Сергей Раджабов
Ном

000000

Предупреждения от анализаторов на краю поля зрения Вито Моретти стали привычными до незаметности. Этим утром сигнал тревоги пульсировал полупрозрачным кровавым кругом прямо перед ним. Вито вывел отчёт и проглядел его по диагонали. Ничего нового, но надоедливая сирена хотя бы перестала гудеть в ушах. И это за час до будильника. Если ничего не предпринять, анализатор вызовет похоронную команду. Подумаешь, обычное рассогласование в работе органов, один слабеет, нагрузка ложится на другой, тот изнашивается, перекладывает свои дела на какой-то ещё, и так до тех пор, пока равновесие не будет нарушено настолько, что конвейер по переработке еды и кислорода по имени Вито Моретти не затихнет после долгой, слишком долгой беспрерывной работы.

Нужно встать и тащиться в процедурную. Хирургический бокс уже получил тот же самый отчёт и выработал план замены изношенных органов. Теперь на месте тревожного сигнала светилось приглашение и маршрут для тех, кто из-за шока способен заблудиться в собственном доме. Вито хмыкнул. Это сам когда-то предложил ввести во все модели боксов навигатор, когда кто-то, он уже не помнил, кто именно из его клиентов забыл, куда идти.

Дверь кабинета. Мышечная память о делах, открытиях, встречах вызвала приятное тепло между лопаток. Вито в своём воображении будто снова стал кому-то нужен. Это ощущение лёгкого азарта, когда необходимо что-то прочитать, высчитать, запросить состояние дел… Дела… Всё давно прошло. Дела куда-то исчезли. И люди… Куда они все подевались? Исчезли не разом. Стали неинтересны, перестали попадаться на глаза. Кто-то, уже не вспомнить, кто и когда, отметил, что Вито всё делает слишком медленно. Возможно, он и стал всё чаще применять стратегию ожидания проплывающего мимо трупа врага, если под врагом понимать возникшую проблему. Не самая плохая стратегия, когда у тебя в запасе вечность. Но на смену одной проблеме неизменно приходила следующая, а за ней ещё и ещё. Ожидание вошло в привычку. Всё всегда стремится к устойчивости, пока какая-нибудь случайность не нарушит равновесие, и энергия потечёт так, чтобы равновесие вернуть. И так без конца, уж Вито на это насмотрелся. Можно участвовать в этом круговороте, но пусть этим занимаются те, кому не жалко сил на суету.

Трудно вспомнить то, что забыл. Вспоминание начинается где-то в горле, или в груди. Зудом, негой, радостью, которая была следствием чего-то, что произошло когда-то и способна по ассоциации вытянуть причину на поверхность. Страх смерти, один из страхов смерти, который испытываешь после озарения, открытия своего или чужого, не важно, – боишься умереть раньше, чем мир изменится, и не увидеть этого самому. Как давно он испытывал подобный страх, Вито не помнил.

Он опустился в кресло, опёрся о стол локтями. Голова привычно повернулась туда, где раньше лежал телефон, затем планшет. Сейчас стол был пуст. То, зачем он пришёл, лежало в сейфе за его спиной. Он привык избегать сейфа. Анализатор начинал исходить тревогой, забрасывать предупреждениями об изменениях в составе крови и режимах работы нервной системы, стоило Вито зацепиться взглядом за этот бронированный цилиндр в стене.

Где он отключается? Вито осмотрел себя, ощупал бугорки под кожей за ухом, на сгибе локтя, вызвал меню, поводил глазами по пунктам, нашёл анализатор и отключил. Тревога схлынула, подействовало обезболивающее. Он извлёк из сейфа конверт. Полосатый целлулоидный цилиндр с позолоченной отделкой рядом с конвертом попросился в руки. Ручка Даниеля. Вещь, завещанная ему, вещь обвиняющая, вопящая о никчемности его, Вито жизни, сколь бы продолжительной в конце концов она ни оказалась.

000001

Даниель заметил, как невольно старается держаться мест, знакомых по вылазкам. Не потому, что так решил, а как будто так проявляло себя что-то заложенное в его устройство, какое-то правило. Интересно, у людей тоже есть такие правила, которые срабатывают сами по себе? Одни на всех, или у каждого свои? Вот, Паоло, например. Он с Даниелем бы не пошёл. Он вообще никогда сам за стену не выходил. Ему только сигарет приноси, чтобы взамен он наврал что-нибудь Норме, если та вздумает не вовремя его поискать. Она считала, что Паоло никогда не врёт, потому что всем доволен и собирается стать священником. Умора. Этот, уж точно, принял форму сосуда.

Даниель шёл вдоль ряда гигантских платанов, мимо мусорных баков. Запищал замок на кованой калитке во дворик. Компания молодых людей возвращалась домой. Калитка захлопнулась у самого носа Даниеля. Девушка, замыкавшая шествие, виновато пожала плечами и умчалась за своими приятелями вглубь двора.

Дворики на этой улице все разной формы, одна решётка вычурней другой. Этот длинный и узкий, как въезд в гараж. Тот широкий, освещённый по углам шаровидными фонарями, полуприкрытыми опахалами пальм, от которых по стенам колышутся колючие тени. В глубине одного из дворов Даниель разглядел краешек фонтана.

На веранде ресторана Даниель подхватил недоеденный хлеб с неубранного столика. Официант кинулся спасать чаевые, но те оказались на месте.

Начинало темнеть. Было тепло. Он ещё никогда не был в ночном городе. Людей на улицах стало больше. Даниель разглядывал подсветку зданий. Шумные компании, элегантные парочки, нарядившиеся на вечерний променад, обдавали Даниеля ароматными волнами парфюма, через которые явственно проступал его собственный запах. Из дверей слышалось звяканье приборов, распевный баритон зазывал и запахи еды.

Он вышел к мосту через реку. Влажный ветерок с воды проникал под рубашку и дотрагивался до кожи, гоняя мурашки. На месте рыбаков, которых он видел как-то днём с удочками у самой воды, никого не было. Даниель спустился по лестнице вдоль стены канала на их место. Будь у него удочка, он поймал бы себе что-нибудь на ужин. Дело нехитрое, но улов надо ещё как-то приготовить. От этих мыслей есть захотелось ещё больше, а хлеб только разжёг аппетит. Он разделся и залез в воду. Водный поток грохотал и вертелся вокруг опор моста. Выбираться пришлось с трудом, хватаясь за скользкие водоросли.

Он отряхнулся и оделся. Одежда сразу намокла. Тепла его собственного тела не хватало, чтобы её высушить, а вечерний воздух, казалось, увлажнял ткань ещё больше. Он распластался, раскинув руки, обнял не успевшую остыть каменную стену канала. Зубы отбивали ритм. Пару раз он прикусил щёку, глаза заволокло слезами. Окутанные светом скульптуры на мосту превратились в ряд огромных световых шаров.

Даниель взбежал по лестнице и на несгибающихся ногах пошёл искать место потеплее, чтобы обсохнуть. Блеск мигалок заставил свернуть с широкой, освещённой улицы. В переулке было темно и безветренно. Даниель сел на крыльцо перед дверью с решёткой. Решётка свободно болталась, а дверь была заперта. Он погладил массивное кованое кольцо и поддел его пальцем. Дверь громыхнула на весь переулок. Дом с мутными глазницами за его спиной казался заброшенным. Он продел руки в решётку, прикрыл глаза и полетел, кружась и ныряя в разноцветные спирали.

Лязг двери прервал полёт. Даниель вскочил и оглянулся, ища укрытие, слишком резко, голова закружилась. В дверном проёме показалась фигура высокого человека. В его очках кошачьими зрачками отражалось пламя свечи, которую он держал перед собой. Подсвечником служила кружка, человек прикрывал её ладонью. Свет плясал на клочкастой бороде и одутловатом, вытянутом лице. Казалось, перед Даниелем нависло привидение – ничего не разобрать, кроме головы и рук. Влажные, с красновато-жёлтыми белками, как от едкого дыма, глаза ощупывали мальчишку с ног до головы.

– Ты кто?

– Даниель.

– Я Андреа. Можешь войти.

Человек распахнул дверь и посторонился. Андреа пошёл впереди, растапливая свечой мрак коридора. Пол жутковато скрипел, тусклый свет очерчивал чёрный балахон Андреа и еле доставал до стен с остатками обоев. Даниеля передёрнуло. Ему вдруг захотелось развернуться и убежать на улицу, в город, за город, куда угодно. Он вспомнил как лежал с распахнутыми глазами и вслушивался, не дыша, когда среди ночи что-то начинало скрипеть или стучать. Говорили, что это привидение сумасшедшего монаха.

Запах еды заглушил страх. Даниель следом за Андреа вошёл в зал. Хозяин зажёг несколько оплавленных свечей. Подсвечниками служили патроны для лампочек в люстре, приделанной к тяжёлому торшеру. У дальней стены в пасти камина тлели угли. Андреа подбросил в зев полено и сдвинул кочергой кастрюлю на железной решётке. Полено занялось.

От мокрой одежды Даниеля, развешенной на каркасе стульев скоро пошёл пар. Даниель залез на огромное кресло с дырками от сигарет и разомлел в тепле.

В тёмной дали коридоров кто-то еле слышно, размеренно постанывал. Андреа не ответил на вопросительный взгляд Даниеля, только вложил ему в руки миску горячего густого варева из картошки, пасты и рыбы и пошёл искать чистую ложку, а когда вернулся, миска была пуста и вылизана. Даниель спал.

Он очнулся накрытый дырявым пледом на том же кресле от того, что кто-то шарил, кряхтел и шуршал возле его головы. Он увидел спину, расчерченную подтяжками, на которых держались мешковатые брюки. Парень хлестал воду из бутылки, придерживая шляпу на запрокинутой голове. Медленно, не отрываясь от бутылки, парень повернулся, через странное составное стекло очков скосил на Даниеля полуоткрытый глаз и проворчал по-немецки:

– Андреа уже детей сюда таскает.

– Я сам пришёл, – ответил Даниель на том же языке.

Парень отдышался, размазывая по щетине беглые капли, обошёл кресло и протянул лапу с тонким рисунком из въевшейся краски и чёрным ногтем на большом пальце.

– Карл.

– Даниель. А отца Андреа нет?

– Отца? Почему отца? А, ряса? Это так, маскировка. Его нет. Откуда ты, Дан?

Даниель отвернулся, присел на корточки, подтянул из очага кастрюлю, зачерпнул и запихнул в рот ложку густого варева. Он сразу уловил кислый привкус, но поневоле сглотнул, отпихнул от себя кастрюлю и съёжился в кресле. Спина вспотела. При воспоминании о том, как он когда-то с голодухи не удержался от тухлой котлеты, сдавило горло. Оставалось только ждать, глядя, как приближается неизбежное, то, что было с ним тогда. Хорошо бы сейчас напиться воды и вызвать рвоту, как показал ему Паоло, но вся вода только что исчезла внутри Карла.

Карл открыл железный ящик, – защита от крыс, – и зашуршал пакетами. Для Даниеля нашлись сыр, вяленое мясо, не до конца окаменевший хлеб и полпачки чипсов. Сытость смежила Даниелю глаза.

Карл ритмично хрустел, сидя на ящике. Даниель стал считать хрусты, насчитал сорок два и бросил. Живот всё ещё не подавал признаков недовольства. Возможно, похлёбка не настолько испортилась, только пить теперь хотелось сильнее.

Даниель сменил плед на высохшую одежду и пошёл разглядывать помещение при дневном свете. Затёкшие ноги противно покалывало.

– Что это за место?

Карл подскочил к освободившемуся креслу, развернул его спинкой к потухшему камину и развалился, закинув ноги на подлокотник.

– Приют.

– Не похоже.

– Это Андреа придумал. Он организует приюты в заброшенных зданиях. Временно никому не нужные здания для временно неприкаянных. Электричества нет, воды нет, есть крыша и стены. Некоторым этого хватает.

– Люди почему-то нуждаются в разных обёртках: крыша, стены, одежда… Я видел таких в городе. Почему они не идут сюда?

– Рекламу не даём. Обычных бомжей Андреа не приваживает, спалят всё. Приличных только. Вот сегодня Марго уехала… die Teufelin¹… Про обёртки это ты верно подметил. Без обёртки иной раз даже с женщиной не пообщаться.

У Карла заволокло взгляд.

– … И сам же дал ей денег на билет.

– Ты всем даёшь деньги?

– Всем подряд денег давать нельзя, а то случится перекос. А должно быть эквилибрио, – Карл покачал ладонями. – Ты мне, я тебе. Понятно? Это что у тебя? – Карл показал на чехол, который висел у Даниеля на шее.

Даниель перекинул его за пазуху.

– Я только посмотрю.

Даниель помедлил, потом решился и протянул драгоценность Карлу.

– Интересная вещь.

Карл вынул из чехла ручку и, подставляя свету её бока, принялся разглядывал матовый блеск пера и то, как просвечивает корпус в полоску, напоминающий неровным цветом янтарь. На навершии колпачка было изображено гнездо с птицей и птенцами.

– А чернила есть?

Даниель вынул из кармана гранёный флакон с красной жидкостью.

– И что же ты ею пишешь, Дан?

– Ничего. У меня бумаги нет.

– Хмм… На барахолке можно прилично за неё выручить.

Даниель улучшил момент и выдернул драгоценность из чужих пальцев. Такая прыть позабавила Карла.

– А как насчёт выйти в город и наполнить бутылки водой? Несколько таких вылазок, – Карл прищурился, – скажем… пять, и считай, расплатился за ночлег и еду.

Даниель вернулся с двумя пыльными пакетами бутылок с водой из питьевого фонтанчика. Карл бросился ему навстречу, выудил из пакета полулитровую бутылку, разом втянул в себя три четверти содержимого, затем вернулся в кресло и продолжил быстрыми штрихами что-то набрасывать в блокноте.

– Считай эквилибрио.

Даниель подошёл и заглянул через плечо в блокнот. Карл перелистнул на начало. Первые страницы были изрисованы деталями человеческого тела: пальцы, руки, шея, ступня в обуви, ступня голая. Затем все детали собрались в рисунки девочки, которая то стояла в балетной позе, то затягивала шнурки на розовых тапочках.

– Красиво.

– Да, ничего особенного. Наброски. Я по ним картину написал для Accademia di Belle Arti. Как раз перед тем, как меня вышибли. Хорошо, не успел им отдать – всё равно, что выбросить.

– Почему вышибли?

– Поспорил с ректором. Сказал, что их проекты – дерьмо замшелое. Не важно.

На последней странице Даниель узнал себя в кресле перед камином. С одной стороны пледа торчала его кудрявая голова, а с другой голые пятки.

Карл тяжело вздохнул.

– Кстати, насчёт картины… Пойдём, заодно поможешь. В любом случае, если не хочешь, чтобы я тебя здесь запер, лучше свалить сейчас.

000010

Даниель убедился, что ручка и флакон при нём и выскочил на крыльцо. Карл помочился в камин, вышел, запер дверь и забросил ключ в разбитое окно за чугунной решёткой.

Яркие одежды, тени, отблески зданий в лужах, оставленных поливалкой, звон часов под крышами, цокот прогулочных лошадок, запахи, шелест. Голова кружилась, приходилось закрывать глаза и медленно вдыхать.

Казалось, что Карл специально выбирал дорогу потеснее. Туристы, должно быть, самые счастливые люди в мире, стараются поглотить город, или быть поглощёнными городом. Спокойные, те, кому это удалось и суматошные, кого город ещё не успокоил.

Казалось, через каждые двадцать метров по всему городу были расставлены одинаково смуглые и одинаково одетые худощавые парни, которые планомерно мучили что-то желеобразное. Они швыряли себе под ноги яркий полупрозрачный комок, который разбивался о дощечку, превращаясь в лужицу и тут же с жалобным писком съёживался обратно в комок. Даниель встречал похожих парней во время вылазок, но те пускали в небо из рогаток светящиеся парашютики.

– Нелегалы, – пояснил Карл, – Зарабатывают, как умеют. Ты что-нибудь умеешь?

Даниель пожал плечами.

– Не знаю. Так, наверное, и я бы смог. Но, ведь это бесполезные штуки. Кому они нужны?

– Именно! Ты рассуждаешь, как нормальный человек, Дан. Но, кто такой турист? Человек утомлённый здравым смыслом, уставший экономить и рассуждать. Он занимается этим целый год, а на отдыхе готов тратить деньги и время так бесполезно, как только может. Чтобы на нём заработать, достаточно его отвлечь и развлечь. И все в этом городе, – Карл раскинул руки и обернулся вокруг себя, – сговорились производить массу бесполезного, соревнуясь в бесполезности и выкрутасах. На этом и зарабатывают. Понятно? Даниель помотал головой.

Они вышли на Кампо-деи-Фиори. Даниель чуть не наступил на горшок с цветком, коих было разложено на брусчатке целая поляна, когда его толкнула задом огромная, похожая на медведя собака. Он машинально извинился, протиснулся к крану, хлебнул воды, от которой заныли зубы, и поднял глаза на мрачную фигуру в капюшоне. Лицо статуи было скрыто тенью, а солнце за её головой образовало нимб. Грузный, медлительный дядька в шортах, за которым волочилась на поводке та неуклюжая собака, пыхнул трубкой, и густое облако дыма на миг скрыло статую от Даниеля.

– Туристы платят за историю, – за спиной возник Карл. – У тебя есть история на продажу?

