Микаэл Абазян
Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена

От Автора

Идея создания этой книги не заставила себя долго ждать. Она стала обретать формы сразу после того, как я выпустил в свет свою первую книжку. Сам же процесс написания продлился целых шесть лет, в течение которых успела преобразиться как сама идея, так и изначально увиденные мною герои.

Герои… А действительно ли они являются таковыми? Полагаю, ответ будет положительным, ведь для того, чтобы противостоять серой бездуховности и циничной посредственности, стремящимся царить в наших сердцах, нужно быть смелым, открытым, в меру дерзким, сочувствующим и надеющимся на лучшее в ежедневной борьбе за счастье.

Много чего успело произойти за эти годы: маленькие радости и большие потрясения, блестящие успехи и обидные промахи, важные победы и досадные поражения – всего не перечислить. Что-то навсегда осталось в прошлом, а что-то лишь начало сдвигаться с места, и результаты этих движений откроются нам лишь через многие годы.

Однако какими бы трудными ни были времена, в которые живет Человек, он постоянно наблюдает за происходящим, размышляет об услышанном и увиденном, анализирует прочитанное и пережитое, пытаясь свести к общему знаменателю свои познания в области постижения обычного человеческого счастья.

Я уверен в том, что этому занятию человечество будет посвящать все отведенное ему время, прекрасно понимая, что вопрос «Что есть Счастье?» всегда будет оставаться открытым, до тех пор, пока…

Нет, я не хочу торопить события и не буду здесь и сейчас открывать то, что открылось моим героям в процессе их личного поиска. Пусть они сами расскажут о себе – у них это получится намного лучше.

М. А.

Май 2022

Всем, кто ищет

Пролог

Мой город, мой бессознательно любимый маленький город… Что же с тобой произошло? Что с тобой сделали?! Во что ты превратился!

Взгляни в лица своих людей! Они – то пустые, то злые, то грустные, то завистливые – какие угодно, но только не сияющие – давно уже начали терять человеческие черты. Каждый день мимо меня проходят сотни злых орков, закостенелых дикарей, выкрашенных кукол, ряженых манекенов и запуганных узников, а я тщетно продолжаю искать среди них хоть какое-то дружественное лицо, с которым можно было бы поделиться улыбкой. Я так и ношу ее на себе, будучи не в состоянии найти родственную душу.

Нет-нет, я не утверждаю, что в моем городе не осталось никого, на кого мне было бы приятно посмотреть, на ком остановился бы мой взгляд, или хотя бы чей вид не навевал мысли об обреченности на вечные мучения. Такие люди есть, но то ли их слишком мало, то ли остальных слишком много, а посему я снова возвращаюсь к своей неразделенной улыбке, которую «я так и ношу на себе, будучи не в состоянии найти родственную душу».

Злые орки смотрят на меня, и, вероятно, судят обо мне как о тронутом умом. «Тебя не огорчает все то, что ты видишь вокруг себя и не пугает все то, что доходит до твоего слуха? Тебе что, мало того, как с тобой обходятся власти, твои собственные подчиненные, да и мы сами, и ты нарываешься на конфликт прямо вот тут, на улице? Ты щуришься от этого солнечного света и продолжаешь восхищаться им? Представляем, сколько тебе отстегивают ежедневно, если ты вот так свысока смотришь на нас и на наш город”, – читаю я в их взглядах.

Закостенелые дикари зачастую внешне выглядят вполне светскими, образованными людьми, но первое же слово, сказанное ими, обличает их дикарскую натуру. Дилетанты и посредственности с самомнением, они могут меня вовсе не заметить, когда я буду проходить мимо них, потому что в их понимании это я не дотягиваю до их уровня, хотя сами по большему счету они не знают дела, в котором заняты благодаря «крышам» и «спинам», не разбираются в навязанных им «общепринятых» интересах, и даже не владеют языком, на котором разговаривают. Но они обеспечены и счастливы, и полагают, что город принадлежит им.

Мне почему-то кажется, что выкрашенные куклы происходят из закостенелых дикарей. Они знают, что им положено выкрашиваться так, как этого требует принятый стандарт, и они следуют этим правилам. Особого счастья (в моем понимании) это им не доставляет, потому что в их глазах я читаю: «Сейчас приду домой, сброшу с себя все эти одежды, сотру макияж… опять увижу свое «чужое» лицо, опечалюсь… Ну и ладно. Зато вечером я иду в ресторан с подругами. Нужно будет подобрать соответствующую одежду, накраситься-намазаться, чтобы выглядеть. Ведь весь цвет города сегодня вечером собирается именно там, где буду я!». Хотя может я и ошибаюсь в прочтении их потухших глаз, и на самом деле все эти вольты напряженности на дюймы их нарисованных бровей, все эти воинственные взгляды, искривленные рты и надломленные походки суть лишь завуалированные крики о помощи и жалобы на одиночество. Может быть, они не такие уж и холодные, и есть надежда на увлекательный диалог в компании… Хотя, о чем это я! Для этого нужно сначала расслабиться, глубоко вздохнуть и улыбнуться, а социум за этим всем следит. Никаких вольностей!

Находят они своих спутников сами, или же их семьи решают за них как будет протекать их оставшаяся жизнь – неважно. Во всяком случае довольно быстро происходит метаморфоза, и вот уже ряженые манекены сопровождают закостенелых дикарей. Их взгляды мне иногда кажутся не такими уж и мертвыми. Казалось бы, они начинают замечать вокруг себя объективную реальность, но почему-то и это не дает им повода для улыбок. Они сравнивают себя с себе подобными, находят разницу и начинают переживать по этому поводу, пряча все свои переживания глубоко внутри себя, чтобы потом, питаясь осознанием своей нереализованности, выпускать все чувства и эмоции наружу и выплескивать их на подоспевшие поколения в форме норм воспитания. «Не смог сам, не дай другому”, – таков их подсознательный лозунг. И поэтому улыбаться им приходится лишь по работе или по ситуации, после чего всегда можно мысленно вылить грязь на любого, для кого пришлось улыбнуться или кому пришлось польстить. Иначе уже им самим будут потом мешать крутиться в той области, в которой они оказались.

А запуганные узники… Всякий может оказаться запуганным узником норм, правил, взглядов, устоев, обычаев, верований и суеверий, глупости, необразованности, обмана, лицемерия, посредственности и страха…

Рецензент отложил рукопись, снял очки, вздохнул и, приподняв брови, наконец-таки заговорил.

– Ну что вам сказать? На продолжительную беседу у меня сейчас, к сожалению, времени нет, а если кратко, то мне кажется, что вам рано начинать появляться на публике. Зрителю не интересны равно как длинные диалоги, так и затянутые размышления. Присмотритесь к современному языку, к сегодняшнему стилю стиха, поинтересуйтесь, какие именно темы будут интересовать потенциального зрителя. Но опять-таки, я повторюсь: вам не стоит появляться на публике. Не берусь утверждать, но, быть может, вам было бы лучше заняться чем-то другим.

– Окей! Большое спасибо за то, что уделили мне время, – ответил его собеседник, протокольно улыбаясь в ответ и поднимаясь со стула. – Я учту ваши замечания.

Рецензент несколько удивленно приподнял брови и поверх очков, которые уже успел снова надеть, тем самым намекнув собеседнику на то, что он начинает работать с другими материалами и что более беспокоить его уже не следует, взглянул на выросшую перед ним фигуру. Улыбка не соответствовала произнесенному «тексту повиновения», а значит это был сарказм. «Мальчишка!» – только и подумал он о дерзком самоучке, добившимся его аудиенции. Он вернул рукопись в протянутую руку «мальчишки», перевел глаза на только что открытую папку с какими-то исписанными листами бумаги и более не отвлекался от работы, пока обитая кожей мебель и книжные шкафы не поглотили отзвуки закрывшейся двери, вернув комнату в натюрморт привычного стабильно-беспроблемного состояния покоя.

А дерзкий самоучка зашагал ровной, уверенной походкой к лестнице, спустился вниз, любезно попрощался с охранником, который впустил его в здание редакции пятнадцать минут тому назад, и вышел на улицу, где ему навстречу снова и снова шли толпы закостенелых дикарей, злых орков, выкрашенных кукол, ряженых манекенов и запуганных узников. Звали его Филипп Сэндмен.

Часть первая. Услуга

Глава 1. О Любви

В переводе с древнегреческого языка имя Филипп означает «любящий коней». Если покопаться в истории древних народов, то можно найти такое обилие символизма, связанного с конями, что об этом можно написать отдельный том (что, может быть, кто-то уже и сделал). Плодородие, мужество, бег времени, хаос космоса и гармония природы, связь как с реальным, так и с потусторонним миром, различные космические и солярные атрибуты – все это приписывалось коням в древних культурах.

Однако, на самом деле, на конях попросту ездили, как в прямом, так и в переносном смысле. Их использовали в тяжелых работах, в битвах, их хлестали, шпорили, били, загоняли, ели, приносили в жертву богам, покупали и продавали. Отсюда и происходит весь этот широкий спектр символизма. Где-то между всем этим была, конечно, и любовь, но человек склонен любить и боготворить лишь некие идеалы, а когда дело доходит до реального объекта любви он начинает его использовать. От использованных и ненужных объектов избавляются. Любовь же достается неодушевленным предметам и механизмам. И лишь неисправимые романтики продолжают петь песни о временах, когда нефтяные хранилища иссякнут, ночи станут холодными, и мы снова воззовем к нежной и благородной конской силе, зная, что они не откажут. Будет ли после этого человек их эксплуатировать или нет нам сегодня, конечно же, трудно предположить, но пока что такой перспективы мы не наблюдаем, продолжая ездить на всем, на чем только возможно.

Это в целом. А так, конечно же, в человечестве есть созидательная сила, иначе этот мир давно бы уже канул в Лету. Сила, дающая надежду тем, кто по всем показателям должен был уже окончательно отчаяться; сила, ведущая будущих великих творцов дорогами опыта и коридорами ошибок; сила, призывающая поднять свои мечи тех, кто рожден для боя с серостью и бездушием. Некоторые именуют эту силу Любовью.

Так вот и ходил наш «любитель коней», «дерзкий самоучка», или просто Филипп много лет по улицам города, населенного закостенелыми дикарями, злыми орками, выкрашенными куклами, ряжеными манекенами и запуганными узниками. Ходил и искал любое возможное воплощение этой силы, подавая ей сигнал своей легкой улыбкой.

То ли дело было в возрасте, то ли в затянутости и неопределенности результата процесса поиска, но в последние годы Филипп заметно изменился. Пройди он сегодня мимо вас на улице, вы бы вряд ли узнали в нем того самого Филиппа, который восемь лет назад вышел из здания редакции с картонной папкой в руках. Нет, он не стал сутулым, но осанка говорила о некоем грузе, давящим на его плечи. Шаг его был таким же ровным, но казалось, что в любой момент он может оступиться, чего не было раньше. Высокий и широкоплечий, он тем не менее казался маленьким и уязвимым. Но всего сильнее нынешнего Филиппа от прежнего отличало отсутствие улыбки.

Лицо Филиппа одновременно и скрывало, словно под некой маской, горячее сердце и ищущую душу, и предательски выдавало нелегкий жизненный опыт, который он приобрел в прошлом, идя по однозначно негладкому пути. Какими бы благородными ни были черты его лица и как бы ни позволял его глубокий взгляд предположить о достоинстве, с которым он справлялся с выпадавшими на его долю испытаниями, отсутствие искренней счастливой улыбки с легкостью лишало его своей уникальности, и вместе с остальным электоратом Филипп продолжал ходить по улицам города.

Он уже почти забыл, чего именно он искал…

Глава 2. Появляются Драконы

Проснувшись ранним апрельским утром, Филипп полежал еще какое-то время в постели, рассматривая нелепые узоры на потолке комнаты. В его понимании они полностью гармонировали с духовно-интеллектуальным уровнем, который хозяева квартиры смогли достичь в течение многих лет своей жизни. Тем не менее жизнь распорядилась именно так, а не иначе, и именно он должен был ежемесячно отстегивать определенную сумму и быть благодарным судьбе за то, что платит именно столько, и именно они были хозяевами, обладающими правом напоминать, если он забывал об очередной дате выплаты, и ставить свои условия.

Но Филиппа давно уже не беспокоила материальная сторона своей жизни. Он прекрасно справлялся с расходами на еду, знал где можно купить добротную одежду и обувь и когда именно это нужно было делать, и обладал необходимой технической базой в виде старенького, но вполне устраивавшего его нужды лэптопа, доставшегося ему от старшего брата. Тот, не видя никаких перспектив в развитии своей страны, эмигрировал лет десять тому назад, и, к своему же счастью, довольно скоро нашел себе работу на другом полушарии. Сейчас он редко выходил на связь, да и Филипп не был особо разговорчив перед экраном монитора. Он предпочитал живое общение в каком-нибудь клубе, кафе или баре.

Наконец, он решился вылезти из-под одеяла и подойти к окну. Было воскресенье. Дождливое пасхальное апрельское воскресенье. Гражданские и духовные праздники в этом году объединились в четырехдневный уикэнд, и весь город вдоволь нагулялся.

– Они еще после пятничной гулянки не пришли в себя, а тут еще и суббота дозу добавила, – сказал он вслух, стоя у окна и слегка улыбаясь, когда увидел, как двое мужчин, видимо совсем недавно проснувшихся после пьянки и вышедших наружу, сначала пытались сориентироваться на местности, пошатываясь и протирая глаза, а затем вместе направились куда-то.

С высоты своей квартиры, арендуемой на восьмом этаже элитного здания, Филипп созерцал этот город, с которым была связана вся его жизнь. Здесь он родился, вырос, получил образование, вкусил прелести молодости и горечь ее же ошибок. Здесь он услышал музыку, на которой вырос и которую лет через пятнадцать с упоением играл сам. Здесь он выучился писать буквы и цифры, а лет через тридцать написал свой первый корявый рассказ. По улицам этого города он ходил и продолжает ходить, хотя сам уже не знает, чего ради. Раньше он хотел сделать этот город счастливее, и улыбка не сходила с его лица. Многие считали это признаком легкомыслия. Некоторые даже говорили ему об этом, после чего оба погружались в интересную (с точки зрения Филиппа) дискуссию. Но годы безответной любви взяли свое, и дух его в какой-то момент надломился.

С того дня, когда Филипп в последний раз отложил ручку в сторону, потянулся в кресле и сказал самому себе вслух «Хорошо!», после чего отхлебнул давно уже остывший кофе, о котором лишь только вспомнил, прошло уже лет шесть. Несмотря на увеличившиеся объемы выпиваемого им кофе, все дальнейшие попытки что-то создать летели в мусорное ведро, а одобрительные заключения сменились на тихие вздохи.

Несмотря на то, что все еще моросил вчерашний дождь и потолок хмурых облаков разной степени серости пропускал лишь рассеянный солнечный свет, картина мокрого и пустого города, открывавшаяся взору Филиппа, манила его на прогулку. Через стекло закрытого окна он чувствовал этот весенний аромат, способный с легкостью одурманить разум любой творческой натуры.

«Воскресенье. Утро. Дождь. Пустой город. Сегодня не будет ни концерта, ни Пасхи, ни чего-либо другого, что заставит этот день засесть в памяти, – размышлял он, оправдывая созревшее решение прогуляться. – Я не любитель мокнуть под дождем просто так, но грех будет не дополнить собой такой ренуаровский пейзаж!»

С этой мыслью он отошел от окна, наспех собрал постель, оделся. Среди висящих в шкафу курток Филипп специально выбрал такую, которая непременно промокла бы после часа прогулки в такую погоду, но не дала бы ему замерзнуть.

– Позавтракаем где-нибудь в городе, – вслух поделился он мыслью с самим собой, надевая кепку.

Самые ранние кафе открывались лишь часа через два. Находились они неподалеку от того места, где он снимал квартиру, а посему было решено нагулять аппетит, совершив долгую прогулку по самым длинным в городе улицам и проспектам.

«Телефон, ключи, бумажник, музыку в уши… Нет, сегодня пусть будет без музыки», – словно что-то подсказало ему, с чем он мгновенно согласился и вернул наушники обратно на стол.

Сегодня Филипп слушал музыку падающих капель, пение поющих птиц, шорох трущихся о мокрый асфальт покрышек автомобилей, когда те время от времени проезжали мимо. Через всю эту утреннюю симфонию красной линией проходила монотонная тема его каблуков. Сконцентрировавшись на ней, он пару раз не углядел шатких мозаичных плиток, которыми был выстлан тротуар, и, наступив на них, немедленно был обрызган собравшейся под ними грязной водой. Но это не расстраивало его, даже несколько веселило.

Уже час прошел с тех пор, как метроном каблуков начал отсчитывать секунды его утренней прогулки. Филипп завернул на неширокую улицу, пересекающую два параллельно идущих проспекта. Пора было ему начинать обратный путь.

Вся эта гармония утренней меланхолии оправдывала сегодняшний утренний выход на все сто. Филипп был бодр, свеж, он нагулял аппетит и начал было предвкушать то, как уже где-то к концу текущего часа он зайдет в одно из своих излюбленных кафе и закажет себе омлет со шпинатом, на который настраивался последние пару дней, и чай с большим круассаном. Или же нет: он пойдет в другое заведение – их пирожные особенные, они…

Ведя такую вот гастрономическую беседу с самим собой, Филипп на какой-то миг потерял зависимость от метронома жизни, озвучиваемого его каблуками. Что-то заставило его оторвать взгляд от тротуара и поднять голову. Он обнаружил, что снова легко улыбался. На какую-то долю секунды он подумал: «Как восемь лет назад!».

В тот же момент краем глаза он почувствовал какое-то движение справа, на противоположной стороне улицы. Неторопливо повернув голову, он начал было фокусировать взгляд на молодом человеке, который глядел на него и махал ему рукой, идя в противоположном направлении. Мозг Филиппа уже начал было вспоминать личность приветствовавшего его, а рука начала инстинктивно подниматься в ответном приветствии, но вдруг словно что-то ударило его в грудь, заставив застыть на месте перед перекрестком, раскрыв от удивления рот. На самом деле никакого удара не было. Его прямолинейный, равномерный, спланированный мирный ход был резко прерван внезапно появившейся из-за угла смуглой девушкой лет двадцати, перебежавшей ему дорогу в сантиметрах от того места, куда должна была ступить его нога, завершая очередной шаг. Видно было, что она куда-то торопилась, потому что, обронив вежливое «Ой, простите!», она, нетерпеливо теребя завившиеся от дождя длинные волосы, стала ждать, пока проедут один за другим шесть автомобилей, преграждавших ей путь к противоположному тротуару.

Казалось бы, ситуация не выходила за рамки бытовых, но Филипп продолжал стоять, как вкопанный, с удивлением изучая ту, из-за которой его планы на первую половину дня в миг рухнули. Голода не было, как и не было дождя, изрядно пропитавшего собой куртку, не было также и губительных бесплодных шести лет. Был он, была она, и был шестой автомобиль, физическое присутствие которого все еще удерживало ее в непосредственной близости.

Боковым зрением девушка почувствовала, что Филипп продолжает разглядывать ее, но она не оглянулась на него явно, а лишь улыбнулась, стоя в пол-оборота к нему и зная, что ее улыбка не ускользает от его взора.

Филипп видел эту улыбку и узнавал в ней себя самого. Он вдруг почувствовал в себе рост каких-то неведомых ему ранее сил, вероятно населивших его только что, а может быть и существовавших в нем с самого рождения, но ждавших определенного стечения обстоятельств, чтобы проявиться. Словно длинные драконьи тела циркулировали они в нем, грея кровь и показывая неведомо откуда пришедшие картины. Вот его улыбка, которая оказалась у другого человека, и он этому рад. Вот он сам, идущий по мокрому тротуару в мокрой куртке и забрызганных грязной водой джинсах. А вот его старый рабочий стол с лежащей на нем раскрытой тетрадью. Вот кто-то хлопает в ладоши и говорит: «Так, собрались! Начинаем!», и он узнает свой голос. Кто-то машет ему с противоположной стороны дороги, к которой уже приближается девушка, остановившая метроном его каблуков…

Он смотрел ей вслед, видел, как она удаляется в сторону проспекта. Очередная мысль – на этот раз о том, что он может никогда больше ее не увидеть – вывела его из ступора, и он пошел вслед за ней, ускоряя свой ход и незаметно превращая его в легкий бег. Тут только он заметил, что в руке у нее было что-то напоминающее костюм на вешалке и в прозрачном полиэтиленовом чехле, но костюм этот был, скажем так, немного староват. Веков эдак на пять.

«Актриса!» – засело в голове Филиппа. Костюм и здание Театрального института, который был совсем недалеко от места их встречи и в который она, скорее всего, и торопилась, не оставляли шанса ни одной другой версии. Драконы его сознания готовы были его разорвать, если бы он ошибся, и сам он мог бы пойти на спор, что все именно так и обстоит.

Красный свет на перекрестке сократил расстояние между ними, но лишь настолько, чтобы Филипп смог увидеть, как девушка проходит в открывшуюся на ее звонок дверь служебного входа в Молодежный театр, располагавшийся в здании института, и исчезает внутри.

Филипп стоял на перекрестке, криво улыбаясь уголком рта. Он не знал, что будет дальше, кто и какую роль сыграет в его дальнейшей жизни, но был уверен, что здесь ему суждено было оказаться лишь пройдя через все эти бесплодные годы.

Драконы внутри него напомнили о том, что он все еще имеет шансы вовремя совершить ритуал принятия вожделенного завтрака в любом из объектов, о которых он думал ранее. Еще раз посмотрев на закрытую дверь, Филипп продолжил свой путь вверх по проспекту в сторону «омлетного царства».

Прошло еще два часа, прежде чем он зашел в свою комнату, повесил куртку рядом с радиатором, умылся, подошел к окну, что-то вполголоса пробормотал, после чего сел за стол, достал из ящика и осторожно раскрыл толстую тетрадь в твердом переплете, будто пытаясь не вспугнуть написанные там слова. Беглым взглядом пробегая по попадавшим в его поле зрения наброскам и тщетно пытаясь вспомнить те условия и ситуации, в которых они были созданы, он в конце концов отлистал несколько чистых страниц. Сосредоточившись, Филипп взял ручку и начал записывать слова, которые открылись ему примерно в тот момент, когда закрылась дверь служебного входа в театр. Он не боялся упустить что-то или вдруг подобрать неверные слова: их ему диктовали изгибающиеся и набирающие силу Драконы.

Говорят, город – это люди, живущие в нем.

Мой город не вытерпел моего счастья, он изъел себя завистью и захотел уничтожить меня. Для этого он использовал все возможные средства, основные из которых – ложь, лесть и деньги – он использовал с особым цинизмом. Ни одно из Животных Шэн-Сяо не избежало участи видеть меня униженным и осмеянным, и почти никто из близких мне людей не устоял перед соблазном пнуть обессиленное, павшее тело.

Но Дух так и не был выбит из него. Он держался, укреплялся с каждой новой пощечиной и каждой новой раной. В какой-то момент я почувствовал некое успокоение, как будто кто-то или что-то сообщило мне о скором изменении в равновесии сил. Мне было дано время на то, чтобы я привел себя в порядок, залечил раны, красиво оделся и встал в полный рост.

В это самое время Город и сломал свои зубы, и у меня появилась возможность вернуть себе свое счастье.

Он отложил ручку, перечитал написанное, потянулся в кресле и уверенным голосом сказал:

– Хорошо!

Глава 3. «4-2»

Имя Филиппа Сэндмена не входило в число тех популярных имен, которыми пестрели городские афиши, газетные развороты и обложки журналов, и оно, скорее всего, ничего бы не сказало случайному прохожему, если бы вы остановили и спросили о нем. Однако в кругах, связанных со сценическим искусством, его уже успели услышать немало актеров, режиссеров и музыкантов.

В свое время Филипп был в курсе происходивших в городе интересных театрализованных мероприятий и посещал по возможности их все. Он ненадолго расстраивался, когда выходило так, что два интересных спектакля игрались в одно и то же время на разных сценах, но, выбирая одну из них, он погружался в атмосферу вечера и забывал о потере.

Конечно же, у него были свои предпочтения, были любимые театры и постановки. Какие-то из них он смотрел на протяжении многих лет, так что даже большинство актерского состава успевало смениться (что иногда положительно сказывалось на спектакле), но бывали случаи, когда интерес Филиппа к определенным спектаклям начинал ослабевать. Тем не менее он продолжал их посещать (конечно же, если в это самое время не было чего поинтереснее) до тех пор, пока они не начинали раздражать его. Тогда он делал для себя некоторые выводы и оставлял эту постановку в прошлом.

Особое место в его жизни занимали театральные фестивали, которые ежегодно проходили в городе. Он к ним готовился так, словно сам должен был участвовать в них, он ими жил, он знал о них все: кто участвует, когда, в каком театре, на какой из спектаклей нельзя опаздывать (что было практически неизбежно в силу удаленности театров и нарастающих отставаний от графика), а каким можно было и пожертвовать. Во время таких вот фестивалей и происходило знакомство с актерами и режиссерами, которое впоследствии уже с легкостью упрочнялось в силу общительной натуры Филиппа. Продолжая общаться с актерами, он узнавал о готовящихся к постановке новых спектаклях, многие из которых реализовывались молодыми студенческими коллективами, после чего напрашивался на посещение отдельных репетиций. Ему почти никогда не отказывали и помогали попасть в зал: когда студенты чувствуют, что к ним проявляется интерес, они всегда с удовольствием демонстрируют свои способности. Главное, чтобы группой не руководил какой-нибудь режиссер с характером. Тогда уже сами студенты говорили: «Ой, только не надо появляться во время репетиции».

Обо всем этом Филипп вспоминал в понедельник утром, когда ровным шагом шел он туда, куда сутки назад нырнула девушка со средневековым костюмом – в Театральный институт. Учебный год приближался к экзаменационной фазе, и это уже ощущалось в атмосфере, в которую погрузился Филипп, когда вошел в фойе здания. Тут было немало молодежи, лица которых были чем-то по-хорошему обременены, они все к чему-то готовились, были на чем-то сосредоточены.

По старой памяти, повернув направо и дойдя до лестницы, Филипп поднялся на второй этаж, прошел по коридору и подошел к предпоследней двери, которая оказалась открытой. В глубине помещения спиной к нему стоял пожилой седовласый мужчина, который, удерживая рукой занавеску, наблюдал через закрытое окно за чем-то, происходившим в это время на улице. Должно быть, он услышал стук приближающихся шагов, и когда убедился, что идущий остановился именно у его двери, он обернулся. Приподнятые брови, безмолвно вопрошающие «Да-да?», через мгновение дополнились лучезарной улыбкой под пушистыми седыми усами. Он отпустил занавеску, вытянул руки и зашагал навстречу улыбающемуся Филиппу.

– Сэндмен! Как давно я ничего не слышал о тебе! – нарушил тишину второго этажа обитатель кабинета заведующего учебной частью, рядом с дверью в который недавно добавилась еще одна табличка: «Заведующий репертуарной частью театра». Обнявшись с Филиппом и похлопав его по плечу, он некоторое время смотрел в его глаза, словно пытаясь там что-то разглядеть, а затем спросил:

– Ну что, выкрутился?

– Пока не знаю, Альберт, но есть все шансы.

– Мне такой расклад по душе. Мучать тебя вопросами не стану, знаю, что, если надо будет – сам расскажешь, – говорил он бархатным басом. – Я знал, что ты выкрутишься. У всех это бывает, но не все знают, как с этим бороться.

– Да я особо и не боролся. Просто прошло все. Притупилось как-то. Отсохло и отвалилось.

– В твоем случае, видимо, это и было нужно. Время прошло, и ты это пережил. А теперь снова улыбаешься. Постарел ты, правда, седина вон появилась… С работой-то как?

– Нормально, не жалуюсь. Мне хватает.

– Живешь там же?

– Нет, квартиру снимаю, – ответил Филипп, слегка ослабив улыбку.

– А… дом? – на лице Альберта нарисовалась некоторая удивленность.

– Нет дома, – сказал Филипп, глядя в глаза собеседнику. – Продал я его.

Не было в его голосе сожаления, не было и агрессии, лишь легким форшлагом промелькнула какая-то тень. Но на лица обоих вернулась улыбка, когда следующей фразой Филипп перевел тему разговора.

– Альберт, ты ведь до сих пор всеведущ, не так ли? Знаешь все обо всех: кто чем занят, у кого какие планы, кто от нас уходит, а кого мы ждем… Верно?

– Ну-у, – потянул тот, делано смутившись и опустив глаза в пол, – мое тщеславие удовлетворено. Я все еще в форме, мой друг, и если чем смогу тебе помочь – помогу, если только это не противоречит правилам и законам.

Он вернулся к своему рабочему столу и грузно опустился в кресло, жестом приглашая Филиппа занять место напротив него, что тот непременно и сделал.

– Скажи мне пожалуйста, Альберт: правда, что хотя бы в одной из готовящихся студенческих постановок действие происходит в средние века?

Альберт удивленно приподнял брови. Он ждал, что Филипп попросит пролить свет на что-нибудь более интригующее из того, что он знал. Например, он был бы не прочь обсудить недавние пертурбации в структуре руководства, рассказать о пикантных нюансах из жизни ведущих преподавателей, поделиться деталями скандала, связанного с размолвкой проректора, или хотя бы просто посплетничать о самых привлекательных особах из студенческого состава.

– В средние века? – выйдя из ступора и начав двигаться, забормотал он. – Средние века… Подожди, подожди…

Он протянул руку к какой-то папке, лежащей на столе, потом передумал, затем произнес: «А, ну да!» и все же взял эту папку в руки, открыл ее и принялся перебирать находившиеся в ней листы бумаги.

– Ну ты и спросил! Никогда бы не подумал… – говорил он, продолжая перебирать бумаги. Найдя то, что искал, он принялся читать про себя написанное на белом листе. Дойдя до конца, он вынес свой вердикт:

– У нас есть два спектакля, действия которых происходят не в наше время: «Антигона» по Софоклу, и шекспировский Ромео со своей Джульеттой. На средние века более тянет последний…

– …и на те костюмы, которые я увидел, – спокойно и удовлетворенно докончил фразу Филипп. После этого он поведал Альберту историю о том, как случайно встретил на улице «смуглую девушку лет двадцати», как по костюму в ее руке догадался о роде ее занятий и как узнал, куда именно она направлялась. – Ты меня знаешь, Альберт: я буду не я, если не поговорю с ней. Будь что будет, но свое «Спасибо!» я ей должен высказать.

– Да, ты не изменился. Каким романтиком был, таким и остался. И ты молодец! У многих молодых и вполне успешных людей не хватает ни чувств, ни решимости их выразить, ни трезвого ума, чтобы оценить все за и против, и даже если все говорит против – сделать то, что они на самом деле хотят. Ладно, я так понимаю тебе нужно еще узнать, где и когда их найти можно будет, верно?

– Верно.

– Так… Это у нас четвертый курс, вторая группа… – Альберт снова вернулся к папке, нашел среди бумаг расписание и прошелся пальцем по крайнему левому столбцу, пока не нашел строку, начинавшуюся с «4-2». Палец свернул направо, и сразу же остановился в столбце с шапкой «Понедельник». Альберт оторвал взгляд от бумаги, улыбнулся правым уголком рта, закрыл папку и откинулся в кресле, продолжая смотреть на Филиппа, которому прекрасно был знаком этот взгляд, безмолвно говорящий: «Да, я в очередной раз нашел то, что вы искали и не могли найти. Пусть это носит формальный характер, но все же я буду польщен, если вы признаете мою исключительную компетентность!».

– У всеведущего Альберта опять нашелся ответ! – сыграл на его бескорыстном тщеславии Филипп.

– Они репетируют прямо сейчас в репетиционном зале номер два, вероятно разыгрывают мизансцены, так что особо там не расходись. Режиссер у них ни рыба ни мясо, из новых – ты его не знаешь. Пробудут там до полудня, максимум до половины первого. Сегодня же у них есть и часы на сцене – от двух до пяти. Так что ты еще спокойно успеешь купить ей цветы. Имя узнаешь сам. Пусть она сначала вообще там окажется… Не забывай нас, заходи.

Он понимал, что своего собеседника, получившего столь ценную информацию, уже трудно будет удержать в кабинете. Предвосхитив события, Альберт встал, подошел к улыбающемуся Филиппу и крепко обнял его.

– Удачи тебе! Все будет хорошо! – сказал Альберт и проводил его до двери, а после так и остался стоять, глядя вслед спешившему прочь из правого крыла обладателю Кода Счастья в форме цифр «4-2» и слов «репетиционный зал номер два».

Филиппу теперь нужно было переместиться в левое крыло, подняться на второй этаж и пройти до конца. Остававшиеся полчаса до полудня нужно будет прождать в непосредственной близости от двери. Осечки быть не должно.

Единственным, что Филипп утаил от Альберта, было то, что у него в голове возникла идея, здоровая бредовая идея, продолжая разрабатывать которую он и подошел к двери, над которой красным светом горело небольшое табло со словами «Идет репетиция!».

Глава 4. Принц Датский

«Двадцать семь минут до полудня, а может и больше, если режиссер не очень силен с расчетом времени…»

Перспектива простоять здесь, в конце коридора с полчаса особо не привлекала. Еще неделю назад в подобной ситуации Филипп надел бы наушники, включил бы свой плеер и, бесстрастно наблюдая за происходящим за окном, прослушал бы какой-нибудь из альбомов, который бы его душе в тот момент захотелось. Сегодня же он не был в подобном расположении духа, и ему нужно было как-то использовать это время.

Самый простой вариант мгновенно всплыл в его воображении: за углом находилась небольшая забегаловка, в которой вполне сносно готовят. Кроме утреннего кофе Филипп сегодня еще ничего не ел, и поэтому этот вариант он немедленно принялся осуществлять. Купив там пару пончиков с джемом и бутылку лимонада, он принялся еще раз обдумывать свою идею, как бы проверяя в последний раз свою готовность и самого себя.

«Действительно ли я хочу этого? Да. Действительно ли я смогу это осуществить, если позволят обстоятельства? Процесс покажет. Что, если все пойдет не так, как я себе представляю? Не могу ничего сказать сейчас, поедая второй пончик. Будем действовать по обстоятельствам.»

Этот диалог с самим с собой продлился минут пятнадцать. Вопросы всплывали из ниоткуда, ответы на них, в основном, были уже готовы (скорее всего сами ответы и формировали вопросник). Лишь один вопрос, который Филипп задал себе, все еще оставался без ответа. Он возник в момент, когда Филипп вышел из кафе и встал у перехода в ожидании зеленого света на светофоре. Он не думал ни о той девушке, встречи с которой он так ждал, ни о том, кто же это у них такой строгий режиссер, которого он не знает, и даже не о своей бредовой идее, утаенной в разговоре с Альбертом. «Что ждет меня внутри?» – вопрошал он сам себя. Ответа не последовало. Видимо, это был единственный вопрос, который он должен был задать себе. Может быть ему правильней было бы остаться там, в коридоре, с музыкой в наушниках, которая рассеяла бы его мысли и сконцентрировала на чувствах?

Зеленый свет напомнил ему о том, что время не знает остановок. Филипп вернулся в реальность, убедился в том, что водители-беззаконники ему не угрожают и начал спешно переходить улицу.

К закрытой двери со все еще горевшими красным светом словами «Идет репетиция!» он подоспел за минуту до полудня. В коридорах к тому времени было уже немало народу. Это дало Филиппу повод засомневаться в том, что он не упустил нужный момент. Еще немного помедлив, он все же решился заглянуть внутрь помещения. Подойдя вплотную и взявшись за холодную дверную ручку, он приложил ухо к двери, предварительно оглядевшись и убедившись в том, что за ним никто не наблюдает. Филипп очень уважал процесс репетиции и никоим образом не хотел помешать тем, кто находился за этой дверью. Но был ли там кто-то вообще?

В какие-то доли секунды произошло сразу несколько событий: звук пришел откуда-то из двери прямо в его кость, холодная ручка ожила и попыталась вырваться из его руки, и поток разреженного воздуха резко начал затягивать его в помещение, открывшееся его взору вместо отошедшей на задний план двери. Какая-то неведомая сила оттащила Филиппа за шиворот и поставила его на вполне объяснимое (с точки зрения покидавших помещение) расстояние от двери. Из помещения вышел человек лет сорока, от которого несло перегаром.

«Точно! Не знаю его. Альберт был прав.»

Зафиксировав образ вредного режиссера, Филипп прошелся перед порогом двери, пытаясь заглянуть внутрь зала. Как ему показалось, там было человек десять. Судя по жестикуляции говорящего, группа обсуждала что-то важное. С виду он бы уверен в том, что говорил, а слегка склоненная набок голова наводила на мысль о том, что он пытался в чем-то убедить своих собеседников. Еще двое парней стояли в сторонке. Говорили они, как показалось Филиппу, о чем-то другом и не очень в данный момент важном, на что указывали легкая улыбка говорящего, который стоял к нему лицом, и звонкий смех собеседника с бритым затылком. Они первыми направились к выходу.

Филипп быстро занял позицию у окна и принял скучающий вид. Выходя из зала, бритый бросил на него свой взгляд, а затем с удивлением раскрыл свои слегка припухшие глаза и звонко окликнул его:

– Дядя Филипп!

Филипп продолжал стоять у окна, только вид его изменился со скучающего на пойманного с поличным. «Вот это поворот!» – только и успел подумать он, неуверенно оглядываясь, как парень продолжил:

– Дядя Филипп, не узнали меня? Я Аарон. Аарон, принц Датский!

Чары забытья мгновенно спали с Филиппа, и теперь он уже звонким голосом воскликнул:

– Аарон! Вот это встреча! Как ты вырос!

Говоря «вырос», Филипп выражал общее удивление от вида своего приятеля, с которым они не виделись более десяти лет. Аарон не отличался высоким ростом. Однако в плане телосложения он вполне мог быть первым среди сокурсников.

Они обнялись, и Аарон как общий знакомый представил своих друзей друг другу.

– Артур, мой однокурсник. Филипп, папин старый друг.

– Все же в Театральный поступил, – сказал Филипп, поглядывая на проем в двери, откуда пока еще кроме этих двух никто не выходил. – Дома не против были?

