, где людям, по элементарным понятиям санитарии, жить нельзя, – но директор сказала, что другого угла для него нет. Антон согласился и на это, а что ему оставалось делать? Да, он слышал, что сиротам по достижению совершеннолетия государством выделяется квартира, но абсолютно не знал, как заявить о себе, какие бумаги подать и куда. Если бы он остался совсем один, он, наверное, погиб бы, потому что совершенно не был приспособлен к жизни обычных людей. Всё то, что для них было в порядке вещей, пугало его своей новизной и непонятностью, а здесь у него был какой-никакой дом и какая-никакая семья. Хотя бы какие-то живые души рядом. Он был благодарен Богу, что у него было чем заняться и где остаться на ночь.

В каморке стоял постоянный полумрак, небольшое, грязное окошко находилось под самым потолком. От этого стены казались очень толстыми и как будто сдавливали его со всех сторон. Антон старался поддерживать здесь чистоту, но антисанитарные условия усугублялись, несмотря на все его усилия. На стенах постоянно скапливалась сырость, – видимо, он находился где-то совсем рядом с канализацией, которая, в свою очередь, тоже не была устроена правильно и давала жуткий конденсат. Порой он, вымотанный до предела, возвращался к себе за полночь, а со стен текло так, что можно было подумать, что где-то над ним начался потоп. Приходилось, забыв о сне, что-то с этим делать, протирать стены тряпкой. Особенно ситуация усугублялась после дождя, а в этом году лето выдалось очень дождливое, и дня не проходило, чтобы ни лило.

В его каморке стояли невыветриваемый затхлый запах и постоянная сырость, – неудивительно, что и кашель его стал уже чем-то обыденным, хроническим. Но, вот странность, Антон никогда не болел так, чтобы с температурой слечь на несколько дней. Должно быть, мысль о том, что никто не будет за ним ухаживать, держала его на ногах. Он не болел уже несколько лет.

Глава 3

Антон был в детском доме за разнорабочего. Когда директор брала его на работу, ему так и не был озвучен список его обязанностей, и теперь он был вроде мальчика на побегушках. Делал всё, от самой тяжелой работы до самой незначительной, потому что не умел отказаться, сказать нет. Он боялся потерять то малое, что у него было, поэтому безропотно позволял на себе ездить. Грузил мешки с мукой, крупами и картошкой, мыл полы, чистил детскую обувь, дворничал и много чего еще.

Никто ни разу не спросил, устал ли он. Все только давали поручения. Он был этаким служкой для общего пользования. Как он сам к этому относился? Ненавидел ли этих людей, которые держали его в чёрном теле, почти в рабстве? Нет, ненависти не было в его душе, он был рад помочь всем и каждому, кто к нему обращался. Положа руку на сердце, кто смог бы помочь им, если не он? Хотя его никто не ценил, он знал, что в нем нуждаются, и это немного согревало его сердце. Мужчин среди персонала не было, одни женщины, – ну как бросишь их одних решать мужские проблемы? Может быть, вынужденные постоянно решать неженские задачи, они оттого и были вечно недовольные, неприветливые, а порой даже агрессивные.

Как бы то ни было, про себя Антон считал этих людей своей семьей, до мелочей изучив каждого из них. Угадывая их настроение, наперед мог сказать, всё ли хорошо у такой-то, или что-то не ладится. Он тонко чувствовал людей, благодаря своему длительному, молчаливому их изучению. Он оправдывал их, говоря себе, что они просто люди, со своими слабостями, – а себя в глубине души считал недостойным даже их пренебрежительного отношения.

Антон знал, что окружающие испытывают к нему отвращение. Очень хорошо это было видно по тому, как к нему относились дети. Они, как известно, своего отношения не прячут, не лицемерят и выносят свои вердикты, не жалея людей вокруг. Иногда они совсем не правы, но все же услышать о себе нелицеприятный отзыв из детских уст – достаточно больно.

Здесь были такие дети, которые в силу своих психических болезней, толком никого не воспринимали, боялись всех и вся, – но они, как считал Антон, были самые добрые. Они никогда никого не обижали, не оскорбляли, думая, что каждую минуту их собственная жизнь подвергается смертельной опасности. Они существовали в состоянии постоянного страха. Антон им симпатизировал, ему хотелось защитить их от невидимых врагов, утешить, но они не давались ему, избегая так же, как и всех остальных.

Зато другая категория детей не давала Антону спуску. Это были дети озлобленные, мрачные, с желанием разрушать всё вокруг, которые не узнали, что такое любовь, в их душе не сформировалось и не расцвело это чувство, они пришли в мир с психологией преступников. Пока они были еще маленькими, их преступления тоже были маленькими и считались злобными шалостями. Никем толком не пресекаемые, эти дети вырастали в твердом убеждении, что правда – на их стороне.

Для этих детей не существовало авторитетов, они взирали на взрослых, как на объект своих психологических опытов, будь то рядовая воспитательница или директор, – что уж говорить об Антоне! Они всячески издевались над ним: когда он подметал двор, они намеренно проносились по куче мусора или листьев, растаскивая и распинывая все в разные стороны, – и ему приходилось начинать работу заново. Когда он ел, даже не с ними за одним столом, а в отдалении, они кидались в него огрызками от яблок и рыбными косточками. Дразнили его страшилищем и лешим, – потому что он был невысокого роста, а главное, – отпустил бороду и редко стриг волосы, надеясь хоть немного спрятать за ними свое отвратительное лицо. Челку Антон намеренно отпустил ниже глаз, и сальные, скатавшиеся пряди бросали странные тени на его лицо, изредка обнажая блестевший, влажный левый глаз.

Когда его дразнили, он, казалось, весь стремился забраться, спрятаться под эту челку, и смотрел оттуда полным страдания взглядом. Он не должен был реагировать на оскорбления, ведь перед ним были всего лишь невоспитанные дети, – а они, чувствуя вседозволенность, распалялись еще больше. Потому что когда-то самые дорогие люди обошлись с ними жестоко, теперь они мстили всему миру, и на них не было никакой управы.

Ждать хоть какой-то защиты от директрисы не приходилось, да и унизительно было бы жаловаться, что, дескать, малолетние допекают его. Он, двадцатипятилетний детина, не мог найти управу на мелюзгу? Не мог, не умел обойтись жестоко с детьми. Да и потом, и директриса, и воспитательницы, конечно, все видели, но закрывали глаза на происходящее. У них было много других дел.

Антону приходилось терпеть; за семь лет он смог довести свое терпение до совершенства. И потом, он заметил, что терпеть проще, когда оправдываешь других людей и прощаешь их, даже если они об этом не догадываются. Таким золотым терпением он обладал не всегда: вначале приходилось очень сложно, он был, как загнанный зверь, у которого вырвали зубы и когти. Возвращался к себе в каморку, кружил взад-вперед в маленьком, замкнутом пространстве, с еле сдерживаемом желанием кричать, реветь, нередко разбивал костяшки в кровь, молотя кулаком по склизкой стене. А ведь ему нужно было беречь руки – они единственные кормили его…

Дети сменялись другими детьми, но ничего не менялось, и оскорбления продолжались. Как будто бы прежнее поколение передавало новому некий заряд ненависти. Но постепенно Антон понял, что не в нем дело и что ненавидят не его, а ту жизненную ситуацию, в которой оказались. Потому и брызжут злобой на всех окружающих – ведь они вынуждены контактировать с этим миром, но не знают другого отношения, кроме обид, упреков и ненависти. В глубине души Антон жалел их. Ему удалось в свое время сделать то, что не получалось у них – не заразиться этой беспричинной злобой, – и он начал относиться с пониманием к их поведению, как и подобает взрослому человеку.

Однако, оставались некоторые вещи, с которыми Антон так и не смог смириться. Он мог примириться со своей внешностью, с равнодушием персонала детского дома, с издевательствами детей, с бытовой неустроенностью, – но было нечто такое, бессознательное, что его душа так и не могла принять.