Даниель помотал головой.

– А у города этого добра навалом. Посмотри на них, – Карл показал на столики под зонтиками по краям площади, – Они платят уйму денег, потому что, на самом деле, им продают не еду. Если нормальный человек голоден, он идёт в супермаркет или на рынок. А этим подают историю места, которую они едят, как приправу, которая стоит дороже самой еды.

Живот Даниеля отозвался угрюмым бурчанием.

– А какая тут история?

– Да так, из кое-кого сделали барбекю, – Карл кивнул на статую. – Пойдём.

Они прошли переулком мимо какого-то мрачного палаццо. По обе стороны от входа стояло по два часовых. К настоящему с автоматом и в обычной камуфляжной форме был приставлен декоративный со шпагой на белой перевязи и красно-синим плюмажем, торчащем из треуголки. Даниель загляделся на караул и чуть не потерял из вида Карла. Они перешли через дорогу и прошмыгнули в следующий переулок. За ним расстелилась площадь, больше похожая на широкую улицу. Карл запетлял меж слоняющихся туристов, протиснулся сквозь зрителей, обступивших резчика по моркови, помахал квартету из пенсионеров, настраивающих инструменты, развернулся спиной к египетскому обелиску и вдоль зонтиков ресторана «Три шага» приблизился к площадке, уставленной картинами.

Картины висели на щитах, лежали стопками на Х-образных подставках, стояли на мольбертах или были пристёгнуты к тележке на колёсах, размером с открытку или способные застелить небольшую комнату. Абстрактные пятна, цветы в вазе, цветы без вазы, композиции из пыльных винных бутылок и позирующий петух, приукрашенные закатом римские улицы, мосты, фонтаны и скульптуры. Взгляд Даниеля цеплялся за яркие краски, пока не закружилась голова.

Карл зашёл за ширму из прессованных опилок, увешанную холстами. На отполированной брусчатке сидел парень в белой майке и лениво разводил краску, используя булыжники рядом с собой, как палитру. Перед парнем стояла законченная картина – ночная панорама с освещённым мостом над Тибром, несколькими лунами, из которых одна настоящая, остальные – фонари над скульптурами. Сбоку из темноты мост подпирал Замок Святого Ангела.

– Луиджи, – Карл положил парню руку на плечо.

– Карл. Давно не виделись, – пробурчал парень.

– А что, Луиджи, картина с балериной ещё у тебя?

– А это кто, сын? – парень кивнул на Даниеля. – Твоя баба тебе изменяет, Карл. Совсем на тебя не похож.

– Ха! Нет, знакомый. Продалось что-нибудь?

– Продалось. Не много.

– Тогда я готов разбогатеть прямо сейчас.

– Стану я деньги с собой таскать. Неизвестно же, когда ты появишься. После обеда принесу, приходи.

– И балерина?

– Где-то была, поройся там, – Луиджи показал на стопку холстов.

Карл отщёлкнул зажим, расцепил холсты и стал листать за уголки.

– Тут нету. И, Луиджи, если она будет в стопке с другими, как ты её продашь?

– Наверное, она тоже продалась.

– Наверное? То есть ты не уверен? Ты бы навёл у себя порядок, а то пойдёт слух, что ты продаёшь, а деньги прикарманиваешь. Тебе это надо?

– У меня и так порядок.

Луиджи достал из пухлого наколенного кармана листок, развернул и прочертил по нему пальцем.

– Вот, продалась твоя балерина. Деньги после обеда, как сказал.

– А что он делает? – спросил Даниель, показывая на булыжник, измазанный краской.

– Рисует, – пробубнил Луиджи.

– Ты ни разу не коснулся картины. И потом, на ней нет тех цветов, которые ты размешиваешь.

– Тсс. Приправа, помнишь? – прошипел Карл. – Я тебе больше скажу, картина написана маслом, а разводит он акрил.

Даниель засмеялся. Луиджи зыркнул на обоих и отвернулся. Для стоявшей неподалёку пожилой пары продавец вошёл в роль художника в стадии томительного размышления над следующим мазком.

– До после обеда, – сказал Карл, и они пошли дальше.

Даниелю казалось, что люди вокруг всё время что-то едят, поэтому он старался идти позади и смотреть на спину Карла, в точку, из которой лучами расходились лямки подтяжек. Они вышли на овальную площадь с фонтаном и обелиском по центру, забрали правее, поднялись на холм и оказались в тихом, тенистом парке. Прохладный воздух со смесью запахов травы, цветов и сырой земли вызывал сонливость. Даниель приглядел свободную скамейку, но Карл шёл быстро, как будто еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Они прошли парк насквозь и вышли на широкую улицу, совсем не похожую на петляющие по центру каменные желоба. Даниель стал узнавать лавки, магазины, – объявление о розыске пса он точно уже видел, – и свернули во дворик, отгороженный от улицы калиткой. Карл прислонил ключ, замок противно запищал. Показался фонтан, в котором по центру восседала жаба. Они пересекли дворик, вошли в подъезд, по отполированной каменной лестнице добрались до последнего этажа, а потом ещё выше, под самую крышу. Карл отпер глухую железную дверь, и они вошли внутрь.

Даниель замялся при входе. Не хотелось блуждать в темноте. У него похолодели пальцы от мысли, что кто-то может захлопнуть за ним эту дверь, когда он войдёт. Он посмотрел вниз через лестничные пролёты и прислушался. Было тихо, никого.

– Ты где? Заходи, бери коробку.

Даниель переступил порог. От ярких ромбов в дощатом полу вверх, сужаясь до окон в покатой крыше и поджигая пылинки, росли волшебные колонны света. Повсюду, отрисованные этим светом, были разложены предметы какой-то странной, слишком правильной формы, которые при приближении к ним, оказывались самыми обычными. Кресло, чайник, столик с ящиками, стол заваленный мусором, мольберт с занавешенной картиной, кисти на старой палитре с бугорками высохшей краски. Свет преображал предметы так, что они выглядели слишком правильными, как на картине. Пахло растворителем, краской и деревом.

Карл показался из-за ширмы преображённый. Даниель проморгался. В нём боролись две версии увиденного: либо свет играет с его зрением в невозможные игры, либо перед ним не Карл. Оказалось, ни то, ни другое. Перед ним был Карл, только теперь в клетчатом костюме вместо кучи тряпья на подтяжках и в туфлях, натёртых до блеска.

– Там в углу есть пара коробок, складывай туда всё, что лежит на столе.

Даниель стал складывать мусор со стола в коробки. Детскую куклу без одежды, рамки от фотографий, потрёпанную коробочку с цветными мелками, стёклышки и другую мелочь. Предметы явно с помойки, но почему-то бережно разложенные на столе в каком-то неуловимом порядке. И зачем так церемониться, только чтобы вынести мусор?

Карл взял одну коробку, Даниель подхватил вторую. Тем же путём они дошли до овальной площади с обелиском. Теперь, когда Даниель смотрел в обратную сторону, было видно, что от площади, как зубья трезубца расходятся три улицы. Они пошли по самой правой, пока не поравнялись с длинной глухой стеной современного белого здания, исписанной словами на латыни. Карл принялся раскладывать предметы из коробок на парапете через дорогу от стены, мелками делать надписи на камнях и тротуаре. Улица очень быстро превратилась в выставку небольших инсталляций. Сам Карл встал под расписанной стеной, а прямо напротив разместил фотографию, на которой он сам в том же костюме стоит у этой самой стены. От фотографии к себе через дорогу Карл провёл меловой пунктир.

Даниель сел на нагретую солнцем лестницу и наблюдал, как прохожие задерживаются у инсталляций, радуются открытию скрытых смыслов. Некоторые, обнаружив на другой стороне пунктира самого Карла частью экспозиции, направлялись к нему, чтобы закинуть монету или купюру в металлическую банку у его ног.

Карл взглянул на часы на руке подающего, щёлкнул каблуками в ответ на звон монет и подошёл к Даниелю, который от скуки слонялся вдоль улицы и прислушивался к разговорам туристов.

– Постой-ка вместо меня, Дан, пока я сгоняю кое-куда. Сможешь?

Даниель встал на место Карла в его клетчатом пиджаке и очках. Разница в образах веселила зрителей, монеты сыпались почти непрерывно. Вот только, щёлкать каблуками в ответ у Даниеля не получалось. Самодельные подошвы его сандалий могли только глухо испускать облачко пыли.

Тень от стены музея давно переползла улицу, когда Карл наконец появился с пакетом в руках из которого вкусно пахло. С виду сытый и слегка навеселе, он сообщил, что Андреа опять загребли полицейские, а сквот опечатали. Добавил, что это ничего, что такое с Андреа случается постоянно.

Даниель вернул вещи. Карл опрокинул содержимое банки в карман пиджака, прошёлся вдоль парапета, сложил в коробку то, что может ещё пригодиться, вручил сильно полегчавшую коробку Даниелю, и они двинули обратно к мастерской.

000011

Вито крутился рядом с каменной чашей фонтанчика, выглядывая сквозь рябь, как замирают и исчезают мальки. Гигантская жаба на мраморном пне посреди чаши изрыгала воду. Звуков улицы слышно не было. Прохладная синеватая тень наполняла воздушный колодец, составленный из домов. Пахло жареным мясом. Вито задумался о том, откуда в этом фонтане взялись мальки, даже попытался поймать одного ладонью, чтобы принести домой, дождаться, пока тот вырастет и тогда определить, что это за рыба. Мальки слишком юркие, унести улов не в чем. И зачем их куда-то нести, если они могут вырасти прямо в фонтане?

Во двор из подъезда прихромала Алиса. Она заметила Вито и отмахнулась от матери, которая несла за ней складной стульчик. На девочке были белые шорты и розовая майка. Её левая нога была обычной, а правая торчала из кроссовка тонким стеблем, практически лишённая мышц. Тем не менее, Алиса неплохо перемещалась сама, непонятным образом двигая костью, обтянутой загорелой кожей. Она дошла до фонтана и уселась на краешек.

– Лизу ждёшь?

– Жду.

– Хочешь потрогать? – Алиса погладила кожаную кость.

Вито мотнул головой.

– Не бойся. Не заразно.

Вито дотронулся пальцем до Алисиной коленки, но тотчас отдёрнул руку, когда девчонка заорала, как оглашенная.

– Всё те же дурацкие шуточки.

Лиза вошла через калитку во двор и присела на край фонтана рядом с сестрой. Спортивная сумка сползла у неё с плеча и плюхнулась на землю.

– Где мама?

Алиса показала себе за спину на дверь подъезда:

– Зарабатывает тебе на балет.

– Тебе на врачей.

– Вито, а ты выбрал себе специализацию в школе? Вот Лиза будет проституткой, потому что слишком длинная для балерины. Когда-нибудь она переломает себе ноги в своих пуантах, и останется ей только одна карьера.

Лиза подхватила с земли сумку и направилась прочь со двора. Вито пошёл за ней. Алиса, криво улыбаясь, осталась сидеть и пялиться в небо со дна колодца.

Лиза направилась к мусорному контейнеру на обочине дороги, из которого торчали отрубленные ветки деревьев, на ходу расстёгивая сумку. Она выудила пуанты и, качнув ими в воздухе за розовые атласные хвосты, зашвырнула на вершину кучи. Один повис, надетый на деревянную ногу. Вито подскочил, опёрся одной рукой о ржавый край контейнера и махнул по воздуху другой. Не достал. Лиза вклинилась в поток прохожих. Вито пустился следом и быстро догнал.

– Глупая девчонка сказала глупость, а ты сразу в помойку. Жалко же.

– К чёрту их. Они изношенные. На ремонт денег нет. И знаешь, она права. Я там развлекаюсь, танцую, строю из себя девочку для наслаждений, чтобы мы наконец-то зажили нормально. Когда-нибудь.

– Что плохого в том, чтобы быть балериной?

– Ничего. Плохо быть камнем на шее. Проблем сраная прорва, а я как будто прячусь от них за забором из пачек и балеток…

Она шла, пока ритмичная ходьба её не успокоила. Вито едва за ней поспевал.

– Знаешь, сегодня танцмейстер вывел меня на середину в конце занятия и похвалил. Впервые. Подумала, что, вот оно, попёрло. А теперь… Не могу больше. Я должна что-то сделать.

Она резко остановилась и сжала кулаки.

– Что сделать?

– Во-первых, перестать тратить деньги матери на сраный балет. Она наверное хотела, чтобы я работала ногами за нас обеих. Не знаю, как сказать точнее. Я была маленькая, мама хотела, чтобы я жила типа в сказке, в искусстве. Всё. Сказка кончилась.

– А мне отец хочет передать свой магазин. Когда-нибудь.

– Скукота.

– Ну, ты сейчас как раз можешь выбрать специализацию.

– Выбрала. Инженерную.

– Разворот с ног на голову.

– Самой страшно. С нами будет заниматься преподаватель из университета. И знаешь, что самое главное? Вообще-то, главных вещей две. Мне сказали, что для меня это будет бесплатно.

– А вторая?

– Как вариант, я смогу сама сделать для Алисы… не знаю… протез. Ты же мне поможешь, если что? В смысле, со страшной математикой и всем этим?

– Как я тебе помогу? У меня медицина.

– Ааа. Ну, да… Чёрт! Алиса там одна во дворе, мама опять будет на меня орать.

Лиза развернулась и побежала обратно к дому.

000100

Карл появился во дворе, когда Лиза, опережая Вито, шла ему навстречу. Даниель плёлся далеко позади с коробкой в руках.

– Ты-то мне и нужна. Картина продалась. Твоя доля.

Карл отсчитал купюры и вручил Лизе. Та пискнула, крутанулась на одной ноге и унеслась обратно в подъезд.

– Так и будешь мотаться туда-сюда? – проворчала Луиза, увидев дочь на пороге.

Лиза вошла домой, прикрыла дверь и потрясла перед матерью стопкой купюр.

– Это что? Откуда столько? Где взяла?

– Заработала.

– Как же это ты заработала?

– Дай угадаю, – Алиса явилась из кухни и привалилась к дверному косяку.

– Твои шутки про проституцию уже все слышали, можешь не повторять. Карл меня нарисовал. Картину купили. Это мой гонорар.

– Ты совсем с ума сошла? Ты – ребёнок! А если картину купил извращенец? А если он узнает, что на картине ты, и будет тебя преследовать? Я – твоя мать! И я не разрешала тебе ни для кого позировать. Один раз вляпаешься, никогда не отмоешься.

– Ты так говоришь, как будто продали меня, а не картину.

– Ты на ней хоть одетая? – хихикнула Алиса.

– Дура. Ладно, у меня дела.

– Какие дела? – Луиза навалилась на дверь.

– Меня ждут.

– Сегодня ты сидишь дома, – Луиза затрясла руками, отгоняя Лизу в глубь квартиры.

– Да, точно, – Лиза прошмыгнула мимо матери, захлопнула за собой дверь, которая немедленно распахнулась снова.

– И чтобы я больше не видела тебя рядом с Карлом!

Лиза бросилась вниз по лестнице.

Рядом с Вито стоял мальчишка, с виду полная его противоположность. Такими блондинистыми нестрижеными кудрями могли бы умиляться некоторые родители, но не в его возрасте. На нём была белая, особенно на груди и плечах, рубашка с подвёрнутыми манжетами, по типу кружев театрального костюма. Штанины кремового цвета брюк с накладными карманами на бёдрах неравномерно выцвели и мохрились по краям. Не сразу можно было определить, где заканчивается фигура мальчишки и начинается окружающее его пространство.

Оба пялились куда-то под дерево за фонтаном. Тощий пятнистый кот припал к земле и вилял перед прыжком. Под деревом трепыхалась раненая птица с оранжевой грудкой. Лиза прикрикнула на кота, тот выпрямился, оглянулся и дал дёру.

– Кот остался голодным, – заключил мальчишка.

– Это Даниель. Даниель, это Лиза.

– Ой, извините, испортила вам представление. На самом деле нет, не извините. Вам должно быть стыдно за такую жестокость. Стоят и молча смотрят. Никакого милосердия.

– Интересно, как человек определяет, на чьей стороне вмешаться в игру, которую не он придумал? Птица ведь всё равно погибнет. Не этот кот, так найдётся другой. Как она будет искать еду? Она же ранена. Или хочешь вмешаться в эволюцию, вылечить и поставить её в зависимость от себя? Или вернуть обратно в игру, в которой она уже проиграла, чтобы она проиграла снова? В этом милосердие?

– И откуда ты такой весь из себя рассудительный взялся? Посмотрите на него!

– Приютский, – сказал Карл.

– Приютские все в приюте, – буркнул Даниель. – А мне как раз от него уехать бы подальше. Да и от людей вообще.

– Так чего ж не уезжаешь? – спросила Лиза.

– Уеду. Только денег раздобуду. А что, Карл, в той банке с монетами была моя доля?

Карл погремел мелочью в кармане, зачерпнул и выдал Даниелю горсть монет.

– Этого хватит, чтобы уехать?

– Смотря куда.

– Подальше за город, а там найду себе занятие. Буду за животными ухаживать.

– За животными, это хорошо. Но пока не найдёшь работу, надо на что-то жить. Этого вряд ли хватит. А без документов и в таком виде ты уедешь не дальше ближайшего патруля.

– Это точно, – хмыкнул Вито.