– Были, – с гордостью отвечал Аарон, – но все улеглось к концу первого курса. Сейчас я уже на четвертом.

– Простите меня, Филипп, Аарон, мне нужно бежать, – с виноватым видом перебил, улыбаясь, их общение Артур.

– Да, конечно. Пока, – ответил Филипп.

– Давай, Арт, беги. В два – в зале! – напомнил Аарон, и продолжил:

– Вот. Сейчас четвертый курс вот заканчиваем, над дипломной работаем. В июне – сдача. Какими судьбами у нас оказались?

– Потом расскажу. Сейчас мне вот что скажи, у вас в два репетиция в зале, так?

– У Альбрехта справлялись? – довольно улыбнулся Аарон.

– Дразниться ты еще не разучился, принц Датский? – похлопав по плечу, не ударил лицом в грязь Филипп. – Альберт – уважаемый человек. Уверен, ты это уже сам понял, и не роняешь его авторитет при других. Так что ж – в два репетиция в зале?

– Угу, – кивнул Аарон. – Хотите зайти? Режиссер вредный нам попался. Зануда, да и вообще…

– Да, интересно понаблюдать за тем, как сегодня работают молодые. Курс большой у вас? – наконец-таки начал переходить к теме Филипп.

– Шестнадцать человек.

«Плохо считаешь, брат, или же кто-то остался за стеной», – прокомментировал происходящее внутренний Филипп.

– Ну-у, неплохо, – вяло потянул внешний. – Ну что ж, я зайду, – сказал он, пытаясь сделать намек на то, что разговор переносится на «после репетиции» в районе пяти вечера. Однако, как бы спохватившись, он спросил:

– У вас на курсе есть такая смуглая, длинноволосая, среднего роста девица?

– Даже две. Обе смуглые, длинноволосые, одна чуть выше, только комплекции разные. Агнесса и Зои. Одна из них сегодня не пришла на мизансцены, но к двум должна быть.

Как раз в этот момент остальная группа начала покидать помещение. Сообразительный Аарон отошел к окну и начал откусывать заусенец на указательном пальце левой руки, а Филипп молча вглядывался в лица студентов.

Двое юношей… Одна девушка… Еще две… Тройка парней… Она!

Филипп обернулся и вопросительно посмотрел на Аарона, отгрызавшего надоедливый заусенец. Занятие это, видимо требующее предельной концентрации, не дало ему сразу воспринять взгляд Филиппа как вопрос «Вот она! Как ее зовут?». Филипп просящим взглядом указал на нее, вдоль по коридору удалявшуюся от них, а потом, опять-таки взглядом, спросил: «Кто это?». Сплюнув откусанный кусочек кожной ткани, Аарон кивнул и уверенно произнес, не беспокоясь о том, что на их диалог могли обратить внимание однокурсники:

– Агнесса.

Глава 5. В тени амфитеатра

Дабы не привлекать к себе особого внимания, Филипп зашел в зал аж за двадцать минут до начала репетиции. Для пущей надежности он расположился в одном из затененных кресел амфитеатра, из-под которого доносились приглушенные голоса двоих парней, беседовавших на автомобильные темы. Общая обстановка, включая эти голоса неизвестных ему людей, как нельзя лучше расположила Филиппа к воспоминаниям о том, как раньше, еще ребенком, он приходил сюда на новогодние представления, после которых непременно получал подарки и красивые мешки с конфетами.

Хотя тогда он еще и не знал значения этого слова, ему нравилась атмосфера происходящего. Все были причастны к чему-то волшебному, все ждали чего-то, все проникались приключениями, разыгрываемыми актерами на сцене. В его детское сознание запало то, что все вокруг него – и сверстники, и их родители – улыбались и делились улыбками друг с другом. Поначалу ему, правда, казалось немного странным то, что один из действующих лиц всегда говорил голосом его отца. Как бы он ни хотел, чтобы хоть в следующий раз папа оказался рядом с ним и поучаствовал в этом интересном событии, тот всегда появлялся после того, когда все заканчивалось.

Годами позже отец рассказывал ему о том, как создавался этот театр, кто стоял у его истоков и почему его назвали Молодежным. Группа дерзких молодых студентов театрального училища, в числе которых был он сам, решила создать свой театр. В относительно молодом городе такие идеи было сравнительно несложно реализовать. Были бы средства, как говорится. Энтузиазма у студентов было не занимать, и они предприняли все необходимое для того, чтобы получить эти средства, определиться с местом, договориться с муниципальными службами и к началу следующего театрального сезона открыться всем – себе в том числе – на удивление. Их курс был руководим именитым режиссером, который был ими всеми любим. Особо упрашивать его не пришлось, и он согласился стать их художественным руководителем.

Шли годы. Театр укреплял позиции, ежесезонно радуя своими интересными постановками. Слух о нем быстро перекинулся не только за границы города, но и страны. «Фестивали, гастроли, встречи с мировыми именами, «нет ли лишнего билетика?» – вся эта атрибутика, присущая нормальным театрам, применялась к чему-то, что мы создали своими собственными руками, ты понимаешь?» – восторженно объяснял он сыну, а Филипп лишь послушно кивал в ответ. Он слушал, пытался представить, как все это происходило в жизни, как выглядели в молодости все эти взрослые мужчины и женщины, к которым он обращался просто по именам, а другие – с многочисленными эпитетами, с поклонами и благоговением. Нередко он задумывался, уходя мыслями во что-то свое, и отец замечал это. Ему начинало казаться, что Филиппа особо не интересуют эти истории, и он все меньше возвращался к своему прошлому.

Когда же отца не стало, Филипп на какое-то время стал частым посетителем театра: ходил на репетиции, на открытия сезонов, поздравлял знакомых актеров со знаменательными датами. Позже и этот огонь угас в нем, и в последние годы он лишь сливался с толпами людей, приходившими проститься с любимыми героями их юности, некогда входившими в труппу, собравшуюся из дерзких молодых студентов театрального училища.

Дверь в зал открылась. Вошли двое парней. Вполне вероятно, что он видел их два часа назад, но, будучи увлеченным поисками Агнессы, не запомнил. Подумав, что он может быть замечен, Филипп переместился на еще более затененное место в своем ряду. Тем временем двое молча расположились в первом ряду партера и начали готовиться к выходу на сцену, а в зал вошли еще трое. Их он вспомнил сразу по ярким цветам курток, в которых они выходили из репетиционного зала: Красный, Синий и Зеленый. Эти трое были в прекрасном расположении духа и галдели так, будто им неделю не давали возможности общаться, и теперь они должны были в течение нескольких остававшихся до репетиции минут рассказать друг другу о происшедших с ними событиях. «Забавные ребята», – подумал Филипп, с улыбкой на лице наблюдая за ними. Минутой позже вошли, как ему показалось, все остальные, среди которых были Аарон с Артуром, Агнесса и еще четыре студентки, двух из которых он вспомнил.

В течение всей их недолгой первой встречи Филипп пытался понять, что же необычного он увидел во внешности Артура. Этот вопрос не давал полностью сконцентрироваться на неожиданной встрече с Аароном, и даже после того, как Артур оставил их у входа в зал, эта мысль нервно царапала его изнутри. Лишь сейчас, когда Филипп увидел его с высоты амфитеатра, ответ озарил его, появившись так же, как и сам вопрос – непонятно откуда. Помимо того, что он был похож на модели из журналов мод конца 50-х – начала 60-х годов и его внешность практически не имела изъянов, прическа была симметричной относительно вертикальной оси. Даже изображение на его майке представляло из себя какую-то правильную геометрическую фигуру, и Филипп предположил, что не удивился бы, если бы в зеркале он увидел тот же самый образ, что и в реальной жизни.

Его мысли развеяли вошедшие в зал через минуту после студентов режиссер с ассистенткой, которая закрыла за собою дверь.

Несколько раз пересчитав собравшихся, Филипп убедился в том, что лишь четырнадцать из шестнадцати студентов собралось на репетицию. Кто-то расположился перед сценой, кто-то в первых рядах партера, а режиссер с ассистенткой ушли вглубь зала. Включился микрофон, и прокуренный голос заполнил эфир.

– Все на месте? – довольно сухо прозвучал вопрос.

– Как всегда… Да… – почти одновременно ответили Зеленый и Синий, как будто обращались именно к ним. Красный лишь широко улыбнулся, глянув на них. Вероятно, он тоже хотел добавить свой голос к хору, но опоздал.

– Ладно, подождем еще минут пять, а пока что давайте на сцену те, кто должен работать.

С места тяжело поднялся один из первой пары вошедших и неторопливо поднялся на сцену. Вслед за ним откуда-то из-под амфитеатра легко выбежала девушка и по тем же ступенькам у правого края сцены, обогнав нерасторопных Красного, Синего и Зеленого, выпорхнула на сцену. Следом за ней поднялись те, кого Филипп уже знал по именам: Аарон, Артур и Агнесса. Эти три «А» собрались в ближнем левом углу сцены и заняли определенную позицию. Цветные, скопившись в диаметрально противоположной части, все еще говорили о чем-то, вероятно продолжая обсуждать тему, поглощенными которой они вошли в зал. Парень и девушка все это время медленно ходили взад-вперед по центральной части сцены.

– Так, продолжаем прорабатывать мизансцену. Все готовы? Аарон и Артур: вы спорите. Тибальт недоволен, Аарон, не забывай. Тебе не нравится то, как дядя распоряжается твоим чувством чести. Агнесса, тебя радует происходящее в зале, и ты лишь бросаешь яростные взгляды на спорящих родственников.

В этот момент дверь в зал открылась, и двое студентов – высокий смуглый парень и девушка с заметными аж с дальних рядов амфитеатра раскосыми глазами – зашли в зал, закрыв за собой дверь, и с виноватым видом посмотрели на режиссера.

– Быстрее, быстрее! Вас ждем. Скоро сдача, давайте-ка хоть теперь уж не опаздывайте. Времени почти не осталось, – продолжал ворчать режиссер, пока они скидывали с себя куртки и усаживались в ближних к входу креслах во втором ряду. – Вы трое: помните, вы там – в противовес этому углу. Вам весело, вы дерзкие молодчики, слегка подвыпившие.

Слушая эти ценные указания, Филипп начал догадываться над какой именно сценой шла сейчас работа. Он ждал подтверждения своей догадки, и когда Аарон, выйдя со своей группой на середину сцены, начал декларировать «Негодяй осмелился пробраться к нам под маской в насмешку над семейным торжеством!», все сомнения рассеялись: бал в доме Капулетти. Этот эпизод обычно подразумевает значительно большее число актеров, чем восемь, которые сейчас находились на сцене, и Филиппу стало интересно, какое решение предложил режиссер.

Группа, в которой был Аарон, игравший роль Тибальта, Артур, воплощавший графа Капулетти, и Агнесса в роли леди Капулетти, выходила в центр сцены, когда приходил их черед читать свои строки, после чего они снова уходили в свой угол, а на их место выходили Ромео и Джульетта. Эти двое выглядели взрослыми, даже старше своих студенческих двадцати. На лицах их была написана фатальная неизбежность трагичного конца, и хоть улыбки были призваны сделать эту сцену легкой и красивой, каждый их выход, сопровождавшийся чтением соответствующих строк пьесы, камнем ложился на ее общее восприятие. Лишь однажды группе Цветных выпала очередь выйти на середину и прочитать выдуманные реплики.

Филипп чуть привстал, чтобы убедиться, что режиссер таки участвует в процессе. Мало того, что тот участвовал, он еще и посматривал на ассистентку, которая, слушая читаемый текст, сверяла его с написанным и время от времени монотонно кивала. Казалось, все были довольны происходящим, хотя может быть сейчас прозвучит что-то типа «Нет! Стоп! Все не так!» …

– Так, стоп… – сказал режиссер. – Я думаю, может быть, все же вернемся к первоначальному варианту. Ну-ка, Дэйв, Боб и Пан, выйдите вперед.

Цветные приблизились к авансцене. Сейчас они особо не улыбались, а на лице почему-то читалось безразличие.

– Повторяем первоначальный вариант. Начали!

Та же самая сцена, но теперь все выглядело очень плоским и еще более убогим: сцена потеряла всякую глубину, текст звучал в пустоту, и сами актеры уже не отличались от группы школьников, репетирующих рождественскую постановку. Филипп уже и не думал о том, что каких-то три часа назад его целью было лишь найти ту самую «смуглую девушку лет двадцати» и сказать ей: «Спасибо за то, что вернула меня к жизни!». Сейчас его интересовала эта зовущая на помощь постановка, в которой были задействованы шестнадцать потенциальных Лекарей Человеческих Душ, Благих Манипуляторов, целых шестнадцать Мудрецов, которым, вероятно, будет дано подсказать живущим и помочь найти ответы на вопрос: «Так о чем эта жизнь?».

За прошедшие три часа были опробованы еще три мизансцены, не менее бесполые по своей сути, и, так же, как и сцена бала, вызывавшие уныние. Единственным положительным аспектом происходящего было то, что Филипп узнал имена почти всех присутствовавших здесь. Ромео и Джульетту играли Мартин и Ариадна. Красного, Зеленого и Синего, игравших, соответственно, Меркуцио, Бенволио и Балтазара, теперь следовало именовать Дэйвидом, Робертом и Паном. Аарон, Артур и Агнесса, как он сам догадался, олицетворяли собой Тибальта, синьора и синьору Капулетти. Монашеский чин был представлен тучным Алексом, игравшим роль брата Лоренцо и, как ни странно, девушкой по имени Лаура, выступавшую за Джиованни. Фигура у нее была довольно-таки мальчишеской, а короткая стрижка еще больше оправдывала такой вот в целом странный подбор актеров. Однако еще большее удивление – скорее со знаком «плюс» – доставил Филиппу аптекарь. Эта роль также досталась девушке, той, которая зашла в зал с опозданием. Звали ее Я'эль, что вполне резонировало с ее не совсем обычным обликом. Было в ней что-то, что наводило на мысли и о Древнем Востоке, и о Диком Западе, а ее голос, который начал озвучивать реплики аптекаря, лишь добавил очарования ее уникальному образу. Низкий, сочный и бархатный, он вполне мог принадлежать мужчине, а в сочетании с осознанием миссии, выполняемой с помощью этого голоса аптекарем, он ставил эту сцену далеко впереди остальных, которые группа успела опробовать в течение трех часов.

Имена двух других девушек он не запомнил (к ним обращались всего по одному разу), а кого-то из парней звали Симон. Опоздавший же смуглый парень так и просидел все три часа во втором ряду, время от времени меняя позу. Режиссер не уделял ему никакого внимания, но тот, несмотря ни на что, впитывал происходившее вплоть до малейших деталей. Так, во всяком случае, показалось Филиппу, и он решил убедиться в этом без промедления.

Глава 6. Одно маленькое слово

Не придумав ничего получше, Филипп решил сменить тактику «затаиться и наблюдать», принятую три часа назад, на диаметрально противоположную «обнаружить себя и действовать в открытую». Ближе к концу репетиции он покинул свое убежище, быстро спустился к входу, и, дождавшись ухода режиссера, вошел в зал, словно к себе домой. Приветствие Аарона придало этому явлению несколько бытовой оттенок, что и позволило Филиппу войти в жизнь этого коллектива, несмотря на поначалу отталкивающую фамильярность.

– Аарон, дорогой мой, что это было?! – обращался он ко всем, хоть и двигался по направлению к своему давнишнему знакомому. – Привет всем! Меня зовут Филипп.

Аарон, вдруг почувствовав на себе какую-то ответственность за происходящее, поддержал его, и начал представлять своим однокурсникам.

– Мартин, Ариадна, Дэйвид, Роберт… Это друг моего отца, – спохватился он в какой-то момент и попытался дать объяснение столь неожиданному появлению Филиппа в зале.

Тем не менее студенты довольно-таки доброжелательно встретили гостя, после чего продолжили собираться. Филипп почувствовал, что может упустить момент, и продолжил наступление.

– Неужели опять и опять в стенах этого театра собираются эксплуатировать Шекспира, да еще в таком вот виде?

«Грубовато, но что поделать – надо», – подумал он и решил задать следующий вопрос в менее риторической форме.

– Я правильно понял: у вас девушки некоторые мужские роли играть собираются?

– Почему же собираются, – бархатным низким голосом вышла на диалог Я'эль, – уже играют.

Ее красивые раскосые глаза смотрели прямо на него. Казалось, она была несколько ущемлена его замечанием и готова была продолжить, и лишь фактор Аарона сдерживал ее. Несколько студентов вновь обратили свое внимание на «друга его отца».

– Да-да, я вижу. И играют довольно неплохо, – поспешил заметить Филипп, – но зачем было брать «Ромео и Джульетту»? Сделали бы «Двух веронцев» – там всего-навсего семнадцать персонажей, хотя есть еще и собака.

– А наш худрук, скорее всего, кроме Джульетты ничего и не знает, – вдруг поддержал разговор тучный, но дружелюбный Алекс, а кое-кто даже хмыкнул. Подул легкий ветерок облегчения.

– Да и зритель пошел не очень-то требовательный, – заметила Агнесса. Филипп снова вспомнил мотивы своего прихода в Молодежный театр сегодня утром, но сейчас его не совсем устраивал тон, с которым та, которая совсем недавно, сама того не подозревая, придала его существованию некий смысл, говорила эту фразу. Звонкий молодой голос не должен говорить такие слова с чувством обреченности!

– Но вы ведь сами к себе требовательны? Честны? Вы ведь делаете то, что любите, а не наоборот, не так ли? Ведь вы даже костюмы друг другу чинить станете, если надо будет! На таком энтузиазме и основывался этот театр в момент создания.

Он не знал, к чему приведет его монолог, но ему хотелось в очень сжатые сроки войти в доверие. Внимание к своей персоне привлечь он сумел. Его слушали, пытаясь понять мотивацию и предугадать дальнейшие действия.

– А как же! Сами к себе… да, требовательны. Иначе бы сюда не пришли, – несколько неуверенно отвечала Агнесса. Аарон продолжил:

– Худрук худруком, но мы и сами над собой работаем. Да нет, все не так страшно, мне кажется. – После он обратился к своим сокурсникам. – Его папа был одним из создателей этого театра.

С этого момента на Филиппа стали смотреть уже другими глазами. Те, кто уже собрались и готовы были уходить, подтянулись поближе.

– Можно прийти, можно сесть, можно начать слушать и записывать все лекции, можно много репетировать и даже регулярно играть перед зрителем, но при всем при этом не достигнуть того, к чему стремитесь. Отсюда же исходит общее неудовлетворение и пренебрежительное отношение ко времени. Время же беспощадно.

«Чего-то я расфилософствовался. Пора уж переходить к делу», – решил Филипп.

– Я просидел все три часа репетиции. Там, наверху. Признаться, выглядело все это не совсем убедительно, но таков, видимо, замысел режиссера. Меня вот что интересует: как у вас распределялись роли в этом спектакле и как прорабатывались персонажи?

– Худрук распределил, – ответил Артур. – Курс вообще-то не его был, он у нас недавно – с конца прошлого года. Пришел, познакомился, какое-то время успел что-то преподать. Потом сказал, что, мол, дипломной у нас «Джульетта» будет. Смотрел на нас, смотрел, потом начал роли распределять…

Артур замолчал. До Филиппа эхом донеслись нотки сожаления. Чувствовалось, что многие в свое время были чем-то недовольны: самим худруком, его выбором, его методикой или еще чем. Он почувствовал себя неким моряком, оказавшимся в дырявой лодке посреди моря. Лодку предстояло залатать, используя любые подручные средства, но для этого необходимо было приободрить матросов, и только после того, как последняя пробоина будет заделана можно будет брать новый курс.

– Что ж, разрешите и мне познакомиться с персонажами. Ну, с Аароном я, конечно же, знаком – это у нас Тибальт. Знаю еще, что Артур – Капулетти, Джульетта у нас Ариадна, а роль Ромео играет Мартин. А дальше?

Он обратился к стоявшим слева от него «цветным» и, не торопясь, пошел по кругу, знакомясь с актерами и ролями, отведенными им режиссером. Филипп, конечно же, немного слукавил, говоря, что с остальными он не знаком, хотя ему незачем было выделять кого-либо более, чем он уже это сделал. Нехорошо бы это выглядело и по отношению к тем, кого меньше всего вспоминали во время репетиции. Одной из них была девушка по имени Сюзанна, которая играла роль матери Ромео, говорящей в пьесе всего три фразы. Другим был тот самый высокий парень, зашедший в зал с опозданием. Смуглая кожа, короткий и жесткий волос, тонкая стильная борода, окаймляющая подбородок и скулы выдавали в нем иностранца. Глаза же его одновременно и показывали, и скрывали глубокий внутренний мир. Звали его Саад. Ему также досталась малословная роль – Монтекки, отец Ромео. Незаметный и молчаливый во время репетиции, в момент знакомства он оказался довольно дружелюбным, и с неменьшим интересом наблюдал все это время за происходящей дискуссией. Рядом с ним оказалась Я'эль – его коллега по опозданию, девушка с раскосыми глазами, в общении сдержанная, но любезная.

Филипп познакомился и с теми, кто сегодня не выходил на сцену. Девушку звали Зои, она играла роль кормилицы. «Лучшей кандидатуры на эту роль среди них просто не найти!» – подумал Филипп, улыбаясь ей в ответ, хотя выбирать было не из кого: далеко не кормящей комплекции Агнесса, Лаура и Я'эль, немногословная Ариадна и миниатюрная Сюзанна сводили все варианты до минимума. «Почему, интересно, Сюзанне не дали роль Джульетты?» – подумал Филипп. «Хотя все равно Зои была бы лучшей кандидатурой на роль кормилицы», – заключил он.

Самого высокого из всех звали Симон. Густые брови – первое, что Филипп сассоциировал с его именем, но, когда тот заговорил, визитной карточкой незамедлительно стал его зычный голос. Роль герцога вполне подходила ему.

Кудрявый парень в очках, игравший роль Париса, представился как Фред. На первый взгляд Филиппу показалось, что Фред в своих мыслях был где-то далеко отсюда.

«Зря я сказал, что знаю Мартина и Ариадну. Мало ли что они главные персонажи. Зря я так!» – думал Филипп, заканчивая знакомство.

– Мартин, Ариадна, не сочтите за нескромность, скажите, почему вы так напряжены во время бала?

К этому моменту весь курс, за исключением лишь Фреда, был так или иначе втянут в беседу. После того как Филипп задал этот вопрос, их коллективный взгляд сосредоточился на трех персонажах: на Мартине с Ариадной и на самом вопрошавшем. Сюзанна и Роберт неуклюже смотрели куда-то в пол, будто пытаясь вспомнить что-то. Саад интенсивно впитывал происходящее. Я'эль переводила взгляд с Мартина на Ариадну, затем на Филиппа, снова на Мартина, снова на Ариадну. Фред витал в облаках.

«Зря я спросил! Что со мной происходит? Что движет мной? Зачем нужно было задавать…» – только успело стрелой пронестись в голове Филиппа, как спокойный и вполне уверенный ответ Мартина нарушил тишину.

– Каждый из нас в эти минуты испытывает какое-то необъяснимое чувство, которое одновременно делает нас счастливыми – должно делать, как минимум, – и заставляет задуматься о том, к чему все это может привести. Мы втягиваемся в поток событий, которые мы не в силах отвратить…

– Постой, – прервал его Филипп, дав знак рукой, – а ну-ка давай пересмотрим это по-быстрому – и я пойду, – предложил он, подмигнув. – Какое такое чувство напрягает их во время бала?

– Они чувствуют, что ход их жизни изменился, им предстоит переживать что-то к чему они еще не были готовы вчера. Ведь Ромео предчувствовал это еще до визита к Капулетти, – и он бегло процитировал:

Я ж думаю, что рано, и сомнение

терзает душу. Ночи этой продолженья

горечь сокрыта в сладости нас ждущих яств,

и в этих звездах, что сей день рождают

и начинают цепь неведомых нам мук.

Но тот, кому вести ладью мою по ветру,

пускай не выпускает руль из рук.¹

– Так, хорошо. Голова у тебя работает. И поэтому давай посмотрим на все это под несколько иным углом. Когда Ромео говорит эти слова, он ведь еще ничего не знает о том, что будет с ним происходить и когда. Так?

Мартин кивнул.

– Да, он чувствовал, что этой ночью что-то должно произойти, но тем не менее он вместе со своими близкими друзьями согласился ввязаться в авантюру, понимая, кто устраивает этот прием, но также и зная, что кроме его дорогой Розалины там будут и другие красотки Вероны. Ряженым идти в неприятельский стан, подумывая о возможности пошалить в таком юном возрасте – тут речь идет скорее не о фатуме, а о самом настоящем адреналине. Да, опасно, но ох как интересно! Разум его затмило желание приключений. И вдруг, посреди всего, он встречает такую милашку, что весь негатив сразу улетучивается. Он охаживает ее, она замечает его внимание. Она тоже не в курсе того, с кем входит в контакт, и еще: она у себя дома, хотя Ромео об этом не догадывается. Так что, в каком-то плане, они оба на равных, и у каждого из них есть своя тайная цель. Оба начинают чувствовать вкус к жизни. Они живут! Живут интригой, а не думают о тяжести грядущих лет или о какой-то там смерти.

Мартин внимательно выслушал размышления Филиппа, который на самом деле обращался ко всей группе, а не к нему одному. Все присутствующие были заинтересованы происходящим, и даже Фред молча участвовал.

– Конечно, вы можете не согласиться со мной, ведь это мое личное видение. Но мне захотелось поделиться им с вами. На то это и пьеса: вам даются лишь тексты, которые, хоть и важны, вполне могут оказаться второстепенными, или же вообще ненужными. Я не говорю о данной пьесе, о Шекспире. Я говорю вообще.

Он еще раз окинул взглядом окруживших его молодых артистов, в каждом из которых он уже нашел по зернышку, из которого может вырасти злачный колос, и улыбнулся.

– Я люблю говорить вообще.

Все вернули ему улыбки разной степени искренности. Мартин все еще хотел дать ответ. Филипп сам ждал этого, и когда их взгляды встретились, он вопросительно приподнял брови.

– Наверное, я вложил в своего Ромео слишком много себя.

– Наверное. Твой Ромео не пошел бы в дом Капулетти. Да и Джульетта наша самая обычная, толпами такие по улицам ходят – что нашего города, что Вероны. Ариадна, верно? – лишний раз уточнил имя актрисы Филипп.

– Да-да, – ожила Ариадна, понимая, что теперь она находится в центре всеобщего внимания. – Я уже говорить ничего не буду – мы вместе наши образы прорабатывали. Я учту ваши замечания.

– Не замечания, а, скорее, точку зрения. Я ведь все-таки не ваш режиссер.

– Увы, – вдруг вставил Саад, малословный обладатель малословной роли Монтекки.

Одного этого маленького слова, этого короткого междометия, этой малой капельки в наполненную до краев чашу ожидания хватило, чтобы жизнь Филиппа Сэндмена вошла в свою новую стадию и стала, наконец, счастливой. Он чего-то стоил, и кто-то только что это признал.

Глава 7. Крекеры и орешки

Пообщавшись еще минут десять, участники предыдущей сцены разошлись по своим делам. Кто-то остался в здании театра, кто-то созвонился с приятелями и назначил скорую встречу в городе, иные направились по домам.

Филипп был в их числе, но прежде ему надо было сделать кое-какие покупки. «Куплю-ка я себе крекеров, ну или там орешков каких… или может быть лучше воздушной кукурузы набрать?» – думал он, следуя возникавшим перед ним на прилавках упаковкам. Он не был голоден. Ему нужно было чем-то занять себя, пока его мозг сконцентрировано работал бы над только что поставленной перед ним задачей. Он мог бы купить пару кокосовых орехов, но их еще нужно было приготовить, к чему он причислял процессы проделывания отверстий, сцеживания кокосового молока, раскалывания ореха, отделения мякоти от скорлупы, маломальской сервировки и зачистки территории от побочных результатов этих манипуляций. Филипп не был ленив, просто он боялся чересчур отвлечься и потерять ту нить, которую ему удалось нащупать и которая должна была привести к осуществлению его бредовой идеи. Поэтому он взял всего понемножку и поспешил к кассе.

Придя домой, Филипп спешно закрыл за собой дверь, словно кто-то преследовал его. Пройдя прямо в комнату, он разложил мешки с продуктами на столе и начал было стягивать с себя куртку, но остановился и задумался. Простояв так с несколько секунд, он решил все же скинуть с себя выходную одежду, благо на сегодня выходов у него уже не намечалось. Стертые домашники и старый поношенный свитер освободили его от лишнего дискомфорта, но Филиппу хотелось чего-то еще. Он подошел к раковине и вымыл руки. Насухо вытерев их полотенцем, он решил, что неплохо было бы обмыть и лицо, а после передумал и шмыгнул под душ.

Филипп не знал сколько времени прошло, прежде чем шум текущей воды не превратился в серебристый звон в его ушах, а закрытые глаза не стали видеть переливающийся свет. Он явно ощущал себя стоящим в каком-то очень светлом лесу, состоящем, как ему показалось, из одних ив. Временами ему казалось, что он – женщина, но как только он пытался сконцентрироваться на этом удивительном ощущении, оно исчезало, а он продолжал стоять в свете чудесного леса. Потом ощущение возвращалось, и снова исчезало, как только он пытался переключиться на него. Наконец, он решил оставить все как есть. Он просто стоял и слушал, и созерцал себя, окруженного светом, звуком и деревьями, стволов которых не было видно.

Вдруг свет стал гаснуть, видение втянулось в какую-то точку впереди, и Филипп вернулся в полумрак душевой. Он перекрыл воду, вышел из кабинки и начал вытираться. Он смотрел в зеркало перед собой, глаза в глаза с тем, кого видел всю свою жизнь. Казалось, будто они сейчас знакомились друг с другом.

Выйдя из ванной, Филипп подошел к столу. Все оставалось лежать на своих местах. В комнате было тихо, но эту тишину нужно было нарушить.

«Бумага, книга, или компьютер? – думал он. – Что я должен делать сейчас?»

Он мог открыть ту страницу, что родилась у него вчера чудесным образом после встречи с незнакомой ему тогда Агнессой, в надежде продолжить писать то, что у него наконец-таки начало получаться. Но сейчас Филипп не помнил, что именно он там вчера написал.

Он мог открыть книгу – одну из тех многих непрочитанных книг, или же уже много раз перечитанных. Первая бы погрузила его в невиданные доселе истории, что поспособствовало бы дальнейшему развитию его внутреннего мира, а последняя могла бы еще раз показать ему те полюбившиеся сцены и озвучить тех дорогих сердцу героев, которые бы гарантировано приподняли его творческий дух сейчас, когда ему предстояло самому создавать что-то новое. Но в данную секунду увлекший его процесс создания чего-то нового не нуждался в этом.

Филипп сел за стол, достал из ящика несколько листов бумаги и ручку с черными чернилами, глубоко вздохнул и принялся смотреть на белый лист. Сосредоточившись, Филипп начал водить ручкой по белизне бумаги, следуя своему взгляду. Через пару минут на бумаге была начерчена какая-то схема, на которой он следом стал рисовать кружки, прямоугольники и новые линии, делая некоторые из них пунктирными. Имея на руках готовый черновик, он взял лист бумаги в руки, изучил его и отложил в сторону. На втором листе он запечатлел ту же графику, но уже с некоторыми уточнениями и дополнениями. Потом он еще раз повторил эту процедуру, после чего открыл пакетик с орешками и быстрым движением запустил маленькую горстку себе в рот. Слушая шум дробящихся орешков, он смотрел на то, что появилось на свет в течение нескольких минут, и как бы сам знакомился с тем, чему предложил быть. Расправившись с первой горсткой, он принялся за вторую, после чего сразу поспешил к книжной полке, с которой снял и перенес на стол толстенный том с тисненным профилем на отделанной кожей обложке и мерцающими потухшим золотом буквами под ним, гласящими: «ШЕКСПИР».

Быстро найдя и перечитав искомое, Филипп начал делать какие-то заметки на нарисованных им схемах, время от времени сверяясь с книгой. Затем он отложил ее в сторону и начал рисовать другую схему. Он вскрыл пакет с крекерами. Хрустя ими, он вынул из ящика толстую тетрадь, в которой лишь на нескольких первых страницах были сделаны какие-то записи. Бегло пройдясь по ним и, может быть, вспомнив историю их происхождения (или же, наоборот, не имея представления о том, откуда они могли взяться и что могли означать), Филипп вырвал эти страницы и начал что-то писать в тетради. К написанному он добавил ранее созданные схемы, сопроводил их комментариями, снова и снова сверяясь с книгой.

В двенадцатом часу Филипп закрыл тетрадь, отодвинул ее от себя, привычно вытянулся в кресле, скрестил ноги и сцепил на животе пальцы рук.

«Хорошо!» – лишь подумал он, потому как сказать это вслух ему мешали орешки, о которых он только сейчас вспомнил и большую горсть которых с наслаждением пережевывал.

Глава 8. Услуга за услугу

Во вторник утром Филипп проснулся от яркого солнечного света, залившего его комнату. Совсем недолго понежившись в постели, он вылез из-под одеяла и подошел к окну. Вместе с ним к окну подошли его Нерешительность, Сомнения и Тревоги. Пока Филипп спал, они, изрядно потрепанные за прошедшие два дня, также пришли в себя, набрались сил, и теперь вместе с ним смотрели в окно. Им было не по себе находиться тут, откуда было видно поле вчерашнего боя. Они делали все возможное, дабы оттащить его вглубь комнаты, направить куда-нибудь на кухню, а если удастся – обратно под одеяло. На помощь уже подоспели Воспоминания, Суетные Мысли, за которыми неотступно следовали Лень, Неверие и, наконец, Спокойствие. Еще немного, еще чуть-чуть…

Ручка окна, установленная каким-то слесарем-недоучкой против общепринятых правил, все эти годы нелепо торчала вверх и немного влево. Внимание Филиппа привлекла изоляционная лента, несколькими слоями которой она была обмотана. Интересно, что он никогда не замечал ее, и никогда ему в голову не приходило сделать того, что ему в эту минуту нашептывал Маленький Риск, откуда ни возьмись выглянувший из-за занавески и сейчас, улыбаясь и подмигивая, подталкивающий свободную от активных действий Нерешительности и Ко руку. Слои изоляции создавали невзрачную фактуру, но в этот момент настолько манившую к себе, что Филипп погладил ее кончиками пальцев, тем самым заставив собравшихся позади него давних спутников и новых гостей замереть в испуге. «Нет! Только не это! Нельзя! Очень опасно!» – шептались они между собой. Шепот быстро перерос в панический крик, которым они отчаянно пытались отвлечь свою жертву, но его перерезал звонкий смех Маленького Риска, видевшего как Филипп, нащупав скрытый от глаз конец ленты, начал ногтем отдирать его. Через несколько секунд изоляция начала быстро худеть, и когда уже удалялся последний ее слой, из-под него показалась чернь металла.

Ничего особенного. Ничего удивительного. Просто черная холодная металлическая оконная ручка, нелепо установленная каким-то слесарем-недоучкой много лет назад вопреки всем правилам установки и эстетики, и может быть даже им же и обмотанная многочисленными слоями изоляционной ленты. Она торчала словно крюк, опять же нелепый в силу своей неприспособленности под функции, обычно наделяемые настоящим крюкам.

«Нет, не крюк. Скорее это жало», – выдал свою версию Маленький Риск. Ну, еще бы! Все обычное и привычное в этом мире порождает в его маленькой голове дерзкие мысли, толкает на авантюрные предприятия и безумные поступки, или хотя бы создает желание пошалить. «Не хочешь попробовать схватить его?» – предложил он, хихикнув.

«Нет! Нельзя! Опасно!» – ревело откуда-то сзади, но Филипп уже поворачивал ручку окна.

Маленький Риск сиганул в открытое окно и исчез, а внезапно опустевшую комнату наполнил свежий воздух весеннего утра. Нарастающий шум городской улицы, заглушавший птичьи голоса, начал отражаться от стен комнаты и исчезать в коридоре. Ничего нового не содержащий в себе вид из окна тем не менее словно в первый раз открылся Филиппу. Он смотрел на ту же самую улицу, на те же деревья, на те же здания вдалеке. Тот же самый город, но Филипп был уже не тот, и поэтому сам город виделся ему несколько иным.

– Ты оставил на моей коже много шрамов, но и сам сломал об меня свои зубы. Давай же теперь примиримся и будем друг другу помогать.

И хотя теперь уже смысл появления на свет нелепой оконной ручки стал более-менее ясен, функции своей она не лишилась, и пренебрегать ею не стоило. Прохладный воздух уже начал остужать комнату, и Филипп закрыл окно. Ободрившись духом, он направился в ванную комнату с целью ободрить теперь и тело в струях контрастного душа. Составляя план на день, он внес в него два обязательных пункта: встреча с Аароном и обзор своих рукописей, накопившихся у него за последние несколько лет. Перво-наперво – Аарон. С чтением можно подождать и до вечера.

Вчера Филипп проявил предусмотрительность и взял у Аарона номер его мобильного, поэтому сам звонок не стал для того чем-то неожиданным, чего, однако, нельзя было сказать о теме их недолгого разговора.

– Аарон, мне и сегодня хотелось бы посетить вашу репетицию. Сегодня, или когда она там у вас будет…

– Да-да, сегодня. Нет проблем, давайте, заходите. Будем рады. Главное, чтобы вам самому скучно не было, – гостеприимно отозвался Аарон.

– Нет, – протянул в трубку Филипп, при этом довольно улыбаясь, – главное, чтобы вам не было скучно. У меня есть кое-какие идеи, которыми я хотел бы с тобой поделиться до начала сегодняшней репетиции.

Они договорились о встрече в той же самой забегаловке за углом, в которой Филипп вчера обдумывал важные, но не столь авантюрные планы, и оба подошли к ее входу практически одновременно. Заказав по чашке кофе, они заняли дальний столик.

Имея в распоряжении минут сорок, Филипп неторопливо стал расспрашивать о том, кто и как отзывался о вчерашнем, и отзывались ли вообще. По словам Аарона, сокурсники положительно отнеслись к тому, что говорил Филипп и какие указания он давал. Ему удалось завоевать общую симпатию, а кое-кто даже указал на то, что к его указаниям стоит прислушаться. Филипп не стал выпытывать кто именно. Ясно было одно: появление Филиппа на репетиции сделало ее необычной для этих молодых людей. Он знал, что может дать больше, и он был готов начать.