Начало лета было больше похоже на осень. Каждый день шел дождь. Обувь ребят, которую Антон должен был сушить и чистить по вечерам, была ни на что не похожа. Теперь ему требовалось в два раза больше времени, чтобы привести ее в порядок. Работать на улице тоже было невозможно: земля превратилась в месиво, в котором завязали ноги; на асфальте стояли лужи. Резиновых сапог у Антона не было, а его старые башмаки пропускали. Пока они еще не очень просили есть, но в скором времени обещали совсем разинуть беззастенчивые свои рты…

Нужно было готовиться к переезду в летний лагерь, но летнего настроения ни у кого не было. На душе у Антона, продрогшего до костей, скребли продрогшие кошки. В этом ливневом июне он вдруг почувствовал себя таким одиноким, никому не нужным! Еще и кашель этот усилился, душил его по ночам. Лекарств никаких не было. Антон думал о том, что нужно будет срочно вырезать и попытаться продать очередные шахматы, чтобы купить лекарства, проблема только в том, что у него не было ни минуты свободного времени. Да еще и дерево закончилось, нужно было где-то доставать…

Он всю жизнь был одиноким и никому не нужным, – так что же случилось с ним сейчас? Он перестал справляться с гнетом своего одиночества? Он держался из последних сил, и ему чудом удавалось не сорваться. Антон чувствовал себя таким усталым, как будто по его следам несколько дней к ряду шли преследователи, а он бежал от них, бежал, как старый волк, и совсем выбился из сил. Вместо дыхания из горла – сиплый хрип.

Он вернулся к себе в каморку по обыкновению за полночь. Стены в его комнатке снова плакали. Он машинально взял в руки тряпку, занес ее вверх, но не выдержал и повалился навзничь. Хорошо, что под ним оказалась кровать; Антон выключился сразу, не отдавая себе отчета, что надо бы переодеться и лечь в более подходящую позу. Он лежал на животе с неестественно вывернутыми руками и далеко выброшенным вперед подбородком. Его позвоночник изогнулся какой-то невероятной дугой. Но у Антона не было сил, чтобы пошевелиться; он вообще перестал что-либо понимать. Не чувствовал он и того, как из его левого глаза выбралась и шустрой змейкой побежала по щеке слеза. Все остальные чувства ушли, оставив место одному-единственному желанию. О Боже, как ему хотелось, чтобы на этом свете нашлась хотя бы одна душа, которая любила бы его!..

Глава 4

…Лет пять назад с Антоном случилось одна история, которая до сих пор не давала покоя его сердцу. Стояла осень, и он сгребал опавшую листву в глубине сада, у решетчатого забора. За решеткой кипела, шумела, разливалась совсем другая жизнь, куда-то спешили прохожие, им не было никакого дела до Антона. Антон старался не обращать внимания на этих людей, но рассматривал каждого из них исподтишка против своей воли. Они волновали его, завораживали, были для него, словно пришельцы из другого мира. Он пытался представить, по каким делам спешат они, кто ждет их дома, кто любит их. Он так хотел, чтобы хоть кто-нибудь из них остановился, обратил на него внимание, спросил, как у него дела. Когда он разговаривал с кем-то в последний раз? Антон не мог даже припомнить. Не так, чтобы по работе перекинуться парой фраз, а полноценно поговорить по душам… В его жизни такого никогда не было. Невысказанное за двадцать лет накипело внутри так, что он готов был взорваться, как проснувшийся вулкан. Антон стал замечать, что зачастую говорит сам с собой вслух, – и очень смущался от этого.

Вдруг к забору с другой стороны подошла женщина и, улыбаясь как-то приторно-сладко, поманила его к себе, не кистью даже, а кончиками пальцев. Очень это у нее вышло кокетливо, хотя кокетливость абсолютно не шла ее облику. Антон замер, потом нерешительно оглянулся вокруг, – может, она звала не его, а кого-то другого…

– Тебя зову, тебя… – подбодрила его женщина. Антон подошел, стараясь через железные прутья получше рассмотреть гостью. Она была невысокого роста, неопределенного возраста, ну лет, может, пятидесяти. Хотя… такие женщины, как она, стареют очень рано, могут и в двадцать быть совершенными старухами. По ее выродившимся чертам лица невозможно было сказать, была ли она когда-то красива. Лицо ее съежилось, заплыло, неприятно было видеть эти маленькие, красные, лихорадочные глаза.

Она была одета очень жалко, в старое пальто, от которого, было заметно, что оторван воротник. Дряхлые толстые нитки торчали в разные стороны, навевая грустные мысли. Антон скользнул взглядом вниз, и увидел, что она обута в калоши на босу ногу, и это – в середине октября… Но главное – запах… Он словно кулаком ударил Антона в нос. Это был запах застарелой мочи, перемешанный с водочным перегаром. Когда женщина открыла рот, Антона даже на приличном расстоянии обдало таким зловонием, что его затошнило.

– Что вам нужно? – спросил Антон в нерешительности. Ему хотелось поскорее уйти, но то, что он услышал от женщины, поразило его до глубины души.

– Сынок, сыночек! Наконец-то я тебя нашла! – женщина принялась хныкать, картинно утирая согнутым, слегка кривым и узловатым пальчиком навернувшиеся на глаза слезы. У нее были длинные ногти, с остатками уже почти облупившегося красного лака, – и как только Антон увидел эти ногти, его словно кипятком обдало, – и он уже не мог смотреть ни на что другое…

– Я – твоя мама… – продолжала причитать женщина и разразилась исповедью про то, как его у нее отняли, как долго и тщетно она его потом искала. Похоже, она была не совсем трезва, но Антон бросил свои дела и жадно внимал каждому ее слову. Из складок жалкого пальто женщина выудила черно-белую фотографию какого-то ребенка и теперь легонько тыкала в нее Антону; тот скользнул по снимку взглядом. Изображенного на нем ребенка Антон не знал, как не знал и того, как сам выглядел в детстве. У него не сохранилось никаких фотографий, ничего, что связывало бы его с родной семьей. И вообще, история его рождения и первых лет жизни уже настолько размылись в его памяти, что Антон и не верил, что когда-то был маленьким.

А теперь появилась она, раскаявшаяся и способная пролить свет на многие вещи. Она искала его! Она сожалеет о том, что столько лет они жили порознь! Антон возликовал, отбросив сомнения и доводы разума. Душа, раздувшись, как большой шар, подмяла под себя и, в конце концов, с треском раздавила протесты здравого смысла.

Антон, толком не слушая, что говорила ему женщина, всматривался в нее уже без отвращения. Ну да, она была падшей, испитой алкоголичкой, но разве он ожидал чего-то другого? Разве представлял он, что мать явится к нему красивой, статной, ухоженной, хорошо одетой женщиной? Нет, это была бы, увы, не его мать. Зачем обманывать себя? Крепкий запах алкоголя навсегда связался в его сознании с образом матери. Возможно, когда она носила его во чреве, она тоже не отказывала себе в удовольствии пропустить стаканчик-другой, поэтому Антону с рождения, хотя сам он никогда не употреблял, был привычен запах алкоголя. Он был для него так же обыкновенен и обыденен, как запах земли, которую он скреб граблями, запах одуванчиков на прилегающей территории, запах мокрой пыли, запах плесени в его каморке – и много чего другого.

Ухоженных красавиц Антон изредка видел сквозь железные прутья решетки. Они выходили из припаркованных автомобилей и не обращали на него ни малейшего внимания, почти всегда сопровождаемые не менее восхитительными спутниками. Эти существа, назвать которых земными у Антона не поворачивался язык, были для него как из другого волшебного мира, с которым он никогда не смог бы соприкоснуться. Однажды Антон стоял у витрины кондитерского магазина, в которой на красивом круглом блюде было разложено воздушное безе. У него было в кармане несколько сотен рублей, но Антон так и не купил вожделенное лакомство. Не потому что не мог себе позволить, а потому что считал себя крайне недостойным съесть такое волшебное пирожное. Точно так же смотрел он на благополучных красавцев и красавиц – любовался ими исподтишка, то и дело опуская глаза, как будто совершал какое-то преступление. В глубине души он даже не хотел, чтобы его мать была красивой и ухоженной женщиной, – и та, что предстала сейчас перед Антоном, вполне его устраивала.

Глава 5

– Боже, как ты похож на отца! – всплеснула руками гостья. Она то впадала в какое-то радостное возбуждение, то вдруг ее глаза снова краснели и набухали от слез. Потом женщина достала фотографию еще каких-то детей, – это, по ее словам, были его братишки и сестренка. Антон задрожал от счастья. Неужели у него… у него! наконец-то появилась настоящая семья?! Его почему-то не смущал тот факт, что женщина не позвала его выйти за ворота, чтобы обняться, ведь они не виделись два десятка лет. Антон не задался и другим вопросом: как узнала она его по прошествии столь долгого времени? Его сердце сладко саднило и настойчиво твердило, что все теперь происходящее не может оказаться ложью.

– Ну а ты как? Работаешь? – спросила женщина, как только закончила свой рассказ о младшем братике Антона.

– Ну да, – ответил Антон. Он почему-то вдруг застеснялся и боялся говорить, боялся, что скажет что-нибудь не то, и она уйдет.

– Ну… хоть платят тебе что-нибудь?