– Тогда придётся продать кое-что, – Даниель выудил из-за пазухи ручку, поболтал ею в воздухе и спрятал обратно.

– Если хочешь, можешь завтра со мной на блошиный рынок, – предложил Вито. – Встретимся возле станции Евклид полдевятого.

– Где это?

– Если тебе это очень надо, найдёшь. А если не сможешь, эволюция от тебя избавится.

Лиза победно хихикнула. Даниель повернулся и направился к выходу со двора.

– Эй! – окликнул его Карл, – Можешь остаться на ночь в мастерской. Но только на одну.

Даниель подумал и поплёлся обратно.

– И вот, возьми, – Карл достал из пакета кусок пиццы, завёрнутый в бумагу.

В мастерской нашлась туристическая карта города. Даниель выучил по ней маршрут и был на площади Евклид вовремя. Вито ещё не устал ждать. Воскресным утром народу на улице было не много, попадались бегуны и велосипедисты. Вито шёл уверенно, обходя помойки на узких тротуарах по проезжей части, не обращая внимания на граффити и не задумываясь, куда ведут лестницы между домами, обрывающиеся небом.

Здания перестали нависать над головой, когда маршрут пошёл вдоль парка, ныряя в него и выныривая обратно на тротуар у дороги. Они круто свернули у длинного здания на тоненьких ножках и пошли вдоль трамвайных путей по длинной прямой улице до самого её конца, до самой набережной. Они перешли Тибр по узкому дряхлому мосту и сразу оказались среди столов с разложенным разносортным товаром. Слева от моста вдоль реки виднелись белые тенты, укрывающие от набирающего силу солнца.

Посетители липли к столам, перебирали вещи из коробок, спрашивали что почём, вяло торговались, заводили разговоры, отходили в сторону постоять в задумчивости или, уносимые медленным круговоротом, прибивались к соседней пёстрой куче, как река прибивает мусор к опорам моста. Вито играл по правилам, перетекал вместе с потоком, рылся в коробках, пока надолго не завис рядом с продавцом старинных фотоаппаратов у коробок с фотокарточками. Даниель отошёл в сторонку и некоторое время наблюдал за тем, как одни люди растаскивают хлам, от которого избавляются другие. Зрелище напоминало роение насекомых на куче мусора.

Оставив Вито, Даниель попытался пристроиться то к одному столу, то к другому, но быстро понял, что ему не рады. Выложить ручку на чужой стол означало почти наверняка её потерять. Если не стащат в этой толпе, а даже купят, то деньги получит владелец стола, у которого их ещё поди отними. В лучшем случае придётся делиться. Он попытался походить в толпе, предлагая купить ручку, но никто даже не смотрел в его сторону. Нужен был план.

Даниель вернулся в самое начало рынка и принялся обходить столы подряд, один за другим, пока не встретил тот, на котором стояла шкатулка со стеклянной крышкой. В шкатулке лежали старинные ручки. Маленькие и ветхие продавец, медлительный гигант отдавал по пятьдесят евро. Те, что выглядели получше – по сто. Его ручка выглядела даже лучше, учитывая чехол и флакон чернил, а с сотней евро можно спокойно уехать из города.

Подошёл парень, долго разглядывал ручки одну за другой, попытался безуспешно поторговаться и отдал за что-то ветхое и невзрачное целых полсотни. Даниель дождался, пока парень отойдёт от стола, догнал его и предложил свою. Парень отмахнулся, сказал, что больше ему не надо и поспешил в толпу. Даниель вернулся на свой пост. Кто-то интересовался ручками наряду с другими предметами, кто-то принимался рьяно торговаться. Таким предлагать не стоило.

Стильный старичок в пиджаке и шейном платке с павлинами осмотрел всё содержимое шкатулки с помощью увеличительного стекла, выбрал одну, спросил цену и, не торгуясь, отдал продавцу купюру. Он припрятал покупку во внутренний карман пиджака и собрался дальше. Даниель перегородил ему дорогу и вынул свою ручку из футляра перед его носом. Старичок осмотрел ручку, поинтересовался ценой и оглядел Даниеля.

– Краденное не покупаю.

– Это подарок.

– Да-да, конечно. А чего продаёшь, если подарок?

– Деньги нужны.

– Это заметно. И кто же подарил тебе такое?

– Садовник один. Марко. Ему не надо, у него руки трясутся и памяти нет. А раньше он что-то писал… Не важно. Берёте или нет?

– Значит, Марко писатель? Случайно не Марко Марино?

– Нет. Кажется, он Де Сантис.

– Он ещё жив? – хмыкнул гигант из-за прилавка. – О нём уже сто лет никто не слышал.

Старичок оживился:

– Была какая-то неприятная история, или авария, или что-то такое… У него всё забрали за долги. Дом, имущество, всё. Даже рукопись последнего романа, которую нашли у него в доме. И знаете, она была написана в тетрадях красными чернилами?

Гигант вяло помотал головой. Даниель вынул из кармана флакон и продемонстрировал красное содержимое на просвет. Старичок охнул.

– Я покупаю у тебя эту ручку. И дам тебе ещё сто евро, если ты докажешь, что это подарок Марко Де Сантиса. И того двести.

– Докажу? Как?

– Например, если он сам это подтвердит, то…

Даниель помотал головой.

– Что? Хочешь триста?

– Нет… в смысле, я передумал.

– Но почему? Ты же сам сказал, тебе нужны деньги.

– Вы сказали, что Марко они тоже были нужны. Но он не продал ручку. Значит, она не продаётся.

Старичок цыкнул, пожал плечами и исчез в толпе.

Даниель нашёл Вито там же, где оставил, у коробок с фотографиями. В руках у того была сложенная картонка. Внутри оказались фотографии детей и взрослых с детьми, явно очень старые.

– Это в коллекцию, – пояснил Вито. – Фото постмортум.

– Что это значит?

– Дети на этих фотографиях мертвы. Смотри, их держат, как кукол, придают позы, но если повнимательней присмотреться к глазам…

– Они открыты…

– Да. Сейчас так не делают, но когда-то дети умирали пачками. При жизни их не успевали сфотографировать, приходилось после смерти. Ты-то как, продал, что хотел?

Даниель помотал головой.

– Я загляну ещё в пару мест в городе, может быть ещё что-то попадётся. Ты со мной?

– Нет. План поменялся.

– Ну, как хочешь. Увидимся.

Карл был прав насчёт равновесия. Чтобы получить что-то, нужно что-то отдать взамен. Своими инсталляциями из мусора Карл увлекал и удивлял прохожих. И это удивление возвращалось звоном монет по железной банке. Даниель подумал, что и сам кое-что умеет.

Он шёл, пока не решился свернуть под вывеску в тёмный подъезд с натёртыми львиными головами между распахнутых внутрь дверей. Из лифта выскочили девушки, щурясь от света с улицы. Одна наступила Даниелю на ногу, извинилась, сморщила нос, почуяв тяжёлый запашок, и побежала догонять остальных.

Даниель поднялся по лестнице и заглянул за стеклянную дверь отеля. Из-за стойки едва торчала чёрная голова служащего. У дальней стены стояло несколько чемоданов, на мягких пуфах сидели женщины, рядом дети мучили искусственное растение. Мужчина, круглолицый, со смешно завёрнутыми мочками ушей заполнял у стойки бумаги.

Даниель вошёл и сел на стул возле большого зеркала. Служащий приподнялся из-за стойки, бегло осмотрел приёмную и дежурно поздоровался с Даниелем по-английски. Даниель поздоровался в ответ.

– Хватит носиться, посидите спокойно две минуты, – зашипела женщина на детей по-французски. Мужчины перебрасывались через стойку фразами на английском.

Даниель поймал взгляд женщины и протараторил:

– Добрый день, мадам. Я говорю на пяти языках. Если вам нужен переводчик, я могу помочь.

Брови женщины взлетели, смяв веснушчатый лоб.

– Пять языков! Прекрасно! Жак, я нашла нам переводчика, – обратилась она к мужу.

Круглолицый отвлёкся от бумаг и спросил голову за стойкой:

– Вы его знаете?

Голова сначала закачалась, как насаженный на палку мяч, сделала несколько поворотов из стороны в сторону и что-то прошептала мужчине. Тот издал смешок, вернулся к бумагам и ответил жене:

– Нет, дорогая, мы обойдёмся.

Женщина состроила Даниелю гримасу сожаления и переключилась на детей, один из них как раз запихивал жвачку в ухо другому.

Зашёл портье, подхватил чемоданы и всё семейство двинулось к лифту.

– Тебе тоже лучше уйти. Но, если хочешь, можешь сначала зайти на кухню этажом выше и попросить что-нибудь из еды, – донеслось из-за стойки.

Даниель умчался по лестнице наверх и вернулся с нарезанным хлебом в салфетке в одной руке и стопкой мясных ломтей в другой, запрыгнул на тот же стул и попытался запихнуть в рот всё мясо разом. Выходило плохо, пришлось объедать по краям.

– Я просил тебя уйти, – голова приподнялась над стойкой, как чёрное солнце над горизонтом, под ней оказался белый воротник и синий костюм.

– Я останусь. Мне нужно заработать, – сказал Даниель, но из-за полного рта вышло едва понятно.

Служащий хмыкнул, чёрное солнце закатилось. Даниель услышал как служащий набирает номер на телефоне.

Едва Даниель успел доесть и огляделся, ища, обо что вытереть руки, как увидел через стеклянные двери у лифта двух полицейских, мужчину и женщину. Женщина вошла в холл первой. Её напарник остался загораживать выход. Она поздоровалась со служащим, тот кивнул в сторону Даниеля. Женщина обернулась, подошла и ласково, положив ему ладонь между лопаток, сказала:

– Пойдём с нами, мы тебе поможем.

Даниель расплылся в улыбке, поднялся и медленно пошёл впереди, ощущая ладонь на спине. Как только они вышли за стеклянную дверь, второй полицейский попытался взять его за руку, Даниель метнулся в сторону и бросился вниз так, что подошвами заскользил по скруглённым глянцевым краям ступенек. Он буквально падал, подруливая за перила на поворотах. Последний пролёт он преодолел в два прыжка, вырвался на свет улицы и помчался в сторону, в которую был обращён зад пустой полицейской машины. Он попетлял по переулкам, немного успокоился и перешёл на шаг, переводя дыхание, однако, представив, как к нему приближаются невидимые преследователи, снова припустил что было мочи.

По тихим переулкам, по ступеням, мимо заросших стен и следов раскопок он пробрался до Колизея, но пришлось обойти его по дуге. Слишком много тёмно синих вкраплений полицейской формы среди пёстрой толпы туристов. Ноги ныли. Нужны новые идеи.

Когда новых идей нет, сгодятся и старые. Может быть, Карлу снова нужна будет помощь. Никто не тянул его за язык насчёт равновесия.

000101

После первого занятия в инженерном кружке Лиза вернулась со списком книг, которые нужно купить.

– Все к Марцони? – предложил Вито. Лиза торжественно подняла указательный палец.

Перед входом в магазин Вито остановился и уставился на проезжающие машины, обвёл взглядом листву платанов и мусорные баки на обочине. Достаточно было встать на то же место, посмотреть в ту же сторону, чтобы память запустила однажды записанный ею сюжет. Визгливый вскрик тормозов. Дребезг удара. Отлетающий бампер машины. Взлетающее тельце в клетчатой рубашке и шортах. Ужас и удивление – люди так не летают. Втянутый сдавленным горлом сквозь сжатые зубы воздух, боль в выпрямленных спазмом ногах. Летящая сама по себе сандалия. Круглый хлеб колесом по дороге, на тротуар, о дерево. Оцепенение. Растущая толпа. Рука матери, не пускающая его подойти поближе. И где-то там, за спинами мёртвое, покинутое тело, которое только что было чьим-то сыном, которого послали в магазин за хлебом. Первое столкновение с тайной превращения кого-то в ничто за время, которое проходит, пока моргнувший глаз закрыт веком. Самая завораживающая тайна в мире, которую можно разгадать, если повнимательней присмотреться.

Лиза с Даниелем исчезли за стеклянной дверью. Вито вошёл последним. Лиза посмотрела на него, вопросительно вскинула брови.

– Вспомнилось кое-что.

Лиза дёрнула плечами.

Книги манили обложками, запахом, названиями. Даниель брал в руки одну, пролистывал несколько страниц и тут же примечал следующую, гладил пальцами корешки. Сколько он просидел на полу, листая тяжёлые альбомы с фотографиями животных и небольшие, с виду невзрачные справочники по естественным наукам, он не заметил. Вито с Лизой устало топтались рядом. Продавец показал на книги в руках Лизы и спросил:

– Берёте?

Лиза кивнула и развернула смятые купюры.

– Он с вами? – продавец показал на Даниеля. – Скажите ему, что он простудит себе зад. Пусть сядет на стул вон там в углу. Но все книги он прочитать не сможет, даже если просидит так до Рождества, а к тому времени уже умрёт с голоду. Откуда он такой любознательный?

– Никто не знает, – ответил Вито.

Продавец посмотрел на залатанную сандалию, торчащую из-за стеллажа, которая моталась из стороны в сторону на вытянутой ноге, протянул Лизе оплаченные книги:

– Вот. Заберите его, а то об него люди спотыкаются.

На улице Даниель вцепился в «Историю искусственного интеллекта» так и шёл с ней всю дорогу. Когда пришли, Лиза хихикнула:

– Ты как будто книг никогда не видел.

– А можно мне их все взять? На время.

– Мне они нужны, чтобы заниматься.

– И ночью?

– Особенно ночью, как снотворное. Ладно, забирай, перескажешь потом.

Даниель обнял стопку обеими руками и понюхал.

В последующие дни Лиза натаскала Даниелю своих учебников, от чего в её комнате появилось больше места. Вито поделился своей одеждой и даже выпросил у отца в магазине пару отличных ботинок.

Даниель читал без передыху. Карл в качестве платы за проживание просил Даниеля наводить в мастерской порядок. Быстро выяснилось, у них слишком отличаются представления о том, что такое порядок, и эта обязанность с него была снята. Карла вполне устраивало, что мастерскую можно оставить под присмотром, случись у него очередное дело или свидание.

Копилка языков Даниеля пополнилась испанским, который в школе изучал Вито, и английским, который изучала Лиза. Точные науки, которые считались самыми сложными и наводили на Лизу тоску, казалось, Даниеля только забавляют. Он справлялся с её задачами так, как будто это весёлые головоломки из газеты, чем иногда жутко её бесил.

Вито одалживал Даниелю свои учебники по биологии и химии на время, пока сам ими не пользовался. А когда дома у Вито никого не было, – отец в своей обувной лавке, мать в больнице, – Даниель, Вито и Лиза оккупировали компьютер отца Вито. Когда Даниелю впервые удалось запрограммировать на нём генератор псевдослучайных чисел из учебника, он нутром ощутил ту бездну, к которой прикоснулся, и захотел ещё. Мечтая о том, как вновь сядет за компьютер, он писал программы на чердаке своими красными чернилами, чтобы при случае их перепечатать и проверить. Но случай выпадал редко. Двое друзей печатали на компьютере тексты своих рефератов, а Даниелю оставалось только наблюдать за процессом со стороны.

Однажды во время совместной прогулки Лиза заявила:

– Вы как хотите, а мне нужно кое-чем заняться.

– Надо так надо. Погуляем без тебя, – буркнул Вито.

– Чем-то секретным? – спросил Даниель.

– Не секретным. Просто не хотела вас нагружать. Нужно придумать проект для кружка, чтобы попасть в инженерный лицей. Для этого нужно покопаться в книжках. Найти что-нибудь про роботов и искусственный интеллект, – Лиза лукаво глянула на Даниеля.

– А зачем куда-то идти? Давай придумаем что-нибудь. Я твои книжки и так помню.

– Как вариант, нужна модель чего-нибудь.

Вито зевнул:

– Может потом, без меня?

Даниель походил кругами, глядя себе под ноги, а потом выдал:

– Модель автопилота, который вернёт робота домой, если с ним пропадёт связь. Или просто по команде «домой». Подойдёт?

– Скукота, но сгодится. Гуляем дальше, – Лиза развернулась на каблуках и подхватила обоих под руки.

Следующим вечером на чердаке Даниель протянул Лизе несколько исписанных и изрисованных красными чернилами листков:

– Твоя модель автопилота. Вот тут ещё дополнение про огибание препятствий.

– Мы пригрели чёртова гения, – буркнул Вито, расхаживая по мастерской с видом плантатора или ценителя искусства.

Даниель мог бы поспорить, что на миг глаза Лизы немного подсветили помещение, но она тут же взяла себя в руки:

– Посмотрю потом.

– Знаешь, что странно? – продолжил Даниель, – Всё перерыл, нигде никто ни разу не сказал, что такое интеллект. Почему какая-то задача интеллектуальная, а какая-то нет?

– Как вариант, от машины требуется способность думать, рассуждать логически? – высказалась Лиза. – Нам говорили, есть тест какой-то, который определяет, есть у машины интеллект или нет.

– Ага, если человек не понял, что общается с машиной, то у машины есть интеллект. Но, это же глупость. Да, Тьюринг просто пошутил. И что вообще значит «думать и рассуждать»?

– Хмм… как бы тебе…? Шевелить извилинами, кумекать, смекать, соображать.

– Конечно, авторитеты не для Даниеля. Люди себе лбы расшибают, а для него это глупость, – пробурчал Вито.

– Вот! И даже премию назначили для того, кто сделает систему, которая его пройдёт. Хочешь премию? А, но ты же, считаешь этот тест глупостью. Тоже мне, профессор.

Даниель покраснел.

– Кто это решил, что интеллект есть только у человека и системы, которая разговаривает как человек? Наверняка, какой-то человек.

– А я согласен с Даном, – сказал Карл, взял с тумбы и погладил мерцающий огоньками череп, – Что это за наглость такая, ставить человека мерилом интеллекта? Посмотреть на некоторых людей, замучаешься у них интеллект искать. И разговаривать с некоторыми совсем невозможно.

– А по кому ещё мерить, как не по человеку? Разве животные обладают интеллектом? – спросил Вито, – Они ведь не умеют решать задачки.

– А человек во все времена себя мерилом всего ставил, – сказал Карл. – Может, человек просто так устроен, что ему не интересно без вызова себе самому что-либо делать. Спроси у любого, кто лучший в мире пловец, тебе скажут, Майкл Фелпс. Но никто не вспомнит про обычную рыбу. О, смотрите, это интересно. А ведь, человек всегда, пользуясь последними достижениями прогресса, пытался создать искусственного человека. Хотя бы в мечтах. Помните? Пиноккио, Голем, Франкенштейновый монстр. Лучшие статуи всегда «как живые». Механические куклы – это уже движущиеся статуи. Сейчас к тому же самому пристраивают роботов и компьютеры.

– Но зачем? – спросил Вито. – Скажите кто-нибудь, зачем создавать что-то, что похоже на человека, но не человек?

– Как вариант, чтобы заменить человека там, где он может погибнуть?

– Хорошо, а не лучше сделать бессмертным самого человека?

– А я вот что подумал, – сказал Карл, – Пытаясь сконструировать человека, человек хочет узнать самого себя, понять, как он сам устроен и на что способен. Эгоцентризм опять же, но всё-таки…

– Я чувствую, это возможно. И хочу знать, как это сделать, – сказал Даниель.

Лиза вздохнула:

– Ох, Даниель. Всё это занимательно, но наших учебников для этого точно не хватит.

Карл подарил мне ежедневник, который у него валялся без дела. Сказал, что это самый бесполезный предмет в мастерской. Он так и не придумал, как его использовать.

Терпеть не могу это человеческое высокомерие. «Я вот тут наверху, а вы дотягивайтесь, чтобы я признал вас тем-то и тем-то.» Фу, одна и та же мерзость, что за стеной, что вне её. Только там Бернардо утверждал, что только у человека есть душа. Интересно, как сам Бернардо может доказать, что она у него есть?

Все эти интеллектуальные задачки: шахматы, шашки и прочие игры, нахождение оптимального пути, распознавание того, что изображено на картинке, понимание человеческого языка и прочие, списаны с человека, потому что человек – мерило интеллекта. Как будто животные таких задач не решают. Да, постоянно! Ищут дорогу, еду, борются за территорию, общаются. В книжном у Марцони прочитал, что у луговых собачек есть сотня слов, чтобы сообщать друг другу, что происходит вокруг. Или что, если человек не понимает звуков, которые издают дельфины, киты, собаки, птицы, так что же, в них нет смысла? Прекрасная логика – «если я чего-то не понимаю, значит этого нет». И куда при этом девается человеческая способность думать и рассуждать, которой он собрался измерять всех остальных?

После кружка Лиза примчалась на чердак. Даниель сидел под лучом света и читал. На её появление он отреагировал так, как будто она никуда не уходила:

– У тебя ничего нет почитать про вероятность?

– Найдём. Сейчас будет важное. Эрик, наш профессор, который ведёт кружок, спросил, откуда у меня та модель автопилота. Я сказала, что мне с ней помог один мальчик. Теперь он хочет видеть этого мальчика. Пойдём со мной в следующий раз, хочешь?

– Да, очень, – Даниель вскочил и обнял Лизу. Лиза хихикнула и, зардевшись, отстранилась.

Когда они зашли в аудиторию, Даниелю показалось, что он попал в настоящий рай, где каждый делает только то, что ему интересно. На шести больших столах были разложены различные детали и стояли компьютеры, и вокруг каждого копошилась группа его сверстников. Возле большой белой доски, исписанной цветными маркерами, происходило какое-то совещание, ученики о чём-то спорили и суетились вокруг абсолютно лысого человека в оранжевом свитере, как небесные тела вокруг солнца. Профессор увидел Лизу с Даниелем и махнул им рукой. Ребята расступились и стали разбредаться по своим рабочим группам.

– Эрик Вакс, – профессор протянул ладонь, такую же круглую, каким был весь, – Видишь, чем мы тут занимаемся? Роботы и искусственный интеллект.

– Но я вижу, что вы занимаетесь физикой, математикой… Вот, например, на доске формула движения. Пока не вижу никакого интеллекта. У вас есть его формула?

– Нет, – засмеялся Эрик. – Пока нет, но надо же с чего-то начинать. Важно начинать с того, что можно потом развивать. Смотри, – профессор махнул в сторону доски, – Наши роботы состоят из двух частей: механической и управляющей. Как тело и мозг у человека. Развивать можно и то, и то.

– Чтобы сделать искусственного человека?

– Ну-у… Я не уверен, что это сейчас возможно. В будущем может быть. Тут ребята учатся основам, а потом, когда они будут заниматься более сложными вещами в лабораториях институтов или фирм, кто знает, может быть и сделают. Это правда ты написал? – Эрик подвинул к себе исписанные красным листы.

Даниель кивнул.

– Вот эту штуку, – профессор обвёл карандашом формулу, – проще представить в виде производной. Знаешь, что это?

Даниель улыбнулся и помотал головой.

– Ничего, пока можно обойтись. Расскажи, как ты до этого додумался?

– Мне было интересно, если, например, кого-то запереть в кладовке, ну, знаете, где лежат всякие швабры, вёдра и всякое такое, а потом эта кладовка вдруг возьмёт и улетит, сможет ли тот, кто в ней сидит, как-то узнать, в какую сторону и как далеко она улетела? А потом оказалось, что в книгах можно найти про это всё, что надо.

Эрик перестал улыбаться и оглядел аудиторию.

– Хмм… Я предлагаю тебе вот что. Возьми какую-нибудь из своих идей, их у тебя, похоже, хватает, сделай проект в моём кружке. Результаты можно будет зачесть потом, при поступлении в университет. Сейчас можешь просто посмотреть, что делают другие, а в следующий раз захвати документы, чтобы я мог тебя оформить.

– Какие нужны документы?

– Достаточно только удостоверения личности.

– А без документов нельзя? Разве нельзя просто приходить и что-то делать?

Эрик вздохнул и развёл пухлые ладони.

– Нет. Без них, к сожалению, никак.

Можно было бы потратить деньги на метро, если бы они были. Пришлось возвращаться пешком. Даниель, после двух часов в кружке выглядел рассеянным и уставшим. Он вдруг остановился, увидев машину полиции. Два бойца стояли, опершись на крышу локтями и непринуждённо перебрасывались фразочками, развлекая друг друга.

– Когда кто-то рождается, разве ему нужны документы, чтобы жить? Если им, – Даниель кивнул на полицейских, – нужны мои документы, почему это должно быть моей заботой?

Лиза загородила Даниеля собой.

– Не пялься на них, пошли быстрее. Люди же должны отличать одного человека от другого. Как это можно сделать без документов?

– Есть же имя, фамилия, прозвище.

– Но имя же к тебе не прибито. Ты его раз, и поменял. И как тогда понять, что раньше это тоже был ты, хотя тогда назывался по другому? А вот, если оно написано в документе…

– Документ тоже ко мне не прибит.

– В нём есть фотография. На ней ты.

– На ней я какой? В детстве? С длинными волосами, с короткими или лысый? Загорелый или нет? В очках или без? С бородой и усами или бритый? Растолстевший или похудевший? Фотография просто показывает, как выглядела моя голова в момент фотографирования. А потом всё может поменяться. Если у меня поменяется лицо, документ будет ко мне уже не прибит.

– Может быть поэтому придумали добавлять отпечатки пальцев, скан глазной радужки, может быть даже ДНК из слюны уже добавляют.

Даниель скривил рот и плюнул на асфальт.

– То, что сейчас моя ДНК на асфальте, не делает этот асфальт мной. А люди, которым отрезало пальцы или выбило глаз тоже не перестают быть самими собой. Получается, что документ не удостоверяет личность, хоть на нём и написано «удостоверение личности». Всё это враньё. Там записаны какие-то признаки, которые имеет тело, но тело меняется.

– Согласись, мы всё-таки привязаны к своему телу. Не можем же мы переместить себя из своего тела куда-то ещё. Значит, нужно найти такие его отличительные черты, которые позволят понадёжнее привязать к нему документ. Вот и всё.

– Привязаны к мозгу. Кто-то другой не может занять наше тело без пересадки мозга. Значит всё, чем можно надёжно определить личность – это положение мозга в пространстве и времени. Уникальная траектория, по которой движется мозг от рождения до смерти. Документ, который её удостоверяет должен выглядеть, как нечто, что непрерывно отслеживает перемещение мозга в пространстве и времени. До того момента, пока не появится способ для каждого составлять и хранить такую траекторию, никакой документ не может удостоверить что-либо, потому что слишком оторван от того, что он должен удостоверять.

– Скукота. И не отменяет того, что если ты не принесёшь документы, тебя не возьмут учиться. Если ты, конечно, вообще этого хочешь.

Остаток пути до чердака они прошли молча.

000110

Ариадна накрыла на стол.

– Вито, позови отца.

Джузеппе Моретти сидел за компьютером в домашнем кабинете и составлял электронное письмо. Нужные буквы прятались, но указательный палец неотвратимо, с победным кликом придавливал беглецов одного за другим. После каждого клика Джузеппе поднимал глаза на экран и шумно выдыхал.

– Мама зовёт.

– Ты видишь, где «и грека»? – отец поднял руки с повёрнутыми вверх ладонями, как будто ответ должен был упасть в них откуда-то сверху.

Вито ткнул пальцем в центр клавиатуры. Отец уставился на экран и, убедившись, что это именно она, выдохнул. Вито помог найти ещё несколько букв, после чего Джузеппе накрыл пятернёй мышь, прицелился в кнопку «Отправить» и притопил левую клавишу так, что из коробочки не только щёлкнуло, но и скрипнуло.

– Я выключу, – Вито дождался разрешения, оттеснил отца, растопырил ладонь, несколько раз нажал Alt и F4 и замер по стойке смирно. Экран померцал, закрылись окна программ, компьютер немного помедлил, желая ещё немного задержаться на краю небытия, а потом, как будто устав, погасил лампочки, словно закрыл глаза. Угасающим дыханием остановились все вентиляторы. Первые секунды наступившей тишины были воплощением торжественности, с которой принято стоять перед лицом бездны, наполненной ничем. Сколько бы раз Вито не выключал компьютер, сначала он видел борьбу за жизнь, затем завершение дел, последний выдох, следом за ним обречённость и, наконец, тишину бездны, в которой остановилось время. Именно в этом порядке. Мёртв ли выключенный компьютер, если всё внутри него остаётся тем же, но без движения? А мёртвое тело нельзя так же включить снова, чтобы оно продолжило жить, как ни в чём не бывало?

Вито ковырялся в салате, переворачивал глянцевые листики вилкой, откапывая ядра кедровых орехов.

– Так и будешь шляться по городу до конца каникул? – спросил отец, – Я в твоём возрасте ни дня не проводил, чтобы не думать, как бы заработать. Пойдёшь помогать мне в магазине. Хочешь, даже зарплату тебе буду платить?

Вито помотал головой.

– Нам нужно практику пройти. Мам, у вас в больнице найдётся что-нибудь несложное, что я мог бы делать?

– Маменькин сынок, – буркнул Джузеппе.

– Надо подумать, – Ариадна пошарила глазами перед собой. – Ты за Лизиной сестрой мог бы ухаживать. Мне бы полегче было. Кстати, а Лиза выбрала специализацию?

– Да. Инженерную. А за Алисой я не смогу. Ей уколы надо делать, я не умею.

Ариадна состроила брови домиком, от чего обычная усталость на её лице подёрнулась обречённостью:

– Им в семье медик не помешал бы. А она в инженеры.

– Может, у них ещё будет медик в семье. Вот, Вито выучится, женится на Лизе, а? – отец подмигнул Вито, забрасывая в свою тарелку салат из миски.

– Завтра моя смена, возьму тебя с собой.

На следующее утро Ариадна передала Вито старшей медсестре и помахала пальцем у его носа:

– Но учти, за мной не бегать, меня не отвлекать. Мария тебе всё покажет, может быть найдёт тебе занятие. Всё понятно?

Вито кивнул и чмокнул мать в щёку.

В сестринской ему выдали халат и персональную медсестру Марию. Для всего персонала он стал «Вито, сын Ариадны». Мария всё делала быстро, но так, как будто никуда не торопилась. Она на ходу успевала потрепать за щёку бледного ребёнка, занятого игрушкой, помочь протиснуть каталку в лифт, взять планшет со стола дежурной и вручить идущему навстречу врачу, прокричать что-нибудь ободряющее в открытую дверь палаты, при этом она успевала оборачиваться на Вито и комментировать. Вито слушал вполуха, даже не рассчитывая с первого раза запомнить, где какие больные, как зовут врачей. Он вглядывался в лица. Напуганные, уставшие, торжественно задумчивые, перекошенные болью.

Они прошли здание насквозь, мимо детского отделения и через оранжерею вошли в другое крыло. В коридор выкатилась коляска. Вито не успел разглядеть, кто в ней сидел. Заметил голову без волос с желтовато-бледной кожей и трубки у лица. Кресло исчезло за дверью. Дверь закрылась.

Он чуть не уткнулся в медсестру в плотно надетой маске, которая выскочила из палаты и замахала кому-то в дальнем конце коридора. Все кругом оживились, по полу застучали глухие удары пятками, залязгало что-то в кладовке, откуда выбежала ещё одна медсестра, побежала, размахивая пакетом, обогнала усталого врача, легонько сдвинула Вито и вбежала в палату. На койке лежало тело. Вито увидел серое лицо старика. Худое, со вздёрнутым вверх подбородком. Сестра деловито колдовала с его рукой, другая то подносила, то убирала от его лица маску с гофрированной трубкой. Старик вдруг открыл глаза и посмотрел прямо на Вито, такого же неподвижного в этой суете, как он сам. Через миг Вито кто-то грубо оттолкнул и закрыл собой обзор. Тогда он сделал несколько шагов внутрь палаты и встал так, чтобы лицо старика ему ничего не загораживало.

Лицо менялось. Постепенно исчезало выражение боли, черты становились мягче. Вито старался не моргать, чтобы не упустить главный момент. Момент он не упустил, но, когда доктор накинул на лицо старика край простыни, он почувствовал лёгкое разочарование, потому что ожидал чего-то большего. Некоего озарения, понимания, что же в этот момент происходит на самом деле. Ни понимания, ни озарения не случилось.

Сёстры, как работники сцены принялись разбирать реквизит, сворачивать, выключать, что-то убирать и выносить. Сестра Мария положила руку на плечо Вито.

– Бывает и так. Мы не всё можем.

– Я хотел бы остаться здесь, – сказал Вито, не оборачиваясь.

– В палате?

– В этом отделении.

– Конечно. Если хочешь. Я думала, тебе для практики сойдёт что-то полегче.

– Нет. Я хочу остаться здесь. Можно?

Мария оглядела Вито и кивнула.

Вито официально поступил на практику в тот же день. Ему разрешалось свободное посещение, он мог в любой момент отказаться, если пожелает.

Вито был приставлен к Виттории, старшей медсестре отделения. Высокая, угловатая, с длинными сухими руками, резкими движениями она дирижировала другими сёстрами с высоты своего роста и никогда не позволяла себе повышать голос, иначе как в попытке докричаться до кого-нибудь издалека.       Виттория всегда знала, что нужно делать и, если видела замешательство в ком-то, то, как гипнотизёр в цирке, взглядом и голосом возвращала того в колею отрепетированной партии. Вито ею восхищался и находил хороший знак в созвучии их имён. Под её присмотром он учился оказывать первую помощь тем, у кого случались приступы.

Поначалу препараты ему не доверяли, и его роль чаще всего заключалась в том, чтобы быстро оповестить персонал, когда кому-то стало хуже. Затем, под руководством Виттории он начал вводить лекарства больным. В глазах наставницы его отличало то, что даже в первый раз, когда ему пришлось воткнуть иглу в живого, чувствующего человека, у него не дрожали руки, как это обычно бывает со студентами.

Вито любил расспрашивать пациентов о том, что они чувствуют, о чём думают. Медсёстрам было некогда. На жалобы пациентов они обычно отвечали доброжелательно, но односложно, типа «это нормально», или «всё будет хорошо», а потом шли дальше по своим делам. Иногда Вито присоединялся к родным пациентов, почти все старались познакомить его, рассказывали, какой он внимательный.

Все, кроме синьора Уго Ардженти. Тот останавливал неподалёку свою коляску, смотрел на Вито, слушал не больше минуты и удалялся. У Ардженти была отдельная палата с выходом в патио с оранжереей. Тереза, старушка под восемьдесят, первой разрешила Вито сделать ей укол и даже подбадривала в процессе. Она рассказала, что этот Уго отказался от всякого лечения, платит больнице бешеные деньги за палату и ведёт какой-то дневник своего самочувствия, чтобы оставить его вместе с наследством своим родственникам. Правда, в последнее время к нему приставили медсестру, которая колет ему обезболивающее.