– Аарон, я хочу попросить тебя оказать мне услугу: стань моими руками и сделай кое-какие изменения в мизансценах. Как минимум те, которые я видел, нуждаются в срочном лечении. Стань моим языком, и предложи сегодня отказаться от этой плоской одномерной картинки, недостойной и школьного утренника. В первом варианте еще работал знаковый принцип построения мизансцены, в ней был какой-то символизм, какая-то геометрия, что ли. Глубина была. Но все равно это было неубедительным. Почему бы вам не попробовать закрутить эту вашу сцену? Я был там, я знаю, что сцена не снабжена поворотным кругом. Но и без него можно справиться. Не вращается сцена – сделайте это сами. Ходите, двигайтесь, приближайтесь, удаляйтесь – бал ведь все же!

Аарон внимательно слушал Филиппа, смотря ему в глаза. Ничего в его внешнем облике не показывало того, о чем он в это время думал. Филипп продолжал.

– Есть еще один момент: режиссерский показ. В вашем случае он мне кажется опасным. Ваш режиссер, не совсем прочувствовавший такую, казалось бы, всем известную веронскую ситуацию, тем не менее влепливает себя в вас и указывает это исполнять. Он не увлекает, не раскрывает существенные стороны образов, не заражает вас эмоционально, и лишь слепо диктует свои указания. Поэтому-то вас не видно. И не будет видно, как бы вы не старались. Вот если бы вы достигли должного состояния, вам бы не пришлось его копировать, вы бы просто использовали его указания на пользу. Вы же, наоборот, зажаты. И не приведи вам бог почувствовать себя еще более несостоятельными актерами от этих его показов!

Аарон уже глядел в бесконечность через правое плечо Филиппа. И хотя могло показаться, что он думал о чем-то своем, ни одно из слов, сказанных его собеседником, не осталось неуслышанным.

– Может быть я не прав, но если скоро у вас сдача спектакля, и вы репетируете сцену бала, то… – немного притормозил Филипп, как бы сомневаясь в своем умозаключении. – Не знаю, прав ли я в своем вопросе, но все же почему нет музыки? Почему вы репетируете без музыки? Постановка дает представление создателям о том, какой должна быть музыка, а она в свою очередь помогает играть. Возьми любую кульминационную сцену из первого пришедшего тебе на ум фильма и убери из нее музыку. Что остается? Музыка помогает превратить работу актеров, режиссеров, сценаристов, операторов в некий волшебный продукт. Она задает ритм, настроение, она помогает. И со светом тоже не слава богу. Почему не поставлен свет?

– Он сказал, что музыка будет позже. Свет, наверное, тоже.

– В каком смысле? Он не определился с тем, какая музыка будет звучать? Проблемы с фонограммой или аппаратурой? Световики вроде как тоже репетировать должны, не так? По-моему, это то же самое, если бы пловцам не налили воду в бассейн, мотивируя тем, что, мол, время еще не пришло. Заполним, мол, бассейн, когда плавать научитесь. Что, разве не так?

Эта ассоциация несколько разрядила атмосферу. Оба улыбнулись и сменили позы, выйдя тем самым из напряженной ситуации.

– Ну, так, конечно. Но так обычно бывает в театре, а мы пока что студенты, – протянул Аарон.

– И что с того? Неужели театр становится таковым только когда в стенах какого-то здания с соответствующей вывеской и вешалкой у входа появляются люди с актерскими дипломами в карманах? Неужели диплом об успешном окончании режиссерского факультета делает кого-то режиссером только потому, что в нем именно так и прописано? Чувства, которые кипят в каждом человеке, но не всегда проявляющиеся в повседневной жизни – не они ли являются тем движущим фактором в жизни зрителей, которые приходят в театр посмотреть и послушать нас, мастеров своего дела, умеющих рассказывать об этих чувствах? Они важны, вот эти самые зрители, о которых мы и не думаем в процессе игры, потому что сами каждый раз во время каждого выхода на сцену погружаемся в новую жизнь, проживаем ее, не зная, как именно она закончится. А может и не закончится? Студенты вы сегодня, а через полгода вы уже актеры, так?

– Ну…

– Не отвечай, а то еще ляпнешь что-нибудь обидное, – отшутился Филипп, улыбнувшись. – Вы уже актеры. Вы родились ими, и все же вы всегда будете учиться этому делу. Актеры, как и все остальные люди творчества – это те, кто приходит сюда, чтобы оставить всем остальным подсказки, которые помогают понять, о чем, собственно говоря, эта жизнь. Все их работы – подсказки. Они – те, кто может снова и снова выходить на бой со всеми трудностями жизни, как бы тяжело им ни приходилось. Они живут тем, что постоянно что-то создают, ощущая и чувствуя то, что происходило с кем-то. Мы читаем пьесы и силимся ощутить ситуацию, понять персонаж, найти верное решение, чтобы не обмануть ни себя, ни зрителя, который сразу же почувствует фальшь. У зрителя есть чутье. Сидя в зале, зритель, сам того не понимая, допускает нас на какое-то время к своей душе. Каждый из них находится в уникальном состоянии духа, но каждый из них имеет что-то общее, за что мы и должны уцепиться. Это достигается лишь честным трудом. Мы даже можем не стараться поймать зрителя, а лишь показать на сцене что-то истинно человеческое. Мы должны заставить их поверить в то, что мы делаем. Это я и называю театром. Уши развесил, небось, и слушаешь меня, а через пятнадцать минут тебе уже на разминке быть!

Филипп и сам потерял контроль над временем, но до его слуха дошли слова радиодиджея, только что объявившего полдень. Оба как по сигналу встали с мест, Аарон взял свою сумку и сказал:

– А могу я тоже попросить об одной услуге?

– Какой услуге? – удивленно спросил Филипп.

Аарон сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Застыв ненадолго в такой позе, он лишь надул щеки. Вскоре он вышел из этого парализованного состояния, выпустив собравшийся воздух. Вслед за воздухом из его легких вылетел Маленький Риск, ведя за собой амбициозный, но правдивый ответ.

– Помоги нам создать театр!

Глава 9. Откровения за откровение

Игроки футбольной команды, проигрывающие три мяча в финальном матче, сократив разрыв сначала на одно, а потом и еще на одно очко, вдруг начинают видеть поле и находят дорогу к воротам противника дабы свести разрыв на нет, а потом еще и вырвать победу. Жители дома, перед которым зияет огромная многолетняя яма, в которую все кому не лень кидают мусор, а в темное время суток феерично падают, ликуя выбегают во двор, когда туда въезжает бригада рабочих, наконец-то пришедших засыпать эту яму щебнем и покрыть ее асфальтом. Пассажиры затонувшей лодки, уже потерявшие надежду на спасение, вдруг обретают в себе силы и орут что есть мочи, когда вдруг замечают проплывающее вблизи судно.

С Аароном Портером, получившим совершенно неожиданную оценку того, чем он занимался в течение последних четырех лет и что он любил делать, но что, однако, не оставляло его вполне удовлетворенным, тоже произошло нечто исключительное. Услышав о режиссерском показе, он унесся куда-то далеко в своих мыслях. Может быть, он уже успел услышать об этом ранее, потому что звучало все логично и было само-собой разумеющимся. Но было нечто новое в том, как держал свою речь Филипп, или же просто Аарон наконец-таки прошел предназначенный ему для этого путь. В своем воображении он оказался в начале какой-то освещенной дороги, ведущей его вперед через стену забегаловки и немного вверх. По краям дороги время от времени проходили приветливые личности и улыбались, некоторые помахивали руками, что-то невнятно говорили. То не были вопросы, потому что они не ждали его ответа – наверное что-то советовали. А он улыбался им в ответ, время от времени переводя спертое дыхание. И вот он снова сидит в забегаловке по соседству с Молодежным театром, а сидящий напротив Филипп произносит свое «поэтому-то вас не видно».

В свою очередь Филипп, зная Аарона с самого детства, надеялся, что те черты его характера, которые выделяли его среди своих сверстников и делали его харизматичной личностью, не только не уступили место чему-то другому в силу юношеской ветрености, но окрепли и окончательно сформировали его как лидера. И действительно, отстаивать свою точку зрения, аргументируя и раскладывая все по полочкам, охотно входить в роль лидера, когда в этом была потребность, улаживать назревающие конфликты в кругу друзей – со всем этим Аарон справлялся без чьей-либо поддержки. Плюс ко всему, он не был грубым и амбициозным, что, видимо, также шло ему в копилку.

Но прошли годы. «Изменился ли он, и если да, то в лучшую ли сторону?» – думал о нем Филипп в течение прошедших суток. Однако такого поворота в развитии отношений с группой людей, большинство из которых он вчера и видел-то в первый раз в своей жизни, Филипп не ожидал, и когда Аарон озвучил свою просьбу об услуге, он лишь протянул вперед руки, будто пытаясь на расстоянии дать понять бегущему к нему ребенку о том, что надо бы снизить скорость. Закрыв глаза, теперь уже Филипп пытался взять в свои руки контроль над своим дыханием. Но, черт возьми, насколько дерзко звучала эта просьба, вопреки всем страхам на свете разрезая серую завесу напополам!

– Бегом на репетицию! Я скоро буду, – только и смог ответить Филипп.

Аарон направился к выходу, оставив Филиппа, рассеянно глядевшего через стекло окна на улицу. Он попросил счет, покопался в карманах в поисках денег, и в памяти, пытаясь собрать мозаику из разбросанных по жизни фрагментов, с помощью которых он был бы в состоянии хоть как-то оценить ситуацию. Деньги он нашел сразу, а вот места, образы и события ловко убегали от него. «Видимо не тот момент», – решил Филипп и направился в сторону театра.

Заняв свою позицию в амфитеатре, Филипп пришел к выводу, что сегодня ему не нужно скрываться от актеров, а может даже и наоборот. Разве что не стоило попадать на глаза режиссеру и его ассистентке. Тихо пересев в середину первого ряда амфитеатра вскоре после начала репетиции, он стал ждать дальнейшего развития событий. К тому времени на сцене уже собрались актеры, участвовавшие в сцене бала, которую вновь было решено проработать. «Плоская» мизансцена сразу не сработала – это даже не пришлось доказывать режиссеру, – а вот за круговой вариант, предложенный Филиппом, пришлось побороться. В тот момент, когда Тибальт должен был начать высказывать свое возмущение, Аарон переключился с актера деланого на актера настоящего.

– Но, дядя, здесь Монтекки! Здесь наш враг! К нам этот негодяй прокрался в дом, над нашим он глумится торжеством, – обращался он к графу Капулетти.

– Ромео здесь? – вопрошал тот устами Артура. Но во рту у Тибальта внезапно появился кляп, и вместо ожидаемого «Да, негодяй Ромео!» из ближнего левого угла сцены начали звучать строки нового персонажа этой пьесы – Аарона Портера.

– Что? Кто такой Ромео? Я имя это слышал, и довольно часто, но лицезреть судьбою не дано мне лик того, кто имя это носит. Неужто выпал шанс? Так покажите мне его! Немедля!

Физиономии вытянулись у всех, включая Филиппа. «Ну, принц Датский, ты даешь!» – подумал он. Лица режиссера ему не было видно, но сидел тот неподвижно, внимая каждому из сказанных слов принца Датского, а вот ассистентка задергалась мгновенно, но замечания так и не смогла сделать, видя степень оцепенения режиссера. Аарон тем временем продолжал экспромт, ходя по сцене и обращаясь то к одному персонажу, то к другому.

– Ромео… Ромео из семьи Монтекки… Монтекки злы на Капулетти, а те не уступают в ненависти первым… Вы, например, друзья сего Ромео, кто вас сюда позвал? И почему стоите вы в углу, лишь искоса бросая ваши взгляды в ту сторону, где спорят Капулетти? А вы, достопочтенный граф и леди, к чему обязывает вас честь фамилию сию носить? Что связывает вас, меня и Джули, что танцевать сейчас должна свободно и легко, не зная о себе буквально ничего? Почему мы? И почему у нас в стране, в Вероне нашей суждено случиться трагедии, впечатанной в страницы, что вы листаете, следя за тем, насколько точно мы следуем слепой линейке правил, что не дает нам совершать ошибок свободной воли и вкусить блаженства, радости и счастья от игры?

К этому времени Аарон уже стоял у края сцены и обращался к переставшей дергаться ассистентке режиссера, к самому режиссеру, силящемуся декодировать этот монолог, к актерам, жадно впитывающим все его слова, к воображаемому зрителю, в мгновение ока наполнившему зал. Ни одним взглядом он не выдал присутствия Филиппа, от которого еще в детстве слышал рассказы о театре и кино, и кто каким-то чудом угадал его чаяния от профессии, которой он себя хотел посвятить, и услышал нотки недовольства, источаемые его творческой натурой, но приглушенные сурдинкой лишенного идеалов быта. Сейчас Аарон на деле показывал то, о чем он попросил Филиппа, и делал он это уверенно и красиво.

В воздухе повисла пауза. Лицо Аарона все еще показывало ту ноющую боль от суетности бесцельного времяпровождения, от неудовлетворенности результатами, полученными в результате убийства уймы времени, от ощущения приближения какого-то срока, к которому они все должны чего-то достигнуть, хотя все идет к тому, что они этого сделать не успеют. Скорее всего этим сроком была назначенная на конец июня сдача дипломной работы, и Аарон говорил от имени группы. На его лице появилась легкая улыбка. Он перешел на прозу и говорил уже по существу, не посчитав должным попросить прощения за столь дерзкий манифест.

– Неужели вам всем нравится то, что мы делаем? Лично мне все это уже давно надоело, но я все еще считаю себя артистом, и хочу, чтобы вы все считали себя достойными представителями своей профессии. Уважаемый, многоуважаемый господин режиссер, помогите нам сделать действительно хорошую работу. Не подражание кому-то или чему-то, не имитацию кого-то или чего-то, а спектакль. Хороший спектакль. Насколько это только возможно. Мы, как бы грубо это не звучало, пока что не смогли отойти от уровня школьных утренников. Мы притворяемся, будто мы графы и графини, друзья и враги, но мы сами не знаем, что это такое. Мы начали работу над спектаклем аж осенью, но так и не сдвинулись с места.

– Ну, почему же, – мягко вступил в диалог режиссер. Большинству показалось странным, что он не возмущался, не опротестовывал происходящее, не говоря уже о более жестких мерах. – Мы проработали уже столько сцен, мы пытаемся связать сейчас все воедино, нам надо лишь доработать пару-другую сцен и отточить детали. Вы же говорите, что мы не сдвинулись с места.

– То есть вы считаете, что то, что происходит здесь – хорошая работа, которую не стыдно показать? – глядя ему в глаза спросил Аарон.

Режиссер отвлеченно смотрел перед собой, потом что-то тихо сказал ассистентке, встал, объявил, что следующая репетиция пройдет в четверг, и, пожелав удачного дня, вышел. Ассистентка, улыбнувшись, сказала, что режиссер понимает, что нужно было немного разрядить обстановку, хотя жалко было терять целый репетиционный день. Выделив им внеочередной выходной, он надеется, что это пойдет на пользу, и они смогут собраться и сделать-таки эту постановку.

Конечно же, все это никак не могло уместиться в то, что действительно было ей сказано, и группа снисходительно поблагодарила ассистентку, проследовавшую за режиссером вон из зала.

Все остались стоять там, где были, лишь Аарон, подбоченившись, пошел вглубь сцены.

– Я уже сам не знаю, что говорю, – затихая говорил Аарон, возвращаясь обратно к краю сцены. Он опустил руки, посмотрел туда, где должен был сидеть Филипп, но не нашел его. Тут уже и он остановился.

– Все не так плохо, – раздался бодрый голос Филиппа, входящего в зал. Он остановился перед сценой, и, улыбаясь, оглядел всех присутствующих. – Я бы сказал, что все лучше, чем могло бы быть, но мне придется попотеть, чтобы доказать это вам, верно?

Молчание среди присутствующих не остановило Филиппа, и он продолжал говорить с тем же упорством.

– Сколько у нас времени до конца репетиции?

– Часа два, – ответил Алекс.

– Два с половиной, – уточнила Ариадна.

– Отлично, – потирая руки, сказал Филипп. – Самое сложное в нашей ситуации это найти ту ниточку, потянув за которую сегодня мы сможем распутать все узлы через какое-то время. Чем позже мы начнем, тем позже закончим, а так как мы имеем дело со сроком у нас нет привилегии использовать время так, как нам бы этого хотелось. У нас с вами два месяца…

– Подождите, мы что, с вами работать будем? – спросил Дэйвид.

– Не мешай, – тихим голосом остановил его Аарон, продолжая смотреть на Филиппа, который тем не менее ответил на его вопрос:

– Посмотрим, что из этого выйдет… – и после паузы: – мы с вами поиграем в игру: будем пытаться изменить в имеющемся материале все, что вам покажется несуразным. Попробуем?

Сам же он мучился, сомневаясь в сказанном, но пытаясь нащупать ту самую ниточку, о которой только что им говорил. О какой игре идет речь? Что он на себя берет? Откуда он пришел и как попал сюда?

«Тебя позавчера сюда привела Агнесса», – услышал он ответ.

«Зачем я пошел за ней?» – спросил он, а голос отвечал: «Тебе лучше знать».

А что он мог знать более того, что тогда ему снова захотелось почувствовать себя живым?

– Живым… Живыми нужно делать персонажи. Нам нужно для начала оживить ваши персонажи!

Мотивационная речь все еще была сырой и неубедительной, но добродушный Дэйвид снова пришел на помощь.

– С кого начнем?

– Да хоть с тебя! – обрадовался поддержке Филипп. – Кто ты есть?

– Я – Меркуцио, лучший друг Ромео и родственник принца, – гордо ответил Дэйвид, подыгрывая Филиппу.

– Да ну? – ехидно подхватил тот, наконец заинтересовав всех происходящим. – Ты в этом уверен?

– Ага, – ответил Дэйвид, своим взглядом явно показывающий, что он рад будет признать свое мнение ошибочным.

– Так почему же ты тогда заставил своего лучшего друга пойти на этот бал, а после бала кричал посреди ночи под стенами Капулетти: «Ромео! Шут гороховый! Больной на голову! Любовник страстный!» и рассказывал о его связи с Розалин? И почему он, лучший друг, провоцирует Тибальта на драку, и делает все, чтобы окончательно того разозлить и устроить кровопролитие, в котором по воле судьбы он первым и погиб? Это совершенно не входило в его планы, и в отчаянии он проклял оба дома. Да, он родственник принца – ни Монтекки, ни Капулетти, а принца, и на протяжении всей пьесы он чего-то добивается, не раз подставляя своего лучшего друга. Завидя, как к Ромео подошла кормилица, что делает Меркуцио? Вспомни-ка…

– Посмеивается над ней…

– …и кричит «Сводня! Сводня!». В полдень. На всю площадь! Как тебе?! Вспомни-ка теперь монолог Меркуцио про королеву Маб… Читается он, действительно, как описание какого-то странного сна, но к концу ощущаешь какую-то боль, которая и заставляет Меркуцио так относиться к самой идее «насильно ноги раздвигать и выродков рождать». У Меркуцио есть своя история, которая и заставляет его подставлять и, не побоюсь сказать, мстить Ромео. Такой вот он, лучший друг.

Все с интересом слушали Филиппа, а Дэйвид будто впервые знакомился со своим персонажем, переосмысливал свою новую игру.

– Это действительно так? – с удивлением спросил он.

– Не знаю, – с удовлетворением ответил Филипп, – но мне эта версия по душе.

– А я? – широко улыбаясь спросила все это время молчавшая Зои, – как меня оживлять будете?

– Не буду, а будем. Вместе будем. Напомни, ты кто? – поинтересовался Филипп.

– Кормилица я, – все еще улыбаясь ответила она.

– Ох! Да в тебе еще больше секретов, чем в Меркуцио! Ну и как зовут девочку, которую ты выкормила?

– Джульетта.

– А может Сьюзен? – выдержав паузу, озадачил ее Филипп.

– Чего?! – вмешался Мартин. – Она же кормилица Джульетты…

– Она кормилица той, которую мы все знаем как Джульетту. Но может все-таки это Сью выжила в том землетрясении, случившимся одиннадцать лет назад, когда родители были в Мантуе – что, кстати, они там оба делали? – ведь они были ровесницами. Хочу опередить вас с вопросами о том, как могла мать не узнать подмены. Скорее всего она и узнала, и именно поэтому на протяжении всей трагедии всеми силами пытается уничтожить Джульетту. И в конце концов, такой вот поворот в сюжете дает нам единственное основание считать, что между Ромео и Джульеттой не мог произойти инцест.

Не сразу получится описать то, что произошло со всеми присутствующими. Аплодисменты, возгласы «Аааа!» и «Охохо!», смех и удивленные возгласы прозвучали почти одновременно. Наконец-то все присутствующие показали, что в состоянии двигаться и извлекать звуки. Зычно смеялся Симон, Алекс выпалил «Черт возьми, мне стал нравиться Шекспир!», Я'эль и Саад что-то быстро друг другу говорили, и ожил Фред. Он был здесь, видно было, что он понимал все, что происходило вокруг него. Он сидел с видом человека, который потенциально мог бы заявить о том, что это он им только что глаза открыл, и получал бы наслаждение от этого.

Заинтересованный, но немного смущенный, Аарон спросил:

– О чем это ты?

– Я это о том, о чем ты сам недавно заявил – о том, что мы не понимаем Шекспира, слепо водя глазами по строчкам и выкрикивая голые реплики. А он был практиком, почему в текстах и стоит искать прямые и косвенные указания на то, что нам необходимо для понимания сути. Ведь если спросить любого: «О чем Ромео и Джульетта?», то ответом будет: «Это печальная история о короткой, но чистой любви, сопряженной с трагическими обстоятельствами». Хотите знать мое мнение о том, о чем эта трагедия? Она обо всех видах человеческой подлости, о жестокости, о лицемерии, жертвой которой и стали наши Роми и Джули, о судьбах которых знали чуть ли не все участники этой истории, но пальцем о палец не ударили, чтобы им помочь.

Еще пару минут назад зал был наполнен восторженными голосами. Сейчас в воздухе повисла тишина. Все задумались.

– Вот что мы сделаем. Хотя нет, на этот раз именно вы – вот что вы сделаете. Сейчас мы разойдемся – хватит с нас на сегодня и двадцати минут. Вы пойдете по своим делам, я – по своим, а завтра встретимся в том месте и в то время, которые вы сами выберете и сообщите мне до конца сегодняшнего дня, скажем, через Аарона.

Он подмигнул Аарону, и тот согласно кивнул в ответ.

– Оставшиеся два часа вы дома сами отработаете. К завтрашней встрече каждый из вас еще раз пройдется по всему тексту – не только по своей роли, но и, насколько это будет возможно, по всей трагедии. Завтра мы будем искать способ обрадовать вашего режиссера.

На этой возвышенной ноте группа стала собираться. Филипп еще раз попросил Аарона не забыть известить его о результате совещания по времени и месту завтрашней встречи. Выходя из зала и прощаясь на ходу, он занервничал и споткнулся о порог. Убедившись, что носок ботинка не пострадал, он выпрямился, и, заметив, как группа собралась в круг и начала что-то обсуждать, поспешил удалиться.

Уже выйдя на улицу, Филипп заметил, что шагал он быстрее обычного, словно убегая от какого-то преследования. Время от времени ему хотелось подпрыгнуть на ходу, но он лишь сжимал кулаки и продолжал идти. Отойдя далеко от театра, он остановился, обернулся, а после решил направиться домой, прикупив себе еды на пару дней.

День еще не начал клониться к вечеру, а для Филиппа он казался уже завершенным. Этот вторник выдался настолько продуктивным и полным эмоций, что чувство удовлетворения жизнью переполняло его. Сейчас он полностью соответствовал тому значению своего имени, о котором говорилось ранее – «любящий», причем не только коней, но и саму жизнь. «Не только каждый спектакль нужно с нуля начинать, но и каждый день в жизни. Нет смысла, живя сегодня, думать о завтра, ведь каждый день может стать последним. Начинай то, что успеешь закончить», – любил раньше говаривать он. Сейчас же эта мысль звенела у него в голове, имея на это все основания, ведь он сам к этому пришел.

Настал вечер. Филипп уже успел сжевать несколько бутербродов с колбасой и выпить чаю в процессе пересмотра классической кинопостановки «Ромео и Джульетты», после чего еще раз возмутился недалекостью режиссера фильма. Отложив в сторону лэптоп, ему на глаза попался телефон, и он вспомнил, что должен был позвонить Аарону. Набрав номер, он подошел к окну и стал смотреть на город. Через четыре гудка раздался знакомый голос.

– Добрый вечер, дядя Филипп! Мы поговорили с нашими, сошлись на три часа в «Кинопусе». Вам удобно?

– Да-да, конечно. У меня график свободный, поэтому мне, скорее всего, любой вариант будет удобен. А где этот «Кинопус» находится? – поинтересовался он.

– Новый объект. Находится он в одном из старых городских дворов. Не видно с улицы. Давайте мы встретимся без десяти на площади у фонтана, и оттуда пешком минут за десять доберемся.

– Без десяти три?

– Ага.

– Хорошо, договорились! До завтра, – сказал Филипп.

– До завт…

– Не-не, Аарон, подожди секунду, – вдруг вернулся к разговору Филипп. – Как там у ваших настроение? Что говорят?

– Завтра расскажу. Пока! – интригующе закончил разговор Аарон.

– Ну, пока, – ответил Филипп, и услышал частые гудки.

«Ну, завтра, так завтра, а пока что…» – начал было думать он, но вдруг почувствовал, что ему абсолютно ничем не хочется заниматься. Такой ступор случался с ним в прошлом несколько раз, но тогда ситуации были несколько иного рода.

Бывало, он тосковал, и вечерние сумерки сковывали его. Иногда он ждал чего-то, и его чувства обострялись в угасающем свете. Дважды он впадал в подобное состояние в результате домашней пьянки. В один из таких приступов он ждал и надеялся на то, что это были его последние минуты в этой жизни. Дышал он ровно, стоял прямо, смотрел куда-то в черную глубину ванной комнаты, дверь которой он оставил открытой, и ждал. Ждал и повторял: «Сейчас, Господи, сейчас! Пусть это будет сейчас! Пусть это будет грубо и жестко! Сейчас!». Так он стоял, пока не почувствовал, что если он еще простоит так хоть несколько секунд, то рухнет на пол. Тогда была зима, и одна из последних оставшихся в голове крупиц сознания смогла убедить его в том, что так он как минимум заболеет. Он рухнул в кровать и только и успел укрыться с головой…

Но теперь этот ступор не предвещал ничего дурного. Он лишь перебирал в голове возможные варианты продолжения вечера, но все они ему казались неинтересными и какими-то несерьезными.

– Хм, ты хочешь сказать, что наконец-таки нашел себе интересное занятие? – спросил он вслух. И продолжил:

– Да-да, скорее всего… Как минимум, я не знаю, как я все это осилю, но именно это меня и заводит. Может быть так мне удастся создать что-то нужное и довести свои идеи до моего города, а может быть это окажется просто чудесным времяпровождением. Не знаю. Я ничего не знаю, но придется мне скоро это узнать.

Начав свой монолог, Филипп стал уверенно двигаться по комнате: к столу, от стола – к гардеробу, от гардероба – к холодильнику, снова к столу. Он вытаскивал наружу те вещи, которые могут ему завтра понадобиться: рюкзак, блокнот с ручкой, полотенце, нож-веревку-спички – он всегда считал, что эти три предмета обязательно должны быть при себе в любой ситуации, – два томика Шекспира – оригинал и перевод, жестянку пива. Филипп решил правильно использовать оставшееся время этого дня и посвятил его подготовке к завтрашнему. Запихнув все это в рюкзак, он съел два банана и понял, что хочет побыстрее уснуть.

Глава 10. Задача со многими неизвестными

В противоположность прошедшему вечеру, когда время тянулось, словно резиновое, всю первую половину утра следующего дня Филипп как будто куда-то опаздывал.

Проснулся он в начале десятого. Провалявшись в постели еще с полчаса, он попытался представить, как будет проходить предстоящая встреча. Кто начнет беседу? Как это произойдет? Что будет дальше? Затянется ли она хоть на пару часов, или он убежит оттуда через десять минут после начала?

Филипп наспех принял душ, после чего загрузил стиральную машину и запустил стирку. Затем он начал бриться, в результате чего дважды поранил шею. Придя на кухню, он наполнил водой электрический чайник, но забыл его включить. Из холодильника он выудил сыр с маслом и огурец с тремя помидорами и положил все это на стол, после чего извлек сковороду и принялся жарить глазунью. Два помидора поменьше направились обратно в холодильник.

Филипп вернулся в комнату и захотел проверить почту, но, вспомнив о плите, вернулся на кухню как раз вовремя – яичница хотела было начать подгорать. Выбирая между чаем с лимоном или капучино, он наконец обнаружил, что забыл включить чайник. К половине одиннадцатого до максимума наполненный чайник наконец засвистел. К тому времени желание выпить чай взяло вверх, и капучино переназначился на вечер.

Незаметно пролетело полтора часа: завтрак, новости, трейлеры новых фильмов, неожиданное интервью кинозвезды – и на часах полдень!

На встречу Филипп оделся просто: темно-синие джинсы, такого же цвета майка и легкая куртка с оттянутыми за последние несколько лет карманами. Все это он разложил на еще не убранной постели и отошел чуть назад, чтобы посмотреть на такой вот комплект со стороны. Он попытался представить, что может ему сегодня пригодиться, но так ничего и не представил.

Тут он полубоком сел на стул, закинув ногу на ногу, положив правую руку на спинку стула и опершись левым локтем в колено, и стал молча собираться с мыслями. Филипп нередко сопровождал свои действия эпитетами. Совсем недавно, например, он вслух считал яйца, содержимое которых выливалось на сковороду, порицал себя за забытый чайник, реагировал на большей частью грустные новости и ругался, когда порезал шею во второй раз. Сейчас же он сидел в полной тишине, словно слушая то, что возможно было услышать не ушами, но каким-то другим органом чувств.

Вполне вероятно, что Филипп размышлял о том пути, который ему предстояло пройти вплоть до сегодняшнего дня.

«Были ли там случайные события, или все они связаны между собой незримой нитью?»

Или же он пытался представить тот страх, который ему еще предстоит испытать.

«Будет ли мне от этого легче противостоять трудностям, или же просто будет легче распознать момент, когда нужно будет бежать с поля боя?»

Кто знает, может быть, он вообще не думал о встрече, а вспоминал какие-то определенные события из детства или юности.

«Об этом ли мне хотели сказать родители, когда читали мне эту сказку перед сном, или же та история с марками снова хочет повториться?»

Хотя быть может он просто вспоминал кого-то.

«Поддержал бы меня он в этой авантюре, или же все это приведет меня к ней?»

Если мы и можем строить догадки о том, какие вопросы могли возникнуть во время этого молчаливого сеанса, то об ответах лучше и не думать. Ведь их могло быть так много! Да и если бы на них можно было бы дать ответы, не пришлось бы ему сидеть два часа. Только сидевший на подоконнике и ожидавший половины третьего Маленький Риск знал, на что толкал в тот момент Филиппа. Роль его в этой части игры была уже сыграна, и поэтому он спокойно наблюдал за тем, как неведомо откуда рядом с ним возник Большой Страх, который молча подсел к нему, затем уже поприветствовал и устроился поудобнее, чтобы в свою очередь начать наблюдать за своим объектом.

Филипп просидел довольно долго, время от времени то лишь меняя положение ног, то зеркально меняя положение всего себя, пока в районе двух он не встал со стула и не начал готовиться к выходу. Он хорошо потянулся, неспеша перенес одежду на стул, на котором все это время сидел, и начал застилать постель. Сделав это, он открыл собранный накануне рюкзак и принялся изучать его содержимое так, будто не он сам укладывал его вчера вечером: блокнот с ручкой, полотенце, нож-веревка-спички, два томика Шекспира, жестянка пива…

«О чем я думал?!» – говорил он, вытаскивая давно уже согревшуюся банку пива и помещая ее обратно в холодильник. Филипп вытащил блокнот с ручкой и книги, а остальное положил на стул. Подумав немного, он положил блокнот с книгами на стол, и вернул все остальные предметы на свои места. Положив ключи и бумажник во внутренние карманы куртки, он прихватил блокнот и книги и вышел из дому, заперев за собой дверь.

Где-то через минуту Филипп вернулся и оставил на столе один из томов Шекспира. На часах было двадцать минут третьего.

Глава 11. Первая ступень

Все десять минут до «Кинопуса» Филипп с Аароном шли молча. Первый лишь изредка задавал дежурные вопросы типа «как дела?» и «ну как, готов?». Так обычно себя ведут не совсем знакомые люди, которым оказывается нужным совершить какой-то поход поневоле на близкое расстояние и которые только и думают о том, какую бы тему придумать для разговора, способную хоть ненадолго продлить совместное времяпровождение.

Филипп, думается, сам себе эти вопросы и задавал. Это он нервничал, это у него бился пульс, и это за ним еле поспевал Маленький Риск, наслаждаясь апрельским солнцем.

Было ровно три часа пополудни, когда Аарон свернул с улицы под арку и повел Филиппа за собой вглубь двора, в котором тот ранее никогда не бывал. «Вот интересно! Двор, можно сказать, под носом был всю мою жизнь, а я в него никогда и не заглядывал», – думал он. Они пересекли двор и вошли в помещение на цокольном этаже здания через приоткрытую дверь в небольшом тамбуре, достроенном, судя по стилю и использованному материалу, совсем недавно.

Небольшую табличку со стильной надписью «Кинопус» над входом Филипп не заметил, так как очень волновался по поводу того, где он окажется через считаные секунды. А оказался он в помещении, напоминавшем небольшой кинозал. В глубине размещался уютный бар, за стойкой которого беседовали высокого роста парень – скорее всего бармен – и какая-то девушка. Подсознательно Филиппу сразу захотелось пройти туда, но его уже начали приветствовать ставшие знакомыми студенты второй группы четвертого курса актерского факультета.

Приветливо здороваясь, Филипп начал пересчитывать присутствовавших: «Аарон с Артуром, Я'эль, Мартин, смуглая девушка Агнесса…». В итоге получилось пятнадцать, не считая пришедшего вместе с ним Аарона. «Все пришли! Ни одного отсутствующего!» – лелеял он свое тщеславие.

– Ну как, ждем еще кого-нибудь? – непредусмотрительно спросил Филипп.

– Нет, мы все в сборе, – ответил Артур. – Мы давно уже тут – фильм смотрели…

Тщеславие Филиппа в момент улетучилось, однако он, пристыженный, сразу же был взбодрен другим чувством – чувством уважения.

– …в дополнение к нашей домашней работе. Интересно было пересмотреть его с учетом тех ваших замечаний, которые вы вчера сделали.

– Понятно. Это действительно здорово! – ответил Филипп и начал проходить перед первым рядом к самой его середине. Он был очень тронут тем, что его советы и его самого восприняли всерьез и был почти готов сделать шаг по направлению к неизвестному, но его будто что-то удерживало. Что-то коробило его душу – то, что он не хотел бы назвать своим именем. Поэтому ему пришлось немного подумать, дабы придать своему вступлению нужную форму. Филипп опустил голову, затем исподлобья посмотрел на сидящую перед ним молодежь, поднял правый угол рта в кривой улыбке и спросил:

– Любите ли вы участвовать в авантюрах?

Аудитория молча продолжала его слушать. Никто не решился ответить «Даааа!», словно дети в детском саду. Филипп же терпеливо ждал ответа.

– Любим, – первой преодолев стеснение ответила Я'эль.

– Ну а как же их не любить! – незамедлительно подхватил ее Филипп. – Ведь авантюра есть не что иное, как приключение. Первое слово подсознательно воспринимается с определенной долей недоверия, а второе всегда предвосхищает интересные и увлекательные события. Первое – настораживает, второе – радует. Однако если приключение не предполагает неудачный исход – хотя, несомненно, никто не может его отрицать, – то авантюра готовит нас к этому с первого своего упоминания. Случайная неудача в одном случае против провала по доброй воле в другом.

То, что мы с вами задумали совершить – чистой воды авантюра. – С этими словами он начал медленно прохаживаться перед недлинным первым рядом, и почти дойдя до стены разворачивался и двигался в противоположном направлении. – Сам театр с определенной точки зрения есть авантюра, ведь мы, режиссеры и актеры, начинаем играть с воображением зрителей, будучи совершено с ними незнакомыми и тем не менее пытаясь воздействовать на их чувства. А вдруг неудача? А вдруг они просто встанут и выйдут из зала, тем самым перечеркнув месяцы и годы кропотливого труда и обрезав им крылья? Но мы будем говорить: «Пусть выходят! Мы – профессионалы, и мы знаем, как себя держать в подобных ситуациях, потому что мы всегда готовы к неудачному исходу и сознательно идем на авантюры…».

На мгновение Филипп осекся, после чего повернулся к залу и спросил:

– Давайте-ка сейчас переберите в уме авантюры, на которые вы когда-либо решались, и расскажите нам о них. Ну, скорее всего только мне, потому что вы вполне могли уже все это друг другу перерассказать за четыре года, – улыбаясь и потирая слегка вспотевшие ладони пригласил их Филипп.

– Так, – начал Аарон, – пока все вспоминают, давайте я расскажу о своей авантюре. О ней я прежде не рассказывал и, надеюсь, вас это повеселит. Когда я был еще на подготовительном курсе, я посмотрел фильм о человеке-невидимке. Это был старый-старый фильм, еще черно-белый. Новый римейк к тому времени еще не вышел, а то меня сразу бы раскусили и вышвырнули из центрального зала нашего вокзала, в котором я начал вести разговор непонятно с кем. Знаете ту огромную пальму в центре, вокруг которой стоят кресла, нет? – Ребята кивнули. – Я стоял к ней лицом, с достаточно озадаченным лицом, я бы сказал, и сначала отвечал на воображаемые вопросы, а после начал задавать свои. Человеку, смотревшему на меня спереди из-за пальмы, вполне могло показаться, что я веду разговор с кем-то, сидящим в кресле к ней спиной. Но те, кто были рядом со мной или проходили мимо меня сзади, все как один замечали неординарность ситуации. Кто-то даже попытался привлечь мое внимание, окликнул пару раз, прежде чем ему посоветовали отстать от очередного спятившего подростка.

– Да ты просто напугал их, – констатировал Филипп. – А что ты говорил невидимке?

– Он мне сообщал что-то очень тревожное, а я спрашивал, что мне делать. Не помню уже точно.

Аарон схитрил. На эту авантюру он шел дважды, и каждый раз с ним был Артур. Они поспорили о том, кто из них дольше умудрится играть на чувствах людей, находившихся в зале, причем если один играл, другой записывал это на камеру втайне от окружающих. Просидели они там часа три, и потом ухохатывались, просматривая видео. Аарон продержался намного дольше, чем Артур, но вот видео с участием Артура вышло каким-то кривым и косым.

Артур правильно оценил ситуацию и хотел было начать рассказывать о своей авантюре, но его ловко обогнала Зои.

– Я была тогда совсем маленькой, лет мне было эдак шесть. Лето мы тогда провели в деревне. У меня было два теннисных мяча. Один желтый, другой красный. Помню еще у папы среди пластинок была одна с черной обложкой, на которых было только два шара – красный и желтый, правда они выглядели, как биллиардные². В тот день что-то дернуло меня взять эти два мяча, пойти вдоль дороги и начать бросать их в деревянный забор одного из дачных домов, обитатели которого отсутствовали. Один из бросков желтым мячом пришелся в самый верх забора. Мяч отпрыгнул от него и полетел в сторону противоположного дома. Забор там был невысокий, и мяч благополучно опустился на чужую землю. Вернуться домой я побоялась – меня бы начали отчитывать за такой дальний маршрут, – но и жизни своей без желтой пары я тогда не могла представить. И вот эта шестилетняя девчонка перелезает через забор, опускается на чужую территорию и приближается к желтому мячу, аккуратно лежащему в лунке под деревом. Когда же я наконец подобрала свой мяч, я подняла голову и увидела зелено-красные яблоки, зревшие прямо над моей головой. Будто под гипнозом я начала рвать яблоки – а рвались они красиво, иногда аж с листьями! Я протолкнула их через ограду, а мячи – не буду же я с ними расставаться! – положила в карманы. Перелезла обратно, подобрала яблоки и спокойно пошла домой. Но мне этого показалось мало, и через полчаса я вернулась с полиэтиленовым мешком в кармане. Подойдя к ограде, я увидела хозяйку, заходившую в дом. Все вокруг мне говорило: «Нельзя! Вернись домой!», но вот вбилась мне в голову идея полного мешка дармовых яблок, и я снова полезла туда. Когда же я отпустила ветку, на которой хоть еще и оставалось несколько яблок, но которые бы просто не поместились в мой мешок, меня тихонько, так, чтобы не испугать, окликнул хозяин: «Зои, Зои, не бойся». Я же вскрикнула, словно ужаленная, и от страха присела, выронив из рук свой мешок. «Не бойся, Зои, все в порядке», – продолжал тихим голосом успокаивать меня хозяин яблок. Скоро я пришла в себя. Оказалось, что хозяин был свидетелем моего первого визита. Улыбаясь, он наблюдал за мной из-за занавешенного окна. Во второй же раз он решил объяснить мне суть происходившего.

Филипп с ребятами с наслаждением слушали историю Зои. Каждый из них рисовал себе описываемую картину, у каждого в воображении рождались свои хозяева яблок, деревня и шестилетняя Зои.

– Мы посидели еще минут с десять. Сначала он собрал рассыпавшиеся яблоки в мешок, потом добавил еще два с ветки повыше, приговаривая, что эти ветки и так нужно было облегчить. В конце он сказал мне, что вообще-то этим яблокам еще недели две нужно дозревать, и что как раз перед нашим отъездом в город он приглашает меня зайти к нему на сбор урожая, но с мешком побольше и уже как положено – через ворота в заборе. Это только годами позже я соотнесла слова «ветки надо бы облегчить» с «им еще недели две зреть». Добрый был человек. Он меня этими яблоками человеком сделал. А те мячи до сих пор у меня хранятся.

– Как чудесно закончилась твоя авантюра! – сказал Филипп. – Самое настоящее приключение, авантюра в котором предстает самостоятельным эпизодом. Кто следующий?

Ребята смотрели друг на друга, не рискуя случайно перебежать перед кем-либо дорогу, пока кто-то не созревал и не вступал в беседу.

– А я за Пана экзамен сдавал, хотя это все знают, – нисколько не смущаясь краткостью своей истории, заключил Роберт. – И удачно сдал!

– Тут у нас общая авантюра получается, – улыбнулся Пан.

– А мы в армии в новогоднюю ночь залезли к полковнику в баню, – вступил в разговор Мартин. – Баня примыкала к его кабинету, а ключи от всех дверей были у его адъютанта. До самого утра парились. Потом уже с умом собрались и покинули помещение, хотя могли бы еще сидеть и сидеть. Не-а, в тот момент на бóльшую авантюру мы бы не пошли.

– «Кинопус» – наша с Симоном любимая авантюра, – ошарашил Филиппа Алекс. – Все здесь об этом знают, но я не упущу момента похвастаться этим.

– Как?! Это ваш зал? – удивленно спросил Филипп.

– Нет, зал не наш. Идея! Вот она – наша, – зычным голосом уточнил Симон. – Это помещение сдавалось в аренду, и два года назад мы подкинули эту идею родственнику Алекса, который как раз подумывал о каком-нибудь выгодном вложении, – объяснил он, закатав губу и поведя бровями.

– А разве это выгодное вложение? – поинтересовался Филипп.

– Ну разве это не авантюра! – раскрыл карты Симон, заразительно посмеиваясь. Веселое настроение передалось всем присутствующим. Каждый хотел что-то дополнить, как-то сострить, каким-либо образом вписаться в тему.

– А моя авантюра не удалась, – игриво поделилась печалью Агнесса. – Я задумала улететь куда-нибудь без билета. Часов пять ходила по всему аэропорту, пыталась найти лазейки. И находила ведь, но решала, что, если это получается так легко, значит этот путь неверный. В конце концов меня сопроводили в комнату, где работники безопасности принялись устанавливать мою личность. Паспорт благо у меня уже был, поэтому все прошло быстро. Мне как Зои повезло: человек поверил, что я просто дурака валяла и отпустил, сказав, что в следующий раз его может там не оказаться.

Некоторые из присутствующих что-то обсуждали между собой. Я'эль и Лаура что-то показывали Сааду, грациозно жестикулируя руками, Пан с Дэйвидом и Робертом как обычно нашли общую тему для разговора, а миниатюрная Сюзанна что-то спрашивала у Артура. И все они, хоть и говорили невпопад, но не отходили далеко от темы. Один только скупой на слова Фред сидел, сложив руки на груди, и внимательно наблюдал за всеми через стекла своих очков. Филипп решил обратиться к нему лично.

– А ты что скажешь?

– Ну-у, – пожав плечами, потянул Фред, – то, что мы задумываем, в принципе и есть авантюра. Чистой воды. Мы вроде как спокойно шли к сдаче нашей постановки, как вдруг все решили что-то менять.

Все притихли, ведь говорил Фред. Причем не просто говорил, а высказывал свою точку зрения.

– Нет, я, конечно же, понимаю, что мы хотим сделать. Не принимайте ничего плохого в свой адрес. Просто ситуация за последние двое суток как-то изменилась. Стала шаткой, что ли.

– Так и есть, – парировал Филипп. – Ваш курс шел на гарантированную сдачу своей дипломной постановки, и вот я… и вот мы вдруг решаем перевернуть все с ног на голову. Зачем вам это нужно?

Аарон все еще не отпускал мысль о том, что главным интересом в этой авантюре для Филиппа являлась Агнесса, хотя эта тема давно уже отошла на задний план. Филипп совершенно не выделял ее среди других, и Аарону действительно было интересно зачем же это Филиппу было нужно. Но тот завел речь о них самих. Оказывается, это им что-то в данный момент должно быть нужно. Он не упустил момент и вставил фразу, когда Филипп задал свой вопрос.

– Чтобы серьезно пошалить.

Все хотели было засмеяться, но выдержали паузу всего в пару мгновений, за которые Филипп вытянул руку по направлению к Аарону и, тыча в него указательным пальцем, тихо, но уверенно сказал:

– Вот!

Филипп твердо стоял на первой ступени лестницы, которую он сам для себя нашел и прислонил к стене, уходящей высоко в небо, прячущей свои верхние пределы где-то там, в облаках. А вокруг него собрались те, кто согласился поверить в то, что это хорошо.

Глава 12. Спасти ситуацию

– Какими вы видите свои персонажи и что вы о них думаете? – спросил Филипп. К его удивлению, первым заговорил Саад.

– Трудно сказать сразу… Лично я много думал о Меркуцио и Кормилице. Под впечатлением от услышанного был, перечитал всю пьесу вечером. Я, если не ошибаюсь, даже в одном месте нашел имя кормилицы. Мы все кормилица да кормилица, а у нее ведь, скорее всего, и имя есть… – Говоря это, он вытащил из кармана маленький томик в мягкой обложке и начал его быстро листать, пробегая глазами по страницам. – Вот, нашел: Анжелика. Скорее всего к ней по имени обратился отец Джульетты, когда они утром начинали готовиться к свадьбе. Причем так игриво, как будто он летает от счастья. Или может быть даже он с ней заигрывал? Правда, может быть, это было обращением к матери Джульетты – леди Капулетти, ведь они обе…

– Хорошо рассуждаешь. Смело, – подбодрил его Филипп. – Это вполне возможно. А свою роль пересмотрел? Ты у нас кто?

– Сеньор Монтекки, отец Ромео.

– Отец, значит, Ромео? – интригующе заговорил Филипп, скрестив пальцы рук. – И сколько же лет твоему сыну? И как зовут тебя, Сеньор Монтекки, отец Ромео?

– Лет ему шестнадцать-семнадцать, еще тинейджер, а как меня зовут… – говоривший все медленнее Саад вконец замолк.

– Свою роль значит не пересмотрел, – произнес Филипп с деланой печалью в голосе. – Никто по ходу не пересмотрел роль Монтекки?

Все молчали. Ох как хотелось Филиппу, чтобы они увидели то, что он обнаружил, читая тексты Шекспира, чтобы разделили его восхищение и изумление новым миром, открывателем которого он когда-то явился. Но он сам провел годы в поисках, а детям, только и думающим о том, как бы сдать свой спектакль, нужно было помочь все это разглядеть, заражая их одновременно любовью к театру как таковому.

– Давайте для начала разберемся в том, сколько действующих лиц в пьесе. Я не спрашиваю точной цифры, потому как там есть слуги, музыканты и просто горожане, но главных, ключевых действующих лиц все равно несколько больше, чем вы думаете. Их два десятка с небольшим, из которых у нас в распоряжении всего шестнадцать. И число это мы увеличить не можем… Сцены со слугами есть?

– Их нам предложили убрать, мол, таким будет наш новаторский подход, – сказал Артур.

– Убрать слуг, убрать музыкантов, убрать того, этого – так в конце концов можно и Шекспира убрать! Но ведь у него каждый персонаж что-то делает, что-то доводит до нас. Слуги со своими грязными языками – это наш холст, наш быт, на который мы должны были бы посадить всю пьесу. Без них результат получится скорее всего стерильным. Но давайте все-таки попробуем спасти ситуацию. Мы перенесем основную массу на наших новых персонажей, которых мы с вами и создадим.

Он достал из внутреннего кармана блокнот с ручкой и тот самый томик, который решил взять с собой. Блокнот он отложил, а книжку раскрыл. То была немного потрепанная книжка с щетиной из разноцветных закладок, с помощью которых он быстро нашел искомую страницу.

– Кто такой Кузен Капулетти? – спросил Филипп, глубоко вздохнув.

Пренебрежительно поморщившись от услышанного им неуверенного «какой-то родственник», он добавил:

– В некоторых редакциях его называют Второй Капулетти.

Больше версий не поступало. Все притихли и ждали разъяснения.

– Нет, это честно неудивительно, вы упустили этот и, явно, многие другие моменты, и, мне кажется, Шекспир этого и добивался. Будучи читаемы как самые обычные книги, его пьесы могут показаться нам необычайно унылыми и плоскими. Однако, как я уже отмечал, Шекспир был искусным практиком. Он верил в то, что писал, и нам нужно хорошо поработать, если мы хотим почувствовать его значимость. Это нам поможет переосмыслить всю нашу работу. Это должно нас заразить желанием. Кто знает, может быть, это кому-то и откроет дорогу в жизнь.

Так вот, Кузен Капулетти, или второй Капулетти, это некий родственник отца семейства, который появляется всего один раз за всю пьесу. Он появляется лишь однажды, чтобы сообщить какие-то цифры, произнести какое-то имя и напомнить о каких-то событиях. Запомните на всю жизнь: если у Шекспира появляется некий персонаж, который дает нам такую информацию – хватайтесь за него, потому что он наш ключ к загадкам, которые мы, к сожалению, даже и не замечаем.

Увы, у нас очень мало времени, поэтому я не буду просить вас дома самостоятельно разбирать ту или иную сцену, а просто быстро открою вам глаза на суть вещей. Спойлеров здесь быть не может – трагедии уже несколько сотен лет, – но вот открытия будут литься на вас одно за другим.

Мне нравится, что режиссер доверил роль Ромео Мартину. Мне нравится то, что он выглядит взрослым, мне нравится, что он о чем-то думает, но мне не нравится, о чем именно он думает. Из милого спора двух родственников – Кузена Капулетти и самого Капулетти – мы узнаем, что двадцать с лишним лет назад глава семьи принимал участие в некоем действе в масках, – Филипп своим тоном и взглядом дал понять, что он имел в виду, – произошедшем в дни свадьбы некоего Люченцо. Во время этого действия случилось нечто неприятное, о чем оба семейства не хотят говорить и из-за чего не скрывают ненависти по отношению друг к другу. И возраст ребенка, родившегося в том семействе, Капулетти оспаривает у своего старшего родственника со словами: «Это ты мне будешь говорить сколько лет его сыну?!». У нас был персонаж без имени, теперь у нас есть имя. Щелк!

Филипп щелкнул пальцами и игриво взглянул Сааду в глаза.

В зале стояла гробовая тишина. Шестнадцать пар глаз и ушей внимательно следили за происходящим. Даже те двое за барной стойкой, с удовольствием слушали речь Филиппа, благо были свободны. А он, довольный, созерцал момент раскрытия этих коконов, в которых ожидали своего рождения прекрасные души, которым предназначено было летать и делать мир прекраснее.

– Маленький персонажик с цифрами, именами, событиями. Если находите такого у Шекспира – цепляйтесь за него. Что это нам дает?

– Если все так, о чем мы думаем, – начала Я'эль, – то выходит, что Ромео – сын…

– Давай-давай, смелее, договаривай!

– Сын Капулетти?!

– И не поэтому ли он вхож в дом Капулетти, всячески опекаем, и даже на возражения Тибальта последний был пристыжен, а?

– Но тогда их свадьба…

– Умница… Яэль тебя зовут, верно?

– Правильнее говорить Я'эль, с двумя ударениями, – уточнила она и закончила: – тогда их свадьба будет означать кровосмешение? Вы это имели в виду?

– Как же нам не хочется, чтобы все было именно так, верно? Я думаю, что Шекспиру тоже этого не хотелось, и он дал нам еще один набор из имени, цифр и событий.

Он пролистал страницы книжки ближе к началу, еще немного, и стал читать третью сцену первого акта, в которой появляются Джульетта, ее мать и ее кормилица, которая, вспоминая возраст Джульетты, упоминает о землетрясении, произошедшим одиннадцать лед назад, во время которого ее дочь Сюзанна, ровесница Джульетты, погибла под обломками. Родители же ее были на тот момент в отлучке. Филипп читал, будто пытаясь прожить за каждого героя. Вот наивная Джульетта что-то лопочет, пытаясь не перечить матушке, которая, в свою очередь, держится сдержанно, даже как-то холодно. Кормилица же словно курица кудахчет – говорит, говорит, смеется, спорит сама с собой…

Филипп дочитал сцену до конца и закрыл книгу. Двое за барной стойкой задвигались и тихо начали о чем-то друг с другом говорить. Они никоим образом не мешали работе группы. Все происходило в головах юных актеров, и уже начинало отдаваться в их сердца.

Филипп ждал. Они тоже. И когда их взгляды встретились, улыбки озарили их лица. Улыбались их сущности, и Филипп видел это.

– Шекспир никоим образом не утверждает, что Джульетта не является дочерью Капулетти. Нет. Но он все же дает нам маленькую надежду на то, что та любовь, которая появится на краю могилы, будет чистой любовью, любовью законной и оправданной. С этой надеждой мы и сделаем ваш спектакль.

– Вот это авантюра! – авторитетно заявил Фред. – Я «за»!

– Аплодисменты! – помпезно возгласил Филипп, и актеры не заставили себя долго ждать. Все улыбались и восторженно говорили друг с другом. Задачей же Филиппа было справиться с волной эйфории и не упустить первых достигнутых результатов.

– Давайте я все же дам вам небольшое задание на… когда мы встретимся?

– Завтра, давайте завтра, – попросили сразу несколько человек. – Завтра в час.

– Завтра в час – всех устраивает? – обратился к сокурсникам Аарон.

– Всех!

– Отлично. Значит, на завтра попытайтесь обнаружить ту выгоду, ради которой и Ромео, и Джульетта пойдут на свою авантюру. Что их побудило пойти на это? Чего им не хотелось делать? Думаю, этого пока что достаточно. Ой, и еще – чуть не забыл: давайте-ка я по-быстрому запишу у себя у кого какая роль – мне нужно это знать. Называйтесь и говорите, кого вам предстоит играть.

Он сел в кресло первого ряда, закинул ногу на ногу и приготовился слушать первого в очереди.

– Симон, я – Герцог.

– Агнесса, мать Джульетты.

Филипп улыбнулся ей в ответ и сделал запись в блокноте.

– Мартин, Ромео Монтекки.

– Хороший выбор, я тебе скажу, – озвучил Филипп непопулярную здесь мысль.

– Аарон, Тибальт.

– …и принц Датский, – тихо и с улыбкой добавил Филипп, добавляя новую строчку.

– Ариадна. Я – Джульетта.

Филипп посмотрел на нее, она – на него. Выдержав короткую паузу, он вымолвил дерзкое «Сделаем!» и подмигнул ей.

– Зои, кормилица.

– И зовут тебя…? – решил уточнить результат сегодняшней встречи Филипп.

– Анжелика, – утвердительно сказала Зои после того, как поняла, что он имел в виду.

– Есть такая версия. Верно, молодец! Так, Я'эль, – на этот раз произнес он ее имя, строго следуя указанию, – а ты кем у нас будешь?

– Я – аптекарь, – сконфужено заявила она.

Немного подумав, Филипп сказал:

– Вполне можешь им быть.

– Алекс, брат Лоренцо, францисканский монах.

– И кто ты у нас – добряк или подлец?

– Добряк… – задумчиво сказал тучный Алекс, и сразу после этого широко улыбнулся. – Хорошо, сегодня же еще раз все перечитаю.

– Дэйвид, Меркуцио, друг Ромео и родственник принца.

– Именно – родственник принца, – одобрил его уточнение Филипп.

– Меня зовут Роберт, я играю Бенволио.

– Скользкий ты тип, – подмигнул ему в ответ на это Филипп. Так же, как и Зои, Роберту потребовалось совсем немного времени, чтобы переадресовать этот эпитет с себя на своего персонажа.

– Артур, Капулетти, отец Джульетты.

– Я Саад, играю роль отца Ромео Монтекки, – сказал он и тут же добавил: – Вы его еще знаете как Люченцо.

Филипп довольно улыбнулся и обратился к следующему.

– Я Фред, играю Париса. Тоже родственник принца, и сам по себе довольно гнусный тип. В принципе, во всей пьесе нет ни одного чистого персонажа. Все в большей или меньшей степени в чем-то виноваты.

Филипп внимательно его выслушал, и сказал:

– Я практически со всеми твоими положениями согласен. Мы отлично поработаем!

– Я Сюзанна, играю мать Ромео, Монтекки, – приятным голосом представилась Сюзанна.

– Это мы еще посмотрим, – интригующе ответил ей Филипп, смотря почему-то не на нее, а на Фреда. После он перевел взгляд на Сюзанну и кивнул ей.

– Я играю Балтазара, друга Ромео. Зовут меня Пан.

– А я Лаура. Тоже мужчину играю – Джиованни, монаха, который с письмом.

– Ладно, – выговорил наконец Филипп после того, как вписал Лауру и сделал еще пару заметок на только что исписанных страницах. – Ладно, со всем разберемся.

Он закрыл блокнот, улыбнулся и встал. Еще раз окинув взглядом всех присутствующих, он поблагодарил всех за активное участие и направился к выходу.

– Вам спасибо! – отвечали они вперемешку. К нему успели подбежать Саад и Я'эль, чтобы еще раз выразить свою благодарность за то, что Филипп «дал на пальцах почувствовать, как должен работать актер».

– Актер… актер будет работать хорошо, если режиссер ему правильно поставит задачу. А вот актерские умения – это уже ваша работа, – только и ответил Филипп. К нему подошел Аарон и сказал, что они еще побудут здесь с час, и пригласил на вечер посидеть где-нибудь в городе.

– Сегодня я хотел бы посидеть дома, – признался Филипп, – а вот в другой раз мы обязательно выпьем чего-нибудь. Все, иди к друзьям, я сам справлюсь с дверью. Всем еще раз спасибо и до завтра! – обратился он уже ко всем присутствующим, выходя из «Кинопуса». Они ответили ему шестнадцатикратными «До завтра!» и «Пока!». Кто-то даже выдал «Чао!».

Закрывая за собой дверь, Филиппу показалось, что человек у барной стойки помахал ему рукой, пытаясь попрощаться с ним. Закрыв дверь, он постоял пару-другую секунд, думая, стоит ли ему вернуться, чтобы попрощаться в ответ, но, представив, что тот уже перешел к своим делам, и что с каждой секундой потерянный момент удаляется все дальше и дальше в прошлое, он решил перенести этот жест на завтра в форме взаимного приветствия.

Сейчас же он вышел с непоколебимой верой в то, что сегодняшний вечер он обязан провести праздно. Через десять минут он разглядывал афиши в кинотеатре, выискивая самый поздний сеанс. Ему было все равно что – надо было просто что-то посмотреть. Девятичасовой сеанс предлагал какой-то кассовый приключенческий фильм длительностью немногим меньше трех часов.

«Самое то! Ну а сейчас – чай!»

И он направился в чайную, что находилась в пяти минутах ходьбы отсюда. Ему нужно было подумать над списком актеров и персонажей, и делать это ему нужно было в не только непринужденной, но и непривычной обстановке. И попить чаю.

Глава 13. Маски сняты

Наутро Филипп проснулся с сильной головной болью. Давило над правым глазом и сжимало в затылке. Он остался лежать в постели, прислушиваясь и оглядывая комнату, пытаясь тем самым окончательно проснуться и полностью осознать степень и качество боли.

Наконец он принял решение: нужно встать, быстро забежать в туалет, выпить болеутоляющее и снова лечь в постель. Каждый шаг отдавал в голову, он не мог полностью открыть глаза, словно в самой комнате ослепительно сияло солнце. После ему захотелось сунуть голову под холодную воду из крана, что он и сделал. Шоковая водная терапия сделала свое дело. Он частично пришел в себя, и уже в несколько лучшем состоянии вернулся в постель, предварительно зашторив окно.

«В час нужно быть в зале», – только и подумал он, и ему очень захотелось обо всем этом забыть. Он закрыл глаза и повернулся к стене. Так он пролежал еще часа два.

Проснувшись в половине двенадцатого, Филипп вскочил и начал привычными движениями быстро собирать небрежно разбросанную по комнате одежду. Тут он вспомнил, как именно закончился его вчерашний день и начался сегодняшний. Оглядев комнату, он несколько замедлил темп и начал строить планы. Для начала ему надо было поесть.

Хорошо сохранившийся второго дня багет, пачка масла, два яйца, которые Филипп тут же поставил вариться, и чай с лимоном составили его сегодняшний завтрак. Насытившись, Филипп подобрал одежду полегче, благо погода уже заметно потеплела, и вышел минут за сорок до встречи, прихватив с собой блокнот с ручкой и потрепанный томик Шекспира.

– Прежде чем начнем, напомните-ка мне, когда у вас сдача спектакля? – перво-наперво спросил Филипп, поприветствовав собравшихся.

– Ровно через два месяца, – ответил курс.

– Получается, двадцать пятого июня? Это хорошо! – решительно заявил Филипп. – Должны успеть. Скажите мне еще вот что: насколько вы считаете возможным будет пустить пыль в глаза вашему режиссеру, демонстрируя на ваших официальных репетициях то, что он хочет, готовясь же на самом деле к настоящему спектаклю?

Кто-то нахмурил брови, кто-то спросил: «Это как?», кто-то хмыкнул. Дух недоверия коснулся их лбов. Все ждали объяснения.

– Помимо того, что мне хотелось бы, чтобы вы играли по-другому, хорошо было бы еще сделать перестановку в ваших ролях. Джульетту должна играть Сюзанна, а Ариадна будет играть мать Ромео, неожиданно отрезал Филипп.

Молчание показалось ему зловещим. За такую рокировку актеры могут затаить зло даже на лучшего из режиссеров. На своего официального они бы скорее всего не обратили бы и внимания, сделай он подобную перестановку – их будущее от него все равно бы никак не зависело. Но этот конфликт готов был зародиться и превратиться в глубокий, настоящий актерский конфликт.

– Я думаю, мы можем не спрашивать разрешения у режиссера, – ответила наконец Ариадна, то ли пытаясь разрядить обстановку, то ли напрячь. – Мы вполне сможем работать на два фронта. Можно было бы придумать для него какую-нибудь легенду, скажем, мне срочно нужно уехать на полтора месяца к больной тете, но тогда Сюзи нужно будет выучить текст, которого там немало. У меня же всего-навсего будет три-четыре строчки. – Говоря это, она перевела взгляд на Сюзанну и пристально посмотрела ей в глаза. Закончив, она нарисовала короткую улыбку.

– Или же нет, – сказал как ни в чем не бывало Филипп, – мать Джульетты. Ариадна будет играть мать Джульетты – я только это понял. Мать Ромео же пусть перейдет Агнессе.

– А Джульетта? – робко спросила Сюзанна.

– Джульетта – твоя, как я уже сказал, – спокойно заявил Филипп. Он как будто не вникал в ситуацию и даже еще больше ее усугубил.

Ариадна теперь уже рисовала едва заметную улыбку для Агнессы, которая только пожала плечами.

– Хорошо! Мне интересно, – сказала она, улыбнувшись и осмотрев сокурсников.

«То ли обида не смогла забраться в ее сердце, то ли она действительно талантливая актриса», – подумал Филипп и продолжил беседу.

– Чтобы разобраться в моем решении, давайте-ка посмотрим, как вы ответили на мой вчерашний вопрос о выгоде, ради которой и Ромео, и Джульетта идут на свою авантюру, о том, что вынудило их пойти на это. Для начала скажите, о чем эта пьеса? Кто начнет?

Он пытался вытянуть их из плена инертности и нерешительности. Еще недостаточно горели их сердца, еще много нужно было над ними работать, еще немало можно безвозвратно упустить. Плюс ко всему еще эти его перестановки… И как бы радостно он ни заявлял о том, что два месяца – это «хорошо!», понимание того, что времени было в обрез, никуда не испарялось.

– Чисто инстинктивно я хочу сказать, что пьеса явно не о любви, – неожиданно пришел на помощь Фред. – Я просто очень хотел найти еще какой-то сюрприз, когда перечитывал пьесу вчера. Нет, любовь свое место имеет здесь, но есть что-то более важное, то, о чем Шекспир, наверное, хотел рассказать.

– И что это по-твоему? – спокойно спросил Филипп.

– Человеческая зависть, или может злость.

– У кого другие версии? – обратился Филипп к аудитории.

– Ромео, как я понял, не совсем такой, каким я его представлял, – неторопливо вошел в разговор Мартин. – Если его «друг» в кавычках откровенно подкладывает ему свинью, то, скорее всего, не на пустом месте. А это значит, что он либо по своей натуре подлец, либо затаил обиду на что-то. В какой-то момент этот конфликт разрешится, но Меркуцио сам окажется втянутым в него, и даже погибнет. Промежуточный вывод: пьеса о несправедливости. Далее…

Мартин продолжал свои логические выводы, довольно здравые и дерзкие. Минут пять он говорил с сокурсниками, редко задавая вопросы и больше делясь накопанными открытиями. К концу беседы он все же обратился к ним, попросив их поделиться тем, что они узнали о своих персонажах. Беседу продолжил Дэйвид.

– В своем персонаже я нашел обиду на что-то, что произошло с ним в прошлом. Мне кажется, что это связано с женщиной, или женщинами. Мне кажется, их он укоряет, когда рассказывает о Королеве Маб, и вообще сетует на несправедливость жизни. Видимо поэтому он и подставляет Ромео. Почему – не знаю пока…

– А мой Бенволио каким-то болтуном показан, – с деланой досадой заявил Роберт, продолжая сглаживать возникшую ситуацию. – Болтает все время, и тексты какие-то растянутые читает…

– Не всегда, – вовремя подхватил Филипп. – В первой же сцене первого акта Бенволио говорит с отцом и с матерью Ромео, а потом и с ним самим. Ромео всячески пытается избавиться от его болтовни – аж сам начинает говорить его языком. Матери он вешает лапшу на уши поэтическими строфами. С Капулетти-отцом он говорит по делу, четко и без лабуды. Он у себя на уме.

Роберт приятно улыбнулся, а в разговор снова вошел Фред.

– Интересно получается. Чем больше я углубляюсь в персонажи пьесы, тем более мне кажется, что они все обманывают, все кривят душой, как бы скрывают свои лица под масками. Вот, например, брат Лоренцо, который обычно показан таким добрым, хорошим, миротворцем… Алекс, ты сам не чувствуешь, что твой персонаж лжив?

– Не чувствовал, пока не дошел до самого конца, когда герцог выносит… даже не выносит приговор, а просто озвучивает свое порицание, – продолжил Алекс, и обратился ко всем: – помните? «Монах говорит правду, а вы видите, до чего докатились? Ай-я-яй!». Монтекки и Капулетти отделались золотыми изваяниями, и все разошлись. А монах… даже в фильме проскочила эта мысль, хотя потом она и изменила форму на благочестивую: «Я могу стать объединителем этих двух домов, миротворцем!». Лично я вижу его корыстные интересы в его согласии обвенчать их. Его выгода – в этом.

– Отлично! – заходил наконец по помещению Филипп. – Кто еще поймал за хвост выгоду? Ромео, в чем твоя выгода? Зачем тебе нужен этот брак?

Мартин молчал, а Филипп вдруг обратился к Ариадне и Сюзанне:

– Джульетта, а в чем твоя выгода?

– Джульетта не хочет выходить замуж за Париса, – немного поразмыслив, ответила Сюзанна.

– Молодец! Потому-то она и позволяет себе нырнуть в этот водоворот событий.

– А Ромео тоже ведь лезет на рожон, – вдруг решился сказать Мартин. – Мы воспринимаем это естественным, но лезть в дом, где тебе грозит опасность – это дерзость, имеющая какую-то цель.

– Да, лезет на рожон, и нет – его выгода проявляется чуть позже. Позже, когда он узнает о том, кем является эта девчонка из дома Капулетти. Ему было все равно с кем – любой вариант бы насолил отцу. Но когда он узнает, что в его руки упал такой вот козырь, он принимает этот вызов судьбы, и в описании его использует слова «ставка», «цена». Балконная же сцена, о которой весь мир говорит как об эталоне романтизма, не что иное как торг. Ромео хочется заполучить Джульетту, ей же нужно избавиться от брака с Парисом, на который его всячески толкает мать. Перечитаете сцену еще раз, внимательно, включив голову. Запомните, Шекспир – практик. Если у него идет несуразный текст, то либо персонаж должен говорить несуразно, либо мы не мыслим логически.

– Ну а мать Джульетты выгоды никакой не имеет, если мы не будем называть выгодой ненависть, которую она испытывает к дочери, может быть даже и приемной, – подвела черту Ариадна. Какое-то облегчение пробежало между рядами. – Мне кажется, кроме Тибальта, здесь все говорят одно, а думают другое.

– Это самая настоящая психологическая драма, – согласился с ней Филипп. Он стоял, скрестив руки и проводя глазами по их лицам. Логическое завершение сегодняшней встречи состоялось. И словно постскриптумом звонко прозвучал голос Аарона:

– Тибальт вообще мне показался благородным и открытым персонажем, – сказал он и улыбнулся, когда на него обернулись сокурсники. – Ну, там почитаю еще, может что и найду.

Вот теперь действительно легко было расстаться с группой до следующего раза, который назначили на четыре часа следующего дня. Сделав несколько исправлений в своем блокноте, Филипп готов был попрощаться с курсом, когда заметил подошедшего к нему Аарона.

– Когда сможем посидеть, пивка попить? – спросил он.

– Давай в субботу. Хорошо?

– ОК. Договорились.

Филипп попрощался с курсом и хотел было специально попрощаться с барменом, на приветствие которого он вчера незаслуженно не ответил, но никто из стоявших за барной стойкой не смотрел в его сторону.

Глава 14. Девять бутылок пива

Через два дня Филипп встретился с Аароном в баре, в котором он сам уже несколько лет как не был. За это время тут изменилось практически все: стиль, освещение, музыка, обстановка, расположение барной стойки, работники и сам менеджер. Видимо, список этот с менеджера и нужно было начинать, потому что, как Филиппу рассказали, все изменения стали происходить сразу после его прихода. Неизменным оставалось лишь успевшее снискать всеобщую популярность название – «Off».

Оказалось, что Аарон был здесь завсегдатаем. Ему нравился современный стиль заведения. Филиппом же за первые минуты нахождения в баре овладело чувство ностальгии. Ему не хватало того магического полумрака и ощущения бесконечной глубины помещения, которые в свое время влекли его сюда. Бывало, он часами сидел здесь с друзьями, проводя беседы на всевозможные динамично и вполне органично меняющиеся темы. Нередко напоминанием о течении времени являлось чувство голода, которое тут же притуплялось с помощью вкусного сэндвича. Они общались, пили, ели и слушали музыку – хорошую и разнообразную музыку, а в конце недели обязательной в «Off»-е была музыка живая. Ее играли не только местные, но и приезжие музыканты и группы, и для них здесь было выделено специальное помещение для отдыха, а сцена была оснащена скромным, но стильным освещением и приличной звуковой аппаратурой. Но сцены здесь больше не было.

– …а гримерка, если она была вон там, превратилась в складское помещение, – закончил краткое описание современного состояния бара Аарон.

– Ты вряд ли сможешь представить себе ту атмосферу, которая здесь царила. Каждый воспринимает все по-своему, не спорю, но тогда у нас было какое-то общее, определенно общее восприятие… Что-то вот так… как будто находишься не в этом маленьком месте, а в какой-то пещере… нет, не пещера, скорее дворец, слабо освещенный дворец… сокровищница Али-Бабы… или же вот – корабль, плывущий из Индии в Испанию…

Филипп смотрел куда-то вдаль, жестикулируя руками с растопыренными пальцами, но его попытки описать канувшую в Лету атмосферу прервала невысокого роста официантка, которая поставила на столик четыре бутылки пива, две пивные кружки и две посудины с солеными орешками. Откупорив бутылки, она пожелала приятного времяпровождения и удалилась.

– В общем, здорово было… Тебе бы понравилось, – замял он тему, принимая исходное положение.

– Ну вот, – потянул Аарон, – пришла и все испортила.

– Ничего она не испортила, не ворчи. Она делает свое дело, и совершенно не обязана ждать, пока какой-то посетитель не закончит свое представление. У нее много других забот и таких же клиентов, как мы с тобой. Ты из кружки пьешь?

– Да-да, – спохватился Аарон и принялся осторожно выливать содержимое бутылки в кружку, стоявшую ближе к Филиппу.

– Тогда это тебе пить из нее. Я люблю из горлá, – ответил Филипп, взяв одну из бутылок. – Так вот… Да, смотри, клиентов у нее много, и мы – лишь частичка в череде ее повседневных забот. Но посмотри, как она это делает: она принесла в своих маленьких ручках поднос с четырьмя бутылками, двумя кружками и еще чем-то, выставила все это на стол, откупорила для нас бутылки, пожелала всего хорошего, а до этого она явно привела наш стол в божеский вид после того, как предыдущие посетители бара встали из-за него. Вопрос: как ты думаешь, что она будет делать после того, как мы уйдем?

– Приберет за нами стол?

– Именно. Подойдет со своим подносом, соберет кружки и бутылки, а после приберет оставленное нами безобразие. И будет ждать следующих посетителей. И так до позднего вечера. А после она придет домой, только и сможет положить сегодняшнюю выручку в копилку и рухнуть в постель, чтобы рано утром встать по будильнику и идти либо в университет, либо на другую работу. Она и другие такие же работники делают все, чтобы нам с тобой было удобно, уютно, приятно, аппетитно. Согласен?

– Ну да, – отвечал Аарон, грызя соленые орешки.

– С другой стороны, она и другие такие же работники могут в один день сговориться и не выйти на работу. Прикинь!

– Сразу все? – усмехнулся Аарон.

– Представь себе – все! И придешь ты в бар, и скажешь «два пива в орешками», а тебе ответят: «бутылки в холодильнике, за орешками сбегай в магазин напротив, а кружки помыть надо – они со вчерашнего вечера в мойке». Твое здоровье! – сказал Филипп, звонко стукнув своей бутылкой по кружке Аарона, и опустошил ее наполовину.

– Ну, если все-все, тогда будем покупать себе в магазине и собираться по домам… – прищурившись и не особо уверенно ответил Аарон и почесал свой бритый затылок, распознав в описываемой ситуации начало чего-то более существенного.

– Вам придется тратить время на многие дела, о которых вы ранее не беспокоились: магазины, транспорт, лифты, туда-сюда, сам себе налил, пожарил, приготовил, убрал… Столько забот только чтобы поесть? Да, конечно, будет в этом элемент романтики, но надолго ли вас хватит? Давай!

И они снова чокнулись своими тарами и выпили. Бутылка Филиппа закончилась, и он знаком показал официантке, чтобы она поднесла еще две.

– Вот видишь, просто щелчок пальцами – и у тебя еще две бутылки… Но нет – это не тот унизительный щелчок, которым сильные мира сего показывают свою власть и требуют немедленного исполнения своего приказания. Это улыбка и информативный знак. И все. Она продолжает свою честную работу, а мы продолжаем свою жизнеспасительную беседу. Мы лишь должны будем потом заплатить ей за труд и заведению за услуги. Кстати, в старой версии этого клуба любой посетитель мог выполнять роль официанта. Пять минут, час, день – сколько душе угодно.

– Что, серьезно? – удивился Аарон.

– Честно! Я сам, бывало, разносил бутылки, – подтвердил Филипп.

– Хм, странно. Так что теперь?

– А теперь давай-ка по-быстрому выпьем за честный труд!

Звон стекла. Большие глотки пива. Горстки соленых орешков.

– Честный труд… – хотел было продолжить Филипп, но задумался, а после заговорил другими словами.

– В чем сходство между официантами и артистами? Вот такой вот вопрос тебе хочу задать. Ты подкинь версию, а я пока в туалет схожу.

Встав из-за стола, Филипп почувствовал, что уже успел захмелеть. Давно он не был в таком состоянии, и перспектива продолжения этого занятия ему была по душе. «Даже в туалете все по-новому», – заключил он, проведя там пару минут.

– Ну? – игриво спросил он юношу, вернувшись к столу.

– Я буду двигаться от официантов, – решил тот. – Они нас обслуживают, а значит и артисты должны в каком-то смысле нас обслуживать.

– А ты сам с этим согласен?

– Ну… нет, – нерешительно ответил Аарон.

– А если заменить неуместное здесь слово «обслуживать» на благозвучное «помогать»? Официанты помогают нам приятно провести время. Они делают все то, от чего мы можем устать, собравшись поесть, попить и посидеть в хорошей компании. И артисты помогают нам, но их сфера деятельности немного иная: они помогают нам понять себя, а уже через это и жизнь…

– Но ес…, – захотел что-то добавить Аарон, но Филипп не остановился, и даже привстал.

– …и если бы кто-либо из актеров смог бы дать нам понять себя и жизнь полностью, то эта профессия была бы уже никому не нужна, – завершил он и, легонько пошатываясь и довольно улыбаясь, снова опустился на стул. – Твое здоровье, принц Датский!

– В принципе, ничего нового я не услышал, – неторопливо сказал юнец, – но звучит это как-то приятно, что ли…

– Что именно? – попросил уточнить Филипп.

– То, что без нас трудно, – улыбнулся Аарон. – Но вот мы хотим стать артистами, я хочу, чтобы у нас был свой театр, скоро мы будем играть Ромео и Джулию… Не скрою, у меня есть амбиции. Но я почему-то смотрю на театр как…

Он ненадолго замолчал, пытаясь в уже немного затуманенном уме сформировать мысль и подобрать правильные слова. Он переводил взгляд то со стоящей перед ним пустой кружки на противоположную стену, потом обратно, потом на Филиппа и снова на кружку. Наконец он сказал:

– Мне театр кажется не таким уж святым местом, каким его нам рисуют. Мы должны в нем работать, на нас должны смотреть, мы будем рассказывать истории, люди будут говорить о нас и наших спектаклях. Это, надеюсь, и гастроли, и кино, и свои студии, но будет ли меняться мир вокруг нас или же мы просто будем шестеренками в общем механизме?

Филипп знаком попросил еще две бутылки пива. «Быстро же я тебя раскрутил», – думал он, внимательно глядя Аарону в глаза.

– Принц, если ты считаешь, что мир есть механизм, а мы в нем лишь детали – покажи это своему зрителю и заставь его задуматься об этом. Сможешь?

Аарон лишь пожал плечами. Сегодня ему уже не хотелось говорить на эту тему.

– Думаю, что смогу, – ответил он, пьяно улыбнувшись.

– Ну и прекрасно, – подхватил его Филипп, и неожиданно заговорил о вчерашней встрече с группой. – Кстати, ты обратил внимание на то, как серьезно подошли к работе некоторые из твоих сокурсников? Я пока не буду называть имена. Мне интересно, почувствовал ли ты то же самое. Мне лично это дало большую уверенность в том, что у нас получится сделать хороший спектакль.

Сказав это, он стал выжидающим взглядом сверлить Аарона. Тот не заставил себя ждать.

– Мне запомнились Саад, Я'эль, Зои и Алекс, – сказал он и как бы сразу протрезвел и обрел силы и интерес к продолжению встречи.

– Да, – согласно закивал Филипп, – они вчера блистали. Ну, Зои-то мы ранее успели помочь, когда обсуждали кормилицу Анжелику, и она впитала эту информацию и стала работать над своим персонажем. Но вот остальные со своими маленькими ролями сделали все самостоятельно. Саад очень убедил меня, рассказав о себе – я имею в виду об отце Ромео – причем не забывая о том, что его могут звать Люченцо. Между нами, мне это очень польстило. Я'эль же придумала своему аптекарю интересное прошлое. Понимаешь, она не будет все это использовать на сцене, она не будет об этом говорить, но она знает, кто она есть… то есть он. Я не сомневаюсь, что, если бы в средние века делали операции по смене пола, она бы использовала и это обстоятельство. И Алексу хватило лишь одной подсказки, чтобы он стал думать и копать. Я бы еще отметил старания Симона. Дэйвид, Роберт и Пан проснутся, скорее всего, вместе. Они хорошие, дружные ребята, как мне кажется, нет?

– Да-да, с первого курса одной компанией.

– Ну и ладно. Я не удивлюсь, если Фред объявится ближе к концу, и не удивлюсь, если узнаю, что он активно работает над собой. Спокоен насчет девочек, за исключением Ариадны, а также Мартин немного беспокоит меня. Мне он кажется немного скрытным. Это так?

– Мартин – сноб. Когда ему с Ариадной дали главные роли я почему-то в первую очередь подумал: «это чужие герои».

– Что значит «чужие герои»? – поинтересовался Филипп.

– Это за которых душа не болит. Ну, не из нашего двора… они чужие, – пытался объяснить ему Аарон.

– Они что, сторонятся вас? Высокомерны?

– Да, что-то в этом роде. У него родители в верхах. Ариадна сама по себе такая.

– И это сказывается на их отношении к учебе и работе?

– Ну, я бы так не сказал.

– Так что же отчуждает тебя от них? – продолжил Филипп.

– Не только меня, – словно оправдываясь, ответил Аарон.

– Я почему-то уверен, что не все так думают. Скажи, Артур тоже так думает? Он же твой друг, ты можешь знать.

– Да, я уверен.

– А я уверен, что Саад так не думает.

– Ну, Саад – другой. Он по-другому вообще на все смотрит. Он вообще ко всему умеет найти подход.

– Да вы все «другие», – улыбнувшись, сказал Филипп. – Давай по последней – и по домам.

Аарон запрокинул кружку, а Филипп сначала знаком попросил официантку принести счет, а после осушил свою предпоследнюю бутылку. Последнюю же он открыта уже дома. Сделал он это машинально после того, как снял с себя куртку, умылся, включил настольную лампу и открыл дверцу холодильника. Пить он на самом деле не хотел, но ему очень захотелось откупорить бутылку и продолжить ощущать себя в атмосфере успокоения и наслаждаться моментом.

Глава 15. Словно испаряясь

В конце вскользь упомянутой пятничной репетиции Филипп составил график их совместной с курсом работы. Первую половину мая курс был занят по три раза в неделю. Сюда входили как часы их официальных репетиций в театре, так и всевозможные личные занятия, которые не представлялось возможным перенести на субботу или воскресенье, которые Филипп также предпочитал оставлять свободными. К некоторому его недовольству оказалось, что в ближайшие три недели выпадало лишь по два свободных дня на репетиции – вторники и четверги, в течение которых он мог делать с курсом все, что хотел. Однако кто-то вовремя напомнил о предстоящих майских праздниках, на что другие ответили улюлюканиями. Филиппу в свою очередь пришлось напомнить о предстоящей сдаче спектакля, и о том, что нужно использовать как можно больше возможностей, чтобы проводить время вместе и репетировать. «Не только работая, но и просто пребывая вместе, вы всегда прогрессируете сообща», – неоднократно повторял он. В конце концов пришли к компромиссу: работать будут три дня подряд, начиная со вторника, тридцатого апреля, а с пятницы у них у всех будет трехдневный уикенд.

– А вы сами никуда не уезжаете на праздники? – спрашивали они его.

– Пока что нет, может быть недельки через две, – неуверенно отвечал Филипп.

Улучив момент, он договорился с Аароном о встрече в субботу вечером в одном из городских баров. Воскресенье же и понедельник пока что оставались свободными.

Однако оба эти дня он провел, не делая абсолютно ничего, кроме того, что входило в категорию «существование»: он просыпался, ел, пил, выходил в магазин, ходил в туалет, спал, снова просыпался, снова ел… Каждый час он решал, что сейчас, что вот-вот начнется его активное воскресенье, что оправдаются часы, потраченные на настрой на работу, что не пропадет понедельник. Но вот уже вечер, завтра у него встреча с его актерами – а он все больше и больше относился к ним уже не иначе как к своим актерам – и что они им даст? У него было в планах пробежаться по книгам, пересмотреть пару-другую фильмов, подумать хотя бы о том, как завтра будет проходить репетиция. Но ступор, в который он попал, не позволял ему дышать полной грудью. И все это время его не покидал ненавязчивый, но смертельный страх.

Чего можно было бояться в такой момент? Казалось бы, тебя никто не трогает, ничто не волнует, ни перед кем нет никакой ответственности и обязательств. У тебя все есть, и если чего-то не хватает, то всегда можно если и не заказать по телефону, то сходить за этим в магазин самому. Если, конечно, надо. У тебя целых два дня полной свободы – сорок восемь с лишним часов! Казалось бы, что еще тебе может быть нужным? Ты ведь свободен, не так ли?

Так мог бы подумать ребенок, или молодая девица, ничем особо не интересующаяся, или же старик, который каждый день как по часам выходит из дома посидеть на лавке и, может быть, иногда и думает о том, будет ли у него завтра такая возможность. Так мог еще подумать любой из студентов Филиппа, но только не он сам.

Не все люди проходят через определенные события в своих жизнях – свои у каждого, – когда они вдруг начинают ощущать время, текущее в своих жилах вместе с кровью. Это ощущение не позволяет им терять это время даром, когда им есть что делать. В конце концов, не все же время должен человек работать до боли в спине, до спазм в горле или до черных кругов под глазами. Такие люди любят то, что они делают, они знают как и когда нужно выполнить то или иное действие, а когда нужно отдыхать, и когда они гармонично достигают желаемого результата, у них всегда остаются силы на новые подвиги.

Пишет, например, музыкант песню и представляет ее слушателям. Его просят рассказать немного о ней, что он и делает, но в мыслях он уже работает над новой песней. Спортсмен ставит рекорд. Момент его славы видят миллиарды людей, но он оборачивается на взятую высоту и думает: «Можно было бы еще немножко добавить…». Строитель, который делает тяжелую физическую работу, по окончании рабочего дня отдыхает по полной. Там тебе и походы в горы, и отдых с футболом и сауной, и холодное пиво, зная, что скоро снова предстоит делать эту работу.

Не стоит объяснять, что все они имеют дело со временем и распределяют во времени всякую свою активность, и каждый из них чувствует ток времени в себе. Но вместе с возможностью ощущать это все эти люди обладают еще одной способностью: они ясно видят, как их силы утекают вместе со временем, если они теряют его впустую. И они познают страх этой потери.

Такой страх трудно описать. Представьте себе, что вы по частичкам растворяетесь в воздухе, словно испаряясь… Нет, не совсем так. Представьте, что испаряется ваша сущность, потому что вы не заполняете ею время, и происходит это медленно, но непрерывно.

Сложно все это объяснить, но вот Филипп чувствовал этот страх превосходно. Он безошибочно отличал его от того страха из черной глубины ванной комнаты, который обездвижил его много лет назад. Этот же страх уже несколько раз успел посетить его, и они словно стали находить общий язык. Но на этот раз Филипп не был с этим согласен: он не хотел убивать время. Ах, как он ждал конец этого пустого понедельника!

И вот, ровно в полночь Филипп как ни в чем не бывало стал готовиться ко вторнику. Почему-то именно сейчас ему было предельно ясно, что завтра… – ах нет, уже сегодня, во вторник они будут пытаться пройти через знаменитую балконную сцену.

«Это же здорово! Полноценная репетиция будет», – подумал он.

Сделав паузу в своих размышлениях, он оглянулся, словно пытаясь увидеть себя вчерашнего, хотя на самом деле то был он всего лишь двухминутной свежести. Конечно же, ничего кроме своей комнаты он не увидел, и решил незамедлительно лечь спать, оставляя, где бы там в прошлом ни было, себя, в бессильном оцепенении упускающего бесценное время своей жизни.

Глава 16. Повторение пройденного

– Итак, – начал Филипп рабочую часть вторничной встречи, – давайте поймем какими временными рамками мы ограничены.

Он раскрыл блокнот на заложенной странице, и начал читать то, что успел набросать за пару дней и слегка подправить утром.

– Сегодня у нас вторник, тридцатое апреля. Сдача «Ромео и Джульетты» назначена на двадцать пятое июня – тоже вторник. Ровно через восемь недель вы будете готовиться к выходу, а зрители будут думать о том, что бы сегодня надеть, – вслух помечтал Филипп, нежно улыбаясь группе.

В этот момент открылась внутренняя дверь «Кинопуса», и вошли Я'эль и Саад.

– Давайте, давайте, побыстрее садитесь, – поторопил их Филипп и, пока они проходили к середине четвертого ряда, быстро повторил то, что несколько секунд назад он успел объявить, но уже без романтического оттенка. – Восемь недель и двадцать четыре сцены в пяти актах трагедии. Грубые подсчеты предписывают нам делать в среднем по три сцены за неделю, но сцены там разной степени тяжести. Есть короткие – на одну страницу, есть и длинные, поэтому я и уточнил, что расчеты усреднены. Но, естественно, мы не можем применять здесь правила арифметики, потому что времени у нас на самом деле еще меньше. Пусть у вас есть еще и с дюжину занятий на сцене театра, где вы будете отрабатывать то, что мы постараемся сделать в «Кинопусе», нам нужно оставить хотя бы одну неделю для прогонов. Мы обязаны уложиться. Кстати, как дела в институте?

– Мы ходим на занятия, продолжаем рутину, – ответила Агнесса. – Режиссер особо не мешает нам, спрашивает, чем помочь, нехотя повторяет какие-то лекции из пройденного материала.

– Лекции? – с явным недопониманием принял эту информацию Филипп, немного поморщившись. – Хорошо! Давайте не будем терять время и возьмемся за читку пьесы. Сегодня у нас будет самая обычная читка, в течение которой я буду сосредотачивать ваше внимание на тех или иных фрагментах, но не буду их разжевывать. Некоторые из них мы разбирали, другие вы сами может быть уже успели прочувствовать, поэтому я надеюсь сегодня уложиться в три часа.

Такая инициатива, как выяснилось потом, не вызвала особого восторга у группы, и лишь некоторые из студентов взялись за это дело с охотой. Филипп это предвидел.

– Так как нас немногим меньше положенного числа действующих лиц – а это порядка двадцати человек, я буду читать текст за пятерых недостающих актеров, а именно за Пьетро, Абрама, Грегори, Самсона и Кузена Капулетти. Эти маленькие роли вы уже во время спектакля, может быть, будете сами замещать. Надо только понять, как это можно сделать технически. Хотя может мы некоторых персонажей все же потеряем. И еще, к моему большому сожалению, нам нужно будет лишиться горожан, музыкантов, стражников – делать тут уж нечего. Ну что ж, приступим!

С этими словами он попросил Аарона помочь ему с содержимым большой непрозрачной сумки, которую он оставил у входа. Из нее они извлекли шестнадцать копий распечатанной пьесы с пометкой на титульном листе кому из них принадлежит тот или иной экземпляр. Еще один экземпляр Филипп взял себе и предложил огласить список действующих лиц, первым начав эту перекличку.

– Самсон, Грегори, Абрам, Пьетро, Кузен Капулетти, – громко произнес он, выпрямившись, после чего сел лицом к залу. Каждый следующий вставал, называл имя своего персонажа и снова опускался в кресло. Сидевшие дальше всех Саад и Я'эль скромно завершили вводную часть, сразу после чего Филипп прочитал пролог и начал читать первый акт первой сцены трагедии «Ромео и Джульетта».

С первых же строк все с удивлением обнаружили, что Филипп схитрил, взяв себе все три первые роли, появляющиеся в пьесе. Он читал и за Самсона с Грегори, слуг Капулетти, и за слугу из дома Монтекки по имени Абрам. Но на этом уловка Филиппа не закончилась. Он не просто читал текст, а играл его, превращая ничего ранее не значивших, сереньких и почти ненужных персонажей в личностей. Причем он вкладывал им в уста неожиданные сальные шутки, а руками их делал самые непристойные жесты какие только мог подобрать. Студенты, немного растерявшись, поначалу даже забывали следить за текстом, после, спохватившись, начинали искать соответствующие места, а найдя их продолжали следить пальцем, снова наблюдая за игрой Филиппа. Перед ними предстала грязная уличная сцена из жизни средневекового европейского города.

За две строчки до появления Бенволио и Тибальта Филипп бросил взгляд на Роберта и Аарона, которые уже были готовы к своим репликам. Артур с Ариадной подхватили игру, прочитав строки, принадлежащие Капулетти, Агнесса с Саадом озвучили Монтекки. У Филиппа же к этому моменту окончательно упал камень с плеч, когда он наблюдал за третьей целью, достигнутой своей хитростью: обе девушки все же приняли смену ролей – смену, которую он захотел сделать, потому что считал это правильным.

Симон помпезно зачитал порицание от имени принца Эскала, после чего Роберт с Саадом монотонно зачитали беседу Бенволио с синьором Монтекки, в середине которого Роберт так же монотонно переговорил с леди Монтекки. А потом появился Ромео.

Мартин и Роберт ровно прочитали эту сцену до конца. Не дав группе расслабиться, Филипп объявил:

– Первый акт, вторая сцена. Входят Капулетти, Парис и слуга.

Ариадна и Фред поддержали темп, и, хотя у последнего во второй сцене всего две строчки текста, не только слушать, но и смотреть на него было приятно. Филипп на момент даже забыл его имя, хотя с самого их знакомства его очки и кудрявая голова почему-то установили с ним однозначное соответствие. Сейчас он был женихом Джульетты по имени Парис.

К удивлению всех присутствующих, в том числе и Филиппа, после слов «Капулетти и Парис уходят» значилось «Слуга:», но он взял ситуацию в свои руки и начал читать текст. Фред при этом отлистал пару страниц назад, что-то проверил и продолжил следить за текстом.

Когда же начали читать третью сцену первого акта Филипп заметил, как все стали внимательно слушать то, как Сюзанна представляет Джульетту и какие отношения складываются у нее с матерью Ариадной. Интригу добавила Зои, впечатляюще игравшая роль взбалмошной дурочки-кормилицы.

Дружба между Дэйвидом и Робертом хорошо сказалась на их совместной игре, и вместе с Мартином они зачитали четвертую сцену этого акта, за чем с некоторой завистью наблюдал Пан, роль у которого была значительнее меньше.

Когда же они дошли до последней сцены первого акта, чтецы сначала переглянулись, а потом вопрошающе посмотрели на Филиппа. Все реплики, принадлежащие трем слугам в доме Капулетти были вычеркнуты, и у аудитории возник безмолвный вопрос: «Почему в первый раз Слуга остался, а сейчас трое из них удалены?». Но Филипп, кивнув, продолжил:

– Первый акт, пятая сцена. Гости входят в зал.

Студенты уже были подготовлены к подводным камням в сцене бала, которая обычно предстает читателям и зрителям такой понятной и прямолинейной, и поэтому они внимательно следили за тем, как Артур с Филиппом раскладывали диалог Капулетти с Кузеном, во время которого появлялся ключ к тайне всего конфликта трагедии. Филипп был уверен: «они верят в то, что делают, и им это интересно».

Перевернув страницу после последней реплики Зои-кормилицы все обнаружили вычеркнутый Хор, который завершал Первый акт, а Филипп, проигнорировав слова «Второй акт, первая сцена», сразу побежал на улицу рядом с домом Капулетти. Трио Дэйвид-Роберт-Мартин мгновенно среагировали и закончили короткую первую сцену, не ощутив даже ее начала. Если бы они могли задать по этому поводу вопрос, Филипп бы несомненно ответил: «так у Шекспира написано», но времени на вопросы сегодня не было, тем более что сейчас им предстояло читать длинную вторую сцену Второго акта.

Сцена с балконом – одна из ключевых сцен в понимании смысла происходящего. Филипп очень хотел, чтобы актеры правильно ее прочувствовали и соответственно зачитали. Все, кто не участвовал в ней, уставились в текст и словно читали про себя реплики параллельно с Мартином и Сюзанной. Зная объем этой сцены и уже поняв, как ее восприняли задействованные в ней артисты, Филипп решил немного отдохнуть. Следованию за текстом он предпочел изучение лиц актеров. За ними было невероятно приятно наблюдать. Филипп видел шестнадцать личностей, которые поверили ему и теперь делали то, что он им говорил. Время от времени кто-то из них хмурился, другой поднимал брови, кто-то улыбался, а другой незаметно для себя теребил волосы. Иногда кто-то вдруг поднимал взгляд на Филиппа. Бывало так, что их взгляды встречались, после чего немедленно разбегались, чтобы случайно не слететь с той волны, на которую они все были настроены и на которую к началу третьей сцены Второго акта самому Филиппу пора уже было вернуться.

Уж очень сильным контрастом стало чтение этой сцены по сравнению с предыдущей. Алекс, вероятно, изучал своего брата Лоренцо все это время, и его игра не только порадовала Филиппа, но и заметно взбодрила всех остальных к концу первого часа читки. Ромео Мартина аж вздохнул с облегчением, когда Алекс-Лоренцо предложил ему выход из сложившейся ситуации.

Довольно длинная четвертая сцена Второго акта оказалась сложной. Дэйвид и Роберт, а затем и присоединившийся к ним Мартин сбивчиво читали текст. То ли они подустали, то ли сцена была недостаточно ими прочувствована, но что-то с ней не ладилось. Зои пришла на подмогу в роли кормилицы, и читка вновь обрела нужный темп. В один момент показалось, что Дэйвид уловил какую-то нить, потому что его Меркуцио вдруг преобразился. Он сидел, но у него изменилась осанка, изменилось и выражение его лица, а вместе с ним трансформировался и сам голос. Нет-нет, голос остался таким же, но теперь в нем звучали какие-то новые нотки. Меркуцио оброс каким-то определенным прошлым, которое для него вытащил из забвения Дэйвид.

Если бы они только знали какие надежды связывал Филипп со следующей, пятой сценой второго акта, Зои и Сюзанна бы прочитали ее повнимательней. Да, это была всего лишь первая с Филиппом читка трагедии. «Но неужели они не видят, как здесь все важно!» – вскипал он внутри. Как ни странно, Сюзанна прочитала свои строки стабильно, а вот Зои не смогла, по мнению Филиппа, раскрыть важность ситуации и проиграла эту сцену. Почти незаметно для него прошла следующая, последняя сцена этого акта.

Третий акт – акт, в котором совершаются первые убийства – был прочтен наспех. Убит Меркуцио, пал Тибальт, разгневан принц, стенают, кричат и противоречат себе самим Джульетта и кормилица, брат Лоренцо вразумляет отчаявшегося Ромео и посылает его на ночь к Джульетте, которую в это время родители пытаются как можно скорее выдать замуж за Париса. Уходя от нее, Ромео бросает ей «Adieu! Adieu!»³, и как будто всего этого было мало, мать с отцом грозят отречься от дочери в случае неповиновения их воле.

За время читки этого долгого Третьего акта Филипп почувствовал, как какая-то тяжелая ноша легла на плечи Сюзанны. Никто из ее окружения не был ей в радость и в помощь, она была одинока в своей безвыходной печали. Видимо, это чувствовали и ее сокурсники, потому как ритм чтения изменился, словно они читали эту пьесу в первый раз. Сюзанна же к этому моменту уже начала чувствовать что-то в своей Джульетте. Она получила ключ к пониманию ее состояния, уже сформировался ее характер, и она решительно вступила в Четвертый акт, дав брату Лоренцо еще одну возможность ловко использовать ситуацию для своей выгоды.

К концу прочтения Четвертого акта Филипп обрел уверенность в том, что его авантюра имеет шансы на успех. Слабое место, которым он считал Сюзанну, за прошедшие два часа обрело твердую сердцевину, которая постепенно обрастала формой – Джульетта обрела характер, и Филипп был уверен, что в следующий раз Сюзанна прочитает сцены из первых актов совсем по-другому. Интересно, что этому очень посодействовало даже то, как Фред зачитал реплики Париса, такие пренебрежительные и неоднозначные. Были и другие моменты, которых очень боялся Филипп, но сейчас они отошли на задний план. На радостях Филипп даже прочитал две ранее вычеркнутые страницы с репликами музыкантов, приободрив молодежь и предоставив им возможность сделать передышку.

Дюжина страниц последнего, Пятого акта стала самым легким этапом сегодняшней читки. В ней участвовало трое актеров, ранее в пьесе не появлявшихся: Пан, Лаура и Я'эль. Прослушав два с лишним часа, они не только не устали, но и добавили красок в общую картину драмы. Пан, наглядевшись на игру своих корешей и успев изголодаться по игре вообще, смог как-то очень искренне прочитать несколько своих реплик Балтазара, друга Ромео, выиграв тем самым на фоне игры Лауры, читавшей равную по весу роль безответственного Джиованни. Выхода же Я'эль Филипп ждал с самого начала читки. Она смогла довести роль аптекаря до такого уровня, о котором Филипп и не мог мечтать. Аптекарь оказался обозленным на жизнь, в прошлом довольно-таки искусным знатоком своего дела, а сегодня – хладнокровным, но нищенствующим преступником, который тем не менее никогда не поступил бы так, как поступал брат Лоренцо. В воображении Филиппа даже возникло объяснение тому, как Ромео вышел на него.

Но вот уже подводятся итоги. Убит Парис, в сущности которого еще, видимо, не определился Фред, гибнет Ромео, брат Лоренцо пытается увести очнувшуюся Джульетту, а после попросту линяет с места тройного убийства. Когда же Филипп дочитал последнюю реплику одного из стражей, он стал созерцать как принц Симон-Эскал перенес всю ответственность с брата Алекса-Лоренцо на плечи двух семейств, не отдав кому-либо из них предпочтения, и как незамедлительно откупились они золотом.

А потом наступила блаженная тишина.

– Как мы договорились, мы работаем завтра и послезавтра. Оставьте ваши бумаги здесь. На сегодня вы сделали все, что от вас требовалось.

Выходя из «Кинопуса», Филипп рукой помахал бармену у стойки в глубине зала, но тот не ответил.

Глава 17. Немного анализа

Перед уходом домой Филипп заявил, что анализ совместной читки он проведет в следующем месяце, тем самым заставив на очень короткое время понервничать большинство присутствующих. Я'эль раскусила его первым, сказав: «Ну да, завтра ж уже май», но Филипп все же успел заметить особое напряжение с последующим за ним нескорым расслаблением сразу у четверых из студентов. Шутка шуткой, но может быть стоит присмотреться к такому наблюдению?

– Ты что, серьезно испугался? – спрашивал он Саада, когда все стали собираться. Тот, слегка смущенно улыбаясь, честно признался.

Ариадна с Лаурой уже хохотали по этому поводу.

– Ну я просто представила, что какое-то время мы сами должны будем над всем работать, и мне, по правде говоря, как-то не захотелось этого, – оправдывалась Ариадна.

Лаура, тоже улыбаясь, замяла эту тему, а вот Сюзанна, как показалось Филиппу, вообще не захотела участвовать в разговоре и, отделившись от них, занялась содержимым своего рюкзака.

Уже вечером, отужинав и выпив чаю с лимоном, Филипп обратился к своему блокноту, записи в котором он делал почти после каждой встречи с группой. Сегодня его заинтересовала страничка с записями недельной давности после их первой встречи в «Кинопусе». Они тогда говорили об авантюрах, и ребята вспоминали самые яркие из них. Странно, но ни один из тех, на кого сегодня не лучшим способом повлияла филипповская шутка, не высказался в тот день. Есть, конечно, вероятность того, что Филипп мог не донести чью-то историю до блокнота, но так, чтобы не было ни одной из четырех – вряд ли. Вот, есть запись об авантюре Роберта, вот Аарон с Артуром шалили на вокзале, вот прекрасная история с яблоками от Зои, Агнесса в аэропорте… «Я даже не помню то, как они мне рассказывали, если это вообще имело место быть», – заключил Филипп.

Он еще немного подумал об этом незначительном инциденте и пришел к убеждению, что ничего особо страшного не произошло. Но все же неспроста он ляпнул эту шутку, которая именно в тот момент пришла ему на ум! Заготовкой было чтение реплик тех трех слуг – да, он сделал это специально, и это привело к ожидаемому результату. Но идея с этой шуткой действительно посетила его именно в это мгновение, и именно они так отреагировали на нее, и именно он это заметил.

С некоторого времени Филипп стал прислушиваться и присматриваться ко всему, что его окружало. Иногда он черпал какой-то смысл из того, чему он волей-неволей становился свидетелем или что ему приходилось созерцать. Однажды, принимая серьезное решение, он решился сделать выбор лишь потому, что автобус, подъехавший к остановке в тот момент, когда он вышел из подъезда, ехал в сторону офиса. «Мне все подсказывает ехать на работу, а не идти на эту утреннюю встречу», – колебался он. В другой раз он увидел, как дети во дворе лепили снеговика, и, хотя он не был вынужден принимать какое-либо решение в этом случае, он тем не менее впредь стал использовать даты в формате год-месяц-день – от большего к меньшему. К своему удовольствию, он обнаружил, что в плане сортировки баз данных в любой вычислительной системе именно такая датировка гарантирует безошибочную и наглядную хронологию.

А четыре года назад на одном из сегментов его пути на Эль-Сальвадор самолету, в котором он находился, пришлось сразу после взлета пролетать над участком выжженой земли, которую окаймляли ужасного вида развалины старых домов. Самолет лег на бок для разворота, и сидевший у иллюминатора Филипп некоторое время наблюдал эту грустную картину. Но дальше простирались зеленые массивы и обработанные участки земли, а за раскинувшимся за ними большим городом поблескивала большая вода. Двумя же неделями ранее он увидел в новостях ужасающий сюжет о крупных пожарах и разрушениях, происшедших в какой-то азиатской стране, людям которой приходилось ждать любой возможной помощи. Теперь же, сидя в кресле 14F, ему в голову пришла мысль о том, что если суметь подняться высоко над этой жизнью, то все проблемы, происходящие в ней, покажутся нам плоскими и не такими уж великими, все препятствия – преодолимыми, мирское притяжение начнет постепенно отпускать. Чем больше проблема, тем выше нужно будет подняться.

Еще пребывая в воздухе, в своих мыслях он вдруг сформулировал долго мучившую его идею о получении прощения свыше, с которой он долгое время не был согласен. Филипп вдруг осознал, что простить себя и других возможно только тогда, когда поднимешься выше над присно существующей первородной проблемой, от которой никому никуда не деться, и которая лишь ждет своего часа, чтобы прийти к очередному испытуемому. В этот момент он может и смог бы пояснить, что именно все это могло означать, но шасси самолета коснулись взлетной полосы. С того времени у Филиппа лишь осталась методика решения проблем: нужно подняться высоко над проблемой и посмотреть на нее сверху.

Немного более практичными оказались результаты его наблюдений за поведением людей во время общения. Особенно он любил делать это в пабах, барах и в театрах. Люди сидят за столом, говорят между собой, проходят по коридору – вроде как ничего особенного не происходит. Но «каждый из них уникален, если мы примем в расчет взгляд, осанку, руки, прическу или ее отсутствие, одежду», – утверждал он.

Как он использовал это все на практике? Ярким примером стала первомайская встреча в «Кинопусе», благо Алекс как его владелец имел полную власть открыть заведение в праздничный день и впустить собравшихся внутрь зала.

Заметив, что Ариадна и Лаура слегка отделились от общей группы, Филипп подошел к ним и по-менторски спросил:

– Правильно ли я понял, что вы страдаете ленцой?

– Есть такое, – честно призналась Ариадна. Лаура, улыбнувшись, согласно кивнула.

– Осталось совсем немного. Здесь помимо вашего со мной общения вам нужно стараться самим себе помогать. Дисциплина, самоконтроль, все такое. Не расслабляйтесь.

Сюзанна была там, но открытым текстом ей он ничего не собирался говорить. Сам он все искал взглядом Саада, но никак не мог его найти.

Но вот группа собралась, и Филипп вышел к первому ряду.

– Ну как? – улыбаясь спросил он. Ни для кого не было секретом что он имел в виду. Алекс начал первым.

– Знаете, Филипп, поначалу я лично думал, что опять пойдет эта тягомотина. Ведь мы уже проводили такие читки, на которых засыпали и теряли реплики.

– Я тоже, – подтвердила Агнесса, – тоже так подумала.

Некоторые согласно кивнули в поддержку. Филипп ждал развития их мысли. После недолгой паузы Агнесса же и продолжила.

– Вчера мы как бы прожили эту пьесу, эту трагедию, я бы сказала. Мы многое, как нам казалось, о ней знали, но немало успели уточнить еще на прошлой неделе благодаря вам. По правде говоря, я не думаю, что кто-либо другой так бы подошел к этой пьесе.

– К Шекспиру вообще, – вставил Филипп. – Так, давайте, продолжайте. Что еще вы можете сегодня сказать о вчерашнем?

– Были моменты, – подхватил Пан, – когда мы играли, хотя читка вообще-то подразумевает бесстрастное прочтение текста. Мне кажется, что мы смогли бы начать уже делать что-то и на сцене.

– Я тут вот думаю о предстоящей сдаче спектакля, – продолжил Фред, – как вы думаете, мы должны указать ваше имя в списке тех, кто участвовал в его создании?

– Нет, я думаю делать этого не стоит, – ответил, слегка растерявшись, Филипп. – Помилуйте, но не я выбирал пьесу, не я числюсь вашим режиссером, не я, в конце концов, собрал вас. Мне достаточно того, что мы работаем вместе.

– Ну, а что будет после? – попытался развить тему Фред, но тут открылась входная дверь и в зал вошли Я'эль с Саадом.

Воспользовавшись паузой, Филипп поторопил опоздавших и сказал:

– После будет после. Нам сначала нужно сделать много чего сегодня. Саад, как устроишься в кресле, расскажи о своих впечатлениях от вчерашней читки.

– Мне было очень интересно следить за тем, как мы переиграли пьесу, – привычно устроившись в середине четвертого ряда, ответил Саад. – Ведь мы действительно ее переиграли, потому что переосмыслили. Моя роль… я ее стал играть как-то жестче, что ли. Она сама по себе жестокая. И спасибо вам большое за диалог с Кузеном Капулетти. Вы не помните, – обратился он к сокурсникам, – мы его читали раньше? Ведь нет?

– Нет, точно не читали, – подтвердил Артур. Мартин кивнул ему в подтверждение и добавил:

– У нас укороченная пьеса была. Кстати, тут у нас тоже что-то было вычеркнуто.

– Было, было, – не отрицал Филипп. – К сожалению, я кое-что решил опустить. Это преступление, ведь если у Шекспира это есть, значит и у нас это должно быть. Не обсуждается. Но вас – шестнадцать. У Шекспира действующих персонажей порядка двадцати. Здесь у меня вопрос: не хотели бы вы попробовать заполнить недостающих персонажей? Вопрос относится к тем, кто играет малые роли. Мне кажется, что при должной расторопности мы успеем запустить самую первую сцену, использовав и Самсона с Грегори, и Абрама. – Немного подумав, он продолжил: – Я вот сейчас подумал, что мы можем замахнуться и на горожан, которые также очень важны. Они призывают всех к оружию и к сметанию как Монтекки, так и Капулетти. Это очень важно. Мало кто на это обращает внимание.

– А ведь сразу после этого и появляется принц Эскал, – добавил Саад.

– Именно! Точнее через несколько реплик враждующих семей, но да – принцу этот конфликт нужен. Он выгоден ему. По крайней мере, я так считаю, – завершил Филипп.

– Мне кажется, мы спокойно сделаем и маленькие роли, – уверенно сказал Фред.

– Конечно же, это будут не те, кто задействован в первой сцене, – не к месту добавил Мартин.

– Есть предпочтения? – поспешил осведомиться Филипп. – Напомню, у нас есть Самсон и Грегори плюс Абрам – первая сцена первого акта, там же еще и горожане. Итого человек семь-восемь. Есть Кузен Капулетти…

– Можно его мне? – поспешил зарезервировать его за собой Саад, а после зависшей паузы добавил: – Я играю Люченцо, отца Ромео. Роль маленькая, а Кузена я очень чувствую.

– Никто не против? – осведомился Филипп, но все только улыбнулись. – Итак, роль Кузена Капулетти у Саада. Кроме вышеназванных есть еще слуга кормилицы Пьетро, разные слуги, которых можно будет объединить, и еще музыканты. Насчет последних мы еще подумаем, а теперь давайте определимся с остальными.

Пан решил взяться за Абрама, хотя и нерешительно, Лауре и Я'эль достались Самсон и Грегори. И как бы напоследок, когда все решили, что распределение закончено, Мартин сделал еще одно добавление, которое, в отличие от предыдущего, оказалось как нельзя к месту.

– А музыкантов можно дать тем, кто уже свое отыграл.

Тибальт с Меркуцио? Конечно! Как он сам не догадался!

– Но у нас три музыканта. – Филипп начал искать глазами. – Леди Монтекки у нас в трагедии очень мало… Агнесса, сможешь?

– Только если я буду третьим музыкантом, – ответила она.

Филипп сделал очередные записи в блокноте. Студенты переговаривались между собой, а потом Роберт спросил:

– Филипп, что на ваш взгляд было лучшим, а что худшим во вчерашней читке? Такой вот вопрос у меня.

– Худшее мы еще успеем подтянуть, и я о нем пока что не буду говорить, а вот лучшим…

– Нет, ну почему же, – спешно перебила его Сюзанна, чему он удивился, – думаю сейчас стоит поговорить и о худшем. Всем от этого только лучше будет. На мой взгляд… Мне самой слабой вчера показалась сцена на балконе. До этого еще была сцена с кормилицей и матерью, а потом был бал, но балкон у нас и у меня лично получился хуже всего. Именно этой мыслью я была озабочена, когда вы сказали «на месяц отложим анализ» или как там еще вы сказали, я сейчас не помню. Я же ведь понимала, что все были свидетелями этой бессмысленной скуки, а тут еще – через месяц. Я себя сразу вне театра почему-то почувствовала.

Филипп молчал. Ему сейчас снова стало как-то неловко. Кто он такой и что он себе позволяет? Тем не менее жребий был уже брошен, и много воды уже утекло. Может оно и к лучшему.

Сюзанна же тем временем уже сама анализировала свою неудачную попытку правильно прочитать текст, которая повлияла даже на читку Мартина.

– Я читала так, как это происходит в фильмах и в других театрах. Мечтательно так, с розочками и ангелочками, «Ах, Ромео!», сопли… Я поняла свою ошибку уже ближе к концу, перед смертями.

– И в чем же твоя ошибка? – осторожно спросил Филипп.

– Она не только моя – она общая.

– Ух ты! – не скрывая эмоций отреагировал он. – И что же это?

– Это отношение к нам, к детям. Нам ведь никто – вы понимаете, никто в этом городе не хочет помочь! Мы там одни. Мы одни со своими семейными проблемами – каждый со своими тараканами. Нас же в конце концов все они так и забивают до смерти и оставляют умирать. Мы же, словно маленькие дети, пытаемся как-то облегчить свою жизнь, для нас свадьба – это игра. И если то, что вы сказали насчет причины конфликта, правда…

– Я не могу утверждать, что это правда. Я лишь читаю текст и пускаю в ход свое воображение, – уточнил Филипп.

– Да-да, если все это правда, то я еще больше ощущаю свою ситуацию. Я должна не о романтике там думать, а пытаться сделать все, чтобы тот, кто мной заинтересовался, клюнул на меня, как на наживку. Должна – потому что это не Парис. Должна – потому что иначе будет насильственная с ним свадьба.

– Да мать твоя вообще готова от тебя избавиться!

– Ромео – мой единственный шанс вырваться из этой ситуации. Я заинтересована в этом.

– И я, – к радости Филиппа, вдруг вмешался Мартин, – мне надо насолить отцу, от которого я бегаю в первом акте, который, как предлагает воображение Филиппа, может и не отец мне вообще. Это моя авантюра.

– И ты вообще-то эгоист, – Филипп стал подливать масла в огонь, – поревел, похныкал, потом побежал спать к своей невесте, а наутро – «Адье!» и в Мантую! «Адье!», а не «я сделаю все, чтобы мы снова были вместе, любимая!». А она же тебе желает переменчивой судьбы, которая смогла бы вернуть тебя к ней. Другими словами, ты спасаешься, находишь выход, будешь жить там, где тебе должно быть лучше, чем здесь, где должно быть хорошо. Но пусть потом все изменится. Тут, конечно же, можно подумать, что она желает, чтобы фортуна изменилась так, чтобы потом ему было бы хорошо вернуться домой. Но можно и представить, что она хочет, чтобы фортуна повернулась к нему задом. Нам выбирать, но мне хочется, чтобы был более дерзкий, более неожиданный вариант.

– Мартин, давай прямо сейчас мы прочитаем эту сцену еще раз, – предложила Сюзанна и подмигнула партнеру.

Никто так и не узнал, что Филипп все же счел лучшим в день первой читки.

Глава 18. Первая репетиция

– Итак, вводим зрителей в сюжет!

Так Филипп начал первую настоящую репетицию своей великой авантюры в четверг, второго мая. Репетиция, состоявшаяся за день до этого, таковой не считалась, потому что начали они ее с беседы, после чего артисты показали балконную и несколько других сцен. Текст они знали хорошо, чему Филипп был рад. Он лишь давал по ходу некоторые советы, дабы помочь им выразить характеры персонажей и правильно показать ситуации, в которых они должны были находиться. По уговору, далее всем был гарантирован трехдневный уикенд. Две следующие же репетиции были запланированы на вторник и четверг, поэтому сегодня Филипп хотел проделать как можно больше работы.

– Шекспир, прежде чем познакомить нас с главными героями, дает нам понять основу сюжета – конфликт между двумя домами. Этот конфликт мы и должны показать зрителю. Все дальнейшее повествование вертится вокруг него, и именно поэтому я и сделал те самые предположения, которые мы считаем смелыми и дерзкими. Ведь именно они указывают на корень самого конфликта: интрига, соблазнение, грехопадение, ненависть и, как результат, сломанные судьбы.

Пану, Я'эль и Лауре выпало счастье показывать зрителю этот самый конфликт. Выглядело это все немного странно, ведь обе девушки играли мужские роли, хотя Я'эль удавалось делать что-то со своим голосом, что делало ее мужской персонаж интересным и придавало ему некий шарм. Пан же часто заглядывал в листы с текстом, которые он взял с собой, чем заметно ломал темп сцены. Филипп попросил их начать заново и сделал заметку в своем блокноте. Ситуация повторилась, но на этот раз он решил не прерывать ход сцены. Однако дальше все пошло довольно гладко. Филиппу понравилось то, что он увидел, и заминки Пана он списал на недостаток времени для подготовки к роли.

Первая сцена с кормилицей оказалась лучшей из всех показанных в этот день. Сказалось то, что вчера они трижды играли ее, в перерывах обсуждая разные нюансы. Это всем придало уверенности в том, что они действительно смогут выполнить поставленную задачу. Кто бы из них мог представить еще неделю назад что они станут настолько неравнодушными к сдаче своей дипломной работы и захотят выкладываться во время каких-то дополнительных репетиций, проводимых непонятно кем!

Сложнее давалась сравнительно длинная балконная сцена. Хотя они уже нащупали основные ключи к ней, Мартин и Сюзанна прилагали немало усилий для верного прочтения текста и правильной игры. По ходу Филипп делал замечания, и через некоторое время он обнаружил, что чем дольше они играли эту сцену, тем больше они напрягались, пытаясь не забыть о том, как говорить, где стоять, куда смотреть, как долго держать паузу. Когда это начало сказываться на тексте, он решил приостановить репетицию.

– Все в порядке, все хорошо. Так бывает. Практика даст вам способность держать все замечания, которые вы слышите между игрой. Вам трудно, но, репетируя регулярно, вы справитесь. Я не говорю сейчас о какой-то конкретной сцене, я говорю вообще. На будущее.

Сказав это, он мягко улыбнулся, однако улыбка быстро сошла с его лица.

– Меня все еще беспокоят дыры в персонажах. Сегодня я опять читал текст слуги, и мне крайне некомфортно не видеть толпы горожан в первой сцене.

Повисла пауза. Филипп вдруг показался Аарону каким-то растерянным, и что-то словно подтолкнуло его войти в разговор.

– А если мы наберем статистов откуда-нибудь? Скажем, с младшего курса, а?

– Я больше о слуге думаю, – пояснил Филипп, немного поразмыслив. – У него есть текст, важный текст. От него Ромео и узнает о вечере у Капулетти. Я не могу его читать. Снова просить Я'эль или Лауру? Слишком много будет замещения мужских персонажей девушками. В английском театре эпохи возрождения ситуация была зеркальной: актеры-мальчики играли женские роли, и это не мешало зрителям правильно воспринимать игравшиеся жизненные ситуации, а драматурги даже использовали этот факт, добавляя в пьесы соответствующие сюжетные повороты, как, например, переодевание женских персонажей в мужские одежды, облегчая тем самым игру актерам. Но сможем ли мы это сегодня оправдать? Не думаю. Может быть, этого слугу все же будет играть кто-то, кто не задействован в этой сцене?

– Может я попробую? – помялся Аарон.

– Так на тебя же уже одного из музыкантов навесили.

– Текста тут немного. Пока что я заменю, а если что получше найдем – попробуем.

Еще немного подумав, Филипп несколько приободрился.

– Сделаешь? – зная ответ, тем не менее переспросил он.

– Сделаю, – подтвердил Аарон. – И порасспрашиваю насчет статистов из младших.

– А что у нас с текстом? – легко, словно поставив птичку рядом с решенной проблемой, перешел он к следующей, обращаясь к Пану.

– Не полностью еще выучил, – ответил тот, несколько смутившись. – Ничего, одолею.

– Конечно одолеешь, но только тогда, когда осознаешь – может быть даже и не осознаешь вполне – почувствуешь хотя бы насколько ты важен. Насколько каждый из вас важен. Важен для сцены, спектакля, театра и общества вообще.

Филипп уже обращался ко всем. Он в очередной раз пытался дать им мотивацию и хотел показать, насколько важно любить то, что они делают.

– Режиссер – настоящий режиссер – дает пространство и предоставляет все удобства для актеров, и тогда они бывают свободными. Они начинают играть, а не повторять холодные указания, чтобы вписатьcя в стандартные трафареты. Если вы осознаете ситуацию, в которой находятся ваши персонажи, почувствуете характер каждого из них и почву, из которой они выросли, вам не останется ничего, как просто играть. Играть в чудесную игру, каждый раз начиная заново и проживая эту игру вместе.

Группа уже привыкла слушать его, и сейчас они уже легче воспринимали стиль его речи. Они слушали его как режиссера и старались учиться у него, доверяя его чутью.

– Каждая сыгранная вами минута важна! Может так случиться, что именно по ней будут судить о вас, и именно она изменит всю вашу жизнь. Поверьте мне: в жизни каждого из знаменитых артистов была такая минута. Почитайте о них, послушайте интервью с ними. «Эта роль сделала меня настоящим артистом», говорит один. «Обо мне стали говорить после этой сцены», говорит другая. «На следующее утро я проснулся знаменитостью…» Однако в кино ответственность за качество игры лежит в основном на режиссере. В театре же от того, как сыграет актер, зависит очень многое. Режиссера не будет рядом в тот момент, когда вы выйдете на сцену, и, если вы ошибаетесь, никто не будет вас просить переиграть все заново. Часто этот процесс называют «вхождением в роль». Хотите, пусть будет так. Войдите в роль – надеюсь, вы знаете, что я под этим имею в виду, – и у вас получится сыграть свою роль. Войдите в роль, – и он посмотрел на Пана, – и у вас получится запомнить текст.

Он не так хотел закончить свое слово, но именно так все и получилось. Была у Филиппа такая вот ораторская проблема: он мог закончить речь резко, остановившись словно на полуслове, хотя в последних словах всегда заключалась ее суть. Ему это свойство никогда не доставляло особых проблем, но сейчас ситуация показалась ему конфузной. Поэтому он поспешил закончить эту репетицию, наметить план на следующую неделю и пожелать всем приятного длинного уикенда. Все и так уже мысленно паковали чемоданы, да и сам Филипп приустал.

Выйдя из «Кинопуса», Филипп решил побаловать себя пиццей «Маргарита». После уже он направился в кинотеатр на последний сеанс «чего бы в тот вечер ни было в прокате». Он попал на третью часть приключенческой франшизы, которая ему вполне могла бы понравиться, если бы не пара наглых молодчиков, оказавшихся рядом с ним. Один из них, сидевший дальше от Филиппа, минут пятьдесят объяснял своему недалекому дружку смысл происходящего на экране. Видимо, он уже смотрел эту картину ранее, потому что вскоре начал забегать вперед, предсказывая события за несколько минут до их появления. Это взбесило Филиппа, и он, перегнувшись через недалекого, гневно прошипел:

– И ты платил за билет, и я. Если ты получаешь удовольствие от происходящего за цену билета, то я этого не получаю. Отдай мне мои деньги!

Парни заткнулись, словно по команде. Филипп, не получив ответа от болтуна, провисел над впившимся в кресло недалеким еще с несколько секунд, потом вернулся в свое кресло и продолжил смотреть фильм. Его руки дрожали, пульс явно зашкаливал, но виду он не подавал, потому что его соседи так и просидели до конца сеанса, не издав ни звука. Когда самые зрелищные сцены закончились, и все злодеи фильма были наказаны, они словно испарились, оставив после себя пустые ведерки от попкорна.

По дороге домой Филипп размышлял о том, что было в фильме не так и что стало причиной того, что некоторые зрители не смогли вовлечься в сюжет.

«Нет, в фильме проблем нет. Скорее всего, у этих людей просто недостаточный уровень интеллекта», – пришел он к такому вот выводу.

Еще он перебирал в памяти некоторые сцены из фильма, а также строил предположения о том, каким будет продолжение франшизы, которое было уже официально объявлено. Внезапная вспышка ярости не показалась Филиппу чем-то необычным, и до поры до времени он о ней не вспоминал.

Глава 19. Подальше от мирской суеты

Словно подстегиваемые кем-то, студенты форсировали постановку в течение следующих двух недель. Их уже не надо было мотивировать – они сами помогали друг другу нащупывать правильную игру. Предыдущие уроки усваивались быстро, так что Филиппу оставалось лишь подавать им новые идеи и указывать на те или иные нюансы игры.

– Вы – музыканты, выходцы из народа. В какой ситуации находитесь вы, когда вы приходите на свадьбу…

– …а оказываемся на поминках? – ехидно перебивая Филиппа, вставил Аарон, и Дэйвид с Сюзанной немедленно подхватили:

– Поглазеем, сыграем че надо и свалим.

– Лишь бы только бабки дали, а то возьмем да так запоем!

– Ага, шоб нам заплатили за то, шоб ушли. Гы-гы!

– А ну их на фиг!

– Вот если вы еще и вместо «бабок» скажете «серебро» или там «золотишко» – цены вам не будет! – поддерживал их Филипп, довольно улыбаясь.

Его тщеславие начинало опасно разбухать, но он все же давал себе отчет в том, что работают над собой ребята уже сами. Да, его роль в том, что они ощутили сцену ногами, нельзя было не заметить, но все же это была группа, прошедшая вместе все курсы обучения театральному мастерству, и если бы вдруг сегодня Аарон заявил ему, что он помог им создать театр, Филипп бы однозначно попросил его убавить свой пыл.

Все в группе оказывали Филиппу должное уважение и не стеснялись задавать вопросы.

– Повел бы Ромео себя так же, если бы он был, скажем, Ульфом из Норвегии или Сабуро из Японии? – спросила его как-то раз Я'эль.

– Однозначно сказать трудно, но, я думаю, Шекспир неспроста поместил события Ромео и Джульетты в Северную Италию, а Гамлета – в хмурую Данию. Неспроста.

Вопрос был далеко не из простых, и Филипп был польщен тем, что Я'эль и все остальные настолько глубоко погрузились в эту драму, пусть даже у него и не было точного ответа. Дэйвид одарил своего Меркуцио неким жестом руки, который очень соответствовал его образу и поведению. Аарон пробовал бровями подчеркивать перемены внутреннего состояния, и это у него получалось довольно неплохо. Агнесса создала противоположные по характеру и темпераменту роли матери Ромео и музыканта, а Ариадна в присутствии Джульетты превращалась в жестокую и решительную мать, смотря на которую действительно можно было засомневаться в подлинности ее материнства. Фред настоял на том, чтобы ему выделили кого-нибудь на роль пажа, что будет сопровождать его до могилы, и настоял на том, чтобы его Парис не был бы настолько сухим и чванливым, каким его обычно представляют.

– Ведь даже Ромео пожалел о содеянном, когда узнал в убитом им человеке меня. А ведь я лишь защищал тело Джульетты от надругательства, – справедливо рассуждал он.

Одним словом, эти две недели стали, наверное, самыми приятными из тех, что Филипп Сэндмен провел в компании выпускников, готовящихся к сдаче своей дипломной работы.

Ближе к концу второй недели Филипп вдруг вспомнил, что собирался съездить на выходные за город.

«Очень кстати. Успею хорошенько отдохнуть от них», – подумал он и позвонил своему знакомому, который в прошлом не раз помогал ему в выборе уютного номера в загородном ресорте, в котором он работал менеджером. На этот раз Филипп попросил комнату с видом на горный склон, покрытый хвойным лесом, и в предвкушении созерцания пятничного заката стал собирать вещи. Брал он с собой, как всегда, самое необходимое: предметы личной гигиены, пару сорочек с майками, одну книгу и блокнот с ручкой. Это был тот самый, рабочий блокнот, в котором он делал пометки во время репетиций, и с которым работал дома, однако Филипп никоим образом не хотел заниматься театром во время отдыха. Он принципиально не брал с собой лэптоп в поездку, предпочитая работать с бумагой, пусть даже после ему все равно пришлось бы забивать текст в память машины.

И вот, к полудню пятничного утра семнадцатого мая Филипп уже был за сто миль к северу от своего уже теплого к тому времени года города. Это еще больше бодрило и без того воспрявшего духом Филиппа. Вот он, волшебный склон горы, каждый раз разный и такой знакомый. Огромный лохматый пес Алфи, здешний старожил, снова и снова встречает очередного визитера. Пес здесь – значит все в порядке. Вслед ему выходит высоченный Томас и, широко улыбаясь, басом приветствует гостя.

– Самый добрый день, Сэндмен! – Томас редко кого называл по имени. – Приятно тебя вновь здесь видеть! Алфи, Алфи, отстань от него, – без капли угрозы говорил он псу, который, прижимаясь боком к ноге Филиппа, довел его до входа в приемную.

– И я рад тебя видеть.

Филипп оказал Алфи должное внимание и зашел внутрь. Все здесь было как раньше: отделанные деревом стены, три уютных дивана под стильными картинами, легкие шторы на окнах и большие горшки с высоко растущими растениями. Новой была лишь девушка за стойкой, к которой Филипп подошел чтобы завершить оформление, частично сделанное Томасом.

– Ну как, ты у нас – как обычно, до воскресенья? – уточнил тот.

– Нет, я решил на этот раз остаться аж до вторника. Пардон, я забыл оговорить это раньше, но почему-то уверен, что, если нашлась комната до воскресенья, ее никто не будет у меня отнимать в понедельник, – подмигнул Филипп.

– Проблем не будет, – улыбнулся Томас. – Сюзанна, чекаут будет во вторник в полдень.

«Ух ты!»

Это имя вдруг напомнило Филиппу о том, что он уже почти день как живет, не думая о театре вообще. Неужели возможно вот так вот разом обрезать все связи с тем, чем ты был одержим еще сутки назад?

Девушка протянула ему карту-ключ, и он проследовал за Томасом вверх по деревянным ступеням на второй этаж в комнату, которую Филипп сразу вспомнил: один раз он уже останавливался в ней.

– Располагайтесь, Сэндмен. Если что нужно – звоните. Завтрак, как и раньше – от семи тридцати до десяти.

Томас закрыл за собой дверь.

Филипп положил свою сумку на кровать, подошел к окну и открыл его. Прохладный горный воздух заполнял комнату, пока он наслаждался чарующим видом. Где-то вдалеке он заметил большую птицу, парящую над склоном горы и, быть может, высматривающую зорким оком свою жертву где-то далеко внизу. Очень скоро Филипп потерял счет времени, но тут во двор выбежали играть две девочки, тоже, видимо, отдыхавшие в ресорте. Филипп набрал полные легкие этого свежего воздуха, закрыл окно и принялся разбирать вещи. Одежду он аккуратно сложил на полке, книгу и блокнот положил на стол, потом только стащил с себя куртку и, сев на кровать, разулся.

В этот момент ему захотелось спать. Его не сразила усталость, ему не было не по себе, и сегодня ему вполне хватило ночного сна. Просто-напросто Филипп начал отдыхать, а когда он отдыхал приоритеты его могли меняться кардинально. Если ему хотелось спать, он немедленно ложился там, где ему хотелось и выключался настолько, насколько этого желал его организм. Час, два, четыре, полчаса – не важно сколько он спал. Важно было то, что, проснувшись, он был полон сил и всегда находил себе занятие по душе, которое, бывало, ждало его месяцами.

Закат солнца должен был быть где-то после восьми вечера. Сейчас же была лишь середина первого часа. «Восемь часов-то я точно не продрыхну. Ставить будильник не буду», – только и смог подумать Филипп, прежде чем откинул одеяло и растянулся на белоснежной простыне. Лишь натянув на себя прохладное, пахнущее свежестью одеяло, Филипп глубоко уснул.

Глава 20. Звонок

Во сне он оказался в лесу, а может быть это был какой-то сад, в котором было очень много высоких деревьев. Многие из них были семейства ивовых и своими плачущими кронами придавали этому месту печальное очарование. Филипп вышел на поляну, хорошо освещенную чем-то сверху, но солнца в небе не было, и само оно было ночным и беззвездным. В воздухе была слышна какая-то дивная музыка, которую, как Филиппу показалось, играли на каких-то неведомых ему инструментах. Он не мог ни распознать ее, ни отличить один звук от другого, но явно ощущал присутствие самой музыки. В моменты, когда он все же пытался прочувствовать мелодию, налетал легкий ветерок, и шелест веток деревьев прерывал его мысленные усилия прочитать невидимую партитуру.

С очередным дуновением ветерка на поляне откуда ни возьмись появились дети лет шести-семи – все в одинаковой школьной форме, кто с шариками, кто с игрушками, а кто без ничего. Побегав перед Филиппом какое-то время, дети собрались в кучку, из которой вышел лидер – мальчик в синей кепке и с лопаткой в руке. Он что-то объявил на непонятном языке, и дети выстроились перед ним в шеренгу. Лопатка вдруг превратилась в синий флажок, которым он начал отмахивать такт, а после развернулся и повел шеренгу за собой строевым шагом. Они ходили вокруг Филиппа, а ведущий время от времени поворачивал в его сторону голову и смотрел на него. В эти моменты лицо ребенка вдруг превращалось в белый овал с бездонными черными глазницами и леденящим кровь монохромным пилообразным оскалом. Злоба, с которой это создание скалилось и сжимало пилы своих зубов, заставляла его трястись от напряжения. Филипп сам до хруста в зубах сжимал свои челюсти, он не мог пошевелиться и дрожал, готовясь к нападению всякий раз, когда существо обращало на него пару черных дыр своих глазниц, словно пытаясь утопить его в них.

Вдруг прозвенел звонок, и с первыми его звуками дети бросились врассыпную. Их звали какие-то женские голоса, а ведущий подбежал к Филиппу и с необычайно милым выражением лица то ли просился на руки, то ли просил прощения. Какая-то женщина в одежде эпохи 60-х подошла к Филиппу, взяла ребенка на руки и пошла вслед за детьми, которые убегали куда-то вдаль. Она шла за ними и все еще звала кого-то по имени: «Гера! Лера!», а звонок продолжал объявлять конец уроков… или конец перемены… или момент пробуждения?

Сочный женский голос все еще продолжал звать Геру с Лерой, когда замолк звонок. Филипп продолжал лежать с закрытыми глазами, до конца осознавая все, что сейчас произошло. Кто-то из отдыхавших звал девочек, которые, видимо, ушли куда-то и забыли об обещании сразу отзываться на зов. А звонок – неужели то был его телефон? «Я же не ставил будильник… А который час?» – поинтересовался Филипп и заставил себя открыть глаза и приподняться в постели. Телефон лежал на столе, и ему пришлось встать и подойти к нему неуверенными шагами.

«Четвертый час», – уточнил Филипп и увидел пропущенный звонок. В тишине комнаты он буквально слышал удары своего сердца, которое почувствовало некую тревогу, и какое-то время не мог выйти из ступора. А потом вдруг что-то подтолкнуло его, и он решил ответить на пропущенный звонок от Аарона, но опоздал: Аарон уже сам ему звонил. Филипп ответил.

– Привет, Аарон, как дела? – спросил он, пытаясь скрыть беспокойство.

– Привет, дядя Филипп, – ответил тот на другом конце линии. Могло показаться, будто он не спешил продолжать разговор. На самом деле же он пытался подобрать слова, чтобы начать говорить. Когда несколько минут тому назад он звонил Филиппу, он был готов к диалогу, пусть даже и сомневался в том, что начинать его нужно было именно так, а не иначе. Сейчас же он вновь пытался собрать разлетевшиеся слова. Филипп помог ему, начав первым.

– Что-то произошло? У вас что-то не так? – спросил он, но в ответ услышал лишь глубокое дыхание.

– Тут… тут неприятность одна произошла, – начал Аарон. – Сегодня утром у нас была очередная встреча с нашим режиссером. Мы работали, все шло своим обычным ходом, но в какой-то момент Ариадна стала с ним спорить на тему ее характера. Ариадна говорила очень уверенно, как-то даже напирала на него, отстаивая свою точку зрения. Да, она была права в своем отношении к своему образу, но в какой-то момент она взяла и открытым текстом сказала ему, что, мол, все равно играть мы будем так, как хотим…

Филиппу казалось, что его пульс перебивал голос в трубке. Он готовился к самому неприятному.

– …и, казалось бы, все могло обойтись, но она зачем-то обмолвилась о наших репетициях. Она сказала примерно следующее: «Есть люди поспособнее, чем вы, которые чувствуют все ногами и ощущают на пальцах. У них мы учимся, а не у вас».

Филипп, который все это время старался его не перебивать, все же спросил:

– Она так и сказала? В принципе, так можно сказать о любом более-менее знаменитом театральном деятеле… Подожди… Нет – она что, назвала мое имя?!

– К счастью, обошлось без имени. Но вот Пан…

– Что – Пан?

– Он ляпнул что-то вроде «Мы консультируемся с одним толковым режиссером, который нам здорово помог».

Филипп молчал. Ему показалось, что сказка очень скоро закончится, но главным ее героям не суждено будет жить долго и счастливо.

– Ты скажи: там был скандал или что?

– Не совсем. Режиссер вдруг замолчал, потом начал задыхаться, вспотел, принялся менять позу, а потом схватил свои бумаги и чуть ли не выбежал из зала. Мы не то, чтобы испугались… хотя нет, мы испугались. Мы немного посидели в зале, после вышли. Проходя мимо кафедры, мы увидели, что он развалился в кресле, а вокруг него суетились все, кто в тот момент там оказался.

Филипп чувствовал напряжение и тревогу в голосе Аарона и понимал, что это было не все, о чем он хотел рассказать.

– Давай же, успокойся, скажи все, что хочешь сказать, – в свою очередь пытался он успокоить его.

– Жопа в том, что мы знали о его астме, но не знали, что ее может усугубить нервный стресс. А режиссеру стрессов и так хватает. Он живет вместе со своей престарелой матерью, с которой проводит практически все свое время, не считая наших занятий. Он может и хороший человек, но слабый педагог. Из-за этого все предпочитают не иметь с ним дело, вследствие чего он берет все, что только сможет ухватить, как, например, наш курс. Ну а как за ним что-то закрепляется, так он и забывает об этом… Да, видимо материальные заботы его совсем поглотили. А мы, фактически, напомнили ему о его несостоятельности…

– А мы, фактически, захотели его лишить последней уверенности в этой жизни! – вдруг вспылил Филипп и машинально дал отбой.

Он захотел было разбить телефон об стену, но сдержался и, сжав телефон в кулаке, через пару секунд выплеснул энергию громко рявкнув, словно зверь. Он опустился на кровать, оперся локтями в колени и закрыл лицо руками. В темноте его сознания то всплывал Аарон с просьбой создать театр, то пилами зубов скалился и трясся от злобы маленький черно-белый мальчик с бездонными глазами, то медленно открывалась дверь, обнажая черную глубину его ванной комнаты, и через все это он слышал звонкие голоса только что вернувшихся Геры и Леры, которые прекрасно дополняли эту абсурдную картину. В его сознании возник и снова погас лик отца, и в эту самую секунду раздался звонок телефона в его номере. Звонил лично Томас и интересовался все ли в порядке и не нужно ли ему чего.

– Нет-нет, все в порядке. Что, крик? Нет-нет, дорогой, это я чихнул так громко, – оправдывался он. – Да-да, я не против пообедать в районе шести.

Он положил трубку и решил снова перезвонить, но не Томасу, а Аарону. Когда тот ответил, Филипп извинился за то, что вспылил.

– Да нет, все в порядке. Мы заслужили.

«Мы». Он говорит от имени коллектива, он болеет за него, но есть ли на самом деле этот коллектив, на который они оба возложили надежды, или же это лишь случайная группа людей, которым по воле случая пришлось работать вместе и которые ждут не дождутся сдачи изрядно поднадоевшего всем спектакля?

– Ты так считаешь?

– Да. Мы так считаем. Мы сегодня решили, во-первых, обо всем известить вас, во-вторых – поговорить с режиссером и попросить прощения, постараться уладить конфликт как с ним, так и в группе, потому что некоторые и на Ариадну с Паном шикать начали.

– А как ты думаешь, они специально это сделали или сдуру? Хотя зачем им это могло понадобиться?

Думая о Пане, Филипп вдруг вспомнил, что он поменял Ариадне роль в своей версии постановки. В голове его возник новый вопрос: «Если она назло мне и группе подняла тему, то зачем вылила свою злость на этого несчастного режиссера?».

– Не знаю, не могу сказать, – отвечал тем временем Аарон, – они сами переживали.

Немного помолчав, Филипп сказал:

– Да, я думаю вам стоит извиниться перед режиссером и друг перед другом. И мне надо попросить у вас прощения за то, что где-то что-то не доглядел. Теперь об этом будут говорить и на вас пальцем показывать. Вы-то что – сейчас закончите и разбежитесь, а вот ему там работать. Давай сделаем так: подойдите к нему, когда почувствуете, что сможете достойно извиниться, и постарайтесь не сплоховать на репетиции в понедельник. А мы в «Кинопусе» встречаемся во вторник. Там и пообщаемся.

– Ладно, сделаем. Спасибо, дядя Филипп, и простите, что так получилось.

– Адье.

Филипп положил телефон на стол и снова лег в постель на спину. Спазм в желудке и ком в груди начинали душить его. Ему казалось, что кровать его намного ниже в головной части, и что он скатывается с нее, хотя это была сделанная на заказ и идеально собранная новая кровать с таким же новым матрацем. Он нашел в себе силы подняться и стал ходить по комнате. Ему становилось труднее дышать, и он открыл окно. И хоть свежий горный воздух обдал его успокаивающей прохладой, противное чувство внутри не отпускало. Зная, что где-то там из-за его амбиций совершенно незнакомому человеку сейчас очень плохо, а полторы дюжины молодых душ сами пытаются выбраться из нелепой ситуации, ему хотелось то забиться в угол, никого не видеть и ни с кем не говорить, то убежать отсюда. Он хладнокровно посоветовал близкому человеку передать указание группе собраться и всем вместе попросить прощения, хотя, наверное, должен был быть первым среди них.

«Во что я влип? Как теперь из этого мне выбраться и не подвести других?»

Формально ему ничего не стоило просто исчезнуть, но Филипп не был подонком. Он вполне мог допускать – и допускал – вероятность совершения ошибок, которые бы приводили к нехорошим последствиям. Когда же дрова были наломаны, включались определенные внутренние протоколы, следуя которым он начинал исправлять ситуацию или хотя бы пытался ее облегчить. Варианта исчезнуть у него не было на повестке. Он не мог оставить людей, к которым он не был равнодушен, и он начал готовить себя к тяжелому началу следующей недели.

Да, он решил пробыть здесь «как обычно, до воскресенья», надеясь, что изоляция и чистый воздух все же повлияют на него благоприятно: у него будет время все обдумать и принять правильное решение, и он в конце концов отдохнет. Ком в груди продолжал ныть, напомнив Филиппу о том, что он проголодался. Одевшись, он спустился в приемную и подошел к девушке, которая, закончив говорить с одним из отдыхающих, только что вернулась к стойке. Филипп попросил прощения за свою просьбу обновить регистрацию, она же заверила его в том, что он этим самым не создает им никаких проблем. Еще раз уточнив, что обед будет в шесть, он решил, что лучше ему будет провести эти два часа на свежем воздухе. Взяв из корзины с фруктами два больших яблока, Филипп вышел из гостиницы и неторопливо зашагал вниз по дороге. Несколько минут его сопровождал старик Алфи.

Глава 21. Камень на плечах

Вам ведь тоже знакомо то ощущение, когда вы томитесь от того, что знаете, что есть какое-то дело, которое никогда само по себе не будет сделано, и только вы можете взять и сделать его, хотя каждый раз, как назло, оказывается, что вы либо чем-то заняты, либо уже вечер и вы устали и обязуетесь взяться за дело с завтрашнего утра, либо находите еще какое-нибудь оправдание вашей нерешительности. Хорошо еще, если дело само по себе приближается к вам по законам течения времени, а иначе вы рискуете опоздать или никогда его не начать.

Филипп был коллекционером. Самым настоящим коллекционером, с определенными критериями, упорядочивающими его страсть. С ранних лет он очень увлекался кино и даже составлял список фильмов, которые успел посмотреть. Он сразу отсек целую категорию фильмов: «те, что показывают по телевидению» – и не заносил их в список. Видеокассеты, пусть даже на них была записана какая-то муть, получали приоритет. Однако, увидев в телерубрике «Классика мирового кино» несколько впечатливших его фильмов, он скорректировал критерии, и теперь записывал в тетрадку все просмотренные им зарубежные фильмы.

Годов эдак через три он уже не стеснялся добавлять названия фильмов, произведенных в его стране, однако коллекционирование перешло на новый уровень – материальный. Как-то раз Филиппу захотелось посмотреть один из увиденных им ранее фильмов, и чем дольше он хотел его увидеть, тем тревожнее становилось у него на душе. «А вдруг его больше никогда не покажут?» – подумал он и начал собирать фильмы на видеокассетах. Благо пиратские студии работали на полную катушку, он быстро находил интересующие его записи и нередко удивлялся, почему это фильмы стали снимать в зелено-серых тонах.

Год-полтора – и он научился видеть разницу между копиями с оригиналов и зелено-серыми так называемыми экранками, снятыми на бытовые камеры в кинотеатрах на оставлявшую желать лучшего бытовую технику, и тогда он начал планомерно заменять все свои зеленые экранки на чистые, как он тогда думал, оригиналы. Это уже после он понял, что бывают пираты нерадивые, а бывают и такие, что сделают копию так, что не отличишь от оригинала – и упаковку тебе дадут с тиснением и позолотой, и голограммы налепят, а вот запись в лучшем случае будет опять-таки копией с оригинала. В его мозг забралась мысль о том, что нужно все-таки приобретать лицензированный товар, а не дешевые копии, но озвучить эту мысль он не решился. Тем временем список в тетрадке частично материализовался в ряд любимых кассет на столе, после – в полку на стене, а потом его книги в стеллажах заменились на кассеты.

Настал век цифровых технологий. Сначала это были видеодиски со смешным на сегодня, но максимальным на то время разрешением 352×240 пикселей на дюйм. Что это означает он тогда не знал, но свои деньги он теперь тратил на пахнущие будущим видеодиски. По большей части пиратские. Других не было. Картинка, однако, на них была стабильной, и теперь уже огрехи записей на его видеокассетах заставили Филиппа относиться к ним скептически. Привычная ситуация, когда сначала плыла картинка, а потом звук, а потом все приходило в норму, перестала быть нормой, и кассеты стали хладнокровно перемещаться с полок в коробки, и в них уже – на чердак. Диски и места меньше занимали, и копировать их было намного проще и быстрее.

Информация стала поступать во все больших и больших количествах. Ее можно было покупать, брать в аренду, занимать у друзей и копировать, а уже лет через десять-двенадцать – просто закачивать к себе на компьютер. Кстати, именно тогда Филипп наконец-таки нашел тот самый фильм, который много лет назад он просто захотел пересмотреть. Скачал, посмотрел, успел подумать: «Надо же! Сколько я этот фильм искал, хотя в нем ничего особенного и нет» – и машинально скопировал его на жесткий диск.

Жесткие диски (их у Филиппа к тому времени было уже четыре) были во времена их появления недешевым удовольствием. И очередная мысль, хоть и не была озвучена, также забралась в его мозг: «Мне очень нужен такой диск!»

«Это сколько же я туда фильмов смогу загнать!» – думал он через пару дней, распечатывая коробку своей первой покупки.

Согласно результатам эмпирических наблюдений, американский инженер Гордон Мур вывел закономерность, согласно которой количество транзисторов, размещаемых на кристалле интегральной схемы, удваивается через каждые два года⁴. Прошло лет семь, и вот уже его жесткие диски начинают устаревать, не говоря о сотнях DVD-дисков, которые Филипп в свое время только и успевал, что покупать и загонять на них информацию. С какого-то момента он даже перестал называть фильм «фильмом», а лишь «датой» или «файлом». Информация измерялась терабайтами, рядом с коробками с видеокассетами на чердаке теперь лежали коробки с видеодисками. Казалось, скоро к ним присоединятся и новые коробки с DVD-дисками, но по воле случая этот момент оттянулся на неопределенный срок.

Жесткий диск – очень удобная штука и воистину достойное изобретение человечества. Со временем они стали компактнее, легче, цвету и фактуре их корпусов производители стали придавать большое значение, так что цены на одни и те же по объему и техническим характеристикам носители варьировались в зависимости от цвета их пластиковых корпусов. Файлам на дисках можно было давать любые названия и в любом формате. Филипп любил именовать фильмы, начиная с года их выпуска, продолжая названием и заканчивая именем режиссера в скобках. Еще можно было с легкостью заменить старый файл на новый с тем же самым именем, но с лучшим разрешением. Конечно же, большее разрешение подразумевает более высокое качество, а следовательно, и больший объем. Быстрее заполняется место на диске – быстрее покупается новый, и чем дальше, тем доступнее они становятся.

А в один прекрасный день в здании, в котором жил Филипп, оборвалась нулевая жила электропроводки, и из-за перекоса фаз сгорела бóльшая часть его бытовой техники, в том числе и два из четырех жестких дисков.

Нося их собой в сумке, он принялся обивать пороги знакомых специалистов, прося их покопаться внутри в надежде на то, что что-то у кого-нибудь да получится с ними сделать. Но никто не давал ему никаких надежд на успех. «Даже если мы и поменяем все схемы, даже если заменим котроллеры, у тебя скорее всего уже повреждены сами диски», – говорили ему они. Филипп не хотел мириться с подобными диагнозами, и поначалу, надеясь на какое-то чудо, продолжал втыкать их в разъемы на своем старом лэптопе, выжившем аварию просто потому, что он не использовался уже года два. Но все попытки были тщетны.

Лишь через три дня Филипп дрожащими руками подключил два выживших портативных диска, и когда их содержимое стало доступным на экране, его посетило двоякое чувство. Он радовался каждому увиденному имени файла, но одновременно вспоминал о тех, которых не было на этих дисках, и с каждым разом у него перехватывало дыхание. Будучи дисками новыми с технологической точки зрения, а, следовательно, купленными сравнительно недавно, на них мало что было записано. Основные объемы информации канули в Лету.

Новая мысль посетила Филиппа: нужно восстановить всю утерянную информацию с нуля. Филипп примерно представлял, что нужно было искать в первую очередь, а с чем можно было и подождать. На погибших дисках было много из того, что можно было скачать прямо сейчас, но были и редкие материалы.

Очень к месту спросил его один из знакомых технарей, к которому он обратился в первую очередь: «Тебе действительно нужно все то, что было на этих дисках?». Не потому, что он догадывался, что именно Филипп просил его спасти: он знал, что объемы информации, накапливаемые людьми, обычно бывают обратно пропорциональны их реальной потребности. Тогда Филипп ответил «Да!», после чего получил отказ в содействии, а вот сейчас…

Сейчас он силился вспомнить что же действительно могло быть на тех самых дисках. Сериалы, популярные кинофраншизы, классика кино, комедии, трагедии, фильмографии отдельных артистов и режиссеров, спектакли… Филипп вдруг поймал себя на том, что он не называет их «датой» или «инфой», и в этот самый момент его осенило: «Мои DVD!».

Да, в этом-то и заключается шаткое преимущество дисковых носителей: они не зависят от электричества. Оно, несомненно, нужно для воспроизведения записи, да и состояние их должно быть соответствующим, но с ними Филипп в свое время обращался очень аккуратно, и поэтому он, словно сундуки с кладом, открывал уже готовые быть отправленными на убой коробки с сотнями дисков.

Но очень скоро радость сменилась на печаль, потому что он представил, как несколько сотен раз вынужден будет вставлять диск в дисковод, перегонять его содержимое, заменять диск и повторять процедуру, снова заменять и снова повторять, и снова, и снова… Он почувствовал, что его сейчас стошнит, и закрыл лицо руками. Когда же он пришел в себя и поднял голову, в ней окончательно сформировалась мысль о том, что надо купить…

– …четыре жестких диска по два терабайта, пожалуйста!

Он был уверен, что с течением времени восстановит в памяти упущенные названия и решил дублировать все, что он будет добавлять в коллекцию. Дело продвигалось медленно. Он предпочитал скачивать фильмы, а не скидывать их с дисков, что делал лишь когда возникали трудности с нахождением того или иного фильма в сети. Но невозможно за пару недель восполнить то, что собирал больше десяти лет, и в какой-то момент у Филиппа пропала охота. Он успел закинуть на оба диска еще фильмов шесть, прежде чем дал себе отдохнуть.

«Тебе действительно нужно все то, что было на этих дисках?» – обличающе звучал в голове голос знакомого технаря, когда в районе двух часов ночи он выключил компьютер и в комнате зазвенела тишина.

«Боже, а ведь какой гул стоит в комнате от всей этой техники, а я его и не замечаю!»

Так Филипп просидел какое-то время, пока вдруг не вспомнил, что на тех дисках действительно важным было лишь несколько оцифровок его старых видеокассет, которые он и его одноклассники снимали на каникулах, когда они поехали отдыхать на море, и когда они были у него дома. На одной из домашних записей они дурачились на камеру; в какой-то момент в комнату зашел его отец, поинтересовался как идут у них дела и не нужно ли им чего, после чего помахал в камеру рукой, пожелал приятного вечера и вышел. Холодный пот, сильное сердцебиение, дрожь в руках… и бессилие что-либо изменить. Филипп нашел в себе силы снова включить компьютер и подключить к нему выжившие диски, хотя он явно увидел бы эти оцифровки ранее, когда судорожно изучал их содержимое после той аварии.

Тут он вспомнил, у кого именно тогда была камера и кто делал те съемки. Звонить после стольких лет без какого-либо общения в данной ситуации вовсе не показалось Филиппу неудобным, и утром следующего дня он таки нашел номер одноклассника Тима, позвонил и – о чудо! – договорился о том, что возьмет кассеты на пару дней и сделает новую оцифровку.

– Я уже не помню, где что записано, – оправдывался тот. – Ты возьми все кассеты, которые у меня остались, и сам посмотри, что тебе из всего этого будет нужно.

Радости его не было предела. Он откопал свой видеомагнитофон, приобрел в магазине набор нужных кабелей и какую-то китайскую штуковину, которая на лету производит кодирование сигнала и выдает видеофайл в нужном формате. Будучи уверенным в уместности применения арифметических правил в данной сфере деятельности, он помножил шесть (число кассет) на три (длительность каждой из кассет) и, получив восемнадцать, решил, что через восемнадцать часов проблема будет решена. Честно говоря, у него не было ни охоты, ни нервов на то, чтобы искать среди всех домашних записей своего одноклассника нужные ему фрагменты, и он решил оцифровать все вслепую, вернуть кассеты, а потом уже сделать нарезку из всего, что ему окажется нужным – минут двадцать, по его воспоминаниям.

Зарядив видеомагнитофон первой кассетой и начав захват, Филипп решил прогуляться. Вернулся он к концу третьего часа и с великим разочарованием обнаружил, что считывающие головки видеомагнитофона запачкались и картинки на записи не было как таковой. Разозлившись, он остановил процесс захвата и стал проверять результат. Оказалось, что изображение пропало где-то на двадцатой минуте, и, естественно, не было смысла искать то самое место и с него уже возобновлять процесс. Надо было все делать заново. И надо будет все контролировать, хотя бы время от времени. Очистив головки от грязи и убедившись, что все в порядке, Филипп нажал на кнопку PLAY и кликнул мышкой на REC.

Он взбесился, когда на двадцатой минуте ситуация повторилась. Снова прервав процесс, он вынул кассету и решил взглянуть на ленту. «О боже!» – воскликнул он, когда увидел, что нежнейшая видеолента была склеена обычной канцелярской липкой лентой, которая пропитала ее на несколько оборотов вперед. «Нужно снова чистить головки, нужно чистить ленту… или может быть вырезать ее на фиг – все равно Тим не обнаружит разницы». Что бы ни пришлось ему сделать, он решил, что сделает это завтра. Баста!

Но начать все делать заново на следующий день оказалось еще более трудным делом, чем копировать готовые файлы на жесткие диски. Филипп решил избавить себя от этого до следующего дня, потом оттянул это на конец недели, а потом еще раз на конец уже следующей недели.

Тим позвонил ему через четыре месяца.

– Не, Фил, держи их сколько тебе нужно, я все равно смотреть их не собираюсь. Главное, что они у тебя и все в порядке. Я так, просто решил уточнить.

Филипп был смущен, и это заставило его в тот же вечер вставить другую кассету в видеомагнитофон, запустить процесс и через три часа с чувством выполненного долга завершить его.

«Есть!»

На волне успеха он запустил еще одну кассету, и четвертую, на которой и оказалась та самая поездка к морю.

– Хм, целых сорок минут, – удивился Филипп, ожидая, что материала будет намного меньше.

Сегодня он точно решил, что за девять часов просмотра домашнего видео Тима он изрядно устал и достоин отдыха с последующим выходным. «А вот послезавтра…»

А послезавтра снова что-то помешало ему начать процесс с утра, и поэтому вечером он перегнал всего одну кассету, порадовавшись, однако, что осталось оцифровать всего две кассеты, одна из которых была гарантировано грязной. Однако другая ближе к концу тоже преподнесла ему такой же неприятный сюрприз.

– Блин, Тим, это твой аппарат ленты жует или ты сам, а? – злился Филипп, рассматривая очередную заплатку из липкого скотча. Так как на этой кассете поврежденным оказался фрагмент с не интересующей его записью, он решил остановить ленту, достать ее из гнезда, перемотать вручную на несколько оборотов вперед и продолжить уже с предположительно чистого участка. На этот раз этот вариант оправдал себя.

Оставалась одна, последняя кассета, с заведомо грязной лентой. Искомый материал все еще не был обнаружен, и Филипп сильно нервничал по этому поводу.

Первые двадцать минут оказались ненужными. Дойдя до проблемного места, Филипп повторил манипуляции с кассетой. Когда поверхность ленты однозначно стала чистой по сравнению с тем, что он увидел, открыв кассету в первый раз, он вставил ее в гнездо и включил. Сквозь еще немного грязную картинку он разглядел свою комнату.

«Нашел! Есть! Но какой это именно момент? Ведь я столько промотал…»

Крутить вручную назад он не решился, чтобы снова не испачкать уже и без того изношенные головки. Филипп принял решение захватывать то, что есть. Однако теперь нужно было находить общий язык с китайской программой. Дело в том, что когда помехи на экране преобладали над полезным сигналом она «делала доброе дело», выдавая на выходе гладкий синий экран. Филипп видел то, ради чего он затеял всю эту историю, а программа – нет. К счастью, он довольно быстро нашел в установках программы ту опцию, которая контролировала эту, мягко говоря, услугу и отключил ее.

REC… PLAY…

Глаза впились в экран. Помех постепенно становилось все меньше и меньше, и через какое-то время экран окончательно очистился. Вот они сидят в его комнате, а вот кто-то просит Тима дать ему поснимать. «Так, вот он, Тим… А худой-то какой был!» – с удивлением думал Филипп. «Дай я тоже поснимаю!» Вот кто-то переворачивает камеру вверх ногами. Тим его поправляет. Кто-то разглагольствует… А, это Оскар. Фамилию не помню его, а звали мы его Оски. Ага, Оски объясняет правила какой-то игры. Играем… Похоже, ой похоже… Сейчас должен войти отец. А может не сейчас, не помню. Нет, сейчас, именно сейчас…»

Очень было все это похоже на один из болезненных вариантов эффекта дежавю: он знал, что что-то определенное должно было, просто обязано было произойти, но оно никак не наступало. Его это очень томило, он, сам того не ощущая, весь напрягся и даже начал постанывать, как вдруг на экране в комнату вошел его отец и спросил:

– Ну, как дела, парни?

Потом было и «Все есть? Ничего не нужно?», и «Ну что, снимаете?» и «Пап, скажи: «Привет!» в камеру». Отец помахал в камеру рукой и после вышел из комнаты. Филипп дождался, пока закончится эта съемка, затем остановил захват на компьютере и безучастно и спокойно продолжил смотреть кассету. Только в самом конце он обнаружил маленький фрагмент, о котором он ранее не знал: Тим привязал чем-то камеру к себе, и поехал на велосипеде вниз по дороге к своему дому. По дороге ему улюлюкали и жестикулировали одноклассники, среди которых Филипп увидел себя, машущего в камеру. В конце концов этот дурень не справился с управлением и свалился с велосипеда, и контакт с землей был явно не мягким. Не дав ленте отмотаться дальше, Филипп загнал в компьютер и этот момент, а после досмотрел оставшиеся десять минут без каких-либо неприятных сюрпризов и радостных находок.

Все. Шесть кассет были оцифрованы, и прямо на следующий день Филипп договорился с Тимом о встрече. Возвращая пакет, он, конечно же, извинился за задержку. В качестве компенсации он вручил Тиму диски с нарезкой из их совместных съемок.

– Вот, посмотришь хоть спокойно. Там столько чего было! – говорил Филипп сияющему от радости однокласснику.

Но внутри он все же не переставал ощущать себя героем. «Я уж если взялся за дело, то обязательно доведу его до ума”, – говорил он сам себе, ублажая собственное тщеславие. Придя домой, он даже решил сейчас же загнать весь материал на свои жесткие диски, и потом уже, не напрягаясь, просмотреть все восемнадцать часов на предмет нужных эпизодов.

Однако и здесь его ждал неприятный сюрприз. Каждый из захваченных трехчасовых файлов измерялся десятками гигабайтов, а на всех его дисках была файловая система FAT32, которая не умеет работать с размерами файлов больше четырех. Филипп так и сел на стул. На данный момент у него было четыре жестких диска, на которые он был не в состоянии скинуть сотню с лишним гигабайт информации, которые чуть ли не под завязку заполнили его компьютер.

И лишь три файла благополучно скопировались на новые диски – съемки с поездки к морю и два коротеньких эпизода из его жизни, один из которых он так боялся потерять, а другой был так рад обнаружить. Филиппу пришлось освободить один из его новых дисков – тот, что был заполнен меньше его старых, – отформатировать его под новую файловую систему, скинуть на него содержимое второго и хоть немного освободить компьютер, чтобы дать ему вздохнуть. Для этого он заставил себя просмотреть наугад одну из оцифровок, убедиться в ее ненужности и подарить своему лэптопу десятки свободных гигабайт. В конце концов, должно было остаться совсем немного, и для этого Филиппу нужно было сосредоточиться на своей задаче.

Но только план был намечен, нашего героя как не бывало.

«Сделаю завтра.»

«Начну с понедельника.»

«Летний сезон открываю…»

«Как мне стукнет тридцать пять – начинаю!»

«И пусть в этом новом году…»

Некому было звонить Филиппу, торопить его, назначать срок, который вдруг сам по себе и внезапно истек, когда в еще один прекрасный день его компьютер не включился.

Не помогла ни перезагрузка, ни переключение шин данных и питания, ни звонок к другу, а когда его знакомый технарь снова спросил его «тебе действительно нужно все, что на нем было», Филипп уже придал значение прошедшему времени, в котором тот говорил о его диске, и покачал головой.

– Большую часть составляла система и эти перегоны, – бормотал он себе под нос на обратном пути, – сам я особо не помню, чтобы там еще что-то было, хотя вон как с тимовским велосипедом круто вышло. Ладно, что еще…

Он еще немного подумал и словно отрезал:

– А если и не помню, то и не буду силиться вспомнить.

И камень упал у него с плеч.

Новому камню, который лег на его плечи в пятницу, было предначертано полежать там еще некоторое время. А пока что автомобиль, который вез Филиппа обратно в город, пересек его северную границу теплым воскресным майским вечером.

Глава 22. Комната 215

– Чай, кофе или какао? – спросил Альберт, включив доверху наполненный электрический чайник. – Ты не стесняйся, у меня этого добра здесь навалом. Как-то раз жена попросила принести много чего из магазина, и я почему-то сделал покупки рано утром, в том числе разные чаи, кофе и какао. То ли поехать куда должен был сразу после работы, то ли еще что – не помню уже. Не важно. Но я так и не поехал, а по дороге домой по привычке зашел в магазин и снова накупил всякой всячины по списку. Эту покупку я благополучно донес до дома, а на следующее утро, приехав на работу, обнаружил забытый на заднем сидении и каким-то образом скатившийся с него пакет с чаями, кофе и какао. Я уже решил не везти их домой и принес это добро сюда. И вот они, пачки-то! Так, я буду какао, а тебе чего налить? Говори, вода скоро вскипит.

– Давай уж чай тогда, – выбрал Филипп.

– Чай хороший, ароматный, и коробка красивая. – Альберт вышел из кабинета и вернулся минуты через две с полупустой сахарницей. – Негодяйка Мари! Берет сахар и не возвращает, – нахмурив брови, но совсем нестрого произнес он зычным голосом. – Ты с сахаром?

– Нет-нет.

– О, а я – да-да! В последнее время стал баловать себя, хотя врачи отговаривают. Говорят: «Плюс ко всему у вас еще и возраст…» – начал было жаловаться Альберт, размешивая ложкой сахар в красивом стакане в причудливом серебряном подстаканнике, а потом сразу переменил настроение беседы. – Ну, на то они и врачи, а мы – артисты! Будем играть с ними.

Филипп напряженно улыбнулся в ответ подмигнувшему ему Альберту и, предварительно подув на поверхность, но все же обжигая губы, отхлебнул из кружки немного густого, ароматного и потрясающего вкуса чая. Внутреннее наслаждение вкусом незамедлительно отразилось на его лице, что доставило удовольствие наблюдавшему за ним Альберту.

– Скажи! Скажи, что я правильно сделал, что оставил этот чай у себя! – начал он допытываться и громко смеяться.

«Эх, мне бы твоего задора, Альберт», – настраивал себя на более серьезный разговор Филипп. Пора было уже начинать.

– Альберт, вот ты ведь все знаешь? – начал он. – Ты же всеведущ.

– Ну, в рамках нашего театра спорить не буду, а так – куда мне!

– Да, конечно же в рамках театра. И студентов, – быстро добавил Филипп.

Альберт склонил голову набок, посмотрел на него, отхлебнул из стакана и, слегка сдвинув брови, приготовился слушать. Филипп понимал, что, если тот действительно знает об инциденте и не желает заводить об этом разговор первым, это должен сделать он сам. Вместе с тем, если бы случилось что-то действительно скверное, так тепло беседа бы не проходила.

– Альберт, ты ведь в курсе того, что во второй группе выпускников произошел конфликт с режиссером?

– Я в курсе, – подтвердил тот.

– Студенты, конечно же, перегнули палку, – опустив глаза, продолжил Филипп.

– Ну почему же, подобные конфликты случаются. Студенты, которые раньше других обретают чувство сцены и осознают свои способности и возможности, начинают требовать. Это рост. Это развитие. А то, что он не справился с настроением в группе, еще раз подтверждает, что он мягкотелый и что у него все еще не получается создать такую группу, которая смогла бы стать труппой. Жалко его, конечно. Плохо стало ему в пятницу, аж ребята перепугались. Сидел, задыхался. Но потом в себя пришел. Извинялся за то, что дал повод появиться такому конфликту. Признал, между прочим, что ребята талантливые. Просил, чтобы мы не очень сердились.

Филипп все ждал, когда же он наконец расскажет о фразах, ляпнутых Ариадной и Паном, но Альберт еще немного покопал вглубь бытового конфликта и посчитал тему закрытой.

– И это все? – спросил его Филипп.

– Да, – немного удивленно ответил тот.

Филипп почувствовал, как во рту у него начала скапливаться слюна. Он сглотнул, а она снова стала собираться, и снова, и снова. Он стал поглощать чай и уже осушил стакан, когда Альберт поинтересовался его здоровьем.

– С тобой все в порядке, Филипп?

– Со мной – да, а вот с группой – нет. Хотя и со мной тоже не все в порядке. – Он встал, прошелся по кабинету, отдышался и вернулся на место. – Там был еще один маленький нюанс. Они дважды намекнули ему на то, что им преподает другой режиссер. Дважды. Не таким прямым текстом, нет, но все же они дали понять, что он в пролете. Отсюда и статус неудачника, который он принял.

– Что значит «другой режиссер»? Кто? Откуда? – с расстановкой спрашивал Альберт.

– Не знаю, как правильнее будет сказать, – Филипп зажмурился, растопырил пальцы и начал тереть ладонями лоб, после открыл покрасневшие глаза и признался: – Альберт, я с ними в свободные от занятий дни отрабатываю мизансцены, прорабатываю персонажей и отвечаю на разные вопросы. Я попал на репетицию, она мне не понравилась… показалась скучной, и я пару раз… ну, блеснул своими познаниями…

Он опустил голову, стал говорить все менее уверенней и терять слова. В самом конце он все же сделал важное замечание, смотря прямо в глаза Альберту:

– А просил он чтобы не очень сердились, потому что его старая мама у него на попечении. Он не может потерять работу. Посмотри, что в стране происходит – он вряд ли сможет сегодня что-нибудь подобное себе найти. А я здесь по большому счету – никто. К кому мне обратиться? Прямо сегодня, сейчас, если надо. Я здесь для этого. А, Альберт? Ты же все знаешь!

Альберт еще долго думал, то впиваясь в Филиппа глазами, то переводя взгляд на стол, то вдруг полностью переключаясь на свой стакан с какао.

– Ну, если прямо сейчас… Я так понимаю, с группой ты и так встретишься. Тогда советую тебе поговорить с Коллинзом, а я, так уж и быть, подстрахую ситуацию, – сказал он и подмигнул, тем самым несколько приободрив Филиппа.

– Хорошо. А кто такой этот Коллинз?

– Как раз и познакомишься. Выйдешь – пойдешь по коридору налево, он сейчас должен быть во втором кабинете по правую руку. Комната 215. Поторопись, а то скоро он занят будет, – сказал на прощание Альберт, взглянув на часы.

И Филипп, поблагодарив и наспех попрощавшись, пообещал Альберту на днях заскочить на чай и быстрым шагом направился к указанной комнате.

Постучав в дверь костяшкой пальца, но не услышав, чтобы кто-нибудь ему ответил, он тем не менее открыл дверь и, просунув в нее голову, спросил у смотревшего на него с некоторым удивлением человека средних лет:

– Можно…? – только и успел он произнести, как сразу осекся.

В человеке, который на некоторое время уединился в аудитории 215 дабы привести в порядок какие-то бумаги и не ждал, что кто-то будет его здесь искать, Филипп узнал режиссера-зануду, от которого несло перегаром. «Надо же, я никогда не интересовался его именем», – пронеслось у него в голове. Нужно было брать ситуацию в начинающие дрожать руки.

– Простите пожалуйста, – заговорил он, выпрямившись и став на пороге, – вы – Коллинз?

– Да.

– Можно к вам обратиться по одному вопросу?

– Да-да, конечно, – пригласил его Коллинз, поспешно собирая разложенные бумаги. – Я все равно уже заканчивал. Заходите.

Единственное, что направляло сейчас Филиппа во всех его словах и действиях – уверенность, с которой Альберт послал его сюда. И все равно он нервничал, его руки дрожали, во рту теперь уже пересохло, взгляд постоянно перепрыгивал с предмета на предмет, чтобы только не встретиться глазами с человеком, мысли о котором вот уже трое суток не покидали его.

«С чего начать? Что говорить? Что бы я хотел ему сейчас сказать?»

– Я слушаю. Правда, у меня в распоряжении есть минут десять, после чего я должен буду уйти.

– Если честно, то я пришел извиниться.

Коллинз так удивился такому откровенному блиц-вступлению, что даже вытянулся и склонил голову набок, подняв брови.

– Простите, а мы знакомы? – не переставая удивляться, спросил он Филиппа.

– Вы режиссер во второй группе четвертого курса, с которой вы ставите Джульетту…

О Ромео он в этот момент почему-то забыл, но исправляться не стал, увидев, как начало меняться выражение лица режиссера: брови опустились, плотно сжались челюсти, а взгляд ушел куда-то в пол.

– …а я – тот самый, о котором группа вам говорила. Это я с ними занимаюсь… общаюсь на тему Ромео и… вот. Я в курсе того, что произошло… в пятницу… Я хочу извиниться… Меня зовут Филипп.

Слова путались и терялись, голос затихал, а когда он закончил, Коллинз смотрел ему прямо в глаза, словно ждал именно этого момента.

– Спасибо вам за то, что вы нашли время прийти сюда, хотя необязательно было это делать. Понимаете, я не имею ничего против того, чем и как вы занимаетесь с ними, при том, что я действительно замечаю изменения не только в самой их работе, но и в отношении к театру. Да, у вас получилось подобрать к ним ключик… Вы простите, я сейчас тороплюсь и буду говорить быстро, и вы не думайте, что я специально не даю вам слова.

– Да-да, да – согласился Филипп, несколько раз быстро кивнув.

– Так вот, мне нравится то, как они стали относиться к своей работе – а ведь если они выбрали эту профессию, им нужно относиться к ней соответствующим образом. Сегодня быть актером, знаете – подвиг, если только это от сердца идет. По правде говоря, вы оказали мне большую услугу. Объясню почему.

Тут он сделал небольшую паузу, отвел взгляд, вздохнул и продолжил.

– Откровенность за откровенность: мне сейчас очень трудно сконцентрироваться на этой работе. В силу сложившихся семейных обстоятельств и вытекающих из этого бытовых проблем я не в состоянии полностью сконцентрироваться на студентах. Нет, точнее я вообще не могу на них сконцентрироваться. Я думаю о том, что меня угнетает, и эти мысли вытесняют собой из моей головы работу, а потом я понимаю, что проблемы, которые могут возникнуть на работе, могут аукнуться мне еще более сложной ситуацией дома. В ту пятницу мой страх был озвучен и я, можно сказать, ощутил его дыхание на своем затылке. Конфликт, участником которого я так не хотел быть, стал реальностью. Произошло это настолько внезапно, что я не смог совладать с паникой, охватившей меня. Если бы запас терпения у меня в тот момент не был бы иссякшим, мне кажется, что мы бы спокойно и даже продуктивно поговорили с ребятами и пришли бы к общему знаменателю. Но, к сожалению, этого не случилось. Я запаниковал, потому что сейчас конец года, и если этот разговор превратится в скандал, кто знает куда дойдут слухи о нем.

Филипп слушал его внимательно и отчетливо представлял себе ситуацию, в которой находился режиссер Коллинз, к этому моменту уже совсем не зануда и далеко не вредный, каким он его представлял. Он знал о его проблеме и понимал, что человек ведет достойную речь, не пытаясь разжалобить собеседника и не скидывая свои проблемы на чужие плечи, обвиняя других и тем самым обостряя конфликт. Он уже спокойно смотрел ему в глаза и молча слушал торопливый монолог, который, судя по снизившемуся тону и темпу, подходил к своему завершению.

– Ваша работа с группой действительно дает какие-то интересные результаты, и мне самому интересно, как это все будет сыграно на сцене. Понимаете, мне сейчас нелегко и у меня не получится вложиться в этот выпуск. Мне трудно сфокусироваться на этой работе, а другой у меня пока что нет, – вздохнув, подытожил Коллинз, логично предполагая, что Филипп захочет ответить.

– Я понимаю, – начал тот, свесив было голову, но тут же подняв ее и более не отводя свой взгляд. – Мне несказанно жаль, что все произошло именно так. Однако я тоже хочу приписать знак плюс ко всему тому, что произошло, за исключением, конечно же, вашего состояния в ту пятницу. Я прошу вас поверить в то, что конфликт у нас у всех уже за плечами, и никто не ощутит никаких отрицательных последствий. Вы, конечно же, не забывайте о ваших непосредственных обязанностях и ни в коем случае не беспокойтесь о том, что кто-либо и что-либо этому может помешать.

Филипп специально говорил двусмысленно. Он видел перед собой открытого и не искушенного интригами человека, который легко может принять за чистую монету все, что ему скажут, и правильно воспримет его совет не забывать о непосредственных обязанностях. Что именно входило в его непосредственные обязанности: дом или работа? Филипп был уверен, что под этим тот в первую очередь будет понимать заботу о матери, и поэтому он хотел дать ему твердую уверенность в том, что никто эту работу у него не собирается отнимать.

– Но я вас попрошу все же своим внимательным глазом следить за тем, чтобы группа соблюдала все положенные сроки и активно участвовала в занятиях и не пропускала бы репетиции. Поверьте, я здесь – никто. Моего имени в этой постановке нет и быть не может. Я никоим образом не хочу отнять что-либо у вас и уж тем более пошатнуть авторитет вашего режиссерского таланта. Ваши часы занятий, ваше имя как художественного руководителя, ваша подпись на документах – ничему этому нет и быть не может никакой угрозы. Мы просто встречаемся с ними во внеурочное время. А поговорить с ними я вам обещаю.

Это немного польстило режиссеру. Он улыбнулся, но вдруг посмотрел на часы и решил, что ему пора.

– Знаете что, Филипп, я тоже не хочу вам мешать. Лепите из них что хотите. Через месяц все завершится, и нам обоим, я думаю, интересно будет посмотреть на результат вашего эксперимента. Еще раз спасибо за то, что нашли время зайти ко мне. А сейчас, извините, мне нужно бежать, – сказал он и, взяв свою папку с бумагами, пригласил Филиппа на выход.

Аудитория предназначалась для общих занятий, поэтому не должна была хранить никаких тайн и, как следствие, обычно не запиралась. Филипп покорно вышел, однако, сказав, что ему нужно сделать один срочный звонок, остался стоять в коридоре. Якобы пролистывая список контактов, он убедился в том, что режиссер удаляется в противоположном направлении.

«Интересно, а сам-то ты из чего слеплен? – размышлял он. – Наивный или у себя на уме? Ты ведь даже не поинтересовался тем, как я смог тебя найти.»

Когда коридор опустел, Филипп развернулся и медленно потопал к Альберту, который терпеливо ждал его, стоя у окна и наблюдая за чем-то, придерживая рукой белоснежную занавеску.

– Успел! Мы поговорили, – радостно заявил он, входя в кабинет. – Вроде бы нашли общий язык.

– Ну как, камень с сердца упал?

– Упал.

– И как тебе Коллинз? – неожиданно спросил Альберт.

– Да и я вот думаю. Его действительно можно понять и войти в его ситуацию, но…

– Ну?

Филипп искал правильные слова, но Альберт сделал это за него, и сделал это довольно неожиданно.

– Но ты хотел понять стоит ли он этого?

– Ох…, – Филипп даже сел к столу, – не так резко, конечно… У меня создается впечатление, что он сам по себе человек не плохой, но, не знаю… ленивый, что ли. Как будто ему на руку было, что его работу кто-то будет за него делать.

– Ты хочешь сказать, что он паразит?

Филипп боялся продолжить. Он напряженно смотрел на Альберта, который тоже начал собирать какие-то бумаги.

– Не бойся, говори. Люди бывают разные. Один болеет душой за чужое, а другой своего не ценит. Этот честно открывается в разговоре, а тот даже в нелегкой ситуации считает верным в очередной раз воспользоваться случаем. Кто-то играет на сцене, а кто-то – в жизни. Жизнь – сложная штука. Все, мне тоже надо идти. Давай я тебя провожу. Ты ведь выходишь?

– Да-да, мне хочется с часок погулять.

– Отлично. Пошли.

Минуту они шли молча, а когда вышли из здания, Филипп обратился к Альберту.

– Альберт, прости пожалуйста. В разговоре с Коллинзом я ему почему-то пообещал, что его никто ни в чем не упрекнет, не говоря уже о более серьезных последствиях.

– Коллинзу? Не обязательно было этого говорить. Конечно же никто ничего ему не сделает – времена не те, да и не нужно это никому. Каждый из нас живет со своими страхами и потакает своим слабостям. Так что не беспокойся об этом. Договорились?

– Ага.

– Все, пока! Да, и знай: ты все сделал верно.

Филипп согласно кивнул, хоть и удивился незамедлительному проявлению такого согласия, и поднял на прощание руку. Он развернулся и пошел по направлению к перекрестку с проспектом, постояв на котором с минуту решил пойти домой длинным путем. На сердце у него уже не было того камня и шагалось ему легко.

Глава 23. Идущие в темноте

Кажется, все ждали этой встречи.

Хотя еще не прошло и пяти полных дней с того момента, как Филипп пожелал им хорошего длинного уикенда, ему казалось, что он промаялся в ожидании чуть ли не целый месяц. Студенты ногами и кожей помнили проработанные ими в пятницу мизансцены, а сейчас они смотрели на него, сидящего на сцене «Кинопуса», так, словно виделись впервые после долгих летних каникул. Обеим сторонам было что сказать, и поэтому они терпеливо молчали, боясь нарушить тишину и упустить единственный верный момент, когда можно будет начать говорить.

– Расслабьтесь. Кризис миновал.

Этими словами Филипп словно отдал команды «Вольно!» и «Отбой!», после которых можно было снять противогазы и спокойно дышать. Реакция молодежи даже немного развеселила его.

– Кто-нибудь хочет что-то сказать, прежде чем мы начнем… продолжим наши занятия?

Он случайно запнулся на слове «начнем» и поспешил его исправить на «продолжим», но очень даже специально использовал слово «занятие» во множественном числе. По мнению Филиппа, перво-наперво нужно было рассеять все сомнения и проинформировать группу о том, что они продолжают идти тем путем, который наметили ранее.

– Я скажу от имени всех, – поднял руку Аарон. – Мы действительно сожалеем о том, как все произошло. Мы не хотели бы, чтоб…

– Аарон, постой. А что именно произошло?

– Ну, если прямо говорить, то конфликт с режиссером, о котором вы в курсе. Мы хотели бы еще в пятницу с вами встретиться, но это оказалось невозможным.

– Это по факту. А по существу?

Аарон нахмурил брови. В группе начали переглядываться. Казалось, никто не понимал, что имел в виду Филипп. Тишина становилась болезненной.

– По факту двое из вас в открытую высказали свое недовольство художественным руководителем, а некоторые, я осмелюсь предположить, молча поддержали их. А по существу же вы просто восстали против общепринятых порядков, которые стали для вас неприемлемыми. Просто вы сделали это по-детски, в лоб, не приняв в расчеты многие факторы, в том числе и слабые стороны вашего оппонента. Звучит несколько сумбурно, я предполагаю, но поверьте мне на слово: вам сейчас не стоит уходить в себя, пытаясь найти там причину ошибки или корень зла как такового. Что сделано, то сделано. На то у вас была пятница, а сегодня уже вторник новой недели. Давайте оставим это событие в прошлом, извлечем из него все возможные уроки, и с этим новым опытом пойдем дальше.

Филипп вкратце рассказал им о том, как прошла вчерашняя встреча с Коллинзом. Он высказал легкое недовольство тем, что был поставлен перед фактом в силу незнания фамилии режиссера, однако Аарон справедливо заметил, что им всем в процессе занятий было как-то не до этого. Правда, Ариадна и Пан согласились с тем, что они уж очень явно пошли в атаку, совершенно позабыв о том, что тем самым сделали уязвимым передний фланг своего боевого подразделения.

– Не нужно сразу раскрывать все карты и обнажать козыри, тем более в вашей ситуации. Подумайте, ведь через пять недель – а ведь действительно, пять недель! – в это самое время вы, наверное, уже успеете насладиться аплодисментами после сдачи своего спектакля. Вам не нужно сейчас идти на конфликты, тем более что три недели у нас прошли в совершенно спокойной политической атмосфере.

– Нет, ну я не сказала бы, что в совсем уж спокойной, – возразила Ариадна, – нам все труднее и труднее дышалось во время занятий. Нужно было высиживать эти часы, хотя мы знали, что просто теряем это время. Я лично чувствовала это.

Некоторые из присутствующих согласно закивали головами.

– И это понятно, и это я ценю. Страшнее было бы, если бы вы в вашем возрасте не замечали, как опасно терять время, и уж тем более убивать его. Но эти часы – цена компромисса. И поверьте: вы получаете больше, чем отдаете. Иногда можно и заплатить, чтобы попасть на мастер-класс, где учат тому, как нельзя что-либо делать.

Те же, кто кивали ему полминуты тому назад, еще более активно закивали и на этот раз, правда теперь они еще и переглядывались, ехидно улыбаясь.

– Однако наша цель немного изменилась, и нам нужно будет скорректировать наши действия. Во-первых, мы теперь играем в открытую. Ваш худрук не против нашего сотрудничества. Он даже сам заинтересован в успешном результате, ведь его имя будет теперь ассоциироваться с оригинальными режиссерскими решениями, которые, как он надеется, смогут гарантировать ему некоторую стабильность, хоть о них и не будут говорить в элитных кругах. Но помните: работаете вы не на него, а лишь только на самих себя. Во-вторых, продолжаем делать вид, что вы интересуетесь вашими официальными занятиями. Поверьте, вам не будут мешать выходить за общепринятые рамки, но только не злоупотребляйте ситуацией. В-третьих, – и это важно! – ничего не бойтесь. Раньше мы могли опасаться сделать что-то не так. Теперь же мы просто не можем делать все, как всегда. Вы – не обычная группа, и все вселенские силы просто обязаны гарантировать нам успех. Я говорю о сдаче вашей дипломной работы. И наконец, я хочу, чтобы мы закончили основные репетиции на неделю раньше намеченных сроков, а если так, то у нас в распоряжении всего три недели.

– Это точно? А почему? – начали спрашивать из зала.

– Я так чувствую. Интуиция. Ничего не могу с этим поделать. Есть еще вопросы?

То ли всем все было ясно, то ли, наоборот, представлялось обволоченным непроглядным туманом неопределенности. Филипп и на этот раз оказался рядом.

– Я представляю нас идущими в темноте с факелами в руках. Медленно ступаем мы, но непрестанно. Тьма окружила нас плотным кольцом, но она не может нас поглотить, покуда не погасли наши огни. Чем плотнее мы будем прижиматься друг к другу, тем крепче будет осаждать нас тьма. Пусть сначала нам будет страшно, пусть мы будем смотреть нашим страхам в глаза. Нам должно быть страшно и нам нужно почувствовать друг друга, чтобы потом мы смогли развернуться в непробиваемую шеренгу и нести свет, освещая вслед идущим путь к звездам.

И их лица светились каким-то странным светом.

– А теперь всем как одному переодеваться – и на сцену. Мы начинаем наше главное наступление.

Глава 24. Гуру, Магистр, Демиург

Началась предпоследняя неделя июня. Несмотря на то, что понедельник все еще принадлежал официальному режиссеру, Филипп относился к нему как к своему полному рабочему дню. Плотно поев и все обдумав, он вышел из дома ровно без десяти минут десять и прямиком направился к своим знакомым, специалистам по освещению, которые работали в одном из театров города. Он не хотел ничего оставлять на последний день, и даже вопрос освещения, который, имея на руках четко описанную программу включения ламп с привязкой к хронологии, можно, как ему говорили, для подобного рода спектакля отрегулировать и обсудить за час-полтора уже на месте. Но нет – он считал подобный подход желанием просто отделаться от ответственности и не хотел доверять это ответственное задание абы кому. Ему во что бы то ни стало нужно было выучить все самому и углубиться в нюансы работы осветителя.

Сегодня как раз начиналась третья неделя его так называемых курсов обучения. На самом деле он по большому счету внимательно наблюдал за тем, как работают специалисты, и время от времени задавал им вопросы, уясняя для себя те или иные моменты. В конце концов, за две недели он сумел убедить их дать ему порулить в понедельник, хотя особых усилий к этому он не прилагал. Филипп не хотел подставлять их в угоду себе, однако свой шанс «немного пошалить» за пультом он упустить не хотел, и они договорились о встрече у служебного входа в здание театра «Глифада», в котором они работали, за десять минут до начала репетиции.

Ребята эти, ныне взбалмошные бритоголовые, а когда-то выпускники юридического факультета, всегда отличались своим нестандартным мышлением и, зачастую, поведением. Правда, от этого никто никогда не страдал, но тем не менее почти все, кому посчастливилось с ними познакомиться, предпочитали не доверять им серьезных заданий.

Режиссер сидел где-то внизу, в партере, и отдавал распоряжения в микрофон. Двое бритоголовых Гуру Света расположились у себя в рубке и с интересом наблюдали за тем, как Филипп усиливал свет с порталов, управлял высотой софитного подъема, наводил прожекторы. Единственное, что они оставили под своим контролем – управление светом с осветительных лож, которые выступали вперед, и под определенным углом режиссер вполне мог бы обнаружить в них чужака. И еще они непрестанно контролировали Филиппа, кивая головами в случаях, когда они особенно хотели отметить успешное выполнение того или иного действия.

Отдельным навыком, которым он пока еще овладевал, была работа с цветами. Ему было понятно, что за три недели обучиться всему просто невозможно. Помимо техники управления цветами, эта работа подразумевает приобретение вкуса и изучение психологии восприятия цвета, а на это должны уйти годы постоянного труда.

– Как же все это интересно и полезно! – говорил он в сердцах, очарованный тем, что ему показывали бритоголовые.

– Если так, то вот тебе книжка, – сказал один из них, снимая с полки запылившийся томик в три с половиной сотни страниц. – Пролистай, почитай, если понравится можешь оставить себе.

Филипп предположил, что они вполне могли распоряжаться книгой, являвшейся собственностью этого театра, но все же взял ее. В конце концов, он всегда может сказать, что она ему не понравилась, или что он ничего не усвоил из прочитанного. Вечером, придя домой с репетиций и отобедав, он садился за чтение и вставал лишь часа через два.

Курс подготовительного чтения не ограничился этой книгой. Стопка прочитанных томов постепенно росла, и теперь на «Театральном освещении» лежали работы известных драматургов, критиков, биографии артистов и, естественно, «Ромео и Джульетта» Шекспира. Снова и снова возвращался он к тексту, все надеясь обнаружить в нем новые откровения.

Два часа репетиции пролетели довольно быстро. Бритоголовые Гуру Света пригласили его остаться на продолжение репетиции, однако Филипп запланировал на час дня встречу со знакомым звукоинженером. Ему хотелось узнать какими технологиями он сможет за это короткое время овладеть, которые можно было бы применить к несомненно устаревшей технической базе студенческого театра.

– Из вашего аппарата ничего архи-толкового уже ж не выжмешь, – спускал Филиппа с облаков старый знакомый, который, как ему казалось, лет двадцать носил одни и те же кепку и кроссовки. – Времени мало, поэтому либо используй-ка давай то, что есть, либо, если скажешь надо, сарендуем пульт средненький или планшет, тоже вариант. Но ты что, сам-то и на звук сесть хочешь? Зачем?

Говорил он забавно. Создавалось впечатление, что он менял слова местами, словно жонглировал ими или показывал какие-то фокусы. Как он сам объяснял, эта привычка выработалась у него еще со службы в армии, где он забавлялся, ненавязчиво пудря мозги офицерам, а после уже стало нормой.

– Хотелось бы, но не думаю, что справлюсь, – с досадой в голосе признался Филипп. – А если вдруг… ты бы смог подсобить?

– А спек? – спросил было его собеседник и начал что-то листать в телефоне.

– Что?

– Когда сам?

Филипп не шевелился. Он поводил глазами туда-сюда, словно боясь вспугнуть Магистра Звука, потом уставился на собеседника, хлопая глазами.

– Когда у вас спектакль? – вышел тот из лимбо и задал наконец вразумительный вопрос.

– А… в следующий вторник.

– Так, это у нас… двадцать пятое, – начал бубнить себе под нос Магистр Звука, – если сегодня-завтра дадут, то три дня… там еще понедельник… В котором часу? – решил уточнить он.

– В два.

После еще одной, короткой паузы Филипп получил окончательный ответ.

– Короче, все шансы на то, что смогу. Сложная сетка?

«Сетка? Так, наверное речь идет о плане фонограммы», – прикинул Филипп и уверенно ответил:

– Тебе – раз плюнуть. Я уже собрал фонограмму, проиндексировал, все метки расписаны. Нужно будет только на месте кое-какие указания дать, – заверял Филипп своего друга.

– Не въезжаю: для всего этого недостаточно железа вашего театра?

– Железа… А, техники? Достаточно, я думаю, – с нескрываемым недовольством ответил он.

– Тогда в чем дело?

Филипп немного помялся и признался:

– Не хочу использовать старое. Их старое оборудование не хочу использовать.

И еще одной недолгой паузе было суждено повиснуть в воздухе, после чего практичный Магистр Звука заключил:

– Я могу попробовать поколдовать над тем, что есть в театре, если меня к железу допустят, конечно же. А там уже потом видно будет. Давай? Я готов.

На том и порешили, и Филипп вышел из студии с некоторым облегчением. Он забежал в закусочную, чтобы перекусить и выпить легкий кофе перед встречей с еще одним старым знакомым – дизайнером одежды.

В плане костюмов и сценографии Филипп не хотел что-либо менять, и если в первом случае решающим фактором явилось то, что сами студенты занимались этим вопросом (выбор костюмов, кройка, примерка), в вопросе оформлении сцены им помог, как ни странно, сам режиссер. Фактура стены, ее цветовая палитра и высокий дверной проход в углублении в левой части сцены накрепко ассоциировали созерцаемое с европейским городом пятнадцатого-шестнадцатого века. Над реквизитом и дополнительными декорациями группа работала вот уже третью неделю, и вроде все у них довольно-таки неплохо получалось, но Филипп не был специалистом в этой области и поэтому он решил поскорее представить происходящее на суд Демиурга Кисти.

Его он знал еще со школы. Он любил во время занятий рисовать карандашом блиц-наброски. Основной целью было не попасться на глаза учителю, что у него практически всегда получалось. Не повезло ему дважды, и только в одном из этих двух случаев результат оказался плачевным. Его родителей вызвали в школу, а до этого он сам предстал перед директором в компании трех всем известных хулиганов, которых директор также в этот момент отчитывал по другим причинам. Так и стояли они, четверо бандитов, один из которых явно хотел оказаться подальше от знаменитой троицы. Конфликт с учителем был очень быстро замят в силу того, что эти трое, подумав, что он то ли сдал их дирекции, то ли дал какие-то показания, поймали несчастного после уроков и здорово поколотили, в результате чего на следующий день из двух родителей к директору пришел только отец и заявил, что жена с сыном сейчас в больнице и что ему накладывают гипс. Директор, конечно же стушевался, выразил сожаление в связи со случившимся, и после уже сам поговорил с тем самым учителем, который поймал нашего будущего Демиурга.

Рисовать он продолжил, и делал это уже открыто, не страшась быть пойманным. Его графика взрослела с каждым новым готовым рисунком, как и он сам, но что-то в нем изменилось после этого конфликта. Кто знает, может быть, это было обычным совпадением, и желание рисовать одежды и украшения у него возникло бы при любых условиях, но он всегда отличался от других своей экстраординарностью. Даже время встречи с ним не было каким-то ровным часом или какой-то его пошлой половиной, а именно шестнадцать двадцать.

– Филипп, мой свет! Заходи! Как давно я тебя не видел, – приветствовал его Демиург Кисти, Пера, Карандаша и скорее всего уже и любого устройства ввода информации, используемого при обработке цифровых данных. Сегодня у него уже был свой маленький салон, в котором он и назначил встречу.

– Как жизнь? Какие успехи?

– Прекрасно! Вот, видишь? – художник развел руками в стороны. – Мой салон. Я бы не сказал, что клиентов у меня хоть отбавляй, но все же есть какое-то ядро, какие-то постоянные клиенты. Время от времени они приводят своих знакомых, те – своих, и так далее.

Он сел в стильное кресло и закинул ногу на ногу, демонстрируя новенькие мокасины. Филипп сел в кресло напротив и с нескрываемым интересом принялся разглядывать старого приятеля. Такой же тощий, такой же независимый, с такими же изящными кистями рук и длинными пальцами. Его высокий лоб стал еще выше в силу бравшей свое с годами залысины, постепенно проникающей вглубь его все так же безукоризненно уложенной шевелюры. Лишь только большие голубые глаза с морщинками рядом с уголками выдавали в нем человека, успевшего познать не одну из многочисленных прописных истин, смысла которых многие так никогда и не узнают.

– Ты так и не начал курить? – поинтересовался он, вытащив сигарету из белой пачки.

– Нет, не думал даже.

– Ну ладно. Как сам-то? Чем занят?

Филипп в двух словах рассказал о себе и о том, во что он себя вовлек и чем жил последние два месяца. Демиург внимательно слушал, слегка откинув голову на спинку кресла и смотря ему прямо в глаза, и когда он понял, что в основе просьбы Филиппа лежало уважение к его способностям и любимому делу, охотно согласился поучаствовать в авантюре.

– Я из них конфетки сделаю! Но с одним условием: вы придете ко мне, а не я к вам. Я приду к вам и посмотрю на них на сцене уже в самом конце, когда все будет готово. Может что-то еще придет в голову. Согласен?

Не дав ответить, он спросил:

– Слушай, а почему так поздно спохватились? Неделя – это же катастрофически мало.

– Я не хочу, чтобы мы капитально меняли их костюмы. Они мне нравятся, они совпадают по стилю – они сами все это делали. Но я уверен, что ты сможешь сделать полезные замечания. В конце концов, это их спектакль.

– Ты меня ставишь во временные рамки, и я начинаю нервничать, – начал было высказывать свое недовольство Демиург, но тут же сменил тон: – Ладно, я понял. Только не задерживайтесь, чтобы потом мне не устроили бессонных ночей. Ночью я не работаю.

Договорились на «завтра ровно в три пополудни!», после чего Филипп сделал себе какие-то пометки в блокноте, и они расстались.

Глава 25. Немного о кофе

То ли Альберт замолвил о Филиппе слово, то ли Коллинз постарался, но никто из официальных лиц, ответственных за проведение сдачи дипломной работы, не пытался выяснить причину нахождения по сути дела постороннего человека на территории Молодежного театра. Его словно не замечали, и хотя это было всем на руку, чем ближе было двадцать пятое июня, тем более нервным становился Филипп во время работы с группой. Ему казалось, что он упускает что-то очень важное, самое главное, которое обязательно всплывет на поверхность в момент, когда времени на это уже не останется. Тем не менее он усердно работал и старался не терять ни минуты драгоценного времени.

Планировать свою работу и организовывать коллективный труд Филипп умел. Способность эту он обнаружил в себе еще на заре студенческих дней, когда им раздали их первое курсовое задание. Что-либо серьезное делать никто, естественно, не собирался, хотя работа могла получиться довольно увлекательной и обещала привести к интересным результатам. И тогда он решил попробовать развить ее, превратить во что-то, что будет стоить затраченных времени и энергии. В конце концов, проект провалился, потому что трое лоботрясов из девяти участников его подгруппы не восприняли его усилия всерьез и не выполнили своей части работы.

Но организаторская жилка в его характере не зачахла, и уже через год Филипп, умудренный ценными плодами первой ошибки, сам выбирал будущих участников очередного курсового проекта. Его никто раньше не учил как нужно собирать и передавать информацию, как правильно распределять нагрузки и что можно требовать от того или иного звена в сети, как контролировать выполнение работы и работать на опережение. «В университете вас в лучшем случае научат тому, как надо учиться, а непосредственно знания вам нужно будет приобретать уже самим», – говаривал он своим сокурсникам. Работа была признана лучшей на всем курсе, а номинальный руководитель проекта и декан с гордостью говорили: «Наши ребята, наша школа!».

Еще в те годы к Филиппу пришло понимание всеобщей апатии, которая жила в душах людей, душила и не давала развиваться никаким интересным начинаниям. Быть как все, не верить ни во что, не доверять никому, априори отрицать сам факт того, что что-то в этой жизни может быть интересно и этим стоит серьезно заниматься – со всем этим он не мог согласиться. Филипп был достаточно сильным, чтобы воплощать в жизнь идеи, которые посещали его. И почти во всех этих случаях Филиппу нужны были люди, из которых он мог бы собрать нужный рабочий коллектив. Исключением были лишь его интересы в области драматургии. В этом мире он жил в полном одиночестве, хотя, как уже отмечалось ранее, довольно прилежно относился к посещениям спектаклей и фестивалей. Он интересовался, он изучал, он делился – одним словом, на людях он был самым обыкновенным потребителем. Однако все это было лишь одной его частью. В эту область он никого не приглашал.

Может быть, именно поэтому он решил сам встать и у пульта управлением освещением, и у аудиомикшера, и хотя с первым у него не было никаких проблем, на настройку звука Филиппу пришлось потратить целых два часа последнего четверга перед сдачей спектакля. Ознакомление с техникой и пробное микширование звука должно было занять по его расчетам не более получаса, и теперь нужно было как-то нагонять потраченные полтора часа. К счастью, в своих планах он всегда в обязательном порядке выделял десять процентов от общего времени на форс-мажорные ситуации, поэтому в районе полудня все уже и думать забыли о технических проблемах, чуть было не омрачивших их репетицию.

Накануне Филипп посвятил группу в свои планы относительно костюмов, которые они сегодня принесли с собой и аккуратно сложили у входа. Сейчас же они все были одеты в темные обтягивающие одежды, и дружно прорабатывали отдельные сцены. Филипп давал редкие последние указания, а после окончания очередной сцены активно обсуждал результаты со всеми. Все были на взводе, все работали, им было интересно, они чувствовали и любили то, что делали. Во всяком случае, Филипп все видел именно в таком свете.

Во избежание каких-либо сюрпризов, способных помешать им прийти на встречу «ровно в три пополудни», Филипп объявил двухчасовой перерыв, во время которого они все вместе направились в салон Демиурга Всего, Чем Можно Рисовать.

«По пятнадцать минут максимум на дорогу туда и обратно, часа полтора в салоне, не больше…»

– Я так и думал, – печально заявил художник, когда вживую увидел то, что ранее пришлось Филиппу по вкусу. – Кто в лес, кто по дрова, а мне это исправлять.

Филипп хотел было еще раз обозначить свои цели, не такие уж на его взгляд и высокие, но не успел. Если он и умел планировать, и понимал в этом деле больше всех, кто находился в тот момент в салоне дизайнера одежды, то последний обладал способностью иного рода. Он всегда мог сделать, как он любил выражаться, конфетку из любого безнадежного сырья, и работать он начинал сразу после того, как его осеняла идея. «Понимаешь, если лучше этой идеи ко мне в голову все равно ничего не придет, зачем тратить время? Чем быстрее сделаю, тем быстрее всем это понравится», – объяснял тот. На этот раз идея, вероятно, посетила его еще до того момента, когда он вынес свой вердикт по вкусовым критериям Филиппа, потому что, обронив свои последние слова, он вскочил со своего кресла и метнулся к рабочему столу. Попросив стоящего рядом с ним Аарона назвать своего персонажа и еще раз показать костюм, он совсем ненадолго закрыл глаза, а открыв их незамедлительно начал что-то рисовать на заранее разложенных листах бумаги.

– Таким должен быть наш Тибальт. Следующая – вы. Кем будете, красавица? – обратился он к Зои, а через пару минут уже говорил: – Вот такой фартук будет у кормилицы… А вы у нас кто? – переключился он теперь на стоявшую рядом Сюзанну.

– Джульетта.

– Так, Джульетта… Джульетта?

На секунду все застыли, а потом снова все зажужжало и помчалось в прежнем темпе.

Он закрывал глаза и работал сначала в своем воображении. Скорее всего, там все происходило с еще большей скоростью: анализировалось сырье, критически отвергалось все ненужное и суетное, сопоставлялось с образом и с самим актером, выявлялась сердцевина, и лишь после всех этих процессов глаза открывались, и обработанная идея выдавалась на всеобщее обозрение. Он рисовал и приговаривал, заканчивал один набросок, откладывал его, предварительно перевернув, и сразу приступал к другому.

– Кто там еще у нас есть?

– Аптекарь, – во второй раз предстала перед ним Я'эль.

Художник перевел взгляд на Филиппа, тот молча кивнул.

– Опасный, кстати, человек, носящий в душе обиду на всех. – Я'эль посчитала уместным сделать это добавление к образу аптекаря, того аптекаря, которого она увидела и которого она собиралась показывать.

Демиург остановился. Он внимательно посмотрел на девушку и на тот костюм, который она держала в руках.

– Это не твой костюм.

– Ну, это просто костюм аптекаря, который…

– Это костюм не твоего аптекаря, – прервал ее он, и убедительно добавил: – Твой я покажу тебе завтра. Кто еще?

– Три музыканта, – помогла Сюзанна.

– Ну, это вообще в точку. Вооот… это раз, второй – с лютней, и вот… третий. Кто еще?

– Кузен Капулетти, – важно сказал Саад.

– Кто? Кузен? А да ладно, главное, что не кузина. Человек в возрасте?

– Не меньше шестидесяти лет, – не менее важным тоном уточнил Саад, за что Филипп одарил его снисходительной улыбкой.

На каждый эскиз Демиург тратил не более двух минут, а когда закончил, он словно вышел из какой-то маленькой рабочей кабинки, в которой находился в процессе рисования эскизов. Видно было, что он устал.

– Мы сейчас будем пить с вами кофе, – радостно объявил он и сделал быстрый жест рукой кому-то в глубине салона. Через пару мгновений оттуда вышла просто, но стильно одетая девушка с большим подносом, на котором стояло два больших кофейника и две вазочки с конфетами. Сам художник открыл дверцы шкафчика и начал доставать изящные кофейные чашки. – Давайте, девочки, повесьте ваши костюмы на вешалку и помогите мне с чашками.

Чашек хватило на всех, а вот с креслами и стульями было напряжно. Кое-как разместив гостей, Демиург начал расхваливать сорт кофе, который он только что им предложил.

– Вы чувствуете глубину вкуса? Нет, не чувствуете?

По выражениям лиц его гостей было понятно, что они не чувствовали глубины вкуса. Только Пан, Роберт и Дэйвид довольно промычали в ответ, осторожно отпивая и обжигая губы, а потом смачно причмокивая.

– Этот кофе не лезет со своим лейблом и сопутствующей рекламой и не пытается сразу забить ваши вкусовые рецепторы грязной массой. С самого начала он подготавливает вас к себе. Кстати, не торопитесь сразу все вылакать, это гавайский кофе мауи, а не водка какая-то! Некоторые плантации располагаются на вулканической почве, что придает кофе особый вкус. Деревья должны расти как минимум несколько лет, чтобы начать давать плоды. Тут у нас многие ведь не знают, что кофейные деревья считаются фруктовыми, и плоды их могут быть довольно сладкими. А вот косточки… Косточки потом надо обрабатывать, сортировать по размеру или по плотности, а жарят их в специальных машинах. Засыпают определенное количество в барабаны, которые вращаются и в течение пятнадцати минут прожаривают их до четырехсот семидесяти градусов. Вы представляете! После зерна высыпаются в специальный продуваемый резервуар, в котором их начинают перемешивать. По сути это – процесс охлаждения, хотя прожарка все еще продолжается, зерна как бы доходят, поэтому охладить их надо быстро – минуты за четыре. Иначе зерна потеряют свои качества и это уже будет не кофе мауи. Давайте-давайте, слушайте и пейте.

Гости были очарованы картинами, которые в их воображении рисовал этот художник. Отпив кофе, они попытались ощутить необычность этого напитка, начали переглядываться, причмокивать, согласно кивать и улыбаться.

– А ведь многие даже не будут знать, что это – кофейное дерево, если пройдут мимо него. Пройдут и не увидят, и не оценят. В искусстве дизайна одежды все происходит по тем же законам. Кто-то видит, кто-то нет. Наша с вами задача – вынуть это зерно, прощупать его, изучить, прочувствовать, прожарить сколько потребуется, охладить, перемолоть и сварить из него настоящий кофе мауи. На вас – варка и угощение, на мне – все остальное.

Демиург широко улыбнулся, показав два ряда иссиня-белых зубов, и подмигнул им, а после, словно вспомнив о чем-то, быстро встал и, хлопнув в ладоши, объявил:

– Так, ваша миссия сегодня здесь еще не закончена. Я живой человек и могу все забыть. Чтобы этого не было сейчас каждый берет свой костюм, показывает его моей камере и называет своего персонажа. А потом я попрошу вас допить кофе и очистить помещение: у меня работы невпроворот. Завтра придете ко мне к вечеру, в без пяти минут шесть!

Глава 26. Настоящий творец

Я'эль с интересом смотрела на то, что Демиург Ножниц и Иглы представил ей как «костюм ее аптекаря». На вид это одеяние, доходившее ей до ступней, было словно отлитым из свинца, хотя на самом деле оно почти ничего не весило.

– Можно примерить? – скромно попросила Я'эль.

– Нужно! Пока вы здесь вы просто обязаны примерить все ваши костюмы сегодня. Возможны доработки. Так, вон там у меня примерочная. Бери и бегом туда! А следующим костюмом у нас будет… – Демиург вытянул вешалку с легким, но строгим костюмом, навевающий мысли об эпохе хиппи. – Бенволио. Роберт?

– Да, я здесь.

– Бери и жди Я'эль у примерочной. Или же пройди в ванную комнату. Смотри, как удобно. Так, Меркуцио в исполнении Дэйвида…

Все с неподдельным интересом разглядывали творения Демиурга и особо радовались, когда он называл их имена и выдавал вешалку с их персональным сценическим облачением. Работы – а иначе это было не назвать – были скроены и сшиты на редкость искусно. Конечно же, костюмы, которые они делали своими руками, явно уступали новым, но в большинстве случаев они узнавали элементы их старых вариантов в том, что они сейчас с любопытством разглядывали.

– Ну, где же эта девица? Аптекарь, ты где? – озорным голосом выкрикнул Демиург, после чего он вдруг замер: стоя в дверном проеме примерочной комнаты, испепеляющим взглядом глядел на них человек средних лет, знавший о тяготах жизни не понаслышке и, казалось бы, готовый было при первой возможности выплеснуть накипевшую злобу на первую попавшуюся жертву. Все присутствовавшие здесь, включая рабочий персонал, замолкли и боялись нарушить тишину, от чего атмосфера стала еще более жуткой. Выдержав должную паузу, аптекарь низким голосом ядовито выплеснул:

– Кто еще там орет?

В голосе звучал укор: «Кто осмелился? Звать его, когда он сам того не хочет, да еще так громко! Все же ночь как-никак».

– Подойди поближе… Да ты же… ты бедняк. Держи, сорок дукатов, продай на них мне яду, но чтобы действие его было б настолько скорым, чтоб рухнул замертво отпивший хоть один глоток, который потечет по его венам, а дух его чтоб, как ядро из пушки, незамедлительно покинул свое лоно.

– Да, есть у меня такое зелье, но, знаешь, по законам Мантуи повинен буду смерти, коль его продам.

Как раз сегодня они прорабатывали эту сцену, когда живущий в полной нищете аптекарь торговался за жизнь. Но в его ли ситуации бояться смерти? Нет, он задумал какую-то комбинацию. Он не будет мириться со своим положением в обществе, а, наоборот, будет стараться всеми силами мстить представителям различных его слоев. Он согласен просто так убить, но чем-то, видимо еще большей своей безысходностью, Ромео убеждает его и деньги взять, и разрешить наложить на себя руки.

Никто не смел прервать чтение, пока Филипп сам не остановил эту сцену.

– Аплодисменты!

Они хлопали и улыбались. Сиял Филипп, наслаждался увиденным и услышанным Демиург, который даже немного засмущался, когда Филипп указал руками на него, призвав всех должным образом оценить и его заслугу.

– Ну все, хватит! Сколько можно хлопать? Отбиваете себе все ладони, а у нас дел невпроворот, – призывал он всех к порядку, но у Филиппа все было под контролем. Прошло всего минут пять, а работать им вместе предстояло целых два часа.

Конечно же, после этого эпизода сцены наши актеры уже не разыгрывали, ограничиваясь парой-другой реплик, но каждый из них восхищался своим костюмом и пробовал все глубже ощутить себя в нем. Поначалу немного замешкались те, у кого было по два костюма, но, обговорив друг с другом, они решили сначала продемонстрировать второстепенные костюмы, чтобы потом уже погрузиться в своих основных персонажей.

К концу первого часа их визита Филипп смотрел на своих актеров и пытался найти все, что могло показаться ему неубедительным или требовавшим объяснения. Художник дал ему двадцать минут на то, чтобы тот все проверил и оценил в более спокойной ситуации, а сам ушел заниматься приготовлением кофе.

– Вы как вчера? Мауи?

– Да! Да, мауи! – согласно ответили все присутствующие.

Вернувшись, он услышал, как Филипп давал какие-то указания Ариадне и Сюзанне. Его слуху польстило то, что суть этих указаний основывалась на том, какими костюмами теперь обладали актрисы.

– Вот эти прямые линии ворота здорово дополняют твою властную, прямолинейную, эгоистичную натуру. Решения, которые ты принимаешь, неоспоримы. Идеи, которые ты вынашиваешь, не могут не претвориться в жизнь. А ты еще самый настоящий чистый ребенок, конечно же уже почувствовавший критичность своей ситуации. Ты в момент принятия решения находишься в очень даже незавидном положении. Ты провожаешь Ромео, но желаешь ему неудачной судьбы на чужбине, что позволит ему вернуться на родину. У тебя даже узоры на платье такие, что у смотрящего все время возникает желание увидеть их с другой стороны.

– Ну как, есть какие замечания? – начав разливать кофе по чашкам, спросил Демиург. – Девочки… – Агнесса, Зои и Ариадна инстинктивно подались вперед. – Сидите спокойно, вы же в костюмах. Сегодня я вас обслуживаю.

Когда же все отпробовали угощение и мыслями удалились на гавайские плантации, Филипп заговорил.

– Перво-наперво, я хочу в присутствии всех собравшихся лично поблагодарить – и представить – нашего дорогого друга за его работу. Я знал, что не ошибаюсь в выборе специалиста, но что все получится настолько успешно я не рассчитывал. И это притом, что все было выполнено в такие короткие сроки. Марк Эго, ты – настоящий творец! Спасибо тебе!

– Не вздумайте только хлопать, еще разольете свой мауи! – вовремя предвидев неловкость ситуации, остановил их Демиург.

Он представил, как они прерывают процесс наслаждения божественным напитком и ищут, куда бы поставить чашки, случайно проливают кофе на себя или на соседа, портя костюмы и мебель, вон кто-то уже закончил хлопать, а кто-то так и не нашел куда бы поставить свою чашку.

– Скажу вам сразу: мне помогли не столько ваши оригинальные костюмы, сколько вы сами и то, как вы представляли их на том видео, что мы вчера с вами сделали перед уходом. Мне нужно было, чтобы вы сами себя описали, и вашего имени и того, как вы показывали мне костюмы было достаточно. Мне интересно было бы посмотреть на те костюмы, которые бы вы сами создали сейчас, нутром чувствуя своих персонажей. Ранние варианты были шаблонами, а шаблонов нам в жизни и так хватает. Вы не согласны?

– Согласны! – радостно отвечали персонажи драмы, которую молодым актерам предстояло разыграть меньше, чем через каких-то четыре дня. Однако сначала им всем предстояло достойно провести следующий день.

Глава 27. «Начали!»

Суббота выдалась на редкость загруженной. Филипп назначил было встречу на десять утра, но после выяснилось, что все курсы должны были собраться в здании института чтобы утрясти кое-какие организационные вопросы, включавшие в себя заполнение каких-то бланков в учебной части, сбор денег и визит в библиотеку чтобы уточнить, не осталось ли у них на руках каких-либо книг.

И работники, и сами студенты приходили с опозданием, и если опаздывал студент и опоздавший просто занимал место в нужной ему очереди, то опоздание работников усугубляло задержки, что добавляло к нервозности ситуации. Вообще, все было организовано на редкость плохо, словно никто не был заинтересован в том, чтобы побыстрее отделаться от этих изнурительных процедур. Лишь к половине второго последний студент с курса Роберта Коллинза вышел из здания и подошел к довольно сильно потрепавшей свои нервы группе студентов. Им оказался Фред. Он сам предлагал остальным пройти вперед, тем самым отодвинув себя в самый конец.

– Фред, у тебя не нервы, а проволока. Как ты в этой духоте высидел все три часа? И зачем пропускал всех вперед? – недоумевали сокурсники. – Мы же торопимся!

Они договорились встретиться как можно скорее, чтобы отправиться в «Кинопус» и к вечеру перенести все необходимое для спектакля в Молодежный театр. Но перед этим Филипп попросил их попробовать сыграть один раз весь спектакль целиком и, желательно, в костюмах. Ему самому эта идея с самого начала показалась опасной. При чем тут «Кинопус»? Но что-то внутри него хотело этого. То ли это было его капризом, а может испытанием чего-то, что не давало ему покоя. Студенты сами не понимали этого, но охотно вверили себя в его руки, и сейчас очень переживали из-за своего опоздания.

– Мне надо было задержаться там до последнего, – начал Фред. – Я хотел узнать, что они собираются после делать с этими бланками, бумагами и деньгами.

– Фред, что значит «что с ними будут делать»? Какое твое дело? Какое вообще наше дело?

Сокурсники дали выход своим эмоциям, повысив голос на Фреда, который спокойно выслушал всех до последней их реплики. Когда они утихомирились и либо просто смотрели на него в недоумении, либо отвернулись в непонимании, он улыбнулся и сообщил:

– Ну я все же выяснил: никуда их не уносят. Складывают на стол в аккуратные стопки и там же и оставляют. А деньги уносят. Куда – не знаю.

– Открытие сделал, тоже мне, – буркнул Симон. – И что, они встали и сказали: «Все Фредди, мы оставляем эти бумаги здесь, а сами уходим, но берем с собой все деньги», да?

– Нет, просто, когда подошла моя очередь, бумаги лежали там, и они явно будут там лежать довольно долго. А в них – наши данные!

Говорил он это с какой-то легкой напряженностью в голосе, чем еще больше злил собеседников.

– Сдались тебе эти данные… – начал было Пан, но Мартин прервал его.

– Ой, хватит! Пошли уже. И так уже опаздываем.

Обычно Филипп приходил в «Кинопус» к ожидавшим его там актерам, но в этот раз он сам приветствовал их, когда они начали входить в помещение.

– Приятной всем субботы, друзья – последней вашей студенческой субботы! Проходите быстрее, чего-то вы долго сегодня. Пять минут вам на то, чтобы перевести дух, десять – на переодевание.

Его голос шел откуда-то из глубины зала, а точнее от стойки бара, у которой он стоял в компании двух незнакомцев. Один из них отделился и направился к первым рядам, где находились актеры, а другой, держа что-то в руках, начал активно что-то объяснять Филиппу.

Сам зал сегодня был погружен в темно-синий свет, а сцена пребывала в полной темноте. Филипп явно постарался в их отсутствие создать здесь некую атмосферу, и ему это удалось. Правда, получилась она несколько гнетущей. В медленно спускающемся к ним из глубины зала незнакомце они узнали Марка Эго.

– Приветствую вас, наши будущие дивы и мэтры! Вы тоже считаете, что черный с синим – это слишком?

Студенты друг за другом соглашались, но скорее всего по причине неподготовленности к происходившему.

– Ничего-ничего, сейчас вы увидите, как все преобразится. Они уточняют последние моменты по управлению звуком, так что вы давайте не теряйте-ка времени и готовьтесь. Хочу видеть вас всех в костюмах!

Щелкая переключателями на пульте, один за другим зажглись все имеющиеся в зале «Кинопуса» осветительные приборы. Из глубины зала вышел вперед и поднялся на сцену второй незнакомец – парень в темно-серой майке и такого же цвета кепке, надетой задом-наперед, в потертых джинсах и не под стать всему новеньких белоснежных кроссовках. Он встал в центре сцены, повернулся к залу лицом, поднял руку и скомандовал:

– Пускай!

Снова провалилась в черноту сцена, затем почернел зал, и только в баре продолжали дарить тусклый свет две маленькие лампочки. Как только глаза начали привыкать к темноте и из нее стали проступать очертания людей и предметов, зал начал наполняться тихими звуками музыки, доносившейся из динамиков. Ксилофон тихо переговаривался с вибрафоном, их подслушивала скрипка, которая через минуту подала голос, тем самым внушив причудливым перкуссионным инструментам уверенность в своевременности их появления. В течение всего времени на сцене происходила не менее интересная коллективная игра света, которая дополняла музыку, одновременно используя ее как основу, а человек в кепке активно ходил по сцене, словно пытаясь оказаться во всех ее углах одновременно, после чего он спустился в зал.

Вскоре краски сгустились: в музыке это отразилось появлением мощной ритм-секции из барабанов и бас-гитары, уплотненных электрогитарами, а в свете стал преобладать густой красный, сконцентрированный в дальнем правом ее углу; синий сформировался в ближнем левом. Ярко вспыхивали и гасли какие-то лампы у края сцены, и создавалось впечатление, будто их никак не могут включить. В этот момент музыка остановилась, зажегся общий свет, человек в кепке вышел в краю сцены.

– Так, Филипп… – начал он говорить, но прервался, чтобы поздороваться с актерами. – Ой, всем привет!

– Ребята, это – Ласло, мой старый друг, Магистр Звука, Голова На Плечах, и прочая, и прочая, – говорил в микрофон Филипп. – Ласси, этот микрофон, кажется, немного в высоких частотах проигрывает.

– Есть такое, – ответил человек со сцены зычным голосом. – Значит, что я хочу сказать. Звучит все, к моему удивлению, неплохо. Можно и доработать кое-что, может и по железу, но не так, чтоб кровь из носу и прямо сейчас. В первых рядах зала басов многовато – сабы, как я и думал, – но разберемся. А тебе как было с пультом и планшетом работать, удобно вместе?

– Привыкнуть надо, – прозвучал в ответ голос Филиппа.

– А вот со светом жопа кой-какая выходит. Иди-ка сюда…

Дождавшись Филиппа, Ласло взял его за левый локоть и стал водить по сцене и под разными углами указывать на что-то, тихим голосом доводя до его сведения свои соображения. Когда они вернулись к краю сцены Филипп соглашался с замечанием по поводу вспышек света.

– Я понимаю, это было не к месту. Может потом еще чем-нибудь оборудуем. Здесь вообще нет ни штанкетов, ни лебедок, ни фурок, ни тем более плунжеров под сценой, но это нам пока что и не нужно.

– Ну да, много чего еще здесь нет. Бар все же, а не театр. Смотри. Короче, работать можно, работать сможешь, пульт держи на пока сколько надо. Планшет не кокни. И насчет света все же послушай меня. Так все, засим пардон, я вас покидаю. Всем удачи со спеком!

Филипп вышел проводить своего эксцентричного друга, а оставшиеся в зале с улыбками на лицах стали его обсуждать. Марк Эго, все время сидевший где-то в дальнем ряду, приблизился к актерам и начал делать последние поправки костюмов, приговаривая:

– Вот вы – будущие артисты. Когда у вас будут спрашивать откуда вы черпаете образы, что вы ответите? – и не дождавшись их ответа сам закончил фразу: – Отвечайте: «Из жизни, из жизни…» и еще так вздыхайте.

Его, естественно, никто и не собирался прерывать, и все дружно загалдели, услышав ответ. Как раз в этот момент вернулся Филипп. Вместе с ним в зал вошел один из барменов, работавших здесь, и, пожелав собравшимся доброго дня, прошел к бару. Закрыв за собой дверь, Филипп остался стоять у выхода, созерцая происходящее. Его глаза горели, он, по-видимому, был очень доволен всем, что здесь происходило.

– Филипп, вы когда здесь все успели наладить? – удивленно спросил Симон. – Мы с Алексом, насколько я помню, только в самом начале убедились в том, что аппаратура работает, да так и не использовали ее.

– С утра и до вашего прихода провозился. Ласси здорово помог, – пояснил Филипп.

Постояв там с полминуты и медленно потирая ладонями, он словно пытался что-то вспомнить, а может хотел на чем-то сконцентрироваться. Вдруг он хлопнул в ладоши и скомандовал: «Всем по местам!», а сам поторопился пройти вглубь зала и обратился к только что прибывшему бармену.

– Меня зовут Филипп. Вот, захотел познакомиться, а то столько времени я хожу сюда, да все «привет-пока».

– Ах, все в порядке, – улыбнулся бармен. – Очень приятно! А я Александр.

– И мне приятно! Александр, скажите пожалуйста, сколько барменов у вас здесь работает?

– Двое. Я и Дэни.

– А кроме вас двоих здесь никто не работает?

– Наша сменщица, Кука. Маленькая такая.

– А мужчин-барменов больше нет?

– Нет, только мы с Дэни.

– И не было?

– Ну, в течение года пока я здесь работаю точно никого не было, – любезно ответил бармен.

– А, ну ладно. Спасибо, – задумчиво сказал Филипп и подошел к столику, стоявшему за спинками последнего ряда, на котором был установлен микшерский пульт. Филипп разблокировал микрофон и заговорил с присутствующими в зале.

– Для начала, поднимитесь на сцену. Там у нас развешаны микрофоны. Сейчас я их открою… Так, говорите!

– Раз-раз, раз-два-три. Дай мне честное слово, что сегодня мы не будем валять дурака, – заговорили актеры, с наслаждением ощущая объем помещения и свои голоса, заполняющие его.

– Как у нас в зале? – обратился Филипп скорее всего к единственному оставшемуся там Марку Эго. Тот поднял руку с оттопыренным большим пальцем высоко над головой.

– Отлично! Ласло – очень серьезный человек. