Татьяна Иванько
В стране слепых я слишком зрячий, или Королевство кривых. Книга 3. Том 2

Часть 22. Северная столица

Глава 1. Мужчины Шьотярва

Я просидела над запиской Романа, наверное, полчаса: перечитывала и откладывала снова: сжечь надо, не хватало, чтобы кто-то нашёл… Сказать, что я была обескуражена и растеряна, это ничего не сказать, мне казалось, меня ударили под дых, и я всё никак не могу снова начать дышать. Я сделала сырники, сварила кофе, всё время продолжая думать над этой самой запиской и тем, как мне теперь быть. Пока я хлопотала, не видела ничего, и только взяв в руки две чашки, поняла, что наготовила на двоих, привыкла, куда теперь столько? Захотелось плакать, такое бессилье навалилось.

Я даже сходила в его комнату, уехал налегке, почти все вещи на местах, но правильно, если не соврал, куда поехал, там много тряпья ни к чему. Ох, РОман, догадался он, кто я… почему ни разу не поговорили об этом?

Марк Миренович засмеялся, когда я рассказала ему это. Он снял очки, покачивая запиской РОмана.

– Стало быть, секрет, кто ты. Но почему? Танюша, ты так и не рассказала.

– Я расскажу, теперь не время. Расскажу, слишком длинная история. Только ты, пожалуйста, романов на эту тему не пиши.

Он расхохотался.

– Не-ет, дочка, это так не работает, – сказал он, разрывая письмо РОмана на мелкие кусочки, и, сложив их в пепельницу, чиркнул спичкой и поджёг, несколько секунд и последний привет от РОмана превратился в пепел. – Истории, музыка, лица красивые лишь дают искру. Ты понимаешь?

Я улыбнулась:

– Понимаю. И у меня так, именно так. И пишешь после или придумываешь что-то совсем не относящееся к тому, что тебя вдохновило… Вот как я для этого атамана местного вашего, Паласёлова, смех и грех…

– Н-да… Только, детка, уже не нашего, вашего. При советском союзе он просто был дерзкий пацанёнок, думаю, даже до тюрьмы не дошло бы. Может, вообще бригадиром бы стал каким на лесозаготовках или директором лесхоза, если бы в нормальное русло энергию направил. А вот в ваше время он и стал… чем стал. Как ты сказала? Атаманом? Ну так…

– Наше время? Пап, мне двадцать семь, не исполнилось ещё, я только начинаю строить время, я и мои ровесники. Это вы построили то, в чём мы нынче…копошимся.

– Что ж… и это так. Но, детка, вы, наши дети, будто из клеток вырвались, будто вас там держали. А получается, держали, так, что ли?

Я вздохнула, пожала плечами.

– Не знаю, может, и держали кого. Но я что-то отвлеклась…. Что мне делать-то с ним? С Паласёловым вашим? Он, по-твоему, способен на то, о чём говорит?

Марк Миренович посмотрел серьёзно и вздохнул:

– Способен, Таня. Генриетта всегда говорила, вторая власть в Шьотярве – он, с его братками. Прежде партком, нынче – они вот. И власть они почуяли, теперь не оторвать. Это как в жажде начать пить и прерваться.

– Пить? Неужто нельзя напиться?

– Можно, а вот властью не напьёшься, пока она тебя не убьёт. В себе не растворит или не утопит. Так-то…

– Меня не убьёт, мне власти не надо.

– Она у тебя и так есть, от природы, Таня, как у царей и Богов. Поэтому можешь делать вид, что она тебе не нужна.

Я посмотрела на него.

– Ты о красоте? Красота увянет когда-то, это так… как хорошая погода, только что была, и уже нет.

Марк Миренович покачал головой.

– Нет, детка, одной красоты мало. Обаяние, уверенность, свобода… я не знаю, как это называется. И не знаю, как описать это, но я это чувствую, как и другие. Вот и Паласёлов попал в твоё силовое поле. Будь снисходительна.

– Снисходительна?! – задохнулась я. – То есть снизойти? Неужели ты это хотел сказать?

Не может быть, что он говорит мне это. Но Марк Миренович посмотрел на меня и покачал головой, что он может сделать? Пойти и наказать хулигана? Надрать уши или пожаловаться директору школы? И всё же хотелось заплакать, потому что он единственный мужчина здесь, который, кажется, должен мне помочь, должен меня защитить. Но оказалось, я преждевременно обиделась.

– Не кипятись, – Марк Миренович покачал головой со снисходительной улыбкой. – Спать с мужчиной или нет, женщины решают самостоятельно, нередко в последний момент. Но я, разумеется, против насилия. Если тебе претит, уезжай. Просто уезжай, и лучше в большой город, в Петербург или в Москву, там спрятаться проще всего… Или спрячься здесь у меня, никто не найдёт. Я ни за что не выдам.

– Ну, «не выдам»…. – я шмыгнула носом. – Прибьют и всё.

– Не надо в Москву, я спрячу тебя на заимке.

Мы обернулись на дверь, в проёме, занимая его почти полностью, стоял Марат.

Да, я подслушал их разговор. Невольно, разумеется, я вошёл в дом, они говорили и не слышали меня, так что и, не таясь, я не думал, что они не слышат. Но я знал, что Поласёлов взялся ухаживать за Таней, об этом говорили в посёлке, я даже в магазине слышал болтовню, говорили, что он направил своих людей на помощь в ремонте церкви, которым занималась Таня, и «дело сразу пошло». Правда, там на днях случился пожар, но, кажется, сам храм не пострадал. Теперь я знал, что именно произошло…

Да, единственное, что я мог, это увезти Таню и спрятать. Я смотрел на неё сейчас, в этой комнате, она стояла за креслом своего отца, пронизанная лучами солнца, и они оба обернулся на меня, она – вся из света, и он в тени спинки кресла и на него самого падал свет от Тани. Странно, удивительно, но она казалась светилом здесь, в середине этой большой комнаты, тесно заставленной, как и другие помещения в доме. Ясно, что солнце отражалось от неё, белокожей, одетой в светлый сарафан и рубашку, но казалось, что светит она сама. Конечно, она светила мне, собой освещала мою душу, всю мою жизнь, но не я один вижу её чудесный свет.

Таня улыбнулась, покачав головой:

– Спасибо вам обоим. Нельзя уезжать, он сожжет церковь и… другие церкви. И вообще, мне надо на работу.

– На какую работу, учебный год кончился.

– Библиотека с двенадцати, – она потянулась за сумочкой. – РОман уехал.

Уехал… струсил, вот и прекрасно. Мне было неловко, пока он постоянно был рядом, всё, что я мог – только приходить в церковь, где она работала после возвращения из больницы. Теперь его нет, и я не отойду от неё.

– Ну хорошо, как скажешь. Я провожу тебя.

– Да тут идти два дома.

– Ну и что? Я провожу, – тихо сказал Иван, подойдя ближе.

…А я просто чувствовал тепло, волнами исходящее от него. Надо же, я мало видел таких ощутимых даже окружающей средой проявлений чувств. Интересно, когда я был рядом с Ларисой, это было заметно так же, как от Ивана? Думаю, нет, он другой человек, в нём всё как-то… немного слишком: роста, плеч, мускулов, волос, силы, даже смуглой черноты. Вот и сила чувства его так велика, что выплёскивается вовне, в мир.

Таня кивнула, улыбнувшись.

Я выглянул в окно, провожая взглядом мою младшую дочь. Мне повезло, я могу гордиться обеими своими девочками. Одна превосходно управляет этим городом, а вторая взбудоражила его, оживила, словно разворошила улей, заставила вспомнить свою историю, начать гордиться, кровь по жилам побежала быстрей, забурлила. Даже меня. Стариком я себя не чувствую, но и я по-новому стал чувствовать себя в родном городе. И да, Иван прав, от неё исходит свет. Вот сейчас, я смотрю на них, идущих по улице, Генриетта сказала, что ей звонили из района, в понедельник пришлют бригаду – начнут перекладывать асфальт на улицах. Таня на Ивана светит собой, он всё время смотрит на неё, я отсюда чувствую, как ему хочется прикоснуться к ней, обнять, и не так как другим, нет, я чувствую и в ней, и в нём, что между ними какая-то история, ни она, ни он не рассказывали мне, хотя я спрашивал. Таню я спросил как-то напрямик:

– У вас с Иваном что-то было?

– С Иваном не было, – ответила Таня, почему-то сделав акцент на слове «Иван».

Странно, потому что я вижу: было. И есть. К чему это приведёт, всё так странно…

Мы дошли до библиотеки, я достала большой ключ и открыла амбарный замок, мы открыли скрипучую дверь, выкрашенную белой краской, я сама красила её этой самой краской, потому что она была до этого коричневой, страшенной, а теперь симпатичной, блестящей. И книжные полки мы покрасили вместе с РОманом. Н-да… с РОманом… не думала, что стану скучать по нему. Всё же успела привязаться, ну, а как иначе? Полгода прожили под одной крышей.

По дороге Марат рассказывал об этом самом «герое» Паласёлове.

– Вообще тут никто его бандитом не считает. Уважают. У нас вон ни воровства, ни мордобоя. Как-то случалось, что муж жене фингал по пьяной лавочке поставил, так он так побеседовал с этим мужем, что тот не пьёт с тех пор, ребёнка родили.

– Ну, куда там… благодетель. Все бандиты так и ведут себя. Купоны с торговцев не стрижёт, хочешь сказать?

– Стрижёт, а как же, но большинство это не касается, они не против.

– Большинство, то-то… – вздохнула я, думая, что верно, то, что их Паласёлов решил себе «черпалку» поиметь в моём лице, тоже никого не тронет. Тем более что уже какие-то поганые тётки приходили меня последними словами ругать, по всему посёлку разнесут, так и вовсе все довольны будут, что он таскает меня, как хочет…

Я огляделась, беспорядку много, книги кое-как стоят, какие-то стопки появились на полу. Ох, РОман, не расставлял по местам книги, ну что такое? Придётся порядок наводить…

– Ладно, чёрт с ним, говорить больше не хочу, – сказала я. – Ты сейчас свободен или тебе надо спешить куда-то?

– Нет, спешить не надо точно.

– Тогда давай, помоги мне, надо книжки расставить по порядку, я буду смотреть, где должны стоять, будем искать вместе и ставить. Хорошо?

Марат улыбнулся с нежностью. Ох, Маратка, ну что ты…

– Тогда давай начнём, – чувствуя, что краснею, отвернулась я.

И только мы зашли с ним в глубину за стеллажи, туда, где зияли на полках пустоты, как кто-то громко постучал в дверь, хотя она была раскрыта, и вошли несколько тяжёлых человек, доски пола гнулись и вибрировали под ними, я это почувствовала, толпами сюда люди не ходят. Почему-то я сразу догадалась, кто это. Я приложила палец к губам, тронув Марата за руку.

Тут раздался голос Паласёлова:

– Татьяна Андреевна!

– Не выходи, – прошептала я, выразительно глядя в лицо Марату.

Он удивлённо смотрел на меня, потом кивнул. Я вышла из-за шкафов.

– Добрый день, молодые люди, – сказала я. – Почитать решили? «Преступление и наказание» Достоевский Фёдор Михалыч, очень рекомендую.

Он опять засмеялся, просто прёт его от всего, что я говорю, обычно так над шутками начальников смеются, начинаю чувствовать себя тупицей, которому зачем-то хотят польстить.

– Я уже читал в школе. Но… непременно перечитаю, спасибо, – покивал он своей репой и поглядел через плечо на своих спутников, при них ему будет неловко от моих издёвок. Ну и чёрт с тобой, может, отстанешь.

Он смотрел на меня блестящими глазами, вот неловко ему, он злился, но это его и заводит больше всего.

– А вы сегодня здесь, почему? – спросил он, прохаживаясь и поглядывая на полки, на стеллажи и стопки книг. – Беспорядок здесь у вас.

– Вот поэтому я здесь, РОман запустил тут всё.

– И сам уехал. Да?

– Почему? Он в школе.

– А вот обманывать нехорошо. Там каникулы.

– Ну, может, вы и не в курсе, но у учителей каникулы не начинаются одновременно с детьми, там всегда много работы. Вот как в библиотеке даже, когда нет читателей.

Он опять покивал:

– Да-да, – проговорил он с довольным видом. – Вот только мы и там его не нашли. Он уехал, похоже. Так?

– Не знаю, Макс. Не понимаю, о чём вы говорите.

Он остановился передо мной и покачал головой:

– Ц-ц-ц, ай-яй-яй, Татьяна, нехорошо врать. Ох, как вам это не идёт. Уверен, что вы вообще не врёте, так? Поэтому привычки нет. Во всём нужно быть профи. Вы не умеете. И потому получается, что вы нарушили наш договор.

Я села на стул, подтянув к себе ящик с формулярами, но он остановил его, зацепив пальцем.

– Это неуважение. Больше того, это оскорбительно. Поэтому я должен вас наказать. Поэтому: никаких отсрочек на неделю, поедете со мной сегодня же.

Я выпрямилась, ответа, кажется, не требовалось, меня уже не спрашивали. Он смотрел на меня уже, как должно было показаться, спокойно, но я видела, я чувствовала, он зол.

– Ну? – он протянул мне руку.

Мне стало страшно, неужели меня загнали в угол? Неужели не будет даже этой жалкой недели, что он мне давал?..

– Я… мне… ну, я домой зайду, там… кошки не… кормленые…

– Не надо наших кошек кормить, не юли: а собаки у тебя нет. Вставай, во второй раз не обманешь. Всё, идём.

– Я… там сумочка у меня и… я возьму.

– Не утруждайся, Шлемофон возьмёт, – и он кивнул Шлемофону.

Тот обошёл барьер и двинулся между шкафами.

– Ну что я, в окно выпрыгну?

– А что тут прыгать… конечно, в твоём положении… Учти, Татьяна, если рассержусь, перестану быть джентльменом. Тебе не понравится.

– Как будто сейчас мне нравится, – пробормотала я, думая, не ввязался бы Марат в драку, у них, небось, и оружие есть, если его ещё и убьют из-за меня…

Я собралась было подняться, надеясь придумать что-то, чтобы как-то уговорить этого «джентльмена», чтобы он не трогал меня, придумать надо что-то, заболтать, ну словом… главное было сохранить ребёнка, с остальным разберёмся… Но вдруг за шкафами возник какой-то шум, громкий шорох, шебуршение, звук ударов, будто книга обо что-то, звук падающего тела. И вдруг Марат крикнул:

– Таня, под стол! На пол!

Как я могла отреагировать так быстро, даже не знаю, но я мгновенно бухнулась под стол, за которым сидела, загремев коленками по дощатому полу, а сверху, с грохотом на него свалился громадный стеллаж, что стоял у меня за спиной, посыпались книги… А дальше, я не видела, я могла только слышать, всё происходило так быстро, всего несколько мгновений, звуки ударов, и вот, Марат заглянул под стол.

– Ты цела? – он протянул мне руку, помогая выбраться. Ему пришлось отодвинуть поваленный шкаф, чтобы я могла вылезти.

Я обернулась вокруг, Поласёлов валялся на боку, лёжа он ещё больше, чем стоя, второй лежал навзничь. Я обернулась на Марата, в изумлении. Как в фильме-боевике он раскидал всех?..

…Ну да, Танюша, а что было делать? Пока я стоял у стены за последним стеллажом, я размышлял, что надо сделать, чтобы вывести Таню отсюда. Второго выхода здесь не было, только тот, через который пришли эти, моя голова работала ясно и молниеносно.