Однажды Вито спросил у Виттории, можно ли ему как-нибудь вколоть обезболивающее синьору Ардженти. Та обещала узнать. Через пару дней после этого к Терезе пришла дочь, и они втроём, Оливия, Тереза и Вито сидели в комнате для посетителей, когда туда на коляске въехал Ардженти. Он подкатил поближе так, что образовался треугольник с Вито внутри.

– Решил добраться до меня через старшую сестру?

Вито обернулся и наткнулся на строгий взгляд из-под кустистых, как будто наспех приклеенных бровей.

– Она спрашивала, не соглашусь ли я, чтобы ты делал мне уколы. Нет, не соглашусь. Пудри мозги другим. Появишься рядом с моей палатой, пожалеешь.

– Зря вы так, синьор Ардженти, Вито здесь всем помогает. Не всякий согласился бы столько помогать, как он, – сказала Тереза, когда Ардженти уже направлялся к выходу.

Тот крутанулся на месте, зыркнул на Терезу, ничего не сказал, крутанулся снова и исчез в коридоре.

Из нескольких окон в служебных помещениях были видны кусочки дворика с оранжереей, в который выкатывался Ардженти, чтобы почитать. Если Вито не видел его из одного окна, то переходил к другому.

Однажды, сразу после завтрака, из окна процедурной он увидел часть колеса коляски, выглядывающую из-за большого листа, однако не увидел ног там, где по логике, они должны были быть. Он побежал на этаж выше и посмотрел оттуда. Рядом с колесом виднелся тапок. Ардженти лежал ничком рядом с креслом, извиваясь и дрожа всем телом. Вито кинулся обратно в процедурную, схватил из коробки запечатанный шприц, а из шкафа ампулу с обезболивающим, чем удивил медсестру, которая что-то писала за столом, бросил ей: «Ардженти плохо. Он в саду», – и, стараясь передвигаться быстро, но так, чтобы никого не сбить с ног, домчался до VIP-палаты, а оттуда через открытую дверь в оранжерею.

Вито склонился над скрюченным стариком, силой отвёл его правую руку и задрал рукав пижамы. Он ввёл препарат во вспученную вену, согнул стариковскую руку в локте и держал её так, пока боль не отступила. Ардженти расслабился, но от усталости готов был уснуть здесь же на дорожке, среди оборванных и примятых стеблей ипомеи, которая росла бурно, но цвела плохо из-за недостатка солнечного света.

Только теперь Вито заметил доктора, который стоял в дверном проёме и наблюдал за его действиями. Когда Ардженти попытался подняться, доктор подошёл, вдвоём они усадили Уго в коляску.

– Пойдём со мной, – доктор подобрал пустую ампулу и направился к выходу из палаты.

Вито оглянулся на сонного растерянного старика и пошёл по коридору следом за доктором. Доктор клюнул пальцем стол дежурной медсестры, та встрепенулась и скосила глаза на указующий перст.

– Анна, я понимаю, что Ардженти не самый приятный тип, но в отсутствие его личной сиделки за ним стоит иногда приглядывать.

Дежурная всплеснула руками и затараторила, что у неё и так пациентов хватает, не таких вредных и богатеньких, но всё же отправила медсестру присмотреть за стариком. Доктор положил на стол ампулу:

– Покажи Вито, как правильно оформлять расход обезболивающих. Я напишу распоряжение, что ему разрешается доступ к шкафу. И будь добра, следи, чтобы шкаф был заперт на ключ.

Анна залилась краской и уже набрала воздуха, готовая взорваться, когда доктор отвернулся и пошёл в сторону детского отделения, по привычке заглядывая в каждую приоткрытую дверь.

Во время обеда в столовой все обсуждали утренний поступок Вито, но затихли, как только Ардженти въехал в столовую. Он никогда не ел вместе со всеми. Уго подъехал к Вито, который наматывал спагетти и слушал рассказ Терезы о соусах, которые придумывала её бабушка, чтобы кормить многочисленное семейство.

– Зайди потом ко мне, как поешь, – негромко сказал Ардженти и укатил к себе. Столовая снова загудела.

– А может, он не такая уж свинья. Расскажи мне потом, о чём вы говорили, – Тереза подмигнула Вито. Тот кивнул.

По дороге к Уго навстречу Вито прошли священник и его сиделка, которая что-то сердито бормотала себе под нос. Падре на ходу ей тихо отвечал, – Вито не мог разобрать слов, – а когда поравнялись с ним, то молча проскочили мимо.

Палаты никогда не запирались, но Вито постучал. Ответа не последовало. Он вошёл, сразу прошёл в оранжерею. Старик был там, сидел к нему спиной.

– Синьор Ардженти?

– Уго. Родители назвали меня Уго. Последний раз я слышал собственное имя от жены пятнадцать лет назад. Видел этих двоих?

– Священника и женщину?

– Да. Для них я синьор Ардженти. Денежный мешок, часть из которого Сильвия получает, пока я жив, а падре Винцент надеется получить остальное, когда я умру. Деньги. Мало их иметь, нужно ещё уметь их потратить. Что толку платить сиделке, которой не бывает на месте в нужный момент? Что толку отдавать деньги церкви, если не чувствуешь раскаяния? Если бы можно было купить себе новое тело, всё бы отдал. У тебя нет лишнего?

Вито покачал головой. Старик хмыкнул.

– Расскажи мне, Вито, мальчик с таким живым именем, что ты делаешь здесь?

– У меня практика для школы.

Старик отмахнулся:

– Ты мог выбрать место попроще. Не-е-ет, тебе нравится смотреть на затухающую плоть. Я видел, как ты смотрел на Антонио. Как он умирал. Поэтому ты здесь. Тебе нравится.

– Мне интересно, что происходит, когда человек умирает. Интересно, что с этим можно сделать.

– Хмм… Когда я узнал, что ты хочешь со мной познакомиться, то решил, что любопытный ребёнок, которому смерть щекочет нервишки, может, так сказать, не дожидаясь, пока произойдёт то, ради чего он сюда пришёл, поторопить события.

– В смысле, убить вас?

– Да. Но твой поступок меня озадачил. Никто не заметил, что у меня проблемы, только ты. Значит, ты за мной наблюдал. Но почему ты мне помог? Мог бы просто наблюдать, как я умираю, или даже…

– Я хотел попросить вас позволить мне быть рядом, когда вы будете умирать. Только, когда уже ничего нельзя будет сделать. А тогда ещё было можно.

– Нагло. Зато честно.

– Просто, говорят, вы ведёте дневник…

– Кто сказал?

– Все говорят. Говорят, вы с самого начала решили, что не будете лечиться, а только ждать смерти и вести дневник.

– Лечиться… А смысл? Они не умеют лечить стариков. Всё их лечение – это отравить весь организм, авось болезнь сдохнет первой. Молодые ещё могут выжить, у таких как я шансов нет. Сто раз видел. Даже если эта тварь подохнет, то своим трупом потом точно отравит остальное тело. Никакого смысла. Только деньги тратить. Дневник. Да. Я веду дневник. Сильвия мне помогает, когда я сам не могу управиться с камерой. Это мой подарок тем, для кого смертельная болезнь – пугающая неизвестность. Неизвестность пугает сильнее всего, ты не знал? Все мы обречены с того момента, как родились. Но какое-то время нас это совершенно не беспокоит. Мы можем радоваться, заниматься делами, строить планы, смотреть дурацкие сериалы, как будто наша последняя минута чем-то отличается от любой другой. И всё потому, что ближний свет фар освещает нам клочок пути, который мы сами же и нарисовали. Но всё меняется, когда нам называют срок. На нашем рисунке появляется дверь, за которую не проникает свет. Я надеюсь, что мой дневник поможет тем, кому назвали срок, справиться со страхом темноты.

– А священники. Разве это не их работа?

– Да-да. Падре Винцент. Но он больше не придёт.

– Почему?

– Потому что я просил его не приходить. Своими россказнями он мне мешает сосредоточиться на реальности. Промывал мне мозг, чтобы я оставил церкви побольше денег. А у самого глаза рыбьи.

Уго замолчал и с минуту как будто спал.

– Я стал быстрее уставать. Скоро обезболивающее станет действовать хуже, а я буду болтаться в беспамятстве всё дольше и дольше. Ты получишь копию дневника без права распространения. Все права на него будут у Сильвии. Таков наш договор.

Уго снова помолчал, отдыхая.

– Приходи в любое время.

В последний день каникул Лиза и Даниель таскались за Вито по улице хвостом, вытягивая истории из больничной жизни. Они ходили кругами, Вито не хотел уходить далеко от дома. Из окна высунулась Ариадна и помахала Вито. Тот немедленно кинулся домой.

– Звонила Мария. Сказала, Уго просил тебя прийти, – Вито выслушал это в дверях и кинулся прочь. Во дворе на бегу махнул друзьям, что всё объяснит позже и запетлял переулками в сторону больницы. Терпения ждать автобус не было. Он пробежал пару остановок, когда автобус его догнал. Вито запрыгнул внутрь и уткнулся в контролёра. Он машинально похлопал себя по карманам, но уже сам понял, что билета у него нет. Автобус уже поехал, всё говорило о том, что неприятности стоят сейчас перед ним, одетые в тёмно-синюю форму. Кто-то протянул руку сквозь толпу и отдал контролёру билет. Тот его прокомпостировал и вручил Вито, который поискал глазами добродетеля. Им оказалась Оливия, дочь Терезы. Она тоже сошла у больницы. Вито поблагодарил её и рванул по коридорам.

В палате Уго повисла тихая печаль. Вито вошёл, стараясь ступать мягче. Сильвия вглядывалась в лицо Уго и держала его за руку. Она забыла про видеокамеру. Вито повернул камеру в сторону кровати, скадрировал картинку в видоискателе и включил запись.

Прошло часа два. Вито пару раз поменял в камере аккумулятор и один раз карту памяти. Падре Винцент появился в дверях, шепнул сиделке, что будет в холле, если понадобится. Та кивнула так медленно, будто боялась кого-то спугнуть или что-то расплескать. Винцент скрылся и прикрыл за собой дверь. Тишину нарушало шипящее, со свистом и клокотанием дыхание старика и шорох тонкой, сморщенной, веснушчатой кожи на руке под ласковыми пальцами Сильвии. Вито приоткрыл рот, чтобы к тому, во что он вслушивается, не примешивался звук его собственного дыхания и до рези в глазах всматривался в лицо Уго, глядя то на него самого, то на экран видеокамеры.

Дыхание старика становилось неглубоким, паузы между порывистыми, утомительными вдохами удлинялись, пока не сменились последней, переходящей в его, Уго, персональную вечность.

Сильвия отпустила ладонь, встала и открыла дверь в палату. Вслед за запахами из коридора появился падре и дежурная медсестра. Вито выключил камеру и вышел в оранжерею. На дорожке стояло пустое кресло на колёсах. Вито присел на декоративный камень и принялся разглядывать пятна отражённого от стёкол света, просвечивающего листья, как рентген. Через несколько минут с ним рядом оказалась Сильвия.

– Спасибо, что присмотрел за камерой. Мне было не до неё.

Вито улыбнулся и пожал плечами.

– Тебе, должно быть, тяжело такое наблюдать?

Вито снова пожал плечами.

– Скажи что-нибудь. Может, тебе успокоительного дать? О чём думаешь?

– Думаю, какая ненадёжная конструкция у человеческого тела.

Сильвия хмыкнула:

– Понятно, успокоительное не пригодится, – и собралась обратно в палату.

– И почему нельзя дать человеку новое тело, или хотя бы часть? Уго говорил, что отдал бы за это всё, что у него есть.

Сильвия обернулась.

– Не знаю. Может быть потому, что тогда пришлось бы отнять это тело у кого-то другого.

000111

Карла не было в мастерской, пошёл по знакомым в поисках заработка. Даниель перемещался вместе с лучом света из мансардного окна, который освещал книжную страницу, когда заметил про себя, что идея учиться, почитывая учебники на чердаке упёрлась в то обстоятельство, что учебники как-то вдруг закончились. Затем он остро осознал, что ему не хватает способа проверить всё то, что в них написано. Само время подталкивало его к уже такому близкому опасному краю, когда выбор останется только из двух вариантов: либо он перепрыгнет через бездну в мир, где существуют современные лаборатории и советы наставников, либо провалится туда, где ничего этого нет, и там сгинет. Третий вариант никак не удавалось разглядеть за первыми двумя. От мысли, чтобы вернуться в приют, войти в кабинет Нормы Костелло и потребовать собственные документы, хотелось бежать не останавливаясь, пока сам приют с его настоятельницей не провалятся туда, где находятся все физически недостижимые объекты.

Даниель выудил из кучи на стуле относительно чистую рубашку, переоделся и вышел пройтись. Размеренные шаги помогали думать, растворяли страх, от которого иногда сводило живот. Страх отступил, как только он вошёл в парк. Влажный воздух и приглушённое птичье щебетание помогали унять мысли. Он прошёл вход в зоопарк и свернул по дорожке сначала налево, затем направо и пошёл прочь от арены для лошадиных забегов. На поляне, где были расставлены статуи знаменитых на весь мир людей, он подошёл к фигуре человека столь же кудрявого, как он сам. Даниель встал напротив лица и спросил, обязательно ли ему самому лезть за стену приюта? Почему бы Норме Костелло самой не принести ему все нужные бумаги?

Сходство шевелюр и наглый вопрос, будто бы заданный собственной статуе развеселили Даниеля тем, что он понятия не имел, как на него ответить. Однако к моменту, когда он вышел из парка к старинному особняку, переделанному в ресторан и пошёл, плавно спускаясь с холма вдоль стены, план почти созрел. Может быть, это был не совсем план, скорее доверие некоторым логическим заключениям, по которым его не могут сдать в приют, пока не увидят доказательств, что он на самом деле оттуда и что для удостоверения его личности придётся кому-то всё-таки извлечь бумаги из шкафа настоятельницы.

Сомнения всё же были. Иначе откуда было взяться ступору и противным, словно от ударов током подрагиваниям в ногах, когда он стоял перед входом в отдел муниципальной полиции? Даниель глубоко вдохнул, сказал себе, что совсем не обязательно делать это прямо сейчас, ведь можно вернуться тогда, когда он будет готов, и вошёл внутрь.

Полицейский при входе спросил:

– По какому вопросу?

Даниель выпалил, стараясь не волноваться ещё больше от звуков собственного голоса, который звучал, как чужой:

– Получить удостоверение личности.

Дежурный кивнул, указал на скамейку у стены и поднял телефонную трубку.

Даниель не успел прочитать до конца все плакаты над головой у дежурного, по большей части инструкции, как вести себя в разных неприятных ситуациях, когда через проходную вышла женщина в полицейской форме. Дежурный кивнул на Даниеля, она развернулась и стала неторопливо приближаться, при этом глядя куда-то поверх его головы. Когда она остановилась метрах в двух, Даниель обернулся. На стене за его спиной он увидел собственный портрет под надписью «разыскивается».

Расстояние до входной двери было слишком большим. Он узнал это, почувствовав, как сначала сзади в рубашку, а затем в локоть вцепились сильные пальцы. Ноги отказались его держать, и на пару с подоспевшим дежурным, женщина уволокла Даниеля вглубь отделения. По дороге в него, как в чужую добычу, вцепилась ещё одна сотрудница, по возрасту годящаяся в бабушки первой, а дежурный вернулся к своему рабочему месту у входа.

Женщины втолкнули Даниеля в пустую комнату со столом посередине и двумя стульями по бокам. Старуха отступила и подпёрла собой дверь. Её тёмные очки, форма и фуражка из под которой выбивались седые пряди создавали ощущение, что Даниель попал в дурацкий театр, где всё не по-настоящему.

– Всё из карманов сюда, – скомандовала та, что моложе, положила на стол пластиковый лоток и два раза стукнула пальцами по столу.

Пока Даниель выкладывал чернильницу и ключ от чердака, чужие руки стащили с его шеи ручку и положили в лоток к остальному имуществу.

– Как зовут? Где живёшь?

Даниель молчал.

Его усадили на стул. Женщина вышла и вернулась с папкой, из которой торчали бумаги, и стаканчиком кофе. Она села за стол напротив и погрузилась в писанину. Даниель смотрел на тени за едва прозрачными панелями, ловил шум офисной суеты, звуки телефонных звонков, хрюканье раций, приглушённые крики. По сравнению с просторами города, его свободой и спокойствием от ходьбы, здесь всё, даже лица пьющих кофе полицейских порождали тревогу и нервозность. Казалось, эта тревожная суета сейчас ворвётся в комнату из коридора, как сквозняк, завлечёт Даниеля, разорвёт остатки его напускной безмятежности угрозами и унижениями.

Мимо старухи протиснулась ещё одна служащая и положила на стол бумагу:

– Позвонила в приют, – сказала она и выбежала.

– Так, Даниель. Тебя ведь Даниель зовут? Значит, сбежал из приюта. О, давно сбежал. Рассказывай, чем занимался всё это время? На что жил? Туристов щипал, а?

Даниель молчал.

Сколько прошло времени, пока ему задавали нелепые вопросы, неизвестно. Создавалось впечатление, что молчание в качестве ответа вполне подходит, потому что женщина продолжала строчить в бланках. Она так и строчила, когда в комнату вошла Норма Костелло.

– Я наставница приюта. Да, это наш беглец. Вот его документы.

При слове «документы» Даниель почувствовал то же, что чувствует голодающий при виде буханки хлеба на расстоянии вытянутой руки. Всё пространство вокруг сжалось для него в одну точку, в одну бумагу, которая единственно здесь имела значение и чего-то стоила. Даниель поднял взгляд на Норму. Он никогда не видел её такой подобострастной и лебезящей. Её голос изменился, она стала тянуть слова, словно выкладывая их на стол, боясь, как бы одно не легло поверх другого:

– Как хорошо, что ты нашёлся. Мы все так беспокоились.

Даниель уставился на её лицо. Глаза её перескакивали с него на бумагу, которую оформляла офицер. На щеках румянец. За это унижение она будет рада вцепиться ему в горло, как только представится случай, без свидетелей. Тут Даниель впервые за время пребывания в участке заговорил:

– А что, сестра Норма, вы с отцом Бернардо, пока меня не было, придумали новые пытки, или всё по-старому?

Офицер прервалась и подняла глаза на Норму. Та вытянулась лицом и взбледнула, как от удара наотмашь.

– Невоспитанный, неблагодарный мальчишка, – выдохнула наставница.

Норма подписала несколько листов, Даниель рассовал содержимое лотка по карманам и указал на бумаги.

– Офицер, я могу получить мои документы?

– Ваша наставница их заберёт.

Даниель прикусил губу, когда Норма прятала его удостоверение личности к себе в портфель.

– А вы разве не довезёте нас до приюта, вдруг он опять сбежит? – спросила Норма.

Офицер вздохнула, показала старухе у двери, что можно освободить проход и тоном, каким нерадивому ребёнку указывают на его оплошность, выдала:

– Синьора, полиция вам не такси, доберётесь сами. А оттуда, где детям хорошо, они не сбегают. Можете быть свободны.

Норма выскочила на улицу и огляделась в поисках такси. Даниель вышел за ней и остановился.

– Что мне с тобой делать, Эспозито? Ты абсолютно неуправляем.

– У вас в портфеле мои документы. Отдайте их мне.

– Ты слышал, что сказала та офицер? Лучше они побудут у меня.

– В таком случае, лучше я вернусь назад и расскажу им, куда они меня возвращают и как замечательно находиться в вашем приюте.

Тут её прорвало:

– Ни капли уважения от тебя. И это за то, что ты получил в нашем приюте! А мог бы сгнить на улице, как уйма других беспризорников, или в твоём случае, попасться тем, от кого тебя прятали. И вот она, твоя благодарность!

– Я вам благодарен. Спасибо за всё, что вы делали, пытаясь мной управлять. Но больше издеваться надо мной вы не сможете, синьора Костелло.

– Да как ты смеешь? Ты и со своими родителями также бы разговаривал, только их нет, они тебя бросили и забыли. А была я. И приют. А ещё церковь, которая не оставляет нас без своего участия.

– Вы сказали, что меня прятали.

Норма замолчала и устремила взгляд вдаль, как будто размышляя, не сболтнула ли она лишнего. Её губы были сжаты, а ноздри раздуты.

– Была женщина. Я её не знаю, потому что она не представилась. Она привела тебя, чтобы оставить на время. Я не хотела тебя принимать, но она предложила неплохую сделку – платить каждый месяц внушительную сумму, пока ты находишься у нас. Всё шло на нужды приюта, а не мне в карман, не думай. Я даже фамилию твою не знаю, поэтому оформила, как безродного подкидыша. Она сказала, что вернётся через полгода, максимум год. Но не вернулась. Так что, ты не из тех детей, которые попали в приют, потому что помирали с голоду на улице или в подвале с крысами, а навроде постояльца гостиницы. Живёшь ты в приюте, или нет, деньги за тебя платятся. Недёшево ты обходишься кому-то, но, похоже это дешевле, чем возиться с тобой самим.

Даниель сжал кулаки и подскочил к настоятельнице. Та отшатнулась и выставила вперёд локоть. Даниель выдернул из её руки портфель, вынул оттуда прозрачную папку со своим именем на стикере и бросил портфель Норме под ноги.

– Будем считать, что из гостиницы я съехал. Это я забираю.

Даниель едва узнал собственный голос, так он сипел и дрожал. Лицо плохо слушалось, противно подёргивалось, а глаза набухли.

– Надеюсь, никогда вас больше не увижу. Если спросят обо мне, придумаете что-нибудь. Меня усыновили, нашлись родители, я умер в вашем подвале… мне всё равно. Ciao!

Даниель поместил папку подмышку и зашагал прочь. Он нащупал в кармане ключ от чердака и ускорил шаг.

В мастерской все о чём-то спорили, но замолкли при его появлении.

– Где ты был так долго? – спросила Лиза. Получилось чуть строже, чем вопрос, заданный из любопытства, – Мы уже в полицию собрались, не знали, где тебя искать.

– Там бы и встретились.

Даниель сел в углу и рассказал историю сегодняшнего дня. Когда он закончил, Лиза пожала плечами:

– Зато теперь ты свободен. Когда-нибудь сможешь найти своих родителей и спросить, как всё было на самом деле.

– Как он их найдёт, если даже не знает, как их зовут? Не знает, как его самого зовут, – сказал Вито, который слушал, расхаживая взад-вперёд.

– Его зовут так, как мы его зовём, этого достаточно. В жизни часто случаются вещи, вероятность которых настолько мала на всякий трезвый взгляд, что когда они случаются, их принимают за чудо, но они всё-таки случаются. Просто мы не можем сейчас сказать, как и когда Даниель найдёт ответы, но он их найдёт. Потому что вопрос уже был задан, – сказал Карл, который смотрел в небо через окно в крыше и помешивал лапшу, залитую кипятком.

Когда Даниель положил перед Эриком документы, тот их пролистал, встал и пожал ему руку.

– Буду рад тебя чему-нибудь научить. Но, по правде говоря, здесь все учатся сами, а я только помогаю.

Даниель расплылся в улыбке.

– Мне подходит. Только, ведь я ещё школу не закончил.

– Закончишь. Я всё устрою.

001000

– Это обязательно?

Даниель изобразил страдание. Лиза проводила контрольный осмотр и никак не могла решить, что важнее, удобство или элегантность, поэтому то ослабляла, то затягивала галстук на его шее.

– Без галстука тебя не примут всерьёз.

– Если этим там важнее, что болтается у меня на шее, им лучше сходить на неделю моды. Выступать за бумажку сомнительной ценности, которая ни о чём не говорит. Что за формализм?

– Показывать свою работу важно. Мы все для этого много работали, но защищаться сейчас тебе. Сделай это не для бумажки. Для нас, для Эрика, для меня, – Лиза затянула галстук потуже, потом притянула за него Даниеля и чмокнула в губы. – На удачу.

Даниель зашагал к кафедре. Первый ряд перед ним занимали члены учёного совета, все остальные были предоставлены любопытствующим. Экран за его спиной показывал название презентации – «Универсальная платформа адаптивных роботов». Вито видно не было. Надеясь выступить свидетелем потерпевшей стороны, присутствовал человек в рясе с торжественным лицом и полуприкрытыми глазами. Вдруг ему повезёт, и он увидит, как наука покушается на то, что подмяла под себя религия? Составит потом кляузу куда следует.

– Уважаемый учёный совет и все, кому интересно сегодняшнее мероприятие, хочу представить вам свою часть работы, которую я выполнил в группе профессора Эрика Вакса во время работы над проектом в области эволюционной робототехники…

На экране замельтешили графики, формулы и схемы. Даниель прочитал страницу заготовленного выступления и глянул в зал. Кто-то теребил любимый гаджет, кого-то сморило в попытке вникнуть в презентацию, в учёном совете царило дружеское благодушие напополам с безразличием.

– Да, вы правы, скука смертная, – Даниель стащил с себя галстук. В зале раздались смешки и облегчённые вздохи. – Вся формалистика изложена в работе, с которой учёный совет уже имел возможность ознакомиться. Остальным будет интереснее, если я покажу что-нибудь вживую. Лиза, принеси сюда наших друзей, пожалуйста.

Одну за другой Лиза вынесла три конструкции, которые напоминали что-то среднее между различными животными, детскими игрушками и конструктором Лего. Одна напоминала паука, вторая змею, третья радиоуправляемую машинку.

– Моя коллега, – Даниель махнул в сторону Лизы, – занимается в группе профессора Вакса роботами с изменяемой структурой. Я как-то вгляделся в то, что она делает и подумал, а что если все эти конструкции могут управляться по единому принципу, одним и тем же контроллером вместо того, чтобы для каждого создавать подходящий только ему?

Даниель снял контроллеры с «паука» и «змеи», оставив его только у «машинки». Зал оживился. На экране появилось окружающее пространство, каким его видела машинка. Даниель поиграл манипулятором, отдавая роботу команду переместиться. Машинка послушно задвигалась, как будто за рулём у неё находился микроскопический, но очень ловкий водитель.

– У моего внука есть похожая игрушка, – седой синьор из первого ряда потыкал в воздухе несгибающимся пальцем, – Что в ней такого особенного?

– Даниель улыбнулся, выключил машинку, выдернул из неё контроллер и воткнул в «паука». После включения «паук» немного помедлил и принялся выделывать забавные коленца, расправляя каждую из восьми ног, вращаясь вокруг себя по всем осям, как припадочный. Карта пространства на экране поплыла. На ней стали медленно исчезать одни участки и появляться другие.

– Что сейчас происходит? Прокомментируйте, – попросил тот же синьор из первого ряда. Он находился ближе всех к образцам и как будто опасался, что «паук» может выйти из-под контроля, и тогда ему первому достанется.

– Представьте, что вы очнулись в чужом теле, совершенно не похожем на то, к которому привыкли. Вам нужно с ним познакомиться, понять его возможности. Он калибруется. Откалибруется, затихнет.

И действительно, через несколько минут «паук» успокоился. Даниель поигрался с параметрами на экране и нажал «исполнить». Робот встал на четыре конечности, победно вскинув в воздух четыре оставшиеся.

– Робот освоился с новым телом и, как видите, готов исполнять команды. Во время калибровки было простроено пространство состояний, в которых он способен находиться, которое, как вы понимаете, зависит от конкретного тела. Я выбрал точку в этом пространстве и отправил его туда. Его нынешняя поза – это и есть та самая точка. Пространство многомерно, оно имеет столько измерений, сколько существует степеней свободы у данного конкретного тела.

– Вы хотите сказать, что создали систему управления любым роботом, одну для всех? – спросил молодой человек из зала.

– Не любым. Тело робота должно соответствовать некоторым требованиям, как например, быть оснащено датчиками обратной связи для всех приводов, плюс теми, которые воспринимают информацию извне, сенсорами. Датчики нужны, чтобы построить карту состояний, сенсоры – карту местности. Все требования изложены в отдельной главе моей работы.

Даниель пошевелил манипулятором, «паук» покрутился на месте, задирая лапы, сполз со стола, скатился с лестницы перед сценой, ощупал её и начал восхождение на двух задних лапах, пока не затих на пятой ступеньке.

– Я скомандовал ему переместиться в точку на местности, которой не было на его карте. Для начала он нашёл способ перемещаться на местности, перемещаясь в собственном пространстве состояний. Попутно он достраивал карту местности, используя сенсоры. Ещё раз, к чему такие сложности с этим пространством состояний? Почему нельзя использовать управляющие команды приводам напрямую, как это сделано в радиоуправляемых игрушках, или роботах-манипуляторах? Во-первых, так система управления становится универсальной для разных конфигураций. Во-вторых, команды роботу могут иметь самый общий вид, а способ их выполнения робот будет искать самостоятельно. И в третьих, допустим, во время задания робот потерял конечность, – Даниель вышел из-за стола, навис над «пауком», – или две, – и отсоединил пару конечностей с одного бока. Клик манипулятором, и робот зашевелился, пополз обратно, пару ступенек вниз преодолев кубарем под смешки из зала. Затем, поняв, что от шевеления обрубками нет никакого толку, как бы забыл о своей травме, принялся ходить вокруг стола и тянуться вверх щупальцами, как кот, выпрашивающий угощение.

– Я дал команду вернуться в исходную точку. Как видите, забраться на стол без посторонней помощи для него задача та ещё. Но дайте ему достаточно времени, и он найдёт способ взобраться на него по проводам, или по моей одежде.

Даниель оглядел зал. Никто не скучал. Зрители пожирали механизм глазами. Время, отведённое для выступления вышло. Учёный совет под аплодисменты зала присвоил Даниелю степень доктора философии.

001001

На крыльце университета Даниель зажмурился от яркого солнца и стащил с себя пиджак с торчащим из кармана галстуком. Ветерок, остывший на влажных клумбах, холодил прилипшую к спине рубашку, расправлял лёгкие, освежая, унося надоевшие за несколько лет мысли, модели и формулы. Все они теперь воплотились в законченный труд, и могут спокойно отправляться в архивы памяти, освобождая место солнцу, ветру и дороге. Даниель замер. Он смаковал странное, желанное чувство, что сейчас с этого крыльца он может пойти в любую сторону с любой скоростью. Однако, не менее странным было ощущение, что сейчас ему никуда не надо. Он перекинул пиджак за спину и сел на нагретый солнцем парапет.

Красный свет за веками потух, Даниель открыл глаза. Подсвеченные волосы Лизы золотились по контуру, он опустил взгляд и уставился на её бледные пальцы, торчащие из босоножек. Мозоли, – память о танцах, – исчезли, её ступни стали ещё красивее, чем тогда, когда он увидел их впервые.

Лиза взяла Даниеля за руку и потащила в город. Как будто теперь всё изменилось, и нужно знакомиться с ним заново.

– Меня разорвёт, если я кому-нибудь всё не выложу. В общем, так, – Лиза остановилась, набрала воздуха, повернулась к Даниелю и носом чуть не попала ему в глаз. – Компания xMiss собирается отправить первых колонистов на Марс. Я прошла отбор. Теперь мне платят что-то типа стипендии за то, что я буду проходить программу подготовки. Скажи, круто? Представляешь, я в числе…

– Когда летишь? Когда вернёшься?

– Ещё неизвестно. В контракте написано, нужно быть готовой выехать на сборы в любой момент. А вернусь… Вообще-то никогда. Как нам рассказали, нужно будет многое сделать, построить, а городить там ещё и стартовую площадку… Да и ради чего? Народу будет только прибывать уже на готовенькое.

– Почему нельзя отправить роботов вместо людей?

– Можно. И нужно. И отправят. Только обслуживать их кто будет? Без инженеров они переломаются, факт.

– Значит, нужны такие, которых не надо обслуживать.

– Таких ещё не придумали.

– Да и ты ещё никуда не летишь. Но это точно работа для роботов.

Даниель повернулся к витрине и оглядел незнакомую фигуру в отражении.

– Получается, ты в любой момент можешь исчезнуть, хоть завтра. А Вито знает?

– Когда-нибудь узнает, конечно. Надо ещё придумать, как ему сказать, чтобы он не считал, что я его обманула. Хотя, он и так будет считать. Но ситуация поменялась, и долгие отношения могут оказаться совсем недолгими. Что поделать? Не может же везти сразу во всём. И вообще, не хочу сейчас об этом думать. Пойдём уже, а то подумают, что ты интересуешься продуктами из каннабиса.

Даниель поднял глаза на вывеску и увидел над витриной нарисованный лист конопли. Лиза уперлась в Даниеля руками и спихнула с места, которое тут же заняли две немолодые дамы в одинаковых роговых очках.

– У меня идея отвести тебя кое-куда, – сказала Лиза и зашагала, чуть подпрыгивая.

Даниель пожал плечами и поплёлся следом. Он шёл молча, чуть в стороне.

– Да что такое с твоим лицом? – не выдержала Лиза.

– Это всё ради денег? Разве нельзя заработать как-то по-другому?

Лиза вздохнула, подошла к Даниелю так близко, что её губы, казалось, забирают его дыхание:

– Скукота! Как я их заработаю? Кто меня куда возьмёт без опыта? Ты знаешь, сколько денег надо на процедуры для Алисы? Мама уже не может работать. Себя-то я ещё как-то прокормлю, но этого мало. А тут и дело всей жизни и деньги, два в одном. Если бы тебе предложили достойное дело твоей жизни, ты разве отказался бы?

Даниель посмотрел себе на ботинки и кивнул. Лиза потрепала его по шевелюре, повернулась и размашисто зашагала дальше.

– Тогда на спор. Моё дело жизни против твоего.

– Да, как скажешь.

Если бы сейчас кто-нибудь спросил Даниеля, о чём это он, он бы не ответил, потому что сам бы не знал, что сказать. Созрел не план, созрела решимость. Ощущение, что он не только выбрал себе достойную задачу, но и что способен её решить. Может не хватить времени, но эту мысль он решил отбросить, как камушек из ботинка, иначе она займёт всё его внимание и парализует волю. Решение ещё только предстоит нащупать. Он зажмурился, поднял голову и понял, что то, к чему он стремился исключительно по причине неуловимого внутреннего зуда, теперь обрело понятный внешний смысл.

Они прошли по узкому тротуару вдоль древней стены и свернули в арку. Шум улицы остался позади. Дорожка шла вниз, Лиза то и дело поскальзывалась на каблуках. Вскрикивая, она вскидывала руки, и Даниель спасал её от падения, прихватывая за талию. По сторонам от дорожки возвышались сырые заросли. Совсем неподалёку кто-то разразился нечеловеческим истеричным смехом. Лиза впилась ногтями в руку Даниеля и замерла. Тут же раздался точно такой же хохот в зарослях по другую сторону дорожки.

– Как они всё-таки противно вопят, – сказала она почти шёпотом и, нервно передёрнувшись, выдохнула.

– Кто?

– Да, павлины эти сраные. Пошли.

Они прошли мимо палатки со сверкающими на солнце надувными зверятами, парящими над сахарной ватой цвета фламинго. Рядом с помпезным центральным входом в зоопарк сновали малыши. Над колясками пузырились шары, а в маленьких ручонках дёргались чёрные флажки с Весёлым Роджером, у которого вместо человеческого черепа была нарисована слоновья голова. Такие же флажки торчали из металлической банки рядом с одиноким бородачом, присевшим в тени дерева на камень. Перед собой он придерживал картонку с надписями «Зоопарк – концлагерь для зверей!» и «Свободу слонам!»

– Первый лозунг да. Над вторым бы ещё поработать, – пробурчал Даниель, – Почему только слонам?

Лиза глянула на него с хитрой миной и потащила за руку вдоль ограды мимо центрального входа и касс. Они прошли метров сто по аллее вдоль густых зарослей олеандра и остановились напротив места, где решётка ограды не страховалась металлической сеткой. Даниель почувствовал толчок в плечо:

– Лезь.

– Как? Туда? А вдруг там волки?

– Скукота, – засмеялась Лиза, – Здесь живут козлики, я их с детства кормлю через эту решётку. А ты трус, оказывается?

– Ничего и не трус. Но ты лезешь первая.

– Оно и видно!

– Так я смогу тебя подсадить.

– А-а-а, вот оно что!

Даниель присел и подставил ладони. Лиза просунула босоножки за ограду, босиком забралась ему на плечи и по очереди перекинула ноги за решётку. Даниель справился сам. Они поднялись по скату и притаились за навесом, перед которым был разворошен стог сена и топталось несколько винторогих козлов. Запах нагретой на солнце мочи бил в нос и выедал глаза. Убедившись, что поблизости нет посетителей, они перемахнули через низенький деревянный загон. Лиза обулась и выдернула из-под ступни пару прилипших соломинок.

– Пойдём, покажу тебе, зачем жирафу длинная шея.

Они забрались на помост перед вольером. Прямо перед ними оказалась голова животного, которое длиннющим языком обвевало ветки дерева и сгребало с них листья. Там же, на дереве висело подобие птичьей клетки, набитой сеном.

– Да…, точно. Зачем? Так люди объясняют отличие животных друг от друга. Через «зачем». И отвечают: «Чтобы…». Длинная шея нужна, чтобы доставать до верхних листочков. Эдакие отношения между конструктором и изделием. «А для чего изделию вот это? А вот для того-то». Или, как будто где-то есть склад шей, меха, ног, жабр, а звери туда приходят, обосновывают свои потребности и забирают то, что им нужно. На сборнике сказок написали «учебник биологии». Бред.

Лиза засмеялась:

– А как правильно?

– Правильно – почему. Это подразумевает некую стороннюю причину, неподконтрольную человеку. Нет конструктора со своим пониманием, кому что нужно, нет никакого склада… А есть…

– Скукота. Пойдём дальше, а то закипишь.

Они прошли по указателю к слоновнику. Даниель на ходу записывал в блокнот какие-то схемы, иногда присаживался на корточки, чтобы было удобнее. Лиза ждала, нависая над ним грозной тенью.

В то время, когда слон в сторонке жевал свою солому, слониха подошла поближе к закрытым решётчатым воротам, возле которых собралась шумная ватага малышни и принялась изливаться так, что поток хлынул под воротами за вольер. Это была не струя, а настоящий водопад, после окончания которого слониха уменьшилась вдвое, а Даниель готов был поспорить с кем угодно, что, пока не стих напор, она улыбалась.

Он посмотрел на Лизу, красную и с распахнутыми глазами, и сказал:

– У меня когда-то в её ситуации хотя бы было ведро. Пойдём отсюда.

В вольере с кошачьими лемурами как раз наступило время кормления. Сотрудники доставали из ведёрок морковку и первым делом одаривали самок с висящими на брюхе малышами. Чтобы пронырливые самцы не мешали мамашам питаться, их отвлекали, отбрасывая морковку подальше. Сотрудница с надетой на ухо гарнитурой, не отвлекаясь от работы, рассказывала умилявшимся зрителям о повадках лемуров и характере наиболее ярких персонажей вольера.

При виде детёныша, который своей человеческой пятернёй хватался за плотный материнский мех и перебирался повыше на загривок, Лиза так растаяла, что, казалось, вот-вот полезет через вольер, чтобы его потискать.

Даниель огляделся, нашёл неподалёку лавочку и бросился к ней чуть ли не бегом, развернул на коленях блокнот и принялся строчить, выбрасывая росчерки, беспокоясь только об одном, как бы мысль, оформленная и цельная не распалась на дырявые лоскуты.

Зоопарк – отличный пример тупого человеческого высокомерия. Сначала животных ограничивают, отнимают у них возможность действовать, охотиться, осваивать территорию, справляться с опасностями, искать и выбирать партнёра, а потом подменяют всё это обслуживанием, без которого животное погибнет. Человек навязывает зависимость от себя, а потом сам себе рассказывает, какой он благодетель.

С животными поступают так, как будто они неживые, как с какой-нибудь техникой. Ремонт и обслуживание техники – это замена регенерации, того, на что способны живые, перенос на неживое свойств живого. Человек тратит собственную жизнь, чтобы оживить то, что ему нужно, но при этом сохранять контроль. С животными на ферме это понятно, человек получает концентрацию подконтрольных ресурсов для собственного выживания. Но в случае с зоопарком – это чистый эгоизм.

Возле других вольеров он что-то бормотал про себя, делал пометки. Лиза старалась обратить его внимание то на одно, то на другое, но, казалось, он видел совсем не то, что она, и отвечал невпопад. Если бы она время от времени его не одёргивала, Даниель не раз бы наступил на хвост павлину из тех, что свободно разгуливали по территории.

В зоне для приматов за толстым голубоватым стеклом сидел орангутанг. Высоты бетонного основания едва хватало, чтобы он мог опереться на него подбородком. Он сидел неподвижно, устало приникнув к стеклу, и двигал одними глазами, то поднимая их, чтобы поймать взгляд человека, то устало опуская и глядя то ли в бесконечность, то ли в себя. Даниель присел рядом, и они долго смотрели друг на друга. Затем Даниель поднялся, огляделся на указатели и зашагал к выходу. Лиза поторопилась за ним. Только за территорией, пройдя центральные ворота, Даниель остановился и вздохнул. Лиза состроила брови домиком и скривила губы.

– Я думала, тебе понравится. Ты ведь раньше тут никогда не был?

– Не был. Спасибо тебе. Теперь я точно знаю, что ненавижу зоопарки. Ненавижу саму идею зоопарка. И лицемеров, которые делают вид, что о ком-то заботятся, а на самом деле забирают живых существ из дома, запирают в вольерах, лишают возможности заботиться о себе самим, и не забывают продавать билеты на входе.

– Эспозито, почему ты не можешь просто расслабиться?

Даниель пожал плечами.

– Дыши глубже, наслаждайся свободой, ты теперь учёный, и даже бумажку тебе выдадут. Кстати, сегодня на чердаке отмечаем.

– Хорошо. Мне только в кампус, переодеться.

001010

Даниель уже был на чердаке, когда Лиза, Вито и Карл, ввалились туда с пакетами. Лиза и Карл захлопотали вокруг стола, который сначала пришлось освободить от вечных куч из тряпок, кистей, огрызков бумаги, пустых бутылок и тарелок с присохшей едой.

Карл застыл перед чистой столешницей, увидев её снова через долгое время, как будто стараясь освежить в памяти впечатление от первой встречи. Лиза прервала его мечтания, быстренько уставив стол всем съедобным, что было добыто.

Даниель вдруг заметил, как все изменились. Карл стал каким-то потрёпанным, его шляпа засалилась на изгибах, а из каждой морщины на лице проглядывала тоска. Лиза сменила вечные джинсы с ободранными коленями на милое платьице, да ещё распустила волосы. Вито, постоянно занятый в больнице, впадал в сон, стоило ему к чему-нибудь прислониться.

Суета стихла, Лиза разлила вино по стаканам, подошла к Даниелю с двумя, отдала ему один, звякнула стеклом и задумалась над тостом.

– За непонятное устройство, прошедшее тест на интеллект, – опередил её Карл, развалившись в кресле и глядя на присутствующих вполглаза.

– Расскажите хотя бы, как это выглядело, – попросил Вито.

Лиза отхлебнула из стакана.

– Даниель устроил цирк роботов. Весь элегантный такой, в галстуке, представляете?

Она присела у стола, закинула ногу на ногу.

– Я слышал, как один из первого ряда сказал, что они как живые. Интересно, почему?

– А что непонятного? Они так забавно выплясывали, только музыки не хватало!

– Но, это же нормально, когда происходит адаптация… То, как они адаптировались, когда условия изменились, сделали их похожими …

Даниель защёлкал пальцами, пытаясь ухватить мысль.

– А мы сегодня в биопарк зашли. Оказывается, Даниеля тошнит от зверей.

– Не от зверей, а от того, что люди подменяют им то, что есть у них в природе своей дурацкой заботой. Даже если условия идеальные, это мешает им… адаптироваться, потому что адаптироваться не к чему.

Вито хмыкнул:

– Цирк ещё хуже. Там их даже в покое не оставляют, учат выделывать бесполезные трюки за еду.

– … А если бы роботы сами определяли длину и количество ног…, но как они узнают…?

– Что ты там бормочешь? – спросил Вито.

– Мы с ним кое о чём поспорили, теперь он не может остановиться. Я сейчас.

Лиза встала, подмигнула Даниелю и вышла за дверь.

– Да, конечно… Генетический алгоритм. Он может определить оптимальный набор параметров для какой-то целевой функции, выкинув все неоптимальные…

– Выкинув. Вообще-то это то, что мы называем смертью. Но ты продолжай, – заметил Вито.

Лиза вбежала в комнату, подскочила к столу и схватила свой стакан.

– С днём рождения, Вито!

Карл выполз из кресла, сгрёб Вито в охапку и потискал. Вито, видя, что объятий не избежать, решил просто потерпеть, пока всё не закончится. Лиза чмокнула Вито в щёку и достала из-за пазухи белый пуховой комок, который полностью поместился бы у неё на ладони, если бы не свисающие лапы.

– Это тебе.

Вито отпрянул.

– Где ты его взяла? И что мне с ним делать?

– Вообще-то это она, – Лиза развернула котёнка мордочкой к Вито, – Алиса притащила, а у мамы аллергия. Правда хорошенькая? Для начала можешь придумать ей имя.

– У меня фантазии нет.

– Посмотри, на что она похожа?

– На кусок ваты.

– Ассоциации врача! – захохотал Карл.

– Привет, Ватка. Отлично. Ты справился.

Лиза передала комок Вито. Тот подержал зверька на вытянутых руках и поставил на пол. Котёнок вздумал наползти ему на ботинок и подремать, но Вито дернул ногой, освобождаясь из плена и отошёл подальше. В задумчивости, покачивая вином в стакане, он заходил по комнате.

– Я не согласен с тем, что смерть необходимая часть алгоритма. Жизнь – вот необходимая его часть! Как врач, тем более не согласен. Медицина была придумана именно для того, чтобы победить смерть. Кто станет утверждать, что все эти вакцины, препараты, хирургия… что сама медицина, поскольку она что-то внешнее для тела, вмешивается в него, появилась зря? Что в ней плохого?

– Наверное ничего, если она не подавляет адаптацию, а помогает ей, скажем…, вакцинами.

– Я рад, что ты не полностью на стороне тех фанатиков, которые отказываются от вакцинации своих детей.

– Нет, не полностью.

– Так вот, я подумал и решил, что мне нужна своя клиника, которая будет заниматься продлением жизни человеку до бесконечности. Я пока не знаю, каким образом. Может быть, создать индивидуальный банк тканей на замену, использовать генную терапию или как-то ещё… Не знаю пока.

– Денег, наверное, нужна уйма, – заметила Лиза, – На саму клинику, на исследования…

– Деньги… Разве что на первое время. После первых удачных экспериментов деньги будет некуда девать. – Вито глянул на Ватку, которая задремала у Карла на колене, – Спасибо за кошку, кстати. Очень может быть, что кошка тоже скажет тебе спасибо, когда станет первой в истории бессмертной кошкой.

– Ох, как мы самоуверенны! – буркнула Лиза.

– Я уверен в том, что никто из влиятельных людей не откажется вложиться в собственное бессмертие, когда я предложу им купить то, что обычно за деньги не продаётся. Время.

Даниель покачал головой:

– Ты не понимаешь, Вито. Это иллюзия.

– Иллюзия? Страх смерти – иллюзия? Желание бессмертия – это иллюзия? Или что за него любой отдаст всё, что у него есть?

– Не желание, Вито, и не страх. Бессмертие – вот иллюзия. Генетический алгоритм не будет работать, если…

– Да, ты говорил. Но это всего лишь твои слова. Я не вижу препятствий для бессмертия, и не надо мне их выдумывать. В любом случае, лучше заниматься избавлением человека от смерти, чем впустую философствовать о том, что такое жизнь. Вы мне друзья, или кто? «Да, Вито, молодец, отличная идея, вперёд!»

– Конечно, я тебе друг. Именно поэтому я хочу, чтобы ты увидел, что ошибаешься, как вижу это я, – сказал Даниель.

Вито резко повернулся в сторону тёмного угла, где Даниель развалился на мешке, заложив руки за голову.

– Я понял. Я тебя услышал. Мысль у тебя складная, и только. Кстати, раз ты мне друг, с тебя подарок.

Даниель потупился и почувствовал прилив на лице. Он достал из-за пазухи ручку, подошёл и вручил её Вито. Лиза закатила глаза и покачала головой.

Вито повертел подарок в руках, посмотрел напросвет, покрутил, перекатывая жёлтый блеск по изгибу пера.

– А чернила?

Даниель протянул ему флакон.

Вито сел за стол, огляделся, – ни одного подходящего клочка бумаги, – посмотрел на блокнот Даниеля.

Даниель, выдернул из блокнота лист и положил его перед Вито. Вито выглядел жалко, ручка торчала у него меж пальцев, как прутик в руке шимпанзе. Он старательно вывел фразу на латыни и откинулся назад, оценивая результат.

– Шикарная вещь, – Вито завинтил колпачок и положил ручку перед собой. – Незабываемые ощущения. Будто выписываешь рецепт собственной кровью. Спасибо, что дал попробовать. Я тебе её возвращаю. Но, если хочешь, можешь, например, оставить мне её в наследство.

Лиза подскочила к Вито сзади, обняла за шею и чмокнула в щёку.

– Если Даниель намекает, что всё живое действует по одному алгоритму, то идея мне нравится, – вздохнул Карл, выдернул листы из альбома и выстроил их на мольберте, сложил руки на груди и залихватски выставил вперёд левую ногу. – Я думаю, проект сделаю. Ну? Кто догадается, о чём это?

Первым тишину прервал Вито:

– Похоже на конец света.

– Одного света конец другого начало. Но работа не об этом.

– А о чём? – спросила Лиза.

– Разве непонятно?

– Здесь какие-то животные, их части, из которых складываются другие животные. Вот эти мифические…

– Уже близко, – Карл потёр ладони.

– Ты же не задумал написать вторую «Гернику»? – хихикнула Лиза.

– Пфф… – отмахнулся Карл. – Это действительно животные, бактерии, в общем, все организмы на Земле, как на ковчеге. И все они спариваются, делятся своими чертами друг с другом. Всё происходит в высших сферах. Потому что все они – часть единого организма, они все одного происхождения. Они черпают свои души из одного источника. Все они личности, наделённые сознанием, как доказывал Даниель.

Вито протяжно заныл.

– Хорошо хорошо, не доказывал, а приводил разумное объяснение этой гипотезы. А мифические животные, разве они не результат смешения свойств разных существ в одном? Вот, тут у меня человек спаривается с конём, – Карл оглянулся на Лизу, – … ну, в метафизическом смысле, а вот, у них получается кентавр и человек с головой коня…

– Единство всего живого, – заключил Даниель.

– Точно! – Карл хлопнул Даниеля по плечу.

Лиза поставила на стол стакан, который уже давно держала в руке пустым и вздохнула:

– У всех родились стоящие идеи. Только я одна ничего не родила, и даже не беременна. Скукота. Давайте о любви что ли? – вздохнула Лиза.

– Она везде…

– Отлично, стоп! Больше ни слова, я услышала всё, что нужно, – засмеялась Лиза, а Даниель продолжил:

– Она заложена в делении на два пола. Проявляется в способности привлечь партнёра к общему делу размножения. И вокруг нас полно того, что мы можем прочитать, посмотреть, услышать об отношении полов.

– Скукота, – Лиза допила вино залпом и звякнула пустым бокалом об стол. – А ты, Вито, что ты думаешь о любви?

– Ничего особенного не думаю. Она должна быть уух и на всю жизнь. Любить всю жизнь до старости, чтобы потом укрывать друг друга пледом, и всё такое.

– А если не на всю жизнь? – спросил Даниель.

– А если не на всю, то для этого есть бордели.

Лиза, свесила одну руку, будто она у неё лишняя, второй елозила стаканом по столу.

Вито встрепенулся, не давая себе уснуть во время долгой паузы.

– А что насчёт души?

– Хмм… Пока не знаю.

– «Пока». И это я ещё самоуверенный?

– Если всё живое только и делает, что приспосабливается. Жизнь как-то… механистично, что ли, выглядит, – пробурчал Карл, едва приоткрыв хмельные глаза и поддерживая голову одной рукой. Второй он водил карандашом по бумаге. – А с другой стороны, если механизмы понять, то та вечная человеческая страсть к сотворению себе подобных силой разума может всё-таки взять и увенчаться успехом. Но скажите, друзья, вот, допустим, в какой-то момент человек возьмёт нечто неживое и заставит его вести себя как живое. Как тогда живое от неживого отличать?

– Да… Именно. Никак. Тогда оно всё живое. И назвать что-то из этого неживым было бы дискриминацией по происхождению, – заключил Даниель.

Когда Лиза и Вито пошли к себе, а Карл уснул в своём кресле, Даниель ещё долго делал пометки в блокноте, утопая в мешке под рассеянным светом карловых светильников в том углу, где раньше располагался его матрас.

Если бы тело робота не поставляло обратную связь от каждого привода, контроллеру не с чем было бы работать. Так что, нельзя считать, что интеллект робота содержится только в контроллере. Интеллект – это способность приспосабливаться, меняться в определённом направлении, в зависимости от того, что происходит вокруг. Пока что изменения касались только настроек контроллера.

Эта Лизина убеждённость, что нельзя создать живое из неживого… Чужая слепота раздражает. Если бы я мог передать ей своё ощущение, что достаточно вложить в конструкцию принципы устройства живых, и всё получится.

Я пока не увидел разницы между живым и неживым, кроме как в способности к непрерывной адаптации к среде. А что, если это вообще единственное, что их отличает? Вот такая гипотеза. Что из неё следует? Что возможно создать живое из неживого, если заставить сущность меняться под действием окружающей среды. Конечно, камень нагревается на солнце – меняется под действием окружающей среды, но это не делает его живым.

Значит, не всякое изменение – это адаптация. Изменения должны быть целенаправленными. Если бы камень был живой, а солнечный свет стремился бы нарушить его структуру, то адаптация заключалась бы в таких изменениях, которые такому воздействию либо препятствуют, если они вредные (камень отрастил бы защитный слой), либо используют такое воздействие, как растения используют свет для фотосинтеза.

Получается, в живом скрывается базовое противоречие. Любая мышь, пока она жива, стремится одновременно к двум противоречивым состояниям: стабильность (динамическая стабильность, равновесное состояние, Вито как-то назвал его «гомеостаз») и одновременно подвижность, способность меняться, подстраиваясь под изменения вокруг, то есть адаптироваться, чтобы сохранять ту самую стабильность в новых условиях. Жёсткость и гибкость одновременно. Какой-то гироскоп получается.

Если баланс этих противоречивых состояний нарушится, мышь перестанет быть живой. Например, от голода, если не приспособилась к уменьшению еды в окружающем её месте обитания. Это как гироскоп остановился бы и упал. Или от перегрева, если организм не запас достаточно воды, чтобы сработал механизм термостабилизации (представил потную мышь), или от инфекции, если иммунитет не смог или не успел выработать антитела, и так далее.

Ещё гипотеза. Всё, что происходит с мышью в её жизни – это только проявление механизмов адаптации. Тут нужно искать исключения, то есть, если в поведении живого я увижу что-то, что выходит за рамки адаптации, значит, эту гипотезу можно отбросить.

Я вижу, что адаптация живых происходит через некие механизмы (алгоритмы?). Т.е. происходят вычисления, оптимизация. Механизмы можно разделить на уровни, в зависимости от того, как они соотносятся со временем жизни.

Первый уровень касается параметров тела (генетический). У этого механизма такая особенность, что в течение жизни организм имеет тот код, который заложен в него изначально. Чтобы проверить другой код, нужно создать новый организм. Генетический алгоритм отбирает гены по одному критерию – значению целевой функции, – сумел ли организм дать потомство. Не дожил до половозрелости – вычеркнут. Не смог найти партнёра – вычеркнут. И так далее. Получается, что смерть – это просто способ сменить набор генов в популяции в процессе поиска оптимального. Но тогда зачем живым нужен страх смерти, если она такая полезная? Возможно, этот страх работает на увеличение продолжительности жизни. А то, ведь можно не успеть дать потомство.

Второй уровень – прижизненные изменения, обучение. Тело целенаправленно меняется, пока живёт. Это его способность обучаться и меняться под нагрузкой. (Растущие под нагрузкой мышцы и обучение – это одно и то же? Не знаю. Похоже, это где-то рядом, но не совсем одно и то же). Чтобы разобраться в механизмах этого уровня, хорошо бы изучить мозг. Там все алгоритмы.

Ещё гипотеза. Сознание – это обратная связь для поступающих сигналов. Направленные изменения не могут происходить без обратной связи. Из этой гипотезы следует, что всё живое обладает сознанием.

Изначальный набор параметров тела и изменения в течение жизни (то, что происходит на первом и втором уровнях), порождают личность. Получается, каждое живое существо – это личность! Самый мелкий червяк со своей историей, опытом… какой у червяка может быть опыт?… а, ну, от птицы увернулся, заработал шрамы, считай, яркая личность. Я бы всё-таки имел ввиду больше историю изменений в нервной системе, но, учитывая, что ткани червя поставляют информацию о своём состоянии в нервный центр, то, наверное, шрамы тоже считаются. А, если, например, организм потеряет конечность, это же не может не отразиться на настройках нервного центра (что и происходило с контроллером робопаука).

Третий уровень. В него помещается результат прижизненного обучения особей, их память и переработанный опыт, чтобы сохранить его для других. Чтобы другие могли сэкономить, взяв готовый результат чужих усилий. Это культура, ноосфера, как ни назови. Этот уровень существует во времени большей протяжённости, чем время жизни каждой особи. Когда лисица, волчица или кто-то другой учит детёнышей охотиться, и так происходит каждое поколение. Когда дельфины или луговые собачки не изобретают язык заново с каждым поколением, а передают его дальше. Пока жизненные циклы в популяции перекрывают друг друга, этот механизм возможен. Ну, или используется хранилище опыта на материальных носителях, доступное органам чувств.

Даниель потянулся, отложил блокнот и ощутил такой покой и завершённость, что, казалось, находился в той точке равновесия, вокруг которой вращается и пульсирует весь мир.

001011

Сначала Даниелю показалось, что как в детском кошмаре, с планеты исчезли все люди. Тишина в лаборатории давила на уши. Он вышел в пустой коридор и тут ему навстречу из туалета, поправляя юбку, вышла Симона, научный секретарь.

– Где вы ходите? Дуйте живо в профессорскую, все уже там.

– Что-то важное? – спросил Даниель. – Могли бы и позвонить.

– Могли бы, если бы дозвонились, – фыркнула Симона.

Даниель извлёк из сумки выключенный мобильник. Сначала он разрядился и поэтому будильник не прозвонил, поэтому Даниель проспал. А потом так быстро пришлось собираться, что зарядить его было некогда.

Эрик сидел за столом в профессорской. Рядом в кресле, чуть отъехав от стола, расположился молодой человек в элегантном костюме и пускал солнечных зайчиков, качая ногой в лакированной туфле. Остальные сидели и стояли кто где. В воздухе разливалось подозрительное счастье, как будто на всех снизошло что-то приятное и долгожданное. В молодом человеке Даниель узнал одного из тех, кто присутствовал на его защите. Сейчас от него несло какой-то показной стереотипной успешностью. Кто в этой комнате звезда, было понятно по направлению взглядов. Даже Эрик выглядел загипнотизированным.

– Чуть не начали без тебя, – проворчала Лиза.

– Теперь все в сборе, – заметил Эрик.

Молодой человек встал, манерно пригладил причёску, размял плечи и, вышагивая перед столом, приготовился излагать. «Калибруется», – подумал Даниель.

– Меня зовут Пол Симсон. Я представляю компанию Robotech. В настоящий момент мы открываем проект по созданию роботизированной сельхоз техники, и вы все, можете нам очень пригодиться. То, что я видел на недавней защите, нас очень впечатлило, – Пол развернулся на каблуках и вперился взглядом в Даниеля, который стоял позади всех, прислонившись к стене.

– Если нам в компании удастся внедрить вашу платформу, это будет прорыв на рынке. Очевидно, что платформа сейчас находится на начальной стадии развития, поэтому мы видим необходимость в том, чтобы принять к нам в штат её ключевых разработчиков. Условия, сразу скажу, очень достойные.

– Получается, вы возьмете не всех? – спросил кто-то из молодых студентов из первых рядов.

– Мы бы хотели взять ключевых разработчиков платформы. Не можем же мы забрать у университета всех, тогда здесь станет слишком пусто. Некоторые занимаются и другими исследованиями. Рекомендовать сотрудников я поручил вашему профессору, потому что никто лучше него вас не знает.

– Нам всем интересно, как вы решили, что наша платформа – это то, что нужно для сельхоз техники? – спросил Эрик.

– Отличный вопрос, – щёголь снова театрально развернулся на каблуках, сжал кулак и будто потряс в воздухе невидимым флажком или позвонил в невидимый колокольчик.

– Сельскохозяйственные роботы очень разнообразны. У разных машин разная специализация. Есть даже летающие, знаете, для борьбы с паразитами и всякое такое. Если всех их объединить под одним стандартом управления, это повысит надёжность, взаимозаменяемость модулей, а значит ремонтопригодность в полевых условиях. Мне кажется, плюсы очевидны.

– Лично я ничего не слышал о вашей компании, – сказал Даниель, – а мы все тут, как вы понимаете, знакомы, или хотя бы слышали обо всех заметных игроках на рынке.

– Это нормально, – Пол со слегка заметным раздражением уставился на Даниеля, – компания создана недавно, является дочерней одного крупного машиностроительного холдинга. Большего я вам не могу сказать, пока вы у нас не работаете.

Пол натянул дежурную улыбку менеджера.

– К сожалению, мы поздно начали, – Пол снова взглянул на Даниеля, – Если вопросов пока нет, я, с вашего позволения, побегу. С Эриком мы на связи.

Щёголь сбежал, оставив в кабинете после себя гранату с выдернутой чекой, выпускающую дух войны всех против всех и каждого за себя. Через три секунды после того, как дверь за Симсоном закрылась, кто-то рядом с Эриком спросил:

– И как мы определим, кто тут ключевой?

Поднялся гвалт. Вопросы и реплики носились по воздуху, и даже ненаправленные, явно были адресованы Эрику, который мрачно катал по столу металлический карандаш.

– Я знаю, что все вы внесли свой вклад, – сказал он наконец, и гвалт схлынул, – Поэтому сделаем просто. Кто хочет работать в компании, а кто останется в лаборатории решать вам. Эрик положил перед собой лист бумаги и расчертил для списка.

Лиза протиснулась между тел и со светящимся взором вынырнула рядом с Даниелем, который наблюдал бурление котла издалека.

– А ты что же?

Даниель улыбнулся.

– Успеется.

Он дождался, пока ажиотаж спадёт и подошёл к столу. Глянул на список, Лиза была уже там.

– А как же вы, профессор? Останетесь в лаборатории один?

Эрик дёрнул круглыми плечами и с усилием улыбнулся:

– Предложение выглядит неплохо, это шанс применить свои знания. А люди? Наберу новых. Тебя записывать?

– Я думал, вы тоже в компанию.

– Я нет. Меня на всё не хватит. У меня ещё кружок, помнишь? Там есть талантливые. Если их не бросить, подрастут, придут в лабораторию, как ты когда-то. Так как?

– Только, если можно будет вернуться.

– В любое время.

Даниель кивнул, и Эрик вписал его имя.

Через несколько дней для всех, кому было назначено прийти для подписания договора с компанией, провели небольшую экскурсию по офису. В звуконепроницаемом стеклянном вольере сидели сотрудники. Каждый в своём закутке, запертом на электронный замок, скрытые от посторонних глаз.

– А здесь работают инженеры, – девица из отдела кадров махнула в сторону глухой металлической двери. – Но пройти туда мы не можем, пока вы не подпишете все бумаги и не станете полноправными сотрудниками.

– Я так понимаю, возникли некоторые проблемы? – в переговорную вошёл Пол, сел напротив Даниеля, сцепив руки, готовый слушать.

– Никаких проблем. Просто я сказал вашей сотруднице, что не стану подписывать документы.

– Вас что-то смущает?

– Пункт о том, что всё, что я сделаю, придумаю или напишу за время работы в компании, становится собственностью компании, даже если это произошло вне рабочего времени и места.

– Этот пункт относится к системе поощрения за побочные проекты, которая позволяет компании вкладывать в них деньги. Пусть он вас не пугает. Просто мы заранее выкупаем у вас всё, что вы сделаете.

– А если я не хочу, чтобы вы у меня что-то выкупали? И потом, получается, что вы получаете права на разработки до того, как вы за них заплатили. И зачем бы вам вообще платить за них в таком случае?

– Уверяю вас, мы не пилим сук, на котором сидим, мы ценим наших инженеров, и пока все довольны.

– Можете привести примеры?

– К сожалению, это закрытая информация.

– А как вы узнаёте, что сотрудник над чем-то работает в своё свободное время?

– Это тоже закрытая информация.

– Вы можете убрать этот пункт в договоре?

– Боюсь, договор стандартный для нашей компании, у нас нет такой возможности.

– В таком случае, ваша замечательная компания слишком замечательна для меня.

– Очень жаль, – Пол потёр лоб, словно продавливая морщины, чтобы они были поглубже. – Платформа – это же ваша разработка? Вам не жаль, что вашу идею будет развивать кто-то другой? Потому что по условиям соглашения с университетом, вы никак не сможете больше использовать платформу. Но нам бы хотелось иметь возможность обратиться к вам, как к консультанту, при необходимости. Вы не против?

– Может быть. Посмотрим. А платформа…, жаль, конечно, что она исчезнет за вашими железными дверями. Надеюсь, она хотя бы принесёт пользу в борьбе с голодом.

– Я думала, мы будем работать вместе, – пробурчала Лиза.

– Тогда вернись со мной в лабу к Эрику.

– А деньги? Ты не представляешь, сколько они платят!

– Прости. Мне показалось, что они покупают людей в рабство и запирают их в глухих помещениях. И они бы забрали у меня вот это, – Даниель вынул из рюкзака папку с надписью «Концепция универсального автономного адаптивного агента». – Не знаю как, они не сказали, но об этом даже думать не хочу.

– Скукота. И что ты с этим будешь делать?

– Ещё не знаю. Я чувствую, это самое ценное, что у меня есть сейчас.

– А я думаю, что они то, что мне как раз нужно. Я давно ношусь с идеей экзопротеза. И тут подворачивается Robotech с их готовностью принять любой проект, который я предложу. Что я, дура, от такого отказываться? Конечно, я могла бы заниматься им в лаборатории Эрика, но потом всё равно пришлось бы искать дополнительные возможности, в том числе производственные. А у них уже всё есть. И ты мог бы мне помочь с этим проектом.

– Это для сестры?

– Да. Я тебе не говорила, но я и специальность инженерную выбрала только для того, чтобы когда-нибудь сделать для неё что-то такое. И мама, конечно, уже может не мыть подъезды, для меня это тоже важно. Но она говорит, что кто-то всё равно должен это делать. Я бы запретила ей, если б могла. Надеюсь, что лень всё же победит и спасёт её спину и руки. Потому что смотреть на это я уже не могу. А на что будут годиться твои «автономные агенты» или как их там? Смогут они кому-нибудь чем-нибудь помочь, или останутся красивым мысленным экспериментом, на который можно убить всю жизнь, но так его и не закончить?

Даниель нахмурился и уставился в пол.

– Если они решат всего одну проблему, большего от них можно не требовать.

В лабе было пусто, если не считать двух незнакомых студентов, которые явно не знали, чем себя занять. Даниель прошёл на кафедру и застал профессора Вакса там.

– Хмм… Интересно, – промычал Эрик, когда закончил листать папку Даниеля. – Это же эволюция платформы, до, по сути, состояния искусственной жизни.

– Можно и так сказать.

– У тебя тут всё неплохо расписано, но, не до конца. Мысль проводить аналогию между поведением живых существ и алгоритмами машин кажется неплохой, но попахивает беллетристикой. А что конкретно ты думаешь делать?

– Мне не хватает знаний по второму уровню адаптации, работе мозга и нервной системы. Это помогло бы понять, как придать платформе больше прижизненной адаптивности, усложнить её поведение.

– Прекрасно. Есть у меня парочка связей, сведу тебя с кем-нибудь подходящим. А насчёт этого, – Эрик ткнул толстым пальцем в папку, – предлагаю составить заявку на грант. Только не упоминай платформу, её мы, к сожалению, лишились. И да, забыл сказать. Я рад, что ты остался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

. Дьяволица (нем.)

Вернуться