– Платят, – соврал Антон, потому что вот сейчас, например, у него и гроша за душой не было.

– Мммм, – промычала женщина. – Ты извини, что я тебя к нам домой пока не зову, ютимся, понимаешь, в однушке, а есть, бывает, совсем нечего. Малые, бывает, несколько дней без еды… Отец наш неделями пропадает, погуливает он… А я вот одна с детишками, перебиваемся… У меня же эта, инвалидность… Вот, чуть не побираюсь… Ты бы, это, денжонок нам не смог подбросить, немного, я бы яблок купила и муки, ребятам бы пирог испекла…

Антон сглотнул, – ему самому хотелось есть так, что сводило и скручивало кишки. Последний раз он ел еще утром, жидкую, водянистую кашу, а теперь стоял уже четвертый час, да и перелопатил он уже полдвора. Антон очень мучился голодными спазмами, а представив себе мамин яблочный пирог, теплое тесто, сочащееся рыхлым яблочным соком, он пошатнулся и чуть не потерял сознание. О еде ему лучше было не думать…

– Вы сможете прийти сегодня вечером, у меня с собой сейчас просто нет… – снова соврал он. В тот момент он не думал, что у него ни с собой, ни где-то еще вообще нет никаких сбережений. Перед ним стояла его мать, которая просила помощи, а где-то голодали его младшие братья и сестра, – и Антон решил, что он в лепешку расшибется, но денег достанет.

Женщина ушла осчастливленная. Антону вдруг так захотелось, чтобы она хотя бы подала ему руку, хотя бы немного поласкала его материнской лаской, потрепала бы его по щеке или волосам, пусть даже через решетку, поцеловала бы в лоб, – одним словом, подарила бы ему хоть немного тепла, которого у него никогда не было. Антон не помнил, чтобы к нему кто-нибудь когда-нибудь по-доброму прикасался, – разве что врач в детстве, когда осматривал его больную руку.

Антон был лишен не только общения, но и прикосновений, пусть даже бытовых, но таких важных в жизни каждого человека. «Если меня касаются, – значит, меня принимают». Антон не мог сказать о себе такое. Некому было просто пожать ему руку или ободряюще похлопать по плечу. Он ощущал себя в такой изоляции, что казалось, остальные люди отгорожены от него какой-то невидимой стеной, пробиться через которую не могли ни они, ни он.

Антон боялся первым нарушить этот барьер, не хотел навязываться людям. Порой его даже пугала эта сфера чувств и эмоций, и он говорил себе, что научился обходиться без нежностей. Поэтому то, что его мать ушла, даже не оглянувшись, он воспринял очень просто. «Конечно, ей нужно еще ко мне привыкнуть», – решил он.

Теперь Антону нужно было думать, где достать денег до вечера. Просить директора бессмысленно, – она сама весьма редко держала в руках живые деньги. Занять? Но у кого? У кухарок, у которых у самих семеро по лавкам? Забрать деньги у одних детей, чтобы отдать их другим? Да ему всё равно никто не занял бы, – знают ведь, что отдавать ему не с чего.

Но у Антона всё-таки был выход. Два года назад в детском доме делали ремонт, и он познакомился с одним рабочим из бригады, бывшим зэком, который отнесся к нему с участием. Этот бывший зэк в свободное время вырезал какие-то мелкие фигурки из остатков дерева. Поначалу Антон долго присматривался к этому творческому процессу, и понял, что зэк режет шахматные фигуры, да не простые, а все с каким-нибудь замыслом: белые фигуры у него становились славянами, а черные – татарами, то вдруг ангелами и химерами, то эльфами и гоблинами, – и резал он их всегда мастерски, несмотря на малый размер. Одним словом, помимо их прямого назначения, эти фигуры всякий раз рассказывали какую-нибудь историю или сказку. Зэк и сам был большим выдумщиком, с неистощимой фантазией, и всегда, когда что-нибудь вырезал, с чувством рассказывал какую-нибудь байку. Антон любил слушать зэка, хотя коллеги по строительному цеху не воспринимали того всерьез и по-доброму подтрунивали над ним.

Может быть, именно заинтересованность Антона привлекла к нему внимание мастера. Антон и слушал внимательно, и наблюдал пристально за каждым движением его пальцев.

– Хочешь научу? – спросил однажды зэк. Антон кивнул. Несмотря на то, что он был одноглазым и левшой, Антон схватывал все на лету и вскоре стал подавать большие надежды. У него были очень гибкие суставы, и инструменты, – примитивные и зачастую тоже самодельные, – просто плясали в его пальцах.

Пока в детском доме продолжался ремонт, зэк пестовал Антона и, в конце концов, научил парня всему, что умел сам. Расставались они тяжело, во всяком случае, Антон очень сильно переживал предстоявшую разлуку с человеком, который, пусть на короткое время, стал ему наставником и старшим братом. Но жизнь беспристрастно берет свое, дает и забирает, как меняла на рынке, – и совсем скоро зэка вместе с бригадой перевели на какой-то другой объект.

Перед тем, как распрощаться, он поделился с Антоном многими практическими хитростями: где брать материал, где потом сбыть товар, ниже какой цены не опускаться, а выше какой – не задирать, с какими людьми иметь дело и как их найти. Мозг Антона, с его нерастраченными резервами, как на диск, молниеносно записал всю информацию. Великолепная слуховая и зрительная память, даже на мелочи, была еще одним приспособлением, с помощью которого он выживал в этом мире…

Глава 6

У Антона как раз были готовы новые шахматы. Совмещать изготовление шахмат с основной работой было сложно, – и эти, к примеру, он делал около двух месяцев. Фигуры приятно пахли деревом и свежим лаком. Антон крутил их в руках, то и дело поднося к лицу и вдыхая их аромат. Он проделал это с каждой фигурой, даже со всеми пешками, хотя они были абсолютно одинаковыми. А пахли пешки точно так же, как король и ферзь. Казалось, что именно в этом Антон и хотел удостовериться.

Иногда Антон думал о том, что взялся за обработку дерева единственно из-за этого сладковатого запаха только что срезанной стружки, – для него это был какой-то первородный, умиротворяющий запах, который приятно щекотал и будил всё его нутро. Но и с этими фигурами предстояло вскоре расстаться. Ощущал ли Антон какую-то досаду от этого? Да нет, пусть теперь другие люди порадуются красоте. Он попытался представить, у кого в скором времени окажутся его шахматы. Почему-то на этот раз Антон увидел перед собой солидного, пожилого, но не дряхлого, а крепкого мужчину с благородными чертами лица и волосами цвета смеси соли и перца, – который будет играть в эти шахматы со своими внуками. Улыбнувшись всем им в своих мыслях, Антон отнес шахматы на рынок.

Сам он не торговал, – времени на это не было, потому что надолго отлучаться из детского дома было невозможно, – но зато знал людей, которые охотно покупали его товар. Это еще старый добрый зэк познакомил Антона с ними и научил, в случае чего, назвать его имя, – Прохор. Настоящее ли это было имя или кличка, – Антон не знал, но оно неизменно работало. Вот и сейчас Антону дали за его шахматы целую тысячу рублей, одной голубо-зеленой бумажкой, которые водились у него весьма редко.

Антону не было досадно, что супротив этой тысяче его шахматы продадут за две, а может, – и за три. Он понимал, что таковы правила рынка, – и принимал их. Деньги были той вещью, к которой он не испытывал малейшего трепета или привязки. Ну, деньги, и деньги! Бумажки… разве что красиво нарисованные… Антон достал из кармана купюру и с неподдельным интересом принялся ее рассматривать, крутить, смотреть на просвет на фоне заходящего октябрьского солнца.

Интересно, что у денег бешеный оборот, и вот эта купюра, прежде, чем попасть к нему, ежедневно проделывала невероятный путь: передавалась из рук в руки, кочевала из сумочки в сумочку, а оттуда – в барсетку, а оттуда – в карман… Но вот если неожиданно остановить на дороге прохожего и спросить, какой город изображен на тысячной купюре, – ответит ли он сразу, без промедления? Антон улыбнулся сам себе. Люди видят эти деньги каждый день, но для них они – нечто другое, чем просто красивые бумажки. Наверное, люди думают о других вещах, получая в свои руки деньги, – такое впечатление, что они в этот момент слепнут.

Ярославль… Красиво там, наверное, в Ярославле… Вот какой-то храм, а на обороте – часовня и памятник какому-то князю. Антон, к своему стыду, не знал, кому именно. Но вот, что удивительно: на деньгах, а изображен храм, – не для того ли, чтобы люди, получив в руки деньги, прежде всего думали о Боге? Благодарили бы Его, что не оставляет их своей милостью, и думали бы, как правильно своим доходом распорядиться?..