Когда один из троих дошёл до дальнего шкафа, за которым я стоял у стены, я встретил его кулаком, оглушил, тут и возникло это в голове: повалить стеллажи, эти стоят близко к барьеру, есть у них оружие?.. Есть-нет, рассуждать нечего, надо просто опередить их. Когда шкафы падали, я уже выскочил за барьер, перемахнув в один прыжок, бандюки лежали пока неподвижно, оглушённые и придавленные шкафами, сколько они так пролежат, неизвестно, вряд ли их сильно прибило. Откуда я научился и как сумел-то сделать это, не знаю, адреналин залил сердце, обострил мысли, что я за какие-то доли секунд сделал всё это и думал сейчас только об одном, поскорее увести отсюда Таню, пока не очнулись. Увести и спрятать.

Я потянул её за собой к окнам, вдруг у крыльца кто-то есть. Выбрался сам, оглядываясь по сторонам. Обернулся к ней, протягивая руки. Таня поняла без слов, осторожно выбралась через окошко, сверкая белыми длинными бёдрами, я подхватил с подоконника, чувствуя её снова всю в своих руках, она даже не стала тяжелее за эти два месяца.

– Куда мы? – спросила Таня, когда я потянул её за руку к машине, он припаркована возле дома Марка Миреновича.

– Я спрячу тебя на заимке, они не найдут.

– Нельзя, Марат! Он сожжёт церковь, – испугалась Таня.

– Не сожжёт. Я предупрежу Гегала, Варака, они сколотят охранную бригаду, никто не тронет церковь, не бойся.

Она остановилась, в сомнениях, я понимаю, остаться невозможно, а согласиться со мной страшно. Я обернулся на неё, открывая дверцу машины.

– Поспеши, Танюша, у нас есть фора, надо воспользоваться ею.

Заимка, куда мы ехали с Таней, была в двадцати километрах от Шьотярва, дорога туда вела петлистая, проложенная между болот ещё лет сто назад, когда строили заимку. Машину сильно толкало, хотя я старался не гнать, едва мы выехали за пределы города и никто за нами не гнался, я снизил скорость.

– Ты… где ты научился так… драться? И вообще… Или… приходилось уже?

– Да нет, не приходилось. Я вообще не дрался прежде, только сегодня и понял.

– Правда? А это… – она показала на бровь, намекая на мой шрам на брови и виске.

И я решил рассказать.

– Это я не дрался, это меня били. В тюрьме. Руки связаны… за спиной связаны, так они в живот, и по почкам, мочился кровью после… недолго, но… это страшно, знаешь, когда… Ну и это… оглушили в затылок и ка-ак шарахнули в стену, сгруппироваться не удалось, потому что оглушён, ну и… разбил об угол… хорошо, что глаз цел остался.

– Господи… – поморщилась Таня, бледнея ещё больше.

Она пристегнулась, чтобы не вылететь из кресла. И снова нам пришлось остановиться раза три не меньше, потому что её укачивало, просила остановиться, сидела, открыв дверцу и прикрыв глаза. Улыбалась, извиняясь за свою слабость, будто была виновата в ней. Поэтому ехали мы долго, почти час. К самому дому надо было пройти метров сто по широкой тропинке между деревьев и кустов, но тропку эту надо знать, слева и справа были болота.

Дом довольно большой, сруб в два этажа с большой добротной печью. Я потому и выбрал именно этот, он был самый уютный из всех.

…Я поднялась на высокое крыльцо, здесь, в лесу сегодня пахло очень сухой землёй, листвой, было как-то слишком душно, наверное, будет дождь. Идти по тропинке было приятно, намного лучше, чем ехать. Высокое, как и везде здесь, крыльцо поскрипывало подо мной легко, под шагами Марата доски немного прогнулись.

Внутри была печь, широкие лавки вдоль стен, два дивана, вытертых, но добротных, три разномастных кресла, большой стол, торцом придвинутый к простенку, в другой комнате кровать и шкаф, и ещё книжная полка «Подвиг разведчика», «20 тысяч лье под водой», «Сорок пять» первые бросились в глаза, старых изданий, героически затёртые. Лампочки под потолками, выходит и электричество есть. «Генератор», – ответил на мой вопрос Марат. Мебель отчасти старинная, даже с каким-то резными путти, отчасти из советских времён. Пол дощатый, скоблёный, но видно, что женской руки тут не бывало…

– Конечно, не бывало, на охоту нарочно от жён и едут, – засмеялся Марат.

Кухня располагалась сразу после сеней, была тут плита, как торцевая часть печи, боками и поддувалом выходившая в комнаты. Полочки с посудой, выкрашенные зелёной краской, запах спёртый, пропахший каким-то онучами, хотя, спрашивается, откуда мне запах этот знать?

Оглядевшись, я пораскрывала окна – проветрить, и спросила Марата, есть ли здесь вода.

– Колодец. Две бочки, в сенях, я наношу. На дворе позади дома ещё три имеются, туда дождевая вода собирается. И за домом летняя площадка, там шашлыки делают, печка есть и мангал, ну и стол, конечно под навесом, – сказал Марат. – Может, чаю выпьем? И отдохнёшь. Ты бледная, думаю, чаю тебе не помешало бы… Чай и сахар тут есть, есть и конфеты, леденцы.

– Ишь ты, леденцы.

– А-да, ещё сгущёнка, мёд. Тут вообще всё есть, на каждой заимке такой «НЗ»: консервы, тушёнка, сгущёнка, крупы, сахар, мёд, соль, масло подсолнечное, топлёное. Но я привезу ещё, кто знает, сколько просидим здесь. И свежих продуктов привезу.

– Найдут нас здесь, что делать будем? Отстреливаться?

Он засмеялся, качая головой.

– Не найдут. Этих заимок кроме меня и моего тестя никто не знает.

Чайник на плите согрелся быстро, Марат привычно достал заварочный, ополоснул кипятком, и заварил чай. Пока он заваривался, достал и железные кружки, почему-то чай из таких кружек всегда пахнет особенным образом, всегда вкуснее и как в детстве. Почему мне так кажется, в детстве у нас дома не было таких кружек, может быть, они были где-то ещё, но где именно? Наверное, в детской больнице… вот и помнится.

Когда Марат ушёл, думая, что я улягусь дрыхнуть, всем, кажется, если меня укачивает в дороге, значит, я больна и должна всё время отдыхать. Конечно, я понервничала, но отдыхать в таком беспорядке невозможно. Поэтому я занялась уборкой. Я вымыла и выскоблила все полы, окна, стол, полки, посуду и даже печь. Перебрала и перемыла посуду, и подумала, что у меня нет здесь ни одежды, ни даже телефона. Ни компьютера. И вернуться теперь… Ну как вернёшься? Впрочем, телефон и не нужен. Не нужен и компьютер, по большом счёту, все номера счетов Марка и коды доступа к ним я давно выучила наизусть и даже не заглядывала в его зашифрованную флэшку. А вот письма электронные… Дом теперь обшарят, надо думать, ну и пусть, во флэшке этой не разберутся, даже если поймут, что это такое. А почту не вскроют, у меня пароль на компьютере. Единственное, что мне жаль это Валерины письма. Только это… Если бы знать, я не хранила бы их, если бы знать, но кто мог подумать, что заведётся этакая глупость с этим Паласёловым. Ох, какая же глупость.

Я вышла на второе крыльцо дома, смотревшее на небольшую площадку, метров двадцать-тридцать квадратных, здесь был навес с печью и мангалом, и стол с лавками в каком-то подобии беседки. Чуть поодаль – ещё одно строение, похоже, баня, во всяком случае, рядом поленница. Ну да, холостяцкий рай. Была здесь и запертая комната, оказавшаяся оружейной, мне показал Марат, я удивилась, там, действительно было целых восемь ружей, какие-то Марат назвал карабинами, и даже научил стрелять…

…Я отправился к Гегалу, я знал, где он, потому что видел, как он заходил с Мартинкой в контору правления. Там я его и застал. Выслушав меня, он удивлённо вылупил глаза.

– Паласёлов обещал сжечь церковь? Он спятил? С этой церкви и начался Шьотярв!

– Не думаю, что он не знает этого. Но он отморозок.

– Послушай, Иван, может быть, ты сгущаешь краски? Ну, ради чего он бы решил сделать это? – нахмурившись, вгляделся в меня.

– Он угрожает одному человеку.

– Человеку? Кому? – нахмурился Гегал. – Татьяне?

– Какая разница, Гегал? Важно ведь, что наша церковь сгорит, – сказал я, направляясь к выходу.

– Таня не даёт ему? Поэтому он грозит? – спросил Гегал уже мне в спину.

Я обернулся.

– Обговори с мужиками, надо дозоры поставить у церкви, милиция здесь не поможет, как ты понимаешь.

– В милиции и слушать не станут, решат, что мы свихнулись тут, – кивнул Гегал. – А ты сам? Таня… с тобой? Ты её спрятал?

Я посмотрел ему в глаза, и он понял всё без объяснений.

– От меня никто не узнает, Иван, будь уверен.

Я кивнул.

– Удачи! – сказал Гегал.

– И тебе, – кивнул я. – Держите оборону тут. Он бесноваться станет какое-то время, а после утихнет, как поймёт, что Тани ему не видать.

Гегал, захохотав, показал кулак «no passaran», в Шьотярве добрые и дружные люди, и меня они не выдадут. И церковь свою в обиду не дадут никому.

Глава 2. Потрясения, счастливая улыбка и путешествие в другую реальность

Мы прилетели в Чечню в начале весны, ну то есть здесь была уже весна, когда в Москве не было даже её предчувствия. Туманы холодные и плотные, это здесь вместо снега, который в полной силе сейчас лежал в Москве бело-серыми горами. А здесь влажная, жирная чёрная тёплая земля. В такой растёт всё, я никогда не разбирался в таких вещах, но я это чувствовал сейчас, может быть, потому, что здесь я впервые увидел и смерть как нечто каждодневное, будничное и привычное всем. Люди ходили мимо трупов, курили возле них, разговаривали. Не то, что не замечали, замечали, уносили, хоронили, но то, что мне, сугубо гражданскому, благополучному парню, не хочется сказать, сытому, но так и есть, я понял это здесь в первый же день, то, что мне впечаталось в голову, до конца моих дней, для них было обычным делом.

Вообще они, все эти воины, настоящие мужики, даже мальчишки чуть старше Ванюшки, вызывали во мне гордость и зависть, так уверенны и сильны они были, не мускулами, на самом деле, мало кто сильнее меня в этом смысле, но духом. Я привык жить хорошо, в достатке и даже славе, как я сейчас понимаю, я привык к удовольствиям, я привык к солнцу и радостям, и вдруг попал в такой мир, где поджарые спокойные парни работали над уничтожениям бандитов и террористов. Они так именно и говорили: «работать», и они работали.

О, как они работали! Мы с моим оператором буквально сроднились за первые же дни, не расставаясь, всюду ходили вместе, даже в сортир, потому что срезу поняли, кто мы друг для друга, я для него мозг и голос, он – мой взгляд. И вскоре я понял, будь у меня какая-нибудь маленькая камера, способная снимать то, что я хотел, я и то не захотел бы оказаться здесь один. Потому что здесь я был, как говориться, не ко двору, потому что все они именно работали, а мы с моим оператором Игорем Никитиным, дурака валяли возле них, путались под ногами, мешали материться и не давали выказывать эмоции вполне. Поэтому я сказал Игорю, чтобы он снимал скрытно, не демонстрируя объектив, так получалось значительно живее и органичнее. Днём мы снимали, а ночами я просматривал материал и записывал текст на бумагу, а после приезда в Москву, мы с ним монтировали материал с моим голосом. В эфир после выходило всего минуты две-три, но мы с Игорем после нескольких таких командировок надумали смонтировать целый фильм.

– Непременно, Платон, с тобой вообще работать одно удовольствие, – неторопливо кивая, сказал он и закурил.

Вообще он был тощий, сутулый, будто оттого, что таскал полжизни камеру на плече, с большущий хрящеватым кривым носом, показывающим 10.20, с жидкими серыми волосами, говорил с протяжными московскими нотками, смешным прононсом и неизменной усмешкой.

– Но ты решай с кем, сколько раз, как и когда тебе переспать, чтобы пробиться в эфир.

Я посмотрел на него.

– Проституируешь меня?

Игорь спокойно скривил рот в своей усмешке, хотя он, тонкий и маленький, и так был на боку, и протяжно произнёс:

– Ну, видишь ли, Платон Андреич, я бы охотно и даже с большим удовольствием проституировался сам, но, увы, я, при всей моей бесспорной красоте, на это вряд ли сгожусь, какой-то я у девушек непопулярный. Может я не модный? Портки, если кожаные завести, а? А ты что думаешь?

Я прыснул и захохотал, представляя его тощий зад и худые ноги в коже, а он только покивал, продолжая усмехаться. Вот так примерно мы и разговаривали с ним. Обсуждая то, что мы видели теперь там, на фронте, тон тоже не менялся. Притом мы испытали настоящее восхищение парнями и их работой, себя чувствуя какими-то бабами при них. Игорь так и говорил:

– Слушай, Платон, чё ты в военное училище не по-ашёл? Щас бы я тебя, героя-офицера снимал, предста-авляешь, как бы тебе пошла военная форма? Вот была бы картинка! Это-а ж…

– Ну, я почти что в форме, – усмехнулся я, отряхивая свою камуфляжную куртку.

– Не-е, Платон, это не то-а, ни кока-ард, ни шевронов, ни по-агон. Нет, ты красавец, не отнять, даже в портках этих жопа, как орех, берцы тебе… к лицу, – он хмыкнул.

Я засмеялся:

– Ты меня не пугай, мы с тобой тут рядом спим.

– А ты жопу скотчем заклеивай на ночь, – он подмигнул. – Мало ли, я резко повернусь во сне…

Конкурентов у нас тут было немного. Были суперпрофессионалы военкоры, с военным прошлым, до которых мне, конечно, не допрыгнуть, как бы я ни старался, каких бы ни придумывал новых приёмов, ракурсов для съёмки, мест, поэтому я, завидуя особому складу их ума, взгляду, учился у них буквально в полевых условиях. И тому, как они смотрят, куда едут, понимая, как и что будет происходить, куда смотреть, с кем говорить и как рассказывать обо всём этом, чтоб было интересно и правдиво.

Надо отметить, в первые дни я вообще почувствовал себя ребёнком детсадовского возраста, пришедшим к своему папе на службу, вокруг взрослые уверенные дяди, которые, не обращали внимания на меня, маленького, и пытались не зашибить ненароком. А я, раскрыв рот, смотрю и слушаю, не в силах произнеси ни одного толкового слова.

Несколько ночей я не спал, и не со страху, и даже не потому, что скучал по Кате и думал о ней, оставленной мною одной с двумя детьми. Я неотступно думал об этом, мучась угрызениями совести, пока мы летели сюда, но уже первые же впечатления, запахи, люди, их глаза, слова, приветствия, даже рукопожатия, которые не похожи на мирные ничем: они жесткие, твёрдые, горячие и очень быстрые, время дорого. Вообще таких горячих рук, как здесь я не встречал нигде. И таких уверенных. Я вообще впервые видел таких уверенных людей. Я впервые видел тех, кто знает, что дело, которому они служат, их работа, это то, ради чего можно умереть. Раньше я не встречал этого. Все мои приятели в Москве мучились рефлексией, сомнениями, самокопаниями, поисками себя. Здесь не было места этому, слабости и слюням, здесь твёрдость, долг, праведная злость и работа. А когда были перерывы и сон их был крепок, как у праведников.

Я привык довольно быстро, только возвращения каждый раз заставляли меня словно врасплох, мне приходилось переключаться, потому что даже запахи в Москве не похожи на те, что встречали здесь.

Мои командировки отличались от командировок Лётчика, который безвылазно пребывал там, где должно, в своём госпитале и только после получал десятидневный отпуск. Я же снимал материал и на несколько дней ехал в Москву. Катя, конечно, радовалась моим приездам, со слезами счастья бросалась на шею, тонкая, гибкая, пахнущая духами и свежей водой, со своими тяжёлыми шёлковыми волосами и руками, похожими на молодые нежные ветви. Но этой радости хватало ровно до того момента, пока я не объявлял о том, что уезжаю, то есть не более двух суток. А потом она бледнела, поджимала губы, будто пересыхала как горная река.

Подрастающая Анюта беспрерывно плакала, теперь, отвыкая от меня, она не хотела на ручки. А я невольно вспоминал, какой спокойной малышкой была когда-то Таня… Наверное, я слишком придирался к своей дочери именно потому, что скучал по Тане, не думал, что когда-нибудь буду так скучать. А Анюточка вела себя как обычный ребёнок, как все дети, она была моей маленькой дочкой, а я всё время сравнивал её с моей сестрой. Довольно глупо и странно. Странно. Но, наверное, если бы я не хоронил Таню, я чувствовал бы иначе, я не вспоминал бы даже о ней, если бы она просто уехала работать или отдыхать, как было прежде. А теперь всё было по-другому. Теперь я всё время заставлял себя верить, что Лётчик не ошибся, и моя сестра, моя маленькая Таня, действительно жива. Я скучал по ней. И мне кажется, что война, обострявшая все мои чувства, усилила и эти тоже.

И только Ваня встречал и провожал меня, как положено, как мне хотелось бы, с радостью встречал и провожал, желая удачи, и в глазах у него загоралась гордость. А я гордился, что у меня получился на удивление правильный сын, я сам таким не был. А он какой-то чистый получился, даже странно. Хотя чему я удивляюсь, Катя точно такая.

Катя… как я скучаю по тебе. Никогда прежде, ни в прежние разлуки, даже во времена первой юности, когда я уехал учиться, я не тосковал так, ни во времена, когда я был за границей, никогда. А теперь мне было необходимо её тепло, её нежность, её голос, руки, глаза. Видеть, слышать, обнимать её… Но, встречая меня столь вожделенными объятиями, волной любви и страсти, она всякий раз отступала как волна, замыкаясь в своей эгоистичной обиде, будто ребёнок, ожидающий, что мама больше не пойдёт на работу, и обижающийся каждое утро.

И мне это было обидно и больно. И от этого я любил её всё больше, всё полнее, чувствуя, насколько она не просто дорога, но необходима мне. Садясь в самолёт домой, я летел быстрее самолёта, а собираясь снова в дорогу, словно вместе с кусками плоти отрывался от неё.

И в то же время я чувствовал, что никогда ещё так полно не жил, и так продуктивно не работал, хотя в эфир попадало в самом лучшем случае десятая часть наших материалов. Причём, теперь стало попадать, поначалу браковали вообще всё, что мы снимали: «ты чё, Платон, это ж неформат, это выпускать нельзя». А чём был неформат, не понимаю, тем более что чуть позднее они уже выпускали наши материалы, причём, без купюр. Мы стали уже завсегдатаями воскресных выпусков новостей два раза в месяц, это много. Я ждал и надеялся, что у нас появятся прямые включения, высший пилотаж, как говориться. Ну и, конечно будущий фильм, который я хотел снять…

А видел я много такого, к чему, как выяснилось, не был готов. Это заставило меня окончательно повзрослеть. Я, выросший в благополучии и сытости даже, за последние десять лет всеобщего упадка и бедности, не видел такого.

В сёлах жизнь была намного лучше, то, что выращивали, везли в города, но тоже уровень был не намного выше, всё те же плохо одетые люди, чумазые дети, все с какими-то голодными глазами, женщины в странных платьях, похожих на старушечьи ночнушки, и платках, завязанных назад. Я не говорю о разбитых развороченных дорогах, по которым ездили старые ржавые автомобили, для которых даже это название было слишком прекрасно. В Москве такого я уже давно не помню, такой бедности, с самого 90-го, даже забыл, а тут как путешествие во времени…

У ополченцев и местной милиции древние карабины, худые бородатые лица со строгими прищуренными глазами. Курят много, не пьют. С ними мне кажется всё время, что я младше их лет на двадцать, хотя многие значительно моложе.

Наши спецназ и военные одеты и вооружены хорошо, но грязь чернозёма впитывается и в них, в итоге все похожи.

Ездили мы и ко второй стороне, им нравилось сниматься, нравилось демонстративно говорить о своих планах с ухмылочками именно перед нами, русскими журналистами. Впрочем, за первую же такую поездку мы с Игорем получили по первое число.

– Да вы охренели, мозгов нет? В заложники возьмут, кто выкупать будет?!

Мне хотелось сказать, что вообще я богатый, будет, чем выкуп заплатить, но разумно промолчал, слушая, как комбат разносит нас, щедро пересыпая речь матом. Сказать, как пришло мне в голову, это было ужасно глупо и по-детски, думаю, скажи я так, он бы мне подзатыльник врезал, даром, что он метр с кепкой, а я под два…

– Чехи на похищениях зарабатывали все последние годы, а вы тут сами в руки лезете, придурки, – он зло сплюнул сквозь зубы. – Мажоры московские, на сафари, что ль, приехали? Так и на сафари львы жрут таких как вы.

Я вспыхнул было, возмутиться этим определением, вовсе не справедливым с моей точки зрения, а потом остановил себя, потому что он, по-своему, прав, мы действительно проявили безответственность, он же отвечает за нас, а никому за случайно пропавших дураков получать плюхи не хочется. Словом, я промолчал. Я уже говорил, что вообще всё время чувствовал себя здесь салагой, влезшим в компанию больших парней, а во время этой выволочки особенно. И всё же идею снова съездить «на ту сторону» мы с Игорем не оставили, решив только присоединиться к каким-нибудь иностранцам, чтобы не будить зверя, что называется, к иностранным журналистам боевики относились намного благожелательнее, им хотелось выглядеть повстанцами, а не бандитами, и западные коллеги им в этом очень помогали.

Но пока заканчивался штурм Грозного, превращённого в руины. Город взяли, это было ясно с самого начала, мужики настоящие герои, но главари всё же утекли по сёлам и горам, и оттуда их выбивать теперь придётся долго и больно, а они станут выползать из нор и жалить, и жалить больно.

– Но не смертельно, парни, – усмехнулся симпатичный майор спецназа, потерев грязную щёку. Мы вообще тут были довольно грязны, конечно, норма здесь и в Москве сильно отличаются во всех смыслах. – Придавим и этих. Плохо было то, что скоро «зелёнка» закроет всё…

Он закурил, предложив и нам, щуря серые глаза, морщинки вокруг глаз у него оставались белыми, в то время как всё лицо успело забронзоветь. Таких как он мы встречали тут в каждой части, и я поражался, как много, оказывается, вот таких настоящих крепких умом и телом мужчин у нас…

Один комбат, настоящий герой, к слову сказать, сам рассказывал нам с искренним восхищением о своих парнях.

– Удивительно, но каждый тут за родину жизнь отдаст и отдаёт каждый день, не задумываясь. На гражданке может, и ругали и выказывали недовольство, а здесь ни один не сомневается в том, что делает. Никто. Так-то. А мальчишки вообще воюют лучше всех, вот эти, пацаны зелёные.

– Оно ясно, смерти не бояться, – кивнул, соглашаясь, Игорек.

Ну и я поддакнул:

– Чем моложе человек, тем менее реальна для него смерть.

Комбат посмотрел на меня, качая головой.

– Все бояться смерти.

А я подумал, что бояться, когда она уже заглядывает в глаза, а если она берёт других, ты не веришь в неё, и ничего не боишься… даже здесь. И особенно здесь. Удивительно, но это так.

Но в мае я получил-таки возможность испугаться, но, правда, слегка. Меня ранили, легко, но в момент, когда пуля ударила в моё плечо, стало сначала очень горячо, как-то онемело, и только потом загудело и стало очень больно, я увидел, что потекла кровь, и вдруг понял, что, оказывается, тело имеет слишком большое значение, такое же, как и для всех прочих людей, которых я видел ранеными и мёртвыми каждый день…

Глядя на то, как кровь быстро пропитывает рукав, я подумал, могу ли я истечь кровью и умереть, или всё же нет. Пока смотрел, голова со страху начала кружиться. Кто-то из армейских, кто сидел рядом со мной в машине, а мы ехали в открытом уазике, заметил это, мы ехали быстро, потому что через «зелёнку мы ехали быстро и, пригибаясь, хотя и в бронниках и касках, но, пули посвистывали, а это было неприятно и, как оказалось, не без оснований.

– Ну, что глядишь-то, Москвич? – они так и звали меня здесь «Москвич», хотя я москвичом не был, в отличие от Игоря, у которого предки корнями уходили в московскую древность, но его прозвали «Глаз», объясняя, что камерой он смотрит как глазом. – Перевязать надо и в санбат.

Игорь обернулся, увидел кровавый рукав.

– Ух… ну ты… Платон, маслину, что ль, словил?

– Нет, Игорёк, это я прыщик расковырял, – сердясь, сказал я, пока солдат уже, достав санпакет, бинтовал мне плечо.

– Да ладно, парни, хорошая рана, как самострел, пулю вынут, и всё как на собаке заживёт, – усмехнулся солдат.

Вот так я и попал в санбат и здесь встретился с Лётчиком. Я сидел на старой кушетке в смотровой в палаточном городке медсанбата, опасаясь, что кушетка рухнет подо мной, так опасно она качалась. И тут я увидел Лётчика, но он не замечал меня, занимаясь своей работой: осматривал поступивших раненых, и, как он позже мне сказал, производил «первичную хирургическую обработку раны», это тем, кого не надо было оперировать. А кого надо – уносили в операционную или грузили в автобусы, которые пойдут в госпиталь в город. Но меня, думаю, «почикают» здесь.

Лётчик загорелый, какой-то красивый, сероглазый и светловолосый, я раньше не замечал, что он почти что блондин, спокойно рассматривал раны, что-то говорил фельдшеру и сестре за плечом, где действовал сам, где, только осмотрев, давал указания негромким спокойным голосом, ласково и по-свойски называя медсестру Настенькой. Я хмыкнул невольно, качнув головой, а Лётчик, очевидно, не отказывает себе в удовольствиях. Мне стало даже немного обидно за Таню, «люблю-не могу», а сам отличным образом утешается вот с этой бесцветной Настенькой. Впрочем, если он знает, что Таня мертва…

Поговорить с ним надо. Но сейчас я принуждён был дожидаться своей очереди, пока несколько раз заглядывал Игорь, безмолвно спрашивая глазами, «ну как?», но и без ответа ясно, что никак, и он исчезал.

Наконец, до меня дошла очередь, и Лётчик, не глядя мне в лицо, подошёл ко мне, пока меня раздевали, пока он ощупывал и осматривал мою рану. А я смотрел на него, который был почему-то на удивление довольным, хотя чего там «почему-то», чего ему не быть довольным? Спасает людей, Богом себя чувствует, небось, да ещё девочек пощипывает в перерыве.

– Тэ-экс, что тут у нас?.. – проговорил он, ощупывая моё плечо.

Я ждал, когда же он, наконец, взглянет мне в лицо, а он был озабочен моей раной.

– Ну что… в операционную этого. Ты не бойся, боец… – сказал, наконец, Лётчик и посмотрел мне в лицо, наконец. – Платон?! Чёрт, неужто ты?!

И он схватился обнять меня, но задел раненое плечо, испачкался в крови, и смущённо отпустил, продолжая улыбаться во все щёки, надо ж, и правда щёки какие-то появились, потолстел даже, успокоился, похоже… Только я, кажется, по Танюшке и скучаю.

– Ох, прости, щас я… Платон. Я сейчас тут вот ещё парня осмотрю, и займусь тобой. Насть, в операционную веди его… – и подмигнул. Под зад бы пнуть тебя, морда…

В операционной мне сделали какой-то укол, потом ещё один.

– Ну как, Настасья, Валерий Палыч, хороший доктор?

– Не волнуйтесь, боец, отличный, – невозмутимо ответила бесцветная девица. – Ты не дёргайся, здоровенный такой, а трусишь.

– Я вовсе не трушу…

– Да ладно, все так говорят, а потом в обморок бух! – деловито возилась с моим плечом «Настенька», которая мне не нравилась потому, что, похоже, слишком нравилась Лётчику.

– Да я… – зачем-то попытался оправдываться я.

– Да ладно, лежи, уж, – она обернулась к входу. – Валерий Палыч, готов этот, я инфильтрировала новокаинчиком.

Лётчик снова заулыбался лучезарно, белозубый такой, куда там…

– Ты не бойся, я тебя невольно зарежу, – он подмигнул мне, взяв в руки скальпель. – Тем более, мы теперь родственники с тобой. И даже больше.

И р-раз, полоснул по коже, кровь заструилась широкой полосой, согревая мне плечо и локоть, и закапала в подставленный лоток, Лётчик запустил пальцы мне в рану, и… Нет, боли я не чувствовал, только вот это копошение, но выглядело это так ужасно, что я пропустил мимо его слова.

– Сейчас-сейчас, – продолжил Лётчик, самозабвенно роясь в ране, Господи, в моём теле орудует… Но вот, сверкая белыми зубами, улыбнулся и достал пулю. – О-ат она!.. Всё, сейчас зашьём и выздоравливать… Как ты?

– Д-да, нормально… погоди, Лётчик, я не понял… Ты Таню нашёл?! – я потянулся встать.

– Да, мой дорогой Платон Андреич, и теперь я твой зять. Мы поженились с Таней.

– Ч-чиво? – я сел, но тут же с гулом и даже каким-то жужжанием закружилась голова, и я бухнулся обратно, чуть не свалившись со стола, Лётчик и удержал.

Оказалось, я ненадолго отключился, когда я снова увидел его лицо, он улыбался.

– Что такая ужасная новость? Что ты подскочил-то? – спросил Лётчик, снова радостно усмехнувшись.

– Ты рехнулся, Валер, скажи честно? – проговорил я пересохшими губами, отворачиваясь, меня тошнило. Сначала делает глазки своей помощнице, а потом заявляет, что они поженились с Таней. Точно спятил. – Спятил на этой почве…

А он, дурень патлатый, опять рассмеялся.

– Ладно, Платон, тебе поспать надо, после поговорим.

Мне вкололи морфина и отправили в палату, где я проспал столько, что когда проснулся, увидел спящего рядом на стуле Игорька, похожего сейчас на старую цаплю. Плечо не болело, и тугая повязка казалась слишком тесной, я даже не сразу вспомнил, что я ранен. Впрочем, здесь такое ранение и правда за счастье, я видел такие раны, я видел сгоревших, разорванных в клочья людей, оторванные конечности и головы, вывалившиеся кишки, так что, из всех возможных вариантов мой самый лучший.

Сквозь окна палатки проникал радостный солнечный свет, какой бывает только в мае, а ещё, наверное, только в этих благодатных краях. Я вышел из палатки, свет ослепил меня, и ещё, будто обнял, словно я и не на Земле, а попал куда-то на другую планету. Может, я умер?

– Садись, не стой, качаешься, спал почти сутки, не ел, поди? – услышал я голос Лётчика, значит, на Земле я.

Я открыл глаза, Лётчик сидел на скамейке у палатки и курил, щурясь от солнца, он даже закрыл один глаз. Стянул шапочку, волосы свисали у лица, выбившись из-под резинки, был он бледен, но снова хорош, удивительно, до чего шло ему всё это.

Я сел рядом, ощутив здоровым плечом его плотное плечо рядом. Он полез в карман, я думал, сигарет даст, но он достал сникерс.