«Наверное, я – дурак, – что думаю о таких вещах!» – Антон досадливо потрепал самого себя по голове. Ему вдруг очень захотелось поехать в Ярославль, хотя бы на несколько дней, посмотреть на эту красоту собственными глазами…

Антон ждал мать и досадовал на себя, что не условился с ней о времени, а теперь непонятно, когда она придет. Но ожидание это было ему не в тягость, единственное, что тревожило его, – что встали все дела. Скоро ужин, но он помоет пол в столовой и почистит детскую обувь после. Главное, – собраться с силами и все успеть, и тогда к нему не будет никаких претензий. А сейчас у него было немного свободного времени, и Антон ждал, прохаживаясь по двору и то и дело бросая взгляд за решетку забора.

Ему нравилось ждать эту женщину, несмотря на ее отталкивающую внешность. Антону нравилось само это состояние – ожидания, ведь он никогда никого конкретного не ждал, и никто не ждал его. У него в душе жило эфемерное, перманентное ожидание того, что его жизнь когда-нибудь станет немножечко лучше, – но чтобы ждать конкретного человека, как члены семьи ждут встречи друг с другом, вечером, в уютной кухне за столом, – такого с ним никогда не было. А вот теперь и он мог ждать так же: днем – вечера, а с вечера начинать ждать утра, когда снова увидит её. Он же увидит её? Они же теперь будут видеться каждый день? А ночью она будет ему сниться…

Антон с гордостью сжимал в кармане заработанные им деньги. Ему и в голову не пришло разменять купюру и оставить что-нибудь себе. Конечно, ему хотелось есть, но, в сущности, он ни в чем не нуждался. Его семье деньги нужны были больше.

Антон в мыслях смаковал предстоящую встречу, он буквально дрожал, представляя, как она появится, как позовет его, как посмотрит на него, – одного теплого взгляда ему достаточно, чтобы до завтра быть на седьмом небе от счастья.

Всё случилось так, как он и ожидал: она возникла из мрака и, в точности, как днем, поманила его кончиками пальцев. Женщина так же слащаво улыбалась, только глаза ее были более мутные, – или ему это только показалось в вечерних сумерках. Антон, не находя, что сказать, просунул деньги сквозь прутья решетки, а женщина взяла их, как ни в чём не бывало, и спрятала в складках своего несуразного пальто. Потом потянулась к нему рукой и слегка потрепала за щеку, как делают, чтобы пожурить не совсем послушных детей. Во многих ее жестах нужно было разбираться, словно она их не всегда контролировала и выбирала не совсем подходящие к ситуации.

Но Антон встретил ее жест радостно, эта скудная ласка была для него самым лучшим вознаграждением.

– Ладно, пойду я, – спохватилась женщина, – я ж не сказала тебе: малой-то у нас приболел… Вот, сейчас пойду, куплю ему лекарств…

– А вы завтра придете? – с надеждой спросил вслед Антон. Странно, но он не мог начать говорить этой женщине «ты».

– Увидим, – бросила женщина в ответ и исчезла так же внезапно, как появилась.

Глава 7

На следующий день женщина не пришла. «Наверное, брат сильно разболелся, – решил Антон. – Сейчас пора такая, многие болеют». В их детском доме тоже все дети лежали больные. Они заболевали не потому, что переохлаждались, – гуляли они всего по два десятка минут в день. А потому что организм их был ослаблен и не мог сопротивляться инфекциям. Стоило кому-то одному притащить какую-нибудь бацилу, – и она подчистую косила всех воспитанников детского дома. Болели они долго, выздоравливали с трудом, было много рецидивов. В детском доме, одним словом, начался карантин.

Как ни совестно Антону было в этом признаваться, но он любил, когда назначался карантин. Даже само это непонятное слово вселяло в него недостойную радость. Ибо для него оно означало, что дети, хоть ненадолго, но оставят его в покое, что никто не будет к нему цепляться. Для него наступила долгожданная передышка, когда он мог позволить себе расслабиться, а не вздрагивать от каждого шороха за спиной.

Антон был в этом осеннем саду совсем один. Перед ним лежали листья, которые он сгреб в кучи, – их нужно было запалить. Но перед этим Антон делал странное: он падал на листья и зарывался в них лицом. Боже, как они пахли! Грибной прелостью и пряностями, мокрой землей и перезрелыми яблоками! Антон рассмеялся молодо, задорно, сам не зная отчего. В его смехе не было никакого смысла, – разве что одна радость бытия, неимоверного удовольствия, что он живет на свете! Разное ему пришлось пережить, увидеть, перечувствовать, передумать, но никогда, никогда не допускал он мысли о том, чтобы наложить на себя руки. Всё-таки жизнь была для него каким-то священным даром, – и не ему было ставить в ней точку.

Антон катался в листве и посмеивался над собой: будто и не человек он был, а какой-то зверек, волчонок, – и приходил в еще больше восторг от этой мысли! Вот если бы он был псом, – тогда бы он зажил, наслаждаясь полной свободой действий, играя весь день напролет. А, может быть, и до Ярославля бы добрался, ведь ему уже не нужен был бы билет. Он был уверен, нашлись бы добрые люди, которые дали бы ему поесть! Антон заметил, что люди охотнее кормят собак, нежели других людей. А в Ярославле он сел бы напротив какого-нибудь храма, запрокинул бы свою лохматую морду и, слегка подрагивая хвостом, часами созерцал бы красоту, воплощенную в камне!

Странные мысли посещали Антона иногда, наподобие вот такой метаморфозы с собакой. Антон знал, отчего это происходит: его почти ничем не заполненному мозгу нужно было о чем-то думать, – вот он и пускался в такие невероятные мысленные перевоплощения. Антон запалил листья. Влажные, они почти не горели, а только тлели, испуская шипение. И зачем нужно было жечь листья? Потому что директриса распорядилась. Наверное, так делали, когда она была маленькой. У людей почти все привычки – из детства. И они не меняется, даже если в один прекрасный день доказывается их ошибочность.

Мать пришла только через три дня, – как показалось Антону, более изможденная и еле стоявшая на ногах. Сказала, что, наверное, заразилась от младшего сына. При этом от нее резче, чем в прошлый раз, несло водкой, – но Антон не решился ей об этом сказать. Она, конечно, пила, и он знал об этом, – но что это могло изменить в его отношении к ней? Ему было жалко ее, потому что она губила себя, – но мог ли он хоть как-то на это повлиять? Она сама должна была найти стимул измениться, но если ни он, ни его младшие братишки и сестра не были таким стимулом, – то, увы, Антон уже ничего не мог тут поделать. Главное, что она поела сегодня и накормила детей, что они все были более-менее сыты, а все остальное – просто ненужная философия.

Мать снова попросила денег, Антон сказал, что, как и в прошлый раз, деньги будут вечером, но он отдаст их ей при одном условии: что она купит себе теплые колготы и перестанет носить калоши на босу ногу. Остальными деньгами она может распоряжаться, как ее душе угодно. Она пообещала. Странно, но они до сих пор разговаривали через решетку, как будто этот барьер был непреодолим, ну или, во всяком случае, ни тот, ни другой не решались его преодолеть.

Антон снова стал думать, где достать деньги. На шахматы рассчитывать не приходилось, – их изготовление занимало слишком много времени, а деньги нужны были сейчас. И он придумал, с той легкостью, с какой придумывал многие вещи. Конечно, Антон не продумал ни процент успеха своего предприятия, ни возможные последствия от него. О, нет, конечно, в этом не было ничего криминального, ну… или почти ничего. По натуре своей Антон не смел бы причинить людям вред. Он был способен лишь на мелкое хулиганство.

Антон открыл в себе некоторое бесстыдство только сейчас, – но у него была веская причина на это: он помогал своей семье, помогал, как мог. Так получилось, что он стал инвалидом, так почему этим немного не воспользоваться? Должен же он получить хоть какие-то дивиденды за свои страдания. Впрочем, он долго не думал, знал, что если будет долго решаться, спасует.

Антон просто вышел за ограду детского дома, подождал немного, пока наберет ход и поравняется с ним отъезжающая машина, – и обрушился на ее капот. Ему было страшно; он очень боялся удара и боли, которую тот мог причинить, боялся, что его затянет под колеса, если водитель не успеет вовремя нажать на тормоза. Вообщем-то предприятие его было рисковое, – а что еще ему оставалось делать?

Антон проделал свой бросок под машину достаточно посредственно, неуклюже и ненатурально. Но за рулем сидела женщина, и она так испугалась, что ни на секунду не усомнилась в реальности происходящего. Лежать лицом на асфальте было не очень приятно, но вот уже испуганная автолюбительница, нервно дыша и отбрасывая волосы с бледного, как полотно, лица, склоняется над ним и начинает ощупывать. Здорово! Антон медлил, прежде чем открыть глаз, – он просто хотел продлить удовольствие от того, что кто-то касается его.

Но нужно было приходить в себя.

– Молодой человек, что же вы побежали?! Нужно же было сначала по сторонам посмотреть! – вопрошала женщина. – Вас не учили в детстве, как нужно дорогу переходить?

Антон сделал вид, что чувства возвращаются к нему, тихонько застонал, открыл глаз и принялся тереть голову. Только сейчас женщина заметила, что у него что-то не так с правым глазом.

– Это я что ли сделала? – произнесла она дрожащими губами, полностью обескураженная. Антон снова испытал мгновения восторга. Не зря он решился на это мероприятие! Так редко кто-то волновался и переживал за него, хотя, конечно, незадачливая автовладелица больше переживала за свою шкуру.

– Да нет, это у меня давно.

– Ну слава Богу! – воскликнула женщина, облегченно вздохнув.

– Но вот с рукой что-то… не могу понять… Очень больно! – зашипел Антон и вроде как с усилием поднял свою обезображенную руку. Он сделал так, чтобы она оказалась прямо перед самыми глазами женщины. Его рука имела вид очень жалкий, как будто переломанная в нескольких местах. Конечно, если разглядеть ее внимательно, становилось ясно, что это не переломы вовсе, а следствие деградации суставной и костной тканей, – но Антон не позволил разглядывать его внимательно, здоровой рукой прикрыв больную и скорчившись от страданий.

– Давайте, я отвезу вас в больницу! – предложила женщина. – Здесь есть поблизости госпиталь?

Было видно, что она паниковала, – именно то, что было нужно Антону.

– Но вас ведь тогда привлекут к ответственности, а я не хочу так, это ведь не только ваша вина, это я выскочил на дорогу… Давайте, я сам схожу в травмпункт; я придумаю, что там сказать. Не волнуйтесь обо мне!

Такое благородство тронуло женщину, она немного успокоилась.

– Вы уверены, что сможете сами дойти? Может вас все-таки подвезти?

– Не стоит! Думаю, это просто ушиб, – ответил Антон, попутно размышляя, не переигрывает ли он. Женщина тем временем перекинула с плеча сумку, достала кошелек и, порывшись в нем, протянула Антону деньги. Там было много, – во всяком случае, по его меркам.

– Не надо, у меня есть, – буркнул Антон, как будто обидевшись.

– Возьмите! Мне так будет спокойнее, понимаете? Наверняка вам потребуются какие-то лекарства, перевязки…

В ее глазах светилась надежда… Надежда на что? Что он не откажет? Антон протянул руку и, словно нехотя, взял деньги…

Глава 8

Всё, схема была обкатана, и Антон принялся с размахом ей пользоваться. У него в кармане лежали три тысячи рублей, – и это обстоятельство его неимоверно вдохновляло. Он не различал марки машин, – для него они все были одинаковые: четыре колеса и кузов, – что с них взять? Но, в любом случае, Антон понимал, раз у человека есть автомобиль, найдутся и деньги.

Во второй раз Антон решил выскочить из-за угла, – это, конечно, было более опасно, зато натурально. Как будто он спешил куда-то и неосторожно выбежал на дорогу. Иначе его могут заподозрить в том, что он специально поджидал автомобиль. Кроме того, было бы неплохо, если бы за рулем снова была женщина, – женщины, насколько он смог заключить, более чувствительные, пугливые, и, в конце концов, более сердобольные.

На сей раз машина ударила несравнимо жестче, так, что он отлетел на полтора-два метра, и его впечатало в асфальт. Какие-то птицы, море пернатых, одновременно захлопали у него перед глазами своими крыльями, и сквозь этот шелест Антон услышал лишь визг колес и почувствовал запах паленой резины. На какое-то мгновение он, кажется, потерял сознание.

Автомобиль затормозил слишком резко и травматично для шин. Из него, крепко выругавшись, выскочил молодой человек, а вслед за ним – его пассажирка. Парень тут же кинулся к Антону, который с трудом приходил в себя, – видимо, на этот раз он действительно сильно ударился головой. Посторонние звуки впечатывались в уши Антона ударами колокола, и он пока не мог разобрать чётко, что говорил ему молодой человек.

Он приказал Антону не двигаться и склонился над ним. Антон осознал, что играть свою роль дальше у него нет физических сил. Удар и падение просто выключили его. Тем не менее, он уже достаточно пришел в себя, чтобы рассмотреть водителя.

По виду это был успешный, состоятельный молодой человек лет тридцати. Одежда на нем была чистая, добротная, ароматная, – будто только что из магазина. Он был очень хорош собой: высокий, плотный, мускулистый и пышущий здоровьем. Серая майка под шерстяным пиджаком обтягивала его крепкий торс. Джинсы небесно-голубого цвета без единого пятнышка. Очень хорошая обувь. На шее красивая золотая цепочка с маленьким крестиком.

Но главное, – лицо! Оно было настоящим шедевром, с еще более голубыми, чем его джинсы, глазами, аккуратными дугами бровей, прямым носом, мягкими, правильными чертами и чувственным ртом. Интересно, догадывается ли этот человек, насколько он красив? Должно быть, догадывается, но, молодец, виду не подает. Он был очень прост в обращении, и Антон как-то сразу почувствовал в нем доброе сердце.

Не в пример его спутнице. Та, видя, что Антон пришел в себя и что крови нет, закурила сигарету, опершись плечом о их дорогой, надраенный до блеска автомобиль. Она наблюдала за разыгрывающейся перед ней сценой с доброй долей иронии. Внешне она была под стать своему спутнику, очень красивая, даже вызывающе красивая. Она была такая стройная и вся какая-то точеная, что вокруг ее стана так и хотелось обвить руки, как вокруг молодого деревца. Не очень высокого роста, она, тем не менее, значительно возвышалась на своих каблуках. Целая грива великолепных волос была собрана в хвост на затылке. Такая же дорогая, но не вычурная одежда, украшения…

Антон детально разглядел этих двоих, а они, давно привыкшие к тому, что на них постоянно кто-то глазеет, не обратили на это ни малейшего внимания. Похоже, что ему попались те самые люди из другого мира, с которыми он никогда не соприкасался и к которым боялся подойти.

– Любимый, поехали уже! Разве ты не видишь, он всё это специально подстроил? – слегка раздраженно сказала девушка. «Любимый» – Антон услышал незнакомое для себя слово, и оно тут же врезалось в его сердце. Интересно, каково это, слышать «любимый» в свой адрес? Он еще раз посмотрел на молодого человека. Нет, не зависть Антон испытывал по отношению к нему, но какое-то плохо объяснимое удовольствие, что вот, у кого-то на этом свете есть любовь. Они ждут встречи друг с другом, делятся друг с другом своими новостями, планами, успехами и неудачами. Вместе они – несокрушимая сила, потому что они поддерживают друг друга и не дадут упасть. Ну и что же, что она была внешне хладнокровна и брала в рот эту абсолютно не красившую ее сигарету? Антон чувствовал, что эти двое – горой друг за друга, что они одно целое, и испытывал трепет перед их союзом.

Он боялся ни их богатства, ни их состоятельности, – но их взаимного чувства, которое унижало его, наотмашь хлестало по щекам. Антон вдруг жутко застеснялся перед этими двумя своего одиночества, своей недолюбленности, – как будто им было до этого какое-то дело. Антону так захотелось превратиться в точку, исчезнуть из их поля зрения, ну, хоть сквозь землю провалиться!

– Да вижу я! – отозвался молодой человек. – Садись в машину, я сейчас приду. И включи, наконец, аварийку.

Потом он обратился к Антону. Взгляд его голубых глаз был спокойным и согревающее-лучистым; казалось, эти глаза видят Антона насквозь.

– Ты чего хулиганишь? Жить надоело? Или ты чего-то другого добивался?

– Ничего я не добивался! – предпринял Антон довольно жалкие попытки оправдаться. – Ты, мне, между прочим, руку сломал, в нескольких местах!

– Послушай, если бы я тебе руку сломал, да еще в нескольких местах, ты бы сейчас тут катался по земле и ревел от боли, понятно? Не стоит наживать хая на своих недугах, а это, – парень указал на скрюченную руку Антона, – у тебя, по всей видимости, давно. Не повезло тебе, брат, нарваться на хирурга…

С этими словами молодой человек поднялся с корточек; теплым сиянием подмигнул Антону золотой крестик. Ему нужно было идти, но он застыл над Антоном в нерешительности. Один Бог знает, откуда приходит в людские души жалость и сострадание? Может быть, ангелы спускают их с самых небес на своих крыльях? Ну и что же, что он хирург? Он всегда говорил себе, что хладнокровие нужно проявлять тет-а-тет с холодным скальпелем, а к людям нужно проявлять – человечность.

– Брат, тебе что, деньги нужны? – сощурив глаза, спросил парень неожиданно для Антона. Антон еле заметно кивнул. Хирург достал из кармана лопатник и дал ему денег. А еще какую-то карточку, на которой были написаны чье-то имя и номер телефона.

– Будет нужно что, звони. Слышишь? Позвони прежде, чем бросаться под колеса, – что-нибудь решим!

Антон еще раз кивнул и спрятал глаза под свою грязную челку, как пристыженный ребенок. Встреча с этим парнем отбила у него желание снова прибегать к такому методу зарабатывания денег. И, кажется, уже навсегда. Антон, пошатываясь, поднялся на ноги и побрел в свой детский дом, к себе в каморку. Ему было так стыдно, что он пытался обманывать людей, – и хорошо даже, что его разоблачили! Но при этом пожалели и дали ему, что он хотел. И всё-таки люди, по большей части, замечательны! Только вот он – самый худший из них.

В каморке его шатнуло и вырвало, как только он закрыл за собой дверь. Видимо, у него все-таки было сотрясение мозга…

Глава 9

Получив деньги, мать снова пропала. Тот час, когда они встречались у ограды, впечатался в мозг Антона на уровне инстинкта, и он каждый день выходил в это время к решетке в сад, – но женщина все не приходила. Один, два, три, – дни вереницей проплывали перед всё более грустным взглядом Антона. Он был подавлен и не знал, что думать, – именно потому, что думать, размышлять над ситуацией ему было страшно. Он боялся получить ответы на свои вопросы, – поэтому, сдавленно вздыхая, отходил прочь от ограды, погружаясь в привычные дела.

Как здорово, что у человека есть труд! Труд лечит душу, просеивая сумбурные мысли сквозь великое сито вселенского порядка. А ведь душа зачастую именно от мыслей и страдает. Душе многие вещи понятны от природы, да вот только из разума, как из улея, постоянно вылетают осы, – и жалят душу, не дают ей покоя, мучают сомнениями: а, может, так, а, может, этак… А труд занимает разум, и у души находится немного времени на отдых, а уж потом, глядишь, – и все встало на свои места. Антон не терял надежды, что совсем скоро его мама появится вновь, и уже заранее простил ей долгое отсутствие.

У Антона был и небольшой повод для радости: теперь, с началом карантина, когда больные дети ели плохо, ему доставалось немного больше еды, и он уже не вставал из-за стола голодным. Наверное, именно это обстоятельство помогло Антону выздороветь после падения и травмы головы, – без хорошего питания ему пришлось бы совсем худо.

В прошлый раз Антон не отдал матери все деньги, оставил немного про запас. Он ждал, выполнит ли она свое обещание про колготы. Уже то и дело срывался мелкий снежок, а по утрам на пожухлой траве лежал иней. Низенькие кусточки, которые еще не до конца потеряли свою листву, стояли в снегу, похожие на вилки цветной капусты. Однажды эту капусту давали в детском доме на какой-то праздник, – так Антон ее даже есть не стал, такая она была необычная! Для него это было так же удивительно, как если бы нормальному человеку подали на тарелке китовое мясо или отбивные из страуса. Тогда, рассматривая кусочки цветной капусты и осторожно ковыряя их вилкой, Антон в очередной раз убедился, насколько узок и ограничен его мир по сравнению с миром нормальных людей.

Антон не без удовольствия думал о том, как тепло его маме будет в новых колготах. От этих мыслей он чувствовал такую щекочущую теплоту, разливающуюся по всему телу, как будто он сам замерзал где-нибудь, а его вдруг одели в теплое, обогрели и дали выпить горячего молока с медом. Ей-богу, Антон радовался за мать так, как будто кто-то позаботился о нем самом.

Каково же было его разочарование, когда в следующий раз он увидел мать без колгот, все в тех же калошах на босу ногу. Она приковыляла к забору и обхватила прутья руками, вероятно, чтобы не упасть. От выпитого ноги почти не держали ее. Старое ее пальто было не застегнуто на верхнюю пуговицу, и в кривом треугольнике воротника виднелась красная, покрытая испариной грудь. Антон не был уверен, что под этим пальто вообще есть что-то из одежды, – и это вызывало в нем негодование.

– Запахнитесь, – попросил он. Его мать сделала жест головой, как будто она спала, а голос Антона вывел ее из этого состояния. Она встряхнула своими сальными волосами, продрала глаза и уставилась на Антона, как будто видела его впервые.

– Зачем? – она еле ворочала языком. – Сынок, мне и так, знаешь, как тепло?! Знаешь, сколько водки я выпила? Воооооо, сколько! – женщина, обнимая воздух, попыталась показать, сколько она выпила, но поняла, что, отцепившись от забора, не устоит на ногах.

– Где колготы, о которых мы с вами договаривались? – спросил Антон, хотя уже понял, что все расспросы тщетны.

– Какие колготы? – ее лицо принимало какие-то гротескные выражения, как в театре. Всё на нем было преувеличено: и удивление, и лукавство, и раздражение. – Это… Я по делу пришла… Денежки-то уже кончились… Малых кормить нечем…

– Я не дам вам денег… – еле слышно проговорил Антон, глядя в землю.

– Что? Что ты там бормочешь? Денег мне не дашь? – с каждым вопросом ее тон возрастал и вскоре перешел в резкий, лающий крик. Она кричала так, как будто хотела привлечь внимание всех прохожих, чтобы все они услышали, – и люди действительно оборачивались на нее. Антон стоял, превратившись в статую. Куда подевались ее жеманность, ее приторно-сладкая улыбочка? – от них не осталось и следа. Из слащавой замарашки она вдруг превратилась в фурию, – но Антон знал, что такие внезапные перевоплощения свойственны алкоголикам, – в те минуты, когда что-то начинает идти против их воли. Она то кричала, то переходила на злой, вкрадчивый шепот, а он слушал; ее слова полосовали его сердце, словно острие ножа.

– А вот послушай, сынок, что я тебе скажу, – в слове «сынок» на этот раз слышалось одно только презрение. Язык у собеседницы Антона больше не заплетался; охваченная каким-то жаром, она выдавала фразы, достойные высокой драматургии. – Никакая я тебе не мать! Тоже мне, нашел себе мамашу! Обманула я тебя, понимаешь, одурачила! Не знаю я тебя, кто ты таков, да еще и такой, одноглазый! И нет у тебя никакого отца, и никаких братьев, и никакой сестрички, дуралей! Всё это я придумала, чтобы денежки из тебя тянуть! А ты и молодец стараться, – ты их зарабатывал, а я их тратила со своими собутыльничками! Уж повеселила я их рассказами о тебе! Денег он мне больше не даст! Смотри-ка, напугал! А мне больше и не надо! Ничего от тебя не надо! Как и ты сам мне больше не нужен! Иди ты ко всем чертям! – тут она разразилась потоком слов не литературного стиля. – А ты мне поверил, дурак! Обвела тебя вокруг пальца, как сосунка!

Она, казалось, полностью насладилась своей изобретательностью. Во всяком случае, поток ее слов, наконец, иссяк, а опьянение снова брало свое. Она как будто вспомнила о каком-то неотложном деле и заковыляла прочь, уже, наверное, забыв про Антона. Только изредка еще она посылала проклятия, но, кажется, не в адрес Антона, а всему миру, самим небесам, содрогаясь в своей бессильной и смешной злобе.

– Не поверил… – поставил Антон точку в их разговоре полушепотом. Глаза у него почему-то горели. Э, парень, не собираешься же ты плакать!? – сказал он сам себе и тоже пошел прочь. Желваки ходили взад-вперед под натянутой, полупрозрачной кожей. Здоровая кисть самопроизвольно сжалась в кулак с такой силой, что посинели костяшки на пальцах. Антон ни о чем не думал; он отрешился от всех чувств…

Глава 10

С того случая прошло уже пять лет, а Антон всё хранил его в своем сердце. Зачем? Ну а зачем, к примеру, мы храним старые, уже не нужные вещи, просроченные лекарства и рецепты, поломанные игрушки из детства? Не потому, что они могут пригодиться, и не потому, что мы в них еще нуждаемся, но просто выбросить их не поднимается рука, – мешает какая-то таинственная связь с ними и какая-то сакральная память.

Антон говорил себе, что страдать глупо, всё с самого начала было ясно, и если он во что-то и позволил себе поверить, – так это в иллюзию. Сердце его так и не открылось этой женщине, не распознало в ней мать, – а помогал он ей не потому, что дурак, а потому, что пожалел ее. Ну что она видела в этой жизни? Хоть однажды кто-нибудь из ее дружков позаботился о том, чтобы ее одеть, согреть, накормить?

Пять лет прошло, как с куста, но в жизни Антона мало что поменялось. Интересно, если бы он сейчас умер, – думал он однажды ночью, лежа в своей влажной постели, – как скоро бы его обнаружили? Кто пришел бы попрощаться с ним? Кто бы похоронил его? Ну, обнаружили бы, наверное, быстро, – потому что он непременно кому-нибудь да понадобился бы. Но его похороны были бы чистой необходимостью, тягостной, кстати, для администрации детского дома. Сами похороны были бы скромненькие, очень упрощенные, – но, по правде сказать, Антон и хотел бы, чтобы они такими были. Без лишних людей, без лишних церемоний, без лишней суеты. Ему, разве что, хотелось, чтобы в последний путь его проводил кто-нибудь действительно неравнодушный, родная душа.

Отношений с девушкой у Антона никогда не было. Не то, чтобы он боялся и сторонился представительниц противоположного пола, – так сложилось, что в тех условиях, в которых он жил, в тех сферах, в которых он обитал, девушки не водились. Антона окружали либо женщины много старше его, либо совсем маленькие девочки, – он не мог встретить себе подходящую пару. И потом, он никогда надолго не отлучался из детского дома, только всё по делу, да и вообще он был постоянно занят каким-нибудь очередным поручением, – и так было всегда, изо дня в день, без изменений, без появления в его жизни чего-то или кого-то нового. Может быть, именно поэтому Антон до сих пор не мог забыть того случая с алкоголичкой, – ведь тогда у него появился новый стимул жить. Тот случай, если угодно, разбавил его монотонную жизнь, привнеся в нее новый смысл.

Антон с детства не знал женской заботы и научился во всем полагаться на самого себя, обслуживать, стирать и штопать одежду. Ему казалось, что у него это выходит весьма неплохо, – но стороннему наблюдателю сразу становилось ясно, что нет во всём этом аккуратной, деликатной женской руки. Антон зачастую был неопрятен, – он просто не успевал выстирать свою одежду, а грязнилась она быстро. От тяжелого физического труда он потел, в подмышках появлялись темные разводы, которые, высыхая, превращались в трудно выводимые пятна. Таская мешки с крупами и мукой, Антон покрывался тонким слоем белой пудры. Когда он мел двор, он наметал себе полные ботинки уличной пыли… Порой Антону не хватало времени, а главное, – физических сил, чтобы привести себя в порядок, помыться как следует. Как правило, он всегда делал это наспех. Также наспех и неаккуратно он стриг ногти и бороду. «Подровнял!»» – досадливо говорил он, хотя к слову «ровно» результат имел весьма опосредованное отношение…

Пределом мечтаний Антона стал бы кто-то, кто согласился бы просто о нем заботится, не взирая на его отвратительное лицо. Антон всё прекрасно про себя знал и не питал иллюзий на свой счёт. Многие девушки в мечтах рисуют себя сердобольными барышнями, способными полюбить ущербного калеку, но эти мечты слишком уж идеализированы. Когда дело доходит до реальности, весь пыл куда-то улетучивается. Ведь перед ними предстает не просто ущербный калека, а сложный живой человек, не с одной только физической инвалидностью, но и с искалеченной душой.

И потом, это ведь не принц в нищенских одеждах: от него, бывает, плохо пахнет, у него куча испорченных зубов, – да еще и ни гроша за душой впридачу. Одним словом, девушки на такого, как Антон, не смотрели. Да и он, лишенный всяческого опыта общения с ними, понятия не имел, что это за существа, какой нужен к ним подход. Да и мог ли он, одноглазый, с корявой рукой, кому-то действительно понравиться?

Честно сказать, со временем Антон настолько сжился со своим одиночеством, что появление какой-то девушки в его жизни причинило бы ему, наверное, физические страдания. Так бывает: когда очень привыкаешь к чему-нибудь, даже плохому, лишение этого сродни тому, как если бы у тебя вырвали что-то с венами, с мясом.

С этими мыслями Антон шагнул из дождя в дверной проем общего входа. Он не любил им пользоваться, предпочитая запасные входы, тем более что у него были ключи от всех здешних дверей. Антону казалось, что это какая-то привилегия, которая на него не распространяется, – пользоваться парадным входом, – и что своим присутствием здесь он только вызывает всеобщее недовольство.

Антон быстро снял с себя мокрый плащ и стряхнул капли наружу; поспешил закрыть дверь, чтобы не выхолаживать помещение. Иначе директриса будет недовольна. Правила, которые она установила здесь, должны были выполняться неукоснительно, даже если порой они смахивали на режим в исправительной колонии. Ну а что поделаешь, – она ведь старается, чтобы всем было хорошо.

Опять дождь, нескончаемый дождь, – небо уже должно было выплакать себе все глаза! Антон продрог, он переобулся в сухую обувь и повел ноздрями. По длинным коридорам детского дома разносились запахи из столовой. Было только время завтрака, но Антон знал, что на кухне уже начали готовить обед, и повсюду разносился кисловатый запах щей и тушеной капусты. Капуста вообще была излюбленным блюдом в здешнем меню, – сколько Антон помнил себя, он помнил и этот запах. Не очень здорово было завтракать кашей и вдыхать этот невыветриваемый запах обеденной капусты, – но Антон ничего не мог с этим поделать: он приходил позже, когда уже большинство детей поело, чтобы избавить себя от их нападок.

Антон направился к раздаче, в окошке мелькали какие-то силуэты, но, когда он подошел, на месте никого не оказалось. Антон взял два последних куска хлеба; ему хотелось больше, но попросить еще он стеснялся. Ответ он знал наперед: уже все поели, а мы выдали всю норму. Антон чувствовал, что здесь царит какое-то смешливо-пренебрежительное отношение к нему, – и старался лишний раз не привлекать к себе внимания. Знал он и то, кто задавал тон в этом склочном обществе кухарок, и искренне не понимал, за что она его так не любит.

Ее звали Тамара, и отчего-то именно она сейчас появилась в окошке раздачи, состроив на лице выражение великого одолжения. Тяжело вздохнув, она налила ему компота, похоже, нарочно, расплескав его на стенки стакана. Когда Антон получил стакан в свои руки, он был неприятно липкий. Тем временем Тамара взяла большой черпак, наполнила его кашей и стала струечкой переливать ее в миску, предназначавшуюся для Антона. Она делала это методично медленно, как будто испытывая, изводя его этим. При этом женщина не сводила с Антона хитрых глаз, превратившихся в блестящие щелочки. Это были глаза какого-то хищного животного. Антон сглотнул, он мечтал поскорее убраться отсюда.

А она нарочно перестала лить кашу и игриво заглянула в черпак. Там оставалось чуть меньше половины. Антон знал это, – Тамара сама, будто невзначай, позволила ему заглянуть туда. А теперь она пребывала вся в раздумьях, вылить ли кашу до конца или придержать. Она забавлялась с ним, зная, как он голоден, играя на его человеческих потребностях. «Ну давай же, выливай!» – мысленно взмолился Антон. Но не тут-то было: Тамара уже отняла черпак и несла ему миску, в которой не было и порции. Масла в кашу она так и не положила…

Глава 11

Ну вот, старался не наживать себе врагов, а они нажились сами собой. И что он ей такого сделал? Вроде всегда был приветлив, всегда здоровался… Антон никогда никого не обсуждал за спиной, ни на кого не жаловался. Даже сейчас, глядя на свой скудный завтрак, Антон и мысли не допускал пойти накляузничать директрисе. А ведь всё-таки он работал за еду, работал честно, не филонил, не отлынивал, – и тут такое…

Антон заметил, что в последнее время блюда ему стали подавать особенные: то пересоленые, то с лихвой наперчённые, то вообще какие-то крохи, кинутые на тарелку. Первое время он думал, что это для всех так, – всё-таки кухарки здесь работали не ахти какие, не ресторанного пошиба. Но дети, как известно, есть испорченные блюда не стали бы, а они их ели как обычно, носы не воротили и истерик не устраивали. И тогда Антон понял, что кто-то на кухне объявил ему войну.

Он проверил свою догадку. Обычно он приходил позже всех, а однажды взял и пришел неожиданно пораньше, – и в тот день его накормили обычной едой, даже вкусной. Выходило, что кто-то портил именно те остатки, которые доставались ему.

Антон быстро вычислил, что это Тамара, да она и не таилась; единственно, причина такого отношения была Антону непонятна. Чего она добивалась?

Она была лет на десять старше Антона, из тех женщин, которым Бог от рождения многое дал, но которые сами себя обезобразили, разбазарили. Антону, с его наклонностью наблюдать за людьми и анализировать их, Тамара всегда казалась очень несчастным человеком. Про ее личную жизнь Антон ничего не знал, но от него не ускользало, как в свои тридцатом пять лет Тамара собирает вокруг себя толпу почитателей, которые волочатся за ней с ее великодушного одобрения. Странно было все это: они, казалось, были и не против друг друга. Антон смотрел на эту свору, охотившуюся за одной костью, с каким-то неприятным чувством на душе. Возможно, Тамара своим женским чутьем чувствовала его неодобрение, поэтому и решила мстить?

Бог наделил ее красотой, но Тамара не сумела ее сохранить; есть женщины, которые, кажется, делают всё, чтобы стать непривлекательными, хотя изо всех сил стараются на положительный результат. К своим тридцати пяти годам Тамара имела иссушенные кожу и волосы; она всегда очень ярко красила глаза, хотя ей это было ни к чему, – натуральная брюнетка татарских кровей, она вряд ли нуждалась в том, чтобы подчеркивать глубину своего взгляда. На губах – кричащая помада, которую она оставляла повсюду, к чему бы ни прикасались ртом: на окурках сигарет, на стенках стаканов и даже на собственных зубах. Тамара работала у них, в принципе, недолго, но за это время уже успела побывать и брюнеткой, и рыжей, и даже блондинкой. У нее был богатый, густой, толстый волос, который прокрашивался с трудом, – и теперь на ее голове «красовалась» копна какого-то грязно-желтого цвета, собранная наверх под заколку. Волосы некрасиво контрастировали с темным цветом ее густых бровей.

На работе она носила халат, но Антон знал, что одевается Тамара броско. У нее действительно было привлекательное тело, которое нравилось мужчинам. Невысокого роста, она была полновата ровно в тех пропорциях, которые притягивают представителей сильного пола, у нее была красивая грудь. Но Антона ее тело не волновало, оставляло равнодушным.

Почему Тамара избрала его предметом своих издевательств? Антон не мог припомнить, когда точно это началось, поэтому затруднялся, где искать корни такого отношения. Он никогда, – это Антон знал точно, – не позволял себе ни единого косого взгляда, никакого дурного слова в ее адрес, но она, точно сбесившись, начала совершенно жестоко третировать его. Причём тактика ее была весьма изощренной; Антон не знал, чего и откуда ему ожидать.

Когда утром Тамара приходила на работу, раньше других кухарок, она проходила мимо него и на его «Здравствуйте!» отвечала лишь гордым, презрительным взглядом. Антон, в этот ранний час подметавший дорожки, засыпанные наносами ночного ветра, останавливал свою метлу и склонял голову. Выходило совсем так, как будто бы он приветствовал королеву, но ей этого было, похоже, недостаточно.

Последний раз и совсем странно: Тамара сделала вид, что не замечает его, становилась, как вкопанная, ровно на том месте, где мел Антон, достала из сумочки телефон и начала кому-то звонить. Он ждал минуту-другую, – но для нее он словно не существовал. Пожав плечами, Антон перешел на другое место и начал мести с обратной стороны. Сразу после этого Тамара ушла.

Однако, на следующий день она сделала то же самое: встала посреди дороги и снова начала болтать по телефону с каким-то Аликом. Антон, как вчера, подождал минуту-другую, вдруг проснувшаяся в нем дерзость прыснула красным румянцем на щеки, он замахнулся метлой и поднял доброе облако пыли, которое обволокло Тамару так, что ее черные капроновые колготки мгновенно окрасились в серый цвет. Антон принялся мести еще усерднее.

– Ты что делаешь, урод? – закричала ему Тамара. – Не видишь, я тут стою?

Антон ничего ей не ответил, только задорно рассмеялся, во всю силу своей молодой груди, – не для того, чтобы ей насолить, а так, искренне, от чистого сердца. Тамара бессильно притопнула ногой, взмахнула руками, – Антон не на шутку разозлил ее. Но он ее почему-то не боялся, как не боятся шустрые воробьи воинственных, превосходящих их размерами голубей, – знают, хитрюги, что при случае им не составит труда улизнуть. Ему, конечно, упорхнуть отсюда было некуда, но он знал, что на всякую силу найдется управа, против которой эта сила бессильна, – смирение и простота сердца.

Тамара резкими шагами пошла прочь, но Антон чувствовал, что она этого так не оставит. Месть не заставила себя ждать. Вечером, когда Антон выносил за ограду, откуда их забирал мусоровоз, мешки с мусором, Тамара уже была там; вокруг нее, словно осы вокруг варенья, вилось несколько мужиков. Это была ее компания, где она была единственной представительницей прекрасного пола, а заодно и атаманшей. Мужики были плохо выбриты и одеты неопрятно, с претензией на блатоту.

Тамара что-то шепнула на ухо одному из них, – и охота за Антоном началась. Сначала мужик пристально, с наглецой, рассмотрел Антона с ног до головы, но медлить было нельзя, – Антон тащил уже последний мешок с мусором. Рядом, противно повизгивая, паслась свора геен, готовая по первому знаку наброситься на Антона.

Антону было страшно, действительно страшно, хоть он старался не подавать виду. Он чувствовал, как по его покрытой испариной спине потекли капельки пота; нужно было срочно придумать, как безболезненно выйти из сложившейся ситуации. В силу своих увечий Антон никогда не дрался, разве что иногда гонял залетную шпану, которая обзывала детдомовских сквозь забор. Но это были по большей части мальчишки, боявшиеся его внешнего вида, нежели его самого, а тут – целая стая диких мужиков. Антон не был уверен, что они полностью трезвы и ничем не накачены, – а в таком состоянии человек превращается в животное, он почти не чувствует боли, и одолеть его невозможно.

Антон очень хорошо знал, что такое боль от побоев, помнил об этом с детства… Его слабые места были на виду: если его начнут бить в поврежденный глаз или по больной руке, – Антон сдастся, не выдержит. Он сам, даже легонько, избегал прикасаться к своему глазу, боясь причинить себе боль. Место это было чувствительным психологически, хотя ткани давно омертвели. А в руке кости вообще были хрупки, как хрусталь.

Тем временем сзади к нему подошли, чья-то нога пнула мешок с мусором, который Антон только что опустил на землю, – и тот повалился на бок. Бежать было бессмысленно – догонят, и будет еще хуже, так как почуют его страх и поймут, что завладели ситуацией. А эту ситуацию нужно было не отдавать, держать, хоть зубами. Антон тяжело задышал, обреченно поискал глазами, потом резко обернулся и оказался лицом к лицу с главарем.

– Только сильно не бей его, Алик! – услышал Антон голос Тамары, которой по сути было наплевать, насколько крепко ее дружок отметелит Антона. Она просто хотела показать, кто здесь отдает приказания.

– Мне тут моя телочка напела, что ты кое-что неприятное ей сделал! – прошипел Алик. У него не хватало переднего зуба, и говорил он, шепелявя. Антон чуть не улыбнулся ему в лицо, – так иногда бывает, когда нервы натянуты до предела, человека вдруг странным образом отпускает, и он становится дерзким и хамоватым перед лицом самой страшной опасности. Антон хотел было сказать: «А пусть твоя телочка задом передо мною не крутит!» – но снова удержался, потому что тогда пострадала бы Тамара. Он пожалел ее.

– Ты что, оглох, одноглазый?! – воскликнул Алик и со всей силы толкнул Антона в грудь, так, что тому пришлось отступить на несколько шагов. У Антона резко перехватило дыхание, и он несколько раз напрасно попытался захватить ртом воздух, прежде чем дыхание восстановилось. Если бы его кормили лучше, он хотя бы смог достойно держаться на ногах перед своим противником…

– Я прошу прощения, – тихо сказал Антон, опустив глаза.

– Что ты там бормочешь? – я не слышу! – прошипел Алик.

– Если я чем-то обидел ее, то я прошу прощения, – повторил Антон громче.

Алик вдруг начал «подвисать», он ожидал от этого щенка чего угодно: что тот будет огрызаться, защищаться или скулить, – но последовавшей реакции никак не ожидал. Против смирения нет никакой силы, даже самые отъявленные преступники и отпетые ублюдки пасуют перед смиренным человеком, готовым все принять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.