– Вредно на голодный желудок курить, – сказал Лётчик. И крикнул кому-то: – Костя! Чаю принеси репортёру, и… каши, если есть, и котлету!

– Может, кофе? – проговорил я почему-то хрипло.

– Ну да, с коньячком. Ресторан тебе тут, что ли? – усмехнулся Лётчик. – А если серьезно, тебе кофе пока не надо, тахикардия разыграется.

– Чиво? – скривился я.

– Да ничего. Спасибо, Кость, – он кивнул белёсому парнишке, принесшему зелёную кружку. Я взял её, тоже буркнув своё «спасибо». – Ты пока чай пей, окрепнешь, будет тебе кофе… Что с котлетой?

– Щас сбегаю, принесу, – сказал Костя.

– Ты сам-то спал? Или всё работаешь? – откусил сникерс, он был тёплый, кривой немного из его кармана, но оказался таким вкусным, что я удивился, будто и не едал этой шоколадки никогда.

– Ну что я, железный? Спал, конечно, это ты проспал двадцать восемь часов. Мы тут все работаем, Платон. И ты, и я, но, главное, они вон.

– Да-а… – я хлебнул чая, и чай показался душистым и вкусным. – Ну ладно, Лётчик, что-то мы всё о высоком, ты лучше о земном расскажи мне. Что ты о Тане вчера сказал? Ты нашёл её?

Лётчик просиял опять как голливудская звезда, только ещё ярче и красивее, настоящая радость, истинное счастье любое лицо делает прекрасным.

– Нашёл, – кивнул он. – Сейчас, посиди минутку, я покажу тебе кое-что.

Поднялся и ушёл куда-то за угол, пока я съел его сникерс, запивая вкуснейшим чаем, мне принесли и котлету, я проглотил её в два укуса, спросил Костю, ел ли Игорёк, Костя кивнул рассмеявшись.

– Ел-ел, не беспокойтесь, он, за вас переживая, три миски каши умял. А потом уснул, свалился.

Вернувшись, Лётчик снова сел рядом и протянул мне конверт фотографий, которые сейчас делают в каждом фотосалоне Kodak. Я посмотрел на него и отдал кружку, чтобы достать фотографии из конверта. А на них… Боже мой… вот она, Танюшка, моя маленькая сестра в белом платье с маленьким воротничком и пуговками, и с короткими волосами, на них посверкивающий ободок, я никогда не видел её с такими короткими волосами. На другой фотографии они вместе с Лётчиком, у Тани букет… без сомнения это свадебные фото.

– Да, Платон, я теперь твой зять.

Нет, я точно попал на какую-то другую планету, или в параллельную реальность. Или я точно помер, тут и Таня, ну и Лётчик с нами, где ему быть…

– Платон, да ты чё, опять сомлел, очнись! – Лётчик толкнул меня в плечо. – На тебя так действует сообщение о нашей с Таней свадьбе, что ли?

– Б… – я опустил голову, упирая локти в колени. – Ну ты дурак, Лётчик… ты…

Он не понимает, он даже представить не может, что с ним будет, если Марк, как и Таня, окажется жив… то Лётчику конец. Сам говорил, что Марк собственноручно убил Книжника, сам Марк признал, что застрелил Никитского, что он сделает с Лётчиком, который посмел жениться на Тане?..

– Да ладно тебе, – отмахнулся Лётчик, пряча фотографии в конверт. – Что он, Гудини тебе, или то была ночь метаморфоз? И Таня, и он, оба взорваны, и оба живы. Тебе не кажется, что это чересчур? Как-то много ляпов допустили киллеры, тебе не кажется?

– Не знаю, Валер…

– Поздравить меня не хочешь? – смущённо пробормотал он.

Я почувствовал угрызения совести, он, действительно, счастлив и горд, а я пытаюсь испортить ему радость.

– Поздравляю, придурок, – усмехнулся я, и толкнул его плечом. – Получил, наконец.

Лётчик засмеялся, кивая.

– Я тебе добавлю кое-что, – сказал Лётчик, щурясь на солнце, постучал конвертом по коленкам. – Ты скоро станешь дядюшкой.

И он хочет мне сказать, что это всё на Земле происходит и в нашей реальности?

Но в этот момент вдруг мы услышали свист. Мы оба уже знали, что он означает: на нас летел снаряд, санбат обстреляли из миномёта…

Глава 3. Зло в фундамент

Я привёз из магазина стирального порошка и другую бытовую химию по списку, составленному Жанной, сгрузил пакеты в сенях и кладовке, застал Жанну и девочек за домом, где они пололи грядку с горохом, Верочка уже приступила к морковке, опережая остальных. Девчонки подбежали ко мне, обняли поперёк талии.

Я обнял их, ласково потрепал по головкам, беленькой Вериной и чёрненькой Надиной. Жанна выпрямилась тоже.

– Дров наколи, – сказала она вместо приветствия, но я был рад, что она не ведёт со мной разговоров.

Я отправился к сараям, наколол дров, потом зашёл в дом, попрощаться с детьми, все сидели за столом, ужинали.

– Садись, Ваня, – сказал Матвей Федулович, как-то остро глядя на меня. – Садись, поешь с нами.

– Спасибо, я поеду.

– Садись, расскажи, что там в городе.

– Да что в городе… ничего нового, – сказал я. – Ну счастливо, до завтра.

– Пока, пап!

И я отправился на заимку, в багажнике были продукты, консервы, сливочное масло, мясо и молоко, а также фрукты, овощи и хлеб. Молока я взял от своих коров, я знал, как оно хорошо. От тайника в лесу я пошёл к дому, ускоряя шаги, тревога нарастала с каждым шагом, а вдруг с Таней что-нибудь случилось, пока меня не было, я отсутствовал почти целый день, а потом мне стало страшно, оттого, что её вообще там нет, что мне померещилось всё, что было этим утром. Так что, подходя к дому, я почти бежал.

Но я напрасно тревожился: Таня была на месте. Более того, она, сверкая босыми ногами, вышла на крыльцо, смешно пятясь, потому что мыла пол. Я остановился, глядя, как она полощет тряпку, нагнувшись, и снова сверкая белыми ногами. Полюбовавшись работой, Таня отжала и повесила тряпку на крыльцо, так всегда делала моя бабушка…

– Танюша, – проговорил я, подходя к дому.

Она обернулась, и я снова подумал, вот как она может, вот такая, изумительная, словно драгоценность из Алмазного фонда, просто мыть пол в этом нашем лесном доме?

– Так и не отдыхала? – улыбнулся я.

– Ну… я так, немножко прибралась, – и Таня улыбнулась.

– Очень грязно было?

– Да нет, всё нормально, просто мужское логово, даже постельного белья нет… Что там, в городе? – она улыбнулась, вытирая лоб согнутой рукой.

– Не знаю, ничего как будто не происходит. Во всяком случае, в магазине никто ничего не говорит, а у нас там как Агора в древних Афинах.

– Поедим? Я проголодалась.

– Я мяса привёз и овощей.

– Отлично, давай пожарим! На мангале этом вашем, – обрадовалась Таня.

Уже через час мы сидели за домом под навесом и ели душистое, ещё дымящееся мясо, не шашлык, а так вроде барбекю.

– На свежем воздухе всё вкусней, – сказала Таня, улыбаясь.

– Да, люди слишком много времени проводят в домах.

В этот момент глухо загремело в небе где-то за деревьями.

– Похоже, гроза приближается. Сегодня парит весь день, – Таня посмотрела на небо…

…Я выбрался из-под громоздкого стеллажа, сбрасывая с себя книжные тома и чувствуя полнейшим дураком, да что дураком, последним лохом. Это же надо, я Карелию под себя взял, всех конкурентов, не последних людей, пули в бок словил, а здесь, девчонка, странная брюхатая девчонка, крутит мне извилины и прочие места, да так, что я думать больше ни о чём не могу.

Оборачиваясь, я увидел, что Шлемофон откапывает Гоги из-под книг, Гоги мы звали так, потому что он когда-то ещё в школе сказал, что хочет быть грузином, как Мимино. Я потряс головой, и посмотрел на Шлемофона.

– Ну что там Гоги?

– Да приложило в висок. Кто это был? – Шлемофон посмотрел на меня.

Я подошёл ближе, Гоги, наконец, открыл глаза и сел, ошалело озираясь, на виске блестела свежей кровью ссадина углом.

– Что это было? Что… что это вообще, Макс? Кто это… приложил нас?

Мы посмотрели на Шлемофона, в конце концов, мы только слышали голос. Но и Шлемофон посмотрел на нас так же недоуменно.

– Я не видел, он меня в затылок, искры посыпались… Это этот, наверное… как его, ну её сожитель. Кто он вообще?.. Ниндзя какой-то? Ох… – Гоги поднялся на ноги.

– Ты как? Кочан-то целый? – спросил я, глядя, как струйкой потекла кровь по его щеке.

– Да цел… вроде…

Я оглядел разгромленную библиотеку.

– «Роман запустил тут всё»… вот хитрая сука. У, какая хитрая сука, а? А с виду не скажешь ни за что, ромашка-одуванчик, – пробормотал я, выходя на крыльцо.

Шлемофон двинулся к машине, а я пробормотал, оглядывая окрестности, будто надеялся увидеть беглянку:

– Убью суку.

Но Гоги покачал головой, глянув на меня.

– Нельзя.

– Чиво?

Гоги пожал плечами.

– Беременная женщина – нельзя. Ни пацаны не поймут, ни… по-человечески неправильно.

– Значит за… до смерти.

Он покачал головой, усмехаясь.

– Твоё дело, конечно, Макс… Но вообще, если хочешь знать моё мнение: я вообще не пойму, чего ты прицепился к ней? Чужая жена, чужой ребёнок, на хрена тебе? Фродька – шикарная баба, куда тебя несёт…

– Рот закрой.

Гоги поджал губы, вообще никто не смел прежде высказываться. Пристрелить бы его, но это он, должно быть, головой ударился…

– Запомни сам и остальным передай: если ты или другой кто, ещё раз не то что скажете, но подумаете, что я неправ, в глаз выстрелю, понял? – сказал я.

Гоги побледнел, даже как-то уменьшаясь в размерах.

– П-понял… – тихо произнёс он, кивая.

Вот так-то лучше, а то вольно почувствовал себя, только раз допусти, не остановишь.

Теперь к делу. Надо поймать мерзавца, который жил здесь с Таней, и того, кто разделал нас так мастерски. Если это один и тот же человек, тем лучше, если разные, поймать надо обоих. Не так сложно, как кажется. Я дал клич ментам, мгновенно разослав фото сбежавшего учителя рисования, для этого пришлось только зайти к нашему участковому.

– Найди мне его.

Он поднял глаза, в этом взгляде утонули вопросы как? Зачем? Он просто позвонил своим в район, и отправил изображение. Его поймают, куда бы он ни забился. А с ним и Таню, если они вместе.

А пока надо выяснить, не было ли ещё кого-то. На это ушёл весь день. Я не спешил жечь церковь, её мне было намного жальче тех, кого я искал. И потом, куда она денется? Она ведь не сбежит, как эта мерзавка. В течение нескольких дней парни спокойно и без нервов собирали все сведения о Тане по Шьотярву. Что я сделал, так это сжёг артисткин дом, где жила Таня. Это вместо церкви. Потому что, во-первых: я не хотел жечь нашу церковь, по честному, а во-вторых: шьотярвские мужики окружили нашу церковь неприступным кордоном. Стрелять из автоматов по моим землякам мне не хотелось, признаюсь, и, не потому, что они открыли бы ответный огонь, все были охотниками здесь и все владели ружьями и карабинами, так что завязалась бы перестрелка, конечно, мы положили бы всех, моих людей было много больше, но на что нужен этот бой в моём родном городе?       Тем более, угроза сжечь эту церковь должна была подействовать сама по себе, потому что она была своеобразным детищем Тани, но, получается, я неправильно рассчитал. Не понял и не смог подловить её. Вот, что злило больше всего. И вот тогда я, чтобы совершить показательный акт, а, на самом деле просто со злости, и сжёг этот дом.

А ещё через несколько дней я приехал на хутор нашего идеального егеря, нашего печника, главного спеца по печкам в посёлке. Я приехал сюда, потому что не один человек и не два сказали мне, что этот самый егерь, похоже, приударял за Таней. Самым простым и самым правильным было спросить у него самого, но в эти дни никто из пацанов не видел его в городе. Он и раньше появлялся нечасто, а теперь мне пришлось дожидаться этого, что, возможно указывало, что он ни при чём, а, возможно, напротив, говорило о том, что это был именно он, а не тот, Танин сожитель. Но у печника, ни у его родичей, я ничего не выяснил, все они смотрели на меня как бараны, не понимая, чего я от них хочу, или, правда, были ни при чём, или гениально изображали неведение.

К тому же поиск этого самого РОмана до сих пор не увенчался успехом. Мне давно пора было в Петрозаводск, на что намекали пацаны, иначе подчинённые бригады выйдут из-под контроля, потому что руководить всем надо самому, а не сидеть на малой родине, как кот у норы, поджидая, когда же мышонок высунет нос.

Так что я решил поехать в столицу нашего края, разобраться с делами, и спокойно всё обдумать. Таня не могла уехать далеко, если только она как-то необыкновенно замаскировалась, потому что в каждом городе, посёлке и на станции по всей Карелии были мои посты, они бы не пропустили, наши люди работают лучше контрразведки. Провалилась сквозь землю. Словом, приходилось ждать, и искать, потому что отступать я не собираюсь, я эту наглую девчонку найду и накажу, где бы она ни была. Но вообще всё это меня ужасно злило, я впервые оказался в таком глупом положении, и впервые чувствовал себя таким бессильным, а уже за одно это я должен наказать эту девчонку.

Девчонка, наглая, насмешливая, уверенная и такая красивая, такая изящная, такая необыкновенная, как редкая драгоценность, и я не могу упустить её. Парни должны думать, что я не хочу отступить только из понятий чести, вовне это главное, но внутри меня было то, что толкало меня вперёд и вверх, что уже сделало меня хозяином целой республики, а ведь если мерить прежними понятиями, я своего рода король, коли все и всё здесь подчиняется мне. И только одна непокорная нахальная девка поступила со мной так, что все мои достижения обесцениваются. Будто щёлкнула по носу прилюдно и сбежала.

Именно так и сказала Фредерика, нарочно приехавшая в Петрозаводск и, явившись в ресторан, где мы обедали с братвой. Вначале она вела себя вполне адекватно, хотя и заигрывала со всеми как шалава, но она делала так и раньше, показывая себя неотразимой и сексуальной, стараясь вызвать мою ревность, пацаны поддерживали её игру, делали комплименты, смеялись над её шутками. Хотя Фродя и в самом деле была хороша и, конечно, нравилась мужчинам, и мне нравилась, я долго ухаживал и добивался её внимания. Конечно, с её стороны это была игра, то сопротивление, ей просто было приятно, что я добиваюсь. Ну, а согласившись встречаться, она постоянно требовала подарков и всё больше, всё дороже, потому и со свадьбой тянула, рассчитывая произвести наиболее сильное впечатление на подруг и окружение.

И сегодня она явилась в наряде, достойном какой-нибудь Наташи Королевой или спайс-гёлз, что здесь, в Петрозаводске производило фурор: красный латекс, бюст наружу, и леопардовые сапоги с длинными носами на железных каблуках. Раньше и мне такой наряд показался бы роскошным, но теперь… теперь я видел, что она в нём и макияже, который она наложила множеством толстых слоёв, просто мечта привокзального борделя. Увы, я теперь был испорчен, я был заражён Таней, тем, какая она, какой изысканной и ослепительной может быть простота.

Фредерика села рядом со мной, на освободившийся стул, Шлемофон уступил своё место и пересел. Нас здесь было всего шестеро, кроме моих ближних трое местных, петрозаводских, из недавно примкнувших, мы только сели, чтобы обсудить строительство нового торгового центра, что было запланировано на ближайшее время, днём я встречался с бизнесменами, желавшими открыть там свои магазины, а вчера с представителями торговых сетей. В течение получаса предполагался приезд губернаторских, которые согласились делать вид, что это город строит торговый центр, и будет получать прибыль от него, на деле прибыль получат карманы губернатора и его помощников, а город только на бумаге, но главная прибыль, конечно, наша, львиная доля, что называется.

И вот сейчас в разгар деловой встречи и появилась Фродя. По глазам окружающих, я понял, что каждый из них не отказался бы вдуть ей пару раз, но терпеть за нашим столом, конечно, не станут и встреча могла сорваться, не начавшись. Но хуже всего было то, что её появление вообще оказалось возможно. С тем, кто сказал Фродьке, где найти меня и позволил пройти сюда, придётся поступить самым жёстким образом. Тем более что поле приветствия, Фродька уселась, махнула официанту принести шампанского, а сама забросила руку мне на плечо, развязно прижавшись ко мне, так, что груди могли вот-вот вывалиться прямо на стол.

– Ну что, Масик? Успокоился?

– Фродя, подожди меня за другим столиком, там тебе и шампанского дадут, и икры, всего, чего захочешь, здесь всё есть, – негромко сказал я.

– И что я там делать буду, пока ты с пацанами трёшь? Я что тебе, прислуга? Или маруха бандитская, чтобы отдельно сидеть.

Я поднялся, взял её за локоть мягко, тоже поднимая из-за стола.

– Поднимись пока наверх, Фредерика, я закончу с делами и приду.

Но Фродька вырвала руку.

– Придёшь?!

– Приду, поднимайся, Толик тебя проводит, – Толиком звали официанта.

– Что ты халдея мне приставляешь? Может мне, и дать ему? А? Пока ты будешь ту шлюху общедоступную вспоминать?!

– Прекрати, – вполголоса сказал я, ещё надеясь образумить её.

Но тщетно, Фредерика никогда не была способна слышать, что ей говорят, тупая и самоуверенная, она всегда вела себя, как заблагорассудится, считая, что ей позволено всё. Но раньше она не переходила пределы, всё же понимала, как вести себя, особенно при парнях, уважала меня, а сегодня, то ли чувствуя, что всё невозвратно разорвано между нами, то ли напротив, желая напомнить, как всегда крутила мной, совершенно утратила разум и бдительность.

Фредерика вырвала локоть из моей ладони, от этого рывка сиськи почти выпрыгнули из тесного лифа, опасно напряглись здоровенные ягодицы, они так нравились мне, как арбузы, твёрдые, крутые, вот-вот треснет юбка. Я всё же взял её за плечо и повёл из зала, а Фродя продолжила вопить всё громче, чтобы те, кто сидел за столом, всё слышали.

– Ты мне рот не затыкай! Решил бросить меня ради городской шалавы? Да она всему Шьотярву дала, кроме тебя. А ты рылом не вышел, да?! Цветы ей охапками таскал, а так ничего и не получил! Кинула тебя и сбежала, лох! И что ты сделал? Что ты мог сделать?! Ха-ха-ха! Весь посёлок ржёт над тобой, лохом! Что, пацанами руководишь, а девка тебя через хрен кинула?! И ты ничего не смог сделать, валенок! Что смотришь? Что ты смотришь? Что ты мне сделаешь?! Ты ничего не можешь! И подчиняться тебе могут только эти вот деревенские лохи! А мне ты ничего не сделаешь! Ты даже по морде мне не дашь! А-ха-ха!.. – раскрывая рот до самого желудка, покатилась Фредерика, грохот её смеха, кажется, отразился от стен и потолка, я просто кожей ощутил тишину за столом и во всём пустом ресторане, закрытом для всех, кроме нас. И в этой гулкой тишине все ожидали, чем закончится разборка Паласёлова с его бабой. Я мог сделать только одно.

– Верно, Фредерика, по морде не дам, – сказал я негромко, сейчас я не испытывал даже злости, способность не испытывать эмоций в критических ситуациях уже не раз спасала меня, и, достав пистолет, я выстрелил ей в лицо, и оно пропало, превратилось в дыру. И как мне могла нравиться, эта грубая и глупая женщина?..

Выстрел бахнул, как оглушительный раскат грома, отразившись от стен и пола, отделанных искусственным мрамором, Фредерика, изумлённая навеки, солдатиком упала навзничь, как киношная кукла, все не просто притихли, но замерли, пригнувшись, будто всех жахнуло по голове.

Я подошёл к столу, нельзя было, чтобы здесь валялся труп, когда приедут губернаторские, все хотят быть чистенькими, «непричастными к криминалу», Шлемофон понял без слов и поднялся из-за стола. Уже через несколько минут к приезду республиканских властей ничто не напоминало о происшедшем, кровь смыли хлоркой, а Фредерикин труп в багажнике ехал от города по направлению болот…Болота наши которые множество нераскрытых тайн, но Фредерику искать не будут, её мать уже несколько лет, как уехала с очередным сожителем на Север, куда-то в Магадан, что ли, а отца у Фроди никогда не было. И жалеть о ней, увы, тоже никто не будет…

Переговоры прошли, как мы и предполагали, чиновничьи рожи капризничали и выделывались, хотели больше денег, похоже, пришлось дать, но когда они уехали, я устало откинулся на спинку и сказал:

– Похоже, самим придётся встать во главе республики.

– Тогда уж всего Северо-западного федерального округа, – усмехнулся Бритиш, из местных, петрозаводских.

Я взглянул на него, и он умолк, бледнея. Продемонстрированное злодейство очень охлаждает ироничность.

За всеми нашими делами, решениями, преобразованиями прошёл целый месяц. За это время я очень многое успел, всё же город не несколько районных центров, пусть и город у нас и вся наша республика небольшая, в смысле населения, конечно, а не территории, почти равной какой-нибудь Греции. Но пусть людей у нас всего-то полмиллиона, зато все на виду, легче управлять. Мы начали контакты не только с финнами, как прежде, но со всеми прилегающими областями, и, особенно, Ленинградской, но больше всего я был нацелен на сам Петербург, потому поручил своим ребятам расширять и усиливать связи именно с Питером.

А теперь пришла пора вернуться в Шьотярв, потому что появился след тех, кого я искал, дрожа от злости. А надо знать меня, я не так легко выхожу из себя, стреляя в лицо Фредерики, я не чувствовал даже сердцебиения…

Глава 4. Доброта и одноклассники

В тот же первый вечер я затопил баню, потому что Таня выглядела смертельно уставшей и баня пошла бы ей на пользу, когда Жанна бывала беременна, она любила баню, хорошо спала после. Когда я предложил это Тане, то вспомнил, что у неё нет никаких вещей, что здесь нет постельного белья, даже полотенец нет, поэтому, когда баня уже была готова, я отправился на хутор и взял кое-какие старые простыни, одеяла, полотенца и платья Жанны, которые она носила когда-то, ещё до нашего знакомства, всё то, чего она никогда не хватится.

Таня всё ещё была в бане, когда я вернулся и я, забеспокоившись, решил войти, посмотреть, как она. Я разделся донага, и вошёл, Таня лежала на полке, закрыв глаза, странно, но я разглядел в полумраке и клубах влажного пара, но обернулась и села, глядя на меня. Теперь я хорошо видел её белое, очень тонкое, будто удлинённое тело, хорошенькие груди, они немного больше, чем я помнил, и соски у них темнее, я увидел и животик, такой очевидный, кругленький… Таня, будто просыпаясь, смотрела на меня несколько мгновений, потом удивлённо изменилась в лице, вставая на ноги, и прикрылась. Я уже забыл, что меня привело беспокойство, теперь мною владело только желание, столько времени я ждал его воплощения, столько раз думал об этом, это было чем-то само собой разумеющимся, потому что любить и желать её, было уже давно частью меня. Я сделал ещё шаг, подойдя почти вплотную, и протянул руку к её лицу, волосам.

– Марат… – Таня смотрела на меня.

Я понял её взгляд по-своему, притягивая к себе. Но Таня отклонилась, потому что отступать было некуда.

– Марат… Марат… подожди, не… не надо… ты… не надо, я не могу…

Меня словно окатило холодной водой, я отступил, испугавшись самого себя и силы, во мне заключённой, которая, ослепляя меня, сейчас едва ли не заставила преодолеть её нежелание.

– Д-да… да-да… прости… – я поспешил к двери. – Ты… я… я там… это… я там по-ала-атенце принёс… и… Господи… ещё п-платье какое-то… Т-ты… ну в общем…

И вышел вон, прижавшись спиной к двери, унимая сердцебиение. Господи, только бы ей теперь от меня не захотелось сбежать…

…Про сбежать я не думала. Я просто опустилась на полок, чувствуя, как колотится сердце, посмотрела на себя, я, конечно, прекрасна, потому что беременность делает прекрасными всех женщин, но никто не должен был видеть меня такой прекрасной, кроме одного человека, который теперь далеко. Скоро должен вернуться. Скоро…

Вымывшись, я вышла из бани, здесь, в предбаннике висело два полотенца рядом с моим платьем. Хорошо, что я немного перегрелась, на улице, где уже стемнело, и стало очень даже прохладно. Марат, поджидавший здесь же, у стола, обернулся.

– Холодно, Танюша, свитер возьми, – и снял с себя большой пухлый свитер с горлом, он был тёплым от его тела и приятно пахнул им.

Я улыбнулась, смущаясь до слёз, всё же неловкость, возникающая после неудачных любовных приступов, могла бы быть глаже, не будь у нас с Маратом такой длинной и такой мрачной истории. К счастью, он был, кажется, смущен ещё больше, поэтому не стал продолжать или тем более говорить о том, чего не произошло, пытаясь объясняться или извиняться, избавив и меня от этого. Мы пошли в дом, где пахло горячей печкой, и было тепло, а на плите уже кипел, разбрызгивая капли, бегущие по плите шипящими шариками.

– Чайник кипит уже в третий раз… – засмеялся Марат, спеша снять его с плиты. На столе уже стояли чашки с налитой заваркой и всё те же конфеты.

Есть не хотелось, а вот чай, действительно был кстати. Небо громыхало уже где-то вдали, так и не пролившись дождём, надо же, весь день приближался этот ливень, а теперь обрушится где-то рядом. Меня непреодолимо клонило в сон, Марат заметил.

– Ложись, я уберу со стола, всё же я хозяин. Ложись и… и не бойся, – это всё, что было сказано за вечер хотя бы чем-то касающееся происшествия в бане. Остальное время за чаем мы говорили о том самом дожде, и вообще удивительных капризах погоды, шутили и смеялись немного натужно, почти не глядя друг другу в лицо.

Кровать и бельё, хотя оно было чистым, совсем старым, вытертым и оттого очень мягким, но оно вот-вот порвётся, если ворочаться на нём достаточно активно, видимо, было приготовлено на ветошь. Но именно такое бельё, которое было нежнее батиста, сейчас было самым приятным для тела, хотя я и легла, не раздеваясь, но ноги, руки, затылок, чувствовали нежность старого белья. И я заснула сразу, как только успела подумать всё это.

Проснувшись утром, я застала только горячий чайник на по-прежнему горячей плите, печь отлично держала тепло, хотя прогорела ещё ночью, но сейчас в этом и необходимости не было, было тепло, как я поняла, здесь так всегда летом – днём жарко, ночью очень свежо и даже холодно. Окна были распахнуты настежь, и свежий воздух вплывал внутрь, пахнущий соснами, сочной травой, и терпко, болотным мхом. И чем-то ещё, чем-то сладким и тёплым. Когда я умылась за домом и вернулась в дом, оставив открытой дверь на двор, я нашла на столе чашку с малиной и двухлитровую банку молока. Здесь же в плетёнке был хлеб, колбаса и сыр в пакетах. И кружка для меня, та самая, тёмно-зелёная, что и вчера с отбитой кое-где эмалью. В этой кружке молоко с малиной оказались такими вкусными, вкуснее самых изысканных десертов, какие я пробовала в жизни.

Закончив с завтраком, я долго сидела на крыльце, думая, чем бы мне заняться, кроме приготовления еды? Ничего особенного, рисовать можно углём, ну вот этим и занялась, когда приготовила жаркое и сварила кашу. И когда Марат пришёл, мне не стыдно было его встретить.

– Суп варить не стала, нет ни лука, ни моркови… – улыбнулась я.

– Я привезу завтра.

После обеда Марат рассказал, что сегодня было в городе, что всё тихо, и что церковь никто не тронул.

– Наши настоящий кордон устроили вокруг неё, так что они и близко не подойдут, – добавил Марат.

– Хорошо, – обрадовалась я.

– Надо ведь как-то документы твои из дома забрать.

– Да, паспорт, полис, обменная карта… В роддом без полиса не возьмут…

– В роддом?.. – немного растерялся Марат. – А… что… скоро?

– Ну… не то что бы… в сентябре, – снова смущаясь, сказала я.

Он улыбнулся.

– Ну, тогда успеем ещё.

– Да…

Но мы не успели, «артисткин дом» сожгли вместе со всем, что там было. А потом в Шьотярве стало тихо, вся паласёловская банда с ним во главе уехала куда-то. Марат привозил новости из посёлка, куда ездил пару раз в неделю, а ежедневно на свой хутор, где у него были обязанности. Так мы и прожили целый месяц. И единственное, о чём я сейчас жалела, что не могу продолжить работу в церкви. Но там ничего не остановилось, Марат сказал, что приехали мастера краснодеревщики, приехали двое художников, и Сечел приезжал, и продолжили начатую мной работу. Что ж, я дала им щедрый аванс, как обещала, мало где, я думаю, у нас художникам столько платят и пусть думают, что это Минкульт, очень даже хорошо…

Я не думала, что дальше, ясно, что теперь надо уехать отсюда, церковь не тронули, РОман, слава Богу, скрылся, я уехала бы в первые же дни, так и сказала Марату.

– Нет, Танюша, пока нельзя нам высовываться. Петрозаводск, да вся Карелия теперь принадлежит Максу, в какой бы городишко, куда бы ни сунулись, нас тут же «срисуют». Это, Танюша, не мои слова, это Берта сказала.

– Ну не заезжать никуда до самого Питера. Только надо так, чтобы никто не заметил, что это ты мне помог. Иначе тебе будет не вернуться к семье.

Но Марат покачал головой:

– Танюша, я ушёл от семьи, я уже говорил тебе.

Я покачала головой.

– Ты нужен им, ты каждый день туда ездишь, потому что это ты им нужен, и они нужны тебе.

Но Марат в ответ тоже покачал головой:

– К прежнему вернулся нельзя, потому что нельзя жить во лжи. Я не могу так и не хочу, чтобы к этому привыкали мои дети. С самого начала всё, что происходило между мной и Жанной, было ложью. С моей стороны, со стороны Жанны, и, особенно, Матвея Федулыча.

– Это… твой тесть?

– Да. Он просто старый лис. Завлёк меня к себе на хутор, а там всё так правильно, всё как должно. Ну, то есть, как должно быть у мужчины: дом, хозяйство, дети, жена. Всё, чего меня лишили без всякой вины. То, что меня лишили тебя, я заставил себя не думать, не искать, не ждать встречи. И только я стал таким, каким вообразил меня себе мой тесть, только я полностью погрузился во всё это, мимикрировал, как появилась ты…

– Получается, я разрушила твою жизнь… – выдохнула я, откладывая лист и садясь на скамью, я писала набросок его портрета угольными карандашами, которые он привёз мне для этих целей.

Марат расслабил спину, увидев, что я отвлеклась.

– Нет, Танюшка, если бы не ты, я разрушился бы давным-давно, – улыбнулся он. – За тебя я цеплялся, как за соломинку цепляется муравей, упавший в ручей.

Я засмеялась, вообще лестно оказаться для кого-то такой вот «соломинкой», но я думаю, он ошибался, он хотел так думать, потому что эта мысль спасала его в тяжёлые времена, если бы с ним не случилось горе тогда, он забыл бы меня наутро…

А Марат продолжил между тем:

– А я и тебя пытался утопить в своей обыденности, таким я стал сам тяжёлым, перестал быть самими собой. Но не удалось. Ты явилась передо мной, как в том самом стихотворении Пушкина, точнее, в романе: «Но ты явилась и зажгла, как солнца луч»… ну и так далее… Понимаешь? Снова зажгла меня. Моё сердце, мою душу, я опять ожил, заработал. Не бросай меня больше.

Я выдохнула отворачиваясь. Вам такое говорили когда-нибудь? Это ужасно. Ужасно, когда тебя просят не бросать. Это невозможно обещать вовсе, потому что ничего вообще обещать нельзя, мы ничего наперёд не знаем, а кроме того, что я вообще могла пообещать Марату? Он рисует меня в своей голове как-то по-своему, какими-то идеальными штрихами и самыми чистыми красками, но я не такая и никогда не была такой, какой казалась ему. Прежде он не замечал того, что один играет любовный дуэт, не замечает и теперь. И я не могу переубедить. Я уже не пытаюсь, я только молчу.

Так что мы медлили с отъездом, я не знала, дождёмся ли мы здесь начала родов, что, по словам гинеколога, который наблюдал меня в Петрозаводске, недопустимо, потому что мне надо лечь в родильное заранее и подготовиться к кесареву. А я и у врача не была больше месяца, и даже к Аглае не могла показаться, чтобы проверить кровь. Но я чувствовала себя хорошо, и до срока родов ещё достаточно времени, рисковать, отправляясь в Петрозаводск или даже Питер, я не хотела. Сама я бы рискнула просто сбежать из этих мест, а подставить Марата, это было уже чересчур. И так вокруг меня громоздились трупы…

Уехать одной? Как? Я не сделала этого, как сделал РОман, предал меня, между прочим, мог бы позвать с собой, утечь вместе в ту же ночь, ведь его никто не нашёл. Хотя он-то в дисбат намеревался попасть, так и спрятаться, а я… ну успела бы, небось, в Петербург уехать на каком-нибудь автобусе или электричках. Успела бы, пока они хватились его утром, но Роман уехал втихаря. Довольно подло и не по-мужски. Хотя, мне ли его судить? Просто теперь получалось, что втянут и Марат, а у него семья. Признаться, это очень пугало меня. С другой стороны, они местные, неужели Паласёлов и его компания убьют своих земляков, женщину, старика и трёх детей, чтобы наказать меня? Хотя можно дом спалить, как сделали с моим, это будет, тоже отличной акцией устрашения.

К тому же оставался в городке отец и Генриетта, хорошо, что никто ещё не знал, что нас связывает, у Паласёлова нет причин даже подозревать, не будет же он всех знакомых, всех, с кем я работала, с кем была знакома, наказывать, я знаю их полгода, а он всю жизнь. Так что пока мы оказывались запертыми здесь. И как я успела написать письмо Валере, чтобы не приезжал сюда, что сама напишу, где я буду, иначе он попал бы прямо руки Паласёлова. В то же утро написала, когда обнаружила, что РОман сбежал. И как я умудряюсь всё время влезать в переделки…

– Макс, я сам слышал, как Мартинка болтала с Машкой о том, что эти Преображенские разошлись из-за твоей… из-за художницы этой. Он бросил Жанну. Так что то, что он ухлёстывал за ней…

– Это я слышал, но это ничего нам не даёт, – перебил я.

– А может быть, нам спросить ещё раз?

Это Фомка, жених Юзефиной внучки. Мы все знали друг друга с детства, учились в одной школе, классы, годы разные, а школа одна, родители на свадьбы друг к другу ходили, потом в гости, пикники возле домов, зимой на лыжах, летом по ягоды, игры общие, от «казаков-разбойников» до «зарниц»… Мы все вместе росли, всем посёлком. Вот Фродька не Шьотярвская, из районного центра, так что убить её мне было легко. Нездешний и Преображенский, а Жанна как раз моя одноклассница, двоечница-дура. Я был троечник из тех самых, что устраиваются в жизни лучше всех.

– Спроси, Фом. Спроси по-людски. Но если не скажут, припугни, что я приду, сожгу на хрен весь их хутор. С Жанной поговори по-свойски, если он их бросил, какого она прикрывает его? Пусть сдаст. Мы не убьём его за это, так и пообещай.

И Жанка сдала, конечно, и пугать не пришлось, Фомка привёз её, потому что она попросила. Сама.

– Привет, Паласёлов, слышала, ты эту… эту потаскуху ищешь. Надеюсь, ты намерен её убить?

– Намерен, – кивнул я.

Жанна села в кресло, мы были в квартире моих родителей, куда сама Жанка приходила когда-то на мои дни рождения, родители отправились сегодня за покупками в район, их повёз Шлемофон, мне не хотелось сегодня, чтобы они были здесь, когда я так зол и способен на то, что я скрываю от них.

– Ну, так давно бы спросил сестру свою, она с этой сучкой в подружках была.

– Мартинка?

– Ну, может у тебя ещё какая сестра есть, а только Мартинка всё вокруг неё терлась, думала, она научит её так волосы красить, как сама, штоб как лунь, – и Жанка захохотала, обнажая большие зубы, как-то потемневшие или укоротившиеся что ли со школы, одного не хватало сбоку, когда успела потерять? Ведь ей как мне, только тридцать…

Но вслух я не сказал ничего, дожидаясь, когда закончится этот тупой приступ веселья. Наконец, Жанка отхохоталась, и сказала:

– Понимаешь, мне невыгодно, чтобы ты убил Ивана, понимаешь? – сделав «умное» лицо, проговорила Жанна грудным голосом, интересно, кем она себя воображает, bellamafia, что ли? Какая дура, не могу, по носу бы ей треснуть, курица облезлая…

– До твоего Ивана мне нет дела, – сказал я, отворачиваясь, до того сейчас меня раздражало её лицо, и не тем, что оно не было ухоженно и красиво, я уважал людей простой жизни и никогда не испытывал иллюзий относительно своей внешности, так что бесила она меня не этим. А тем, что она готова с лёгкостью предать своего мужа, отдать его с потрохами, лишь бы выгодно вышло.

– Ты мне его домой верни, а с этой дрянью, что хочешь, делай.

– Домой вернуть? То есть, ты знаешь, где он. Ну, и откуда вернуть?

– Десять косых зелёных денег.

Ну вот, что я говорил? За деньги, за какие-то десять штук, квартира в Петрозаводске столько стоит, и не самая роскошная, а она мужа готова за такую малость продать. Мужа!.. О, женщины, вам имя вероломство.

– Получишь. Где они?

– Привози деньги и получишь их.

– Слушай, Жанна, я сказал, будут тебе баксы, я что, по-твоему, в кармане ношу?

Жанка закинула ногу на ногу опять с видом роковой женщины, что было так смешно, и бесило так, что я почувствовал, что у меня заиграли желваки, но я сдержался.

– Хорошо, мартышка, к утру будет тебе всё, что хочешь, – сказал я.

– Ты не обзывайся, а то передумаю и предупрежу их, пусть бегут, – поморщилась Жанка.

И вдруг я заметил, что у неё намокло платье на груди, прямо на сосках… и это остановило меня оттого, чтобы встряхнуть её и прорычать в лицо, что если немедля не скажет, где её муж спрятал Таню, я прибью её.

– Езжай домой, Жанетта, – сказал я. – В двенадцать приеду к тебе.

Жанка поднялась.

– Так в двенадцать, смотри, – сказала Жанна и направилась в прихожую, стуча тяжёлыми подошвами толстых каблуков, они находят это модным. Прежде разувалась, паразитка, теперь куда там, в модных ботах…

В полдень мы были на хуторе, на двор заезжать не стали, дошли пешком, четыре машины ждали на дороге, я не сомневался, что если егерь прячет Таню, то они где-то на заимках его, потому что пределы Карелии она точно не покидала, ну если только в багажнике…

…Я увидел на улице машины Паласёлова и его подручных, и понял, что они приехали не зря. Я поспешил к Геночке в управление, заглянул к Мартинке, она как всегда была здесь, болтала без остановки с кем-то из девчонок из бухгалтерии с аппетитными арбузными булочками.

– Мартина, а Егор где?

– Кто? – не расслышала Мартинка.

– Где Гегал?

– А… я не знаю… в гараже, наверное, а вам зачем, Марк Миренович?

– Да… я брата твоего видел…

– Макса? А что он… – Мартинка удивлённо смотрела на меня, поднимаясь.

Макс был её младшим братом, и она с юных лет привыкла, что у них в семье от него сплошные неприятности, то родителей в школу вызывали, то детская комната милиции, то уже недетская комната с задержаниями, то от армии он бегал, а потом всё же служить отправился, но, вернувшись, принялся за старое. Мартинка стыдилась рассказывать, а уж когда эта банда вокруг него сформировалась, то вообще переживала, больше, чем родители, которые относились ко всему гораздо более легкомысленно, не понимая истинных масштабов происходящего. Вот и вырос мальчик Макс и охотился теперь за моей дочерью, сжёг один из самых старинных и самых красивых домов в посёлке просто со злости на неё. И что он сделает с ней самой? Спасибо Ивану, что взялся защищать её.

– Да нет, Мартина, ничего, так Егора ты не видела?

– Думаю… в гараже. Привет, Берта…

Я спустился с крыльца и повернул за дом к гаражу, где обычно обретался Гегал, я не заметил, что Берта вышла за мной…

Глава 5. Предательство и наказания

В голове гудело и тикало, как будто у меня не череп, а часы, но они, похоже, остановились, батарейка села и тикает теперь не так, как должно, а в моей голове. Но если я часы эти слышу, значит, у меня работает слух. Может быть и зрение работает? И вообще, я живой. Но… надо проверить. Хотя бы открыть глаза, что я и сделал.

И что? Ну… всё плыло перед глазами, какой-то тошнотворный липкий туман, даже не туман, кисель. Я снова закрыл глаза и услышал голос, это было приятнее, чем тиканье, голос его перекрыл. Я не сразу разобрал слова, и голос узнал не сразу.

– Да-да, Лётчик, у меня так же было, щас полегчает.

Я понял, наконец, что это Платон, и «картинка» постепенно прояснилась, как будто испарина сошла со стекла, и я разглядел его. Я вообще всё разглядел. Мы с ним лежали на койках через проход, на настоянии вытянутой руки. У Платона была смешная повязка на голове «шапочка Гиппократа», и он лежал на плоской подушке и смотрел на меня, улыбаясь, на лице у него были ссадины, но это как-то странно украшало его, как украшало когда-то Таню, её украшает всё, даже ссадины.

– Прочухался, ну, слава Богу… – засверкал глазами Платон. – Ну живой, значит, а то я уж подумал, ты в бреду мне явился.

– Я… я такой же «красивый»… как ты? – хрипло спросил я, с трудом ворочая языком.

Он засмеялся.

– Да щас, как я! Сравнился тоже мне, – продолжил смеяться Платон.

– Я про синяки… – засмеялся и я.

А Платон расхохотался, сотрясая уже всю кровать с железной панцирной сеткой, так что она заходила ходуном, позвякивая о соседнюю.

– Да понял я… думаешь, совсем мозги вышибло? Не боись, маленько осталось…

На наш смех начали оборачиваться другие раненые. Оказалось, мы в палате на восемь человек, и были мы уже в Грозном. Стало быть, не все здания здесь сровняли с землёй при штурме, вот в одном был устроен госпиталь, где я теперь был не доктором, а пациентом. Наш госпиталь, в котором я служил в марте, разнесло взрывом, пока я был в Петрозаводске с Таней, поэтому вернулся я уже в распоряжение начальства, погибли почти все, кто работал со мной там. Теперь вот, в полевом госпитале и продолжилась моя служба, туда и привезли Платона.

Танины письма находили меня с большим опозданием, впрочем, писала она мало, только о важном, написала, например, что познакомилась со своим настоящим отцом. Прислала даже его портрет, сделанный тушью, странным образом его лицо напоминало её, глаза ли или выражение глаз. Вообще она больше рисунков присылала, чем текста, так я получал представление, что вокруг неё, люди, лица, природа, эта церковь, которой она так увлечённо занималась. Она ничего почти не писала о себе, о самочувствии, тревогах, которые, конечно, владели ею, не спрашивала, когда приеду, только просила в каждом письме по нескольку раз: «Ты береги себя. Ты только береги себя, Валера…», а в последнем письме, которое я получил, написала почему-то, чтобы в Шьотярв я не приезжал… Никаких объяснений, ни слова о том, почему она бросила всё, что было ей дорого.

Я рассказал об этом Платону, когда нам позволили выходить на улицу во двор. Там оказалось, что одно крыло здания полностью разбомблено, и лежало осыпавшейся грудой силикатного кирпича, а на фасаде были цифры, пострелянные и выщербленные, выложенные кирпичами разных цветов «1973».

– Танюшкин год рождения, – сказал Платон, кивнув на фронтон. – Сегодня её день рождения, между прочим.

Я посмотрел на него.

– Сегодня уже пятнадцатое? Так это… неделя прошла…

Он кивнул. Мы сели на какие-то деревянные катушки от кабелей, зачем они здесь, куда тянули эти кабели, теперь было не понять. Но, в этом разгромленном городе сейчас многое не понять.

– Как мы оказались здесь с тобой?

Платон пожал плечами.

– Ну как я понял, обстреляли нас из миномётов, а вот что дальше, я знаю не больше, чем ты, я очухался, наверное, за час до тебя. Странно, что тебе голову не обвязали.

– Значит, ран там нет, контузия.

– Очень мило, – усмехнулся Платон. – Теперь погоду бошками предсказывать будем?

– Не обязательно, – сказал я. Вообще-то бывало по-разному, но обсуждать наши с ним увечья не хотелось. – А остальные живы?

– Откуда же знать? А ты о Настеньке печёшься?

– Ну… не только, там мои товарищи были.

– И мои были. Я вот не знаю, Игорёк где, живой или… – он отвернулся и, поднявшись, спросил у проходившего мимо парня. – Закурить не будет?

Тот остановился, взглянул на него, на меня, смотревшего на него тоже, и, кивнув, достал пачку каких-то американских сигарет, так что досталась сигарета и мне. Так мы и сели снова, уже дымя ноздрями.

– Вот чёрт ты, Валерка, даже такой как щас, с рожей этой подряпанной едва сигарету берёшь, ни дать, ни взять кинозвезда, – засмеялся Платон.

– Да ну тебя!

Мы посмеялось вместе, а после продолжили говорить.

– Так ты говоришь, Таня сказала, что уехала из Шьотярва? Почему?

Я пожал плечами.

– Хотелось бы знать. Но она ничего об этом не пишет.

– Странно…

– И мне показалось, странно. Она так рассказала об этом городке, с таким неподдельным восторгом, – сказал я, решив не говорить, что я знаю об отце Тани, мне это показалось неловким, захочет Таня, сама расскажет ему. – Теперь она в Питере… а я адрес… потерял я адрес, Платон, носил в кармане на груди, а теперь, видишь…

Я оглядел себя в майке, по случаю жары, нормально, но где моя форменная рубашка с карманами на груди, где было то письмо с адресом?

– В Питере адрес? – усмехнулся Платон. – Ну если это та квартира, о которой я думаю, не переживай, дам я тебе адрес. А ведь ремонта она там так и не сделала. Или сделала теперь…

Он посмотрел на меня, отбрасывая окурок, и приобнял за плечи.

– Неужели, правда, Танюшка беременная?

Я просиял, кивая.

– Абсолютно точно.

– Как же тебе удалось, когда?

– Вот удалось… А в день её «смерти» и удалось. Мы виделись, в её мастерской в центре. Она отвезла меня домой, а сама… тоже домой поехала. Так что… удивительно, конечно, но… мальчик будет.

– Мальчик? Это уже… а ну да… жаль, что не могу обнять мою маленькую сестрёнку, – он вздохнул, посмотрев на небо. – Не поверишь, до чего скучаю по ней. Больше я только по Кате скучаю…

– Почему же я не представляю? Я…

Платон посмотрел на меня, качая головой, и снял руку с моих плеч.

– Нет, Лётчик, не представляешь. У тебя нет сестры. Это… ну это по-другому, когда она и девочка, и твой друг, никаких эротических чувств и притом… любовь и… ответственность.

– Да… жаль, что у меня нет сестры, – усмехнулся я.

– Так значит, ты теперь мой зять, а? Гляди, расскажу Танюшке, как ты тут девчонок щучишь.

– Да ладно тебе, – смутился я, тоже отбрасывая сигарету. – Сам, что ли, не позволяешь себе мимолётных радостей?

Платон покачал головой:

– Нет, Валер. С тех пор как женился на Кате, не позволял. Даже ради дела.

Я посмотрел на него с любопытством.

– Серьёзно? Ты такой верный муж…

– Да, – кивнул Платон. – А ты, Лётчик, дурак, смотри, Бог накажет за скотство. Он отбирает дары у неблагодарных.

– Ну и скотство, – обиделся я, гляди-ка, праведник выискался, никогда не отказывал себе ни в чём, всех подряд опрокидывал, а теперь, видишь ли… женат он.

И всё же мне стало стыдно, оказалось, то, что было нормой для меня, совсем не было нормальным для остальных людей. Впрочем, не то, что бы это было нормой, но тут с этим проще как—то, вот я и… не отказывал себе. А теперь… где вот Настенька? Я даже не знаю, жива ли она. Из прежнего госпиталя девчонки погибли тоже. Не об этом ли и говорил Платон, когда сказал о потерях?

– Но ты Тане всё же не говори? – сказал я, посмотрев на него.

– Да не скажу, чё ты, пошутил я, – Платон покачал головой.

А потом посмотрел на меня и добавил серьёзно:

– Между прочим, я, глядя на тебя таким стал, и с Викой развёлся и вообще изменил всю мою жизнь. Вот после того, как увидел, какой ты и как решительно ты переменил всё… На это тебе тогда понадобилось значительно больше сил, чем мне. Дети и… А кстати, как дети?

– Они в Португалии, – выдохнул я.

Эта разлука с детьми саднила, как старая рана, я думаю об этом всё реже, я теряю связь с ними, я это чувствую даже физически, и чем больше проходит времени, тем меньше наше с детьми взаимное притяжение. Они растут вдали от меня, привыкают к другому отцу, и даже другой стране…

– Пишут?

– Всё реже. И уже почти не звонят.

Платон толкнул меня плечом:

– Не звонят, потому что сюда не дозвониться, вот и всё. И вообще, грусти, скоро ещё и новенький ребёнок будет. Это, если не врёшь. Или не бредишь.

– Не вру, – улыбнулся я.

– Ну, классно, чё… Только, Валер, насчёт разных «настенек» я серьёзно, а то и «нового ребёнка» издалека будешь видеть, оно тебе надо?

– Ну хватит, не зуди, как этот… – сплюнул я через плечо, понимаясь. – Пошли, обед привезли.

А Настя оказалась жива, нам рассказал позднее фельдшер о подробностях того обстрела и того, как мы попали сюда, фельдшер и Игорёк, о котором так волновался Платон, Настя даже не ранена, уехала, оказывается, в Ростов, тем же транспортом, что нас сюда вёз. Обидно, даже не узнала, жив я или нет… Вот этим и отличаются все ненастоящие связи… обидно. Хотя обижался я ровно до того момента, пока мы сидели тут с Платоном, было стыдно за то самое скотство, и противно, что я, действительно, снова валяюсь в грязи. И когда? Теперь. Теперь, когда я получил всё. Всё, о чём мечтал так долго. Всё и даже больше… Ну прав Платон, теперь надо прийти в себя и ехать к Тане…

Мы с Маратом отправились за морошкой в это утро, он говорил, что ещё рановато, хорошо бы неделю другую подождать…

– С другой стороны, погода жаркая стояла, могла и вызреть, – задумчиво проговорил он, пока мы шли по тропинке.

Мы взяли с ним по плоской корзинке, он снова дал мне свитер, у меня тут только его одежда и та, что он привёз мне из старых платьев своей жены. Кое-что я перешила, получились сарафаны, потому что, как выяснилось, ничего удобнее русских этих старинных одежд для женского пола не придумали, особенно, когда ты в положении. Живот обозначился уже очень ясно, за эти недели как-то быстро вырос, то всё не было, не было… Я стала уже по-настоящему похожей на беременную, теперь был пройден тот срок, на котором в прошлый раз случилось несчастье, теперь всё должно было быть хорошо…

Я успокоилась, как ни странно, а может быть, и закономерно, я не могла писать Валере, не могла уехать, но и здесь нас никто не мог достать, мы с Маратом жили такой жизнью, к какой я до сих пор не была привычна, но привыкла сразу. Режим дня был очень правильный и здоровый, просыпались рано, умывшись на дворе, завтракали какой-нибудь кашей, Марат не гнушался каш, и ел их очень аппетитно, приятно было смотреть, он вообще был непривередлив, что как раз было понятно, он не был привычен к каким-то деликатесам или разносолам, хотя поесть любил и получал удовольствие от этого. Так покончив с завтраком, а мы всегда садились вместе за стол, надо заметить, это очень объединяет, с РОманом мы не придерживались таких правил, потом Марат уезжал по своим делам, а я оставалась приготовить обед и ужин, убирала в доме и занималась своими делами, читала, делала наброски и эскизы, их накопилось уже множество. Только бы бумаги хватило до следующей поездки Марата в город.

– Хватит, я привезу ещё.

– И пастель. Бери с запасом, Марат. А то у нас картохи тут на год вперёд, а пастель и бумага кончаются.

Он рассмеялся:

– Это потому, что картоху ты почти не ешь.

– Ну прям уж, вон бочка какая… толстая стала.

– Ты не толстая, ты беременная, – улыбнулся Марат, мягко улыбнувшись.

После происшествия в бане, он не приближался ко мне, не касался, и смотрел изредка, будто смущался даже смотреть, а сейчас посмотрел, улыбнувшись, даже руку протянул, коснулся губ.

– Вон, какая… губастая стала…

Позади нас на тропинке скрипнула какая-то ветка, мы обернулись. На нас смотрела Берта, блестя чёрными глазами.

– Берта… ты чего? – удивился Марат.

– А я-то подумала, правда вы не спите, как зашла к вам в дом. А вы… – она разочарованно покачала головой. – Значит, Вань, это твой ребёнок у феи света нашей? Эх ты…

Мы растерянно смотрели на неё.

– Ты как здесь оказалась? – спросил Марат.

– Так твой ребёнок? – она прищурилась, подходя ближе.

– Мой. Ты ради нас этого искала? Спросить?

Берта обошла нас, будто размышляя, говорить или нет.

– Ладно, Бог с тобой, живи, изменщик, и ты, фея света, разлучница. Марк Миренович меня попросил, Макс в городе.

– Ну и что? – хмыкнул Марат.

– А то, Вань, что Жанна твоя пообещала за двадцать зелёных косарей рассказать ему, где вы.

Марат побледнел, отступая.

– Не может этого быть. Я не верю… – пробормотал он. – Да и не знает Жанна эту заимку.

Берта усмехнулась.

– Это Макс заимок не знает, сроду не охотился. Я-то нашла. И Макс найдёт, если ему подскажут. Или покажут.

Я задрожала.

– Ма… Иван, может тебе домой поехать, вдруг они твоих родных в заложники возьмут.

– Дура ты, фея света, Жанка с Паласёловым за партой сидела, в какие он её заложники возьмёт? А вот денег ей за подсказку отвалит. К тому же, думаю, саму Жанетку на это Матвей Федулыч и подвиг. Она говорила не раз, и Машке, и Мартинке, что сама бы нашла вас и сдала Максу, если бы денег заплатили. А заимок она не знала, отец ей подсказал, где вы могли остаться, где получше дом…

У Марата задрожали ресницы, я видела это сбоку, он нахмурился, бледнея и отвернулся.

– Хватит хмуриться, бегите, Иван, – сказала Берта. – Я ненадолго опередила их.

Марат посмотрел на меня и взял за руку. Мы поспешили к дому, торопиться мне было сложно, хорошо было бы побежать, но я не могла, хотя почти бежала. Мы добрались до дома, Берта отстала по дороге.

– Я домой пойду, не надо, чтобы меня Макс видел, разозлиться. Пока, ребят. Заразы вы, и нельзя как вы делаете, но и Макс неправ, а Жанка вообще… сука, предательница… – сказала Берта перед тем, как исчезнуть за деревьями.

Мы не дошли до дома, как Марат сказал мне:

– Вот сюда, Тань, по тропинке, там машина, иди туда, а я к дому, соберу вещи и приду, тебе туда и обратно тяжело будет, – он протянул мне ключи. – Если через полчаса меня не будет или ты услышишь выстрелы, уезжай, не жди.

– Нет, – сказала я, отступая.

– Им нужна ты, не я.

– Я тебя не брошу.

– Ничего со мной не будет.

– Бросить меня хочешь? Я без тебя не уеду, – твёрдо сказала я. – Так что просто поспеши.

…Я смотрел на неё, сейчас, вот такая, всегда казавшаяся мне маленькой и тонкой до звона, с округлившимся животом, она смотрела на меня сейчас огромными блестящими глазами, и я подумал, что если бы все люди были горой друг за друга, как она за меня, наш мир не знал бы множества бед. Может вообще никаких бы не знал. Наш мир был бы тогда раем.

Я побежал к дому, конечно, Таня права, и дороги отсюда она не знает, попадётся прямо в руки Паласёлову. Так что я бежал со всех ног. Вбежав на крыльцо, я схватил свой рюкзак, первым делом паспорт надо взять, Танин потерян, но мне без документов никуда.

Денег тут было немного, но она каким-то для меня непостижимым образом имела счёт в сбербанке в Петрозаводске, с которого я брал деньги. Она научила меня пользоваться электронным счётом, дала пароль, и я, приезжая в Петрозаводск, заходил в интернет-кафе и переводил деньги на свою сберкнижку, и потом снимал обычным способом. Траты здесь у нас были небольшие, Таня настаивала, чтобы я отдавал деньги Жанне для детей, я не хотел, но она настояла. Денег было много. И я не отказался, и Жанна брала Танины деньги из моих рук, а теперь берёт из рук Макса, чтобы позволить убить меня. Я отец двух её дочерей, и старшая меня считает отцом, а Жанна сдала меня. Тупо, за бабки. Конечно, я виноват, я не стал правильным мужем, я не сумел стать ей мужем, не смог полюбить её, и в этом я виноват перед ней, но продать за это…

Я собрал тёплые вещи, деньги, какие-то консервные банки, признаться, мной владела паника. Я взялся за карабин, и две коробочки патронов и поспешил прочь. И вовремя, в гулком и притихшем лесу я услышал шум моторов и шорох колёс нескольких машин, медленно подбиравшихся к заимке. Я побежал со всех ног, потому что если они едут со скоростью больше двадцати километров они окажутся в ста метрах от дома через несколько секунд, и увидят меня…

И всё же они увидели меня. Я бежал, громыхая тяжёлой сумкой. И вдруг… О, Боже, не думал, что будет так страшно, я даже не думал, что пули вблизи свистят как тяжёлые маслянистые мухи, ударяясь в стволы, в землю возле меня…

Скорее до машины, пока они будут разворачиваться, просёлка, которым я намерен выехать на шоссе, они не знают, это фора…

…Чпок-чпок… пули шлёпали вокруг меня. Я увидел капот моей «нивы», Таня держала её «под парами».

– Пересаживайся! – крикнул я издали.

Таня поняла сразу, выскочила из машины и перебежала на другую сторону. Я рывком открыл заднюю дверцу и бросил туда сумку, захлопнул, и тут меня настигли две пули, ударившие в бок. С жёстким клёкотом ударили по бамперу, разлетелось стекло, Таня взвизгнула, я не увидел, почему, вдруг и в неё…

Глава 6. Дорога и белые ночи

Я вернулся в Москву в начале августа. То есть мы, мы приехали вместе с Лётчиком, полечиться пришлось в Ростовском госпитале, куда нас отправили из Грозного. Всё же контузия – дело нешуточное, так что пришлось серьёзно лечиться. Страшные сны, или бессонница, головные боли, внезапные ознобы, не проходящая усталость – это самое мелкое, что происходило со мной, думаю, и с Лётчиком тоже в эти недели. Но он, кажется, выздоравливал быстрее меня, по крайней мере, выглядел он всё лучше с каждым днём, и ни разу не пожаловался мне на свои недомогания, в отличие от меня, который ныл на эту тему с утра до ночи, Лётчик терпеливо и сочувственно слушал, а потом так же, как я, шёл на те же капельницы и физиопроцедуры. Но понятно, у него счастье, вот и не чувствует ничего плохого.

Катя встречала в этот раз со счастливыми слезами, хотя я не писал, что ранен и контужен, но было кому сообщить об этом, и моя жена ожидала меня, рыдая каждую ночь, пряча слёзы от детей, впрочем, Анютку она отправила с Наргизой Анваровной в Крым отдыхать, а Ваня увлёкся авиамоделированием и стал посещать что-то вроде кружка или подготовительного отделения авиационного института. Однако когда я приехал, он признался под большим секретом, что на самом деле он ходит в лётную школу.

– А почему ты не маме не говоришь?

Ваня отмахнулся.

– Ты что, тут как этот твой оператор тощий приехал да рассказал, что ты контуженный в госпитале, она давай метаться, хотела ехать к тебе, еле-еле угомонилась, если бы не Анютка, так и помчалась бы. Хорошо, что ты вернулся, иначе сидел бы я тут с Анькой. А ты… – он гордо посмотрел на меня. – Геройский отец.

Я немного смутился, хотя было приятно, конечно. Катя стала ненасытной и нежной и умоляла не уезжать больше «туда». Это слово она произносила с ужасом. И не хотела понять, что для меня поездки «туда» стали слишком важны, чтобы отказаться. На телеканале, кстати, тоже никто не разделял восторгов моего сына, то есть не то что бы кто-то опасался за мою жизнь, отнюдь, всем было плевать, как я понял, типа «твой выбор», мог бы с Гавайев каких-нибудь или Мальдив репортажи делать, а тебя в пекло понесло. Я и не ждал ничьего восхищения, но вот это: «только дураки вместо того, чтобы быть богатым и знаменитым выбирают какую-то там настоящую возможность своими глазами увидеть и осветить правдиво войну» меня по-настоящему бесило. Да ещё произносилось свысока, через губу, что называется. Похоже, я им казался едва ли не извращенцем. Все стремились к богатству и славе, присоединяясь к кликам того или иного медиамагната, а я как какой-нибудь безумец, пытался остаться вне этих объединений, а оставаться просто репортёром, тем, на кого я учился, кем учили меня быть мои профессора. Надо сказать, сейчас я был куда больше убеждён в том, что стремление к деньгам и славе не стоят усилий, затрачиваемых на них, а удовлетворение от превосходно выполненной работы, как у тех парней, что были героями моих репортажей – вот истинное наслаждение от любимого дела. Сейчас меня понимал только мой сын. Убеждён, что Катя понимает тоже, но от тревоги и страха за меня слепнет, и не хочет этого признавать.

Впрочем, понимал меня и Лётчик, и, конечно, поняла бы Таня, не сомневаюсь… И ведь я мог теперь увидеть её… Неужели правда могу увидеть?! Конечно, я дал Лётчику Танюшкин адрес и не сомневаюсь, что он поехал к ней, не успев и штаны переодеть с дороги. Обещал позвонить, как там, подожду, не буду мешать молодожёнам.

Честно признаться, я до сих пор не верю в то, что Лётчик не спятил, и ему не пригрезилось всё, что он мне рассказал о её беременности, о свадьбе, об их встрече в Петрозаводске, даже о Таниных письмах, всё это было как-то нереально, как-то чересчур хорошо, идеально, как не бывает, особенно у Лётчика с Таней, с которыми вечно происходили нехорошие случайности. Я решил не мешать Лётчику и пока не звонить, если я не нахожусь внутри его бреда, то Таня сама позвонит мне. Если, конечно, она жива…

…Да жива, чего там, убивать меня пока никто не собирался. То есть нас с Маратом обстреляли, конечно, но продырявили машину, и ранили Марата, но это я заметила не сразу, потому что мы неслись по шоссе, на которое выехали через несколько, минут на всех парах.

– Танюша, будет лучше, если ты спрячешься, – сказал Марат, едва мы вырулили на шоссе.

– Спрятаться? И… как? – я развела руками у живота, я уже пригнуться толком не могу. Малыш ещё забрыкал у меня в животе.

– Переберись на заднее сиденье и ляг там.

– Тогда остановись, я не могу перелезть.

– Только очень быстро, у них джипы, что эта старая развалюха против их движков… Если они успеют на шоссе пределах видимости, нам конец.

Он затормозил, шоссе пустое, тут всегда немного машин, я быстро пересела и улеглась на заднем сиденье.

– Тебя не задела пуля? – спросил Марат, трогаясь с места.

– Нет. А… – тут я догадалась. – Ты ранен?

– Ерунда, царапина. Лежи, ради Бога. У Паласёлова всё схвачено, если нас засекут пэпэсники, они тут же сообщат ему. И тогда меня будут наши болотные пиявки жрать, а ты… Ну тебе, может, и хуже придётся.

Удивительно, но именно Марат как никто понял ужас того, что мне угрожало сейчас. Впрочем, он не знает, что мне угрожало прежде и до сих пор я не знаю, возможно, та угроза ещё не миновала. Но что сейчас об этом думать, когда по пятам идёт человек, который стреляет по нам…

– Куда мы едем? – спросила я, в окна мне были видны только верхушки деревьев и небо.

– На другую заимку, сейчас, километров пять и будет поворот…

– Нет, Марат, здесь нам не спрятаться, – я даже села. – Ну, день-другой и они найдут. Если тебя сдали твои близкие, они сдадут все ваши заимки.

– И что делать? В Карелии нам места нет, нас в любом городе найдут, в любом селе…

– Марат, у нас большая страна, и чем больше город, тем сложнее там кого-то отыскать. Езжай в Питер.

– Что?

– Ты не знаешь дорогу?

– Дорогу… да дорогу найдём. Ну, в Питер так в Питер, – усмехнулся Марат и потянулся к бардачку, достал карту автомобильных дорог СССР и бросил назад мне на колени. – Посмотри, и командуй, будешь штурманом.

Выяснилось, что до Северной Пальмиры ехать почти пятьсот километров, н-да, у нас большая страна…

Мы летели на предельной скорости часа два, не меньше, странно, но ГАИ нас не остановила ни разу, потому ли, что ожидали двоих в машине, или потому что Марат вёл очень аккуратно, не нарушая правил. Однако где-то часа через полтора за руль пришлось сесть мне, потому что Марат едва не потерял сознание. Я даже задремала под шум мотора и шин по асфальту, но вдруг он начал сбрасывать скорость и сказал, немного повернув голову.

– Таня… Танюша, я… сядь за руль… – и едва не съехал в кювет.

Я, неуклюжая больше, чем обычно, поспешила выбраться наружу, кое-как отодвинув переднее сиденье. Марат, заваливаясь на бок, сильно побледнел, но всё же постарался пересесть на пассажирское сиденье. Я села за руль и тронула с места, а метров через пятьсот высмотрела съезд между деревьев в лес. Здесь я остановила, и открыла дверцу Марата, который едва смог открыть глаза, чтобы посмотреть на меня. Больше так ехать было нельзя, он истечёт кровью.

– Щас, Марат, погоди. Погоди… погоди-погоди… – я откинула его кресло, хотя мне непросто было перегнуться через него, нащупывая рычажок, к тому же сам Марат очень тяжёлый, пришлось задрать его свитер и футболку под ним. Две круглые кровоточащие дырки в левой половине живота, струйки крови сантиметра в полтора шириной, в моей голове сразу включилась «лекция», которую мне читал Валера от нечего делать в Петрозаводске. Я спросила его, как он спасает людей, и почему считают, что ранение в живот самое худшее из всех. И он долго и подробно рассказывал об этом. И я слушала, потому что всё, что он говорил, мне всегда было интересно. Вот потому сейчас в моей голове и сработало: «Проникающие и непроникающие ранения брюшной полости». Я вспомнила, как Валера говорил, как это проверить…

– Марат… Маратик, ты потерпи… я… сейчас…

Я открыла аптечку, что была у него в машине, она оказалась укомплектована всем необходимым, перекись водорода и спирт тут были. Я обработала руки и раны, а потом, перекрестившись и шепча про себя молитву, запустила пальцы в рану…

Марату повезло. У него мощная мускулатура, и пули, должно быть с большого расстояния попали не на угасающей скорость и потому застряли здесь, в мышцах, все эти вещи я тоже знала от Валеры, он ещё в бытность экспертом нередко рассказывал мне о самых диковинных ранениях. Марат стонал и корчился, извиваясь и бледнея от боли, тогда я предложила ему выпить спирта из аптечки. Он с сомнением посмотрел на меня через мокрые ресницы.

– Ладно… давай.

Глотнув из пузырька, он сморщился, прижав кулак к губам.

– Господи… – Марат закатил глаза.

– Да-да, и помолись, потому что я не хирург, а… манекенщица…

– А я думал, ты художник, – задушено засмеялся Марат. – Если тебе так легче, пусть, – кивнула я и полезла доставать пули.

И ведь достала! Пришлось, правда, надрезать кожу и даже мышцы, чтобы расширить раны и не протолкнуть пули вглубь, и, просунув пальцы, подталкивая снаружи и хлюпая кровью, слушая, как он заскрипел зубами, сдерживая грудной стон, только, чтобы не закричать, я вытащила сначала одну пулю, и так же, но дрожа ещё больше, и вторую. А потом пришлось заклеить всё это пластырем и скотчем, потому что ничего похожего на нитку с иголкой в машине и среди наших вещей, конечно, не нашлось. После всего этого меня вырвало от волнения, запаха крови, и внезапного ужаса оттого, что я только что сделала, и что вообще произошло. Пришлось вымыть руки в ручье, который пропитывал траву между деревьями, и некоторое время лежать на траве, справляясь с головокружением и слабостью.

– Т-тань… шоколадку съешь… от слабости по-аможет… – проговорил засохшими губами Марат, немного отдышавшись. – В… бардачке есть.

– Раны зашить надо, – проговорила я, всё ещё дрожа и не в силах встать.

– В… больницу нельзя. Они… в милицию сообщат, а я… в розыске… до сих пор.

– Надо иголку с нитками купить… и зашить, – сказала я, наконец, заставив себя встать.

– Нельзя в магазин… нигде показываться нельзя. А так оставить… ты умрёшь от кровопотери.

Марат посмотрел на свой бок, где пластыри уже пропитались кровью и она начала снова струиться к штанам, медленнее, но всё же, пояс и весь бок сиденья и само сиденье пропитались кровью, и, вздохнув, нажал на прикуриватель.

– Ты… что?.. – проговорила я, в испуге. – Ты хочешь…

Прикуриватель выскочил из гнезда.

– Я могу и сам, ка-анечно… но… помоги, а?

– Боже мой… – дрожа, проговорила я и, взяв в руки раскалённый прикуриватель, нерешительно посмотрела на Марата.

– Не бойся… я… потерплю…

У меня колотилось сердце и всё мельче, но нельзя позволить себе эту слабость… никогда нельзя позволить себе слабость… Я прижала раскалённый конец к ране… Господи… завоняло палёной плотью… а пришлось повторить «замечательную» процедуру несколько раз, превращая кровоточащие дырки на его теле в чёрные струпы. Марат искусал себе губы, но вопли рвались из его горла, пока он не потерял сознание, а я трясущимися руками достала нашатырь из его аптечки и поднесла к своим ноздрям, сразу прояснилось в голове, и потом к его. У Марата дрогнули ресницы, он мотнул головой, отворачиваясь от резкого запаха, дёрнулся, потёр ладонью лоб, выпрямляясь.

– Ну… что? Получилось?

– Вроде… Но всё равно… вдруг нагноится…

От этой мысли меня вырвало снова, уже живот болел от этих рвот.

– Сейчас ехать нельзя, – выдохнул Марат. – Отдохнуть надо.

Я не спорила, и правда не было сил. Поэтому, мы проспали в машине до самой темноты, лечь снаружи было невозможно, всё вокруг было пропитано водой, рядом болото, и земля была даже не сырой, а мокрой, поэтому мы откинули сиденья и легли, как пришлось, хотя и было ужасно неудобно. От слабости заснули сразу, и проснулись только на закате. Точнее, это я так проснулась, оттого, что стало холодно, оказалось, что открыта дверь, это Марат вышел и сейчас возвращался из-за деревьев. Я тоже выбралась из машины.

Небо сменило цвет, начало розоветь с запада, облака на синеватом фоне небосклона казались голубыми, с отсветами, серебрились с одной стороны, а потом начали золотиться, чтобы через несколько минут покрыться розовым румянцем с одной стороны. Здесь, между высоких стволов было уже совсем сумрачно, а небо ещё даже не стало вечерним, оно только начало наряжаться в вечернее платье.

– Ты как? – спросил Марат, подойдя.

– Да я-то отлично, – ответила я. – Как ты?

И почувствовала, как сильно толкается малыш у меня в животе, невольно я прижала ладонь к его брыкающимся пяточкам.

– Толкается? – спросил Марат, улыбаясь. – Можно?

Я посмотрела на него, сомневаясь в течение нескольких мгновений, не хотелось, чтобы он воспринимал это как аванс, но обижать его недоверием, тоже не хотелось, поэтому я кивнула. Он подошёл близко и приложил большие смуглые руки к моему животу, тут же показавшемуся от этого ещё больше, его лицо просияло.

– Вот это да… здорово! – он повернул ладонь, ловя другие толчки.

Я почувствовала, что ещё немного, и он скользнёт руками туда, куда мне не хотелось бы его пускать, но он так и сделал, похоже, не вполне владея собой, поэтому я отступила, смущаясь.

– И-извини… – покраснел Марат, отходя. – Извини-извини, я… ох… Господи…

Он поднял руки вверх, будто говоря: «сдаюсь, больше не буду»…Перевёл дух, и спросил, посмотрев на меня:

– А… наш с тобой… наш с тобой… ребёнок… тоже толкался так?

Я покачала головой.

– Наш сын не дорос до такого срока, – негромко сказала я, садясь в машину, от этих слов у меня пересушило горло. – Было чуть больше пяти месяцев.

– Сын? – он посмотрел на меня. – Мальчик был… теперь тоже мальчик?

– Да… кажется, – я отвернулась, меня смущал этот разговор.

– Кажется? – усмехнулся он, взглянув на меня.

– Ни в чём нельзя быть уверенными, сейчас да, и тут же нет. Тогда… я только начала думать о нём как о сыне, представлять, говорить с ним, как… как он погиб…

– Ты так говоришь, будто… он родился и… Обычно к этому относятся проще, – сказал Марат.

Я посмотрела на него:

– Мне не было просто. Мне не было просто обнаружить себя беременной в одиннадцатом классе, и даже… мы ведь даже не были, как следует, знакомы с тобой… И смириться, и принять это, понять… принять ребёнка в свою жизнь, когда я не только не была готова, но и сама ещё не перестала быть ребёнком… – захотелось вдохнуть, вспоминать это всё было очень тяжело. Я не думала, что будет так тяжело… – И только в моей душе начал строиться дом для него, весь мой мир начал преобразовываться вокруг него, как…всё оборвалось, он погиб. Для меня он погиб, а не просто не родился. Тем более, после мне сказали, что детей больше не будет.

– А… как же? – он кивнул на мой живот.

– А это… чудо… Наверное, за то, что я так много потеряла. – Н-да… потери… теперь наш сын был бы… в четвёртом классе…

Марат вздохнул, захлопывая дверцу.

– Едем. К утру будем в Ленинграде.

Я улыбнулась:

– Я тоже называю Питер Ленинградом.

Да, мы ехали всю ночь, меняясь за рулём, и не давая спать друг другу, перекусили, в ночном кафе в центре какого-то маленького городка на границе Ленинградской области. Ужасные засохшие бутерброды с колбасой, кофе. Марат мучился от жажды, мы купили две бутылки красного вина и воду, и поехали дальше. Оставшаяся часть пути промелькнула почти незаметно, и только под утро уже смертельно хотелось спать, я буквально клевала носом, и ловила на том же Марата, который пил воду с вином всю дорогу. Наконец, впереди вместе с рассветом стали проступать очертания большого города. То есть не то чтобы стали как в сказке видны большие дома и белокаменные стены, нет, конечно, но ощущение приближения к большому городу становились всё сильнее с каждой сотней метров.

Через полчаса мы въехали на Московский проспект.

– Давай я сяду за руль, мне будет проще самой довезти тебя, чем командовать.

– А что так?

– Язык не ворочается.

Марат кивнул, усмехнувшись. Честно признаться, затуманенной усталостью головой соображать и ориентироваться в городе сложно, особенно если после восьмилетнего возраста ездила тут только в салоне лимузина или бегала по знакомым улицам пешком, а сейчас, за рулём по улицам со сложным, незнакомым движением, было очень непросто. Я долго кружила, злясь и теряя силы всё больше. И выехать на набережную Невы вместе с восходом солнца показалось мне хорошим знаком.

Я так давно не была в этой квартире, практически с момента покупки, так что даже проскочила арку, ведущую во двор, пришлось сделать круг, чтобы вернуться. Я не носила с собой ключ, конечно же, он был спрятан над притолокой двери, дверь была старой, деревянной с медной табличкой давно покрывшейся таким слоем окислов, что прочесть на ней было невозможно. Я не знаю, почему её не сняли те первые жильцы, что заселили квартиру доктора Елишева, которому она принадлежала и чья табличка до сих пор красовалась здесь, может быть, потому что тот самый доктор продолжал здесь жить, а может быть, были иные причины, но квартира была сделана коммунальной вскоре после Октябрьской революции, большие комнаты разделены перегородками, и так продолжалось до самого 1993 года, когда её выкупил какой-то нувориш, которых теперь уже перестали даже называть «новыми русскими», перегородки снёс, и начал было свой идиотский евроремонт, но к счастью, не завершил, убили его, как сотни таких, как он по всей стране. Н-да, целые новые кладбища засеялись за десяток лет этой самой «новой» русской жизни, вот такой за нами гнался вчера, сейчас, когда мы входили в парадную, это казалось нереальным, каким-то глупым сном.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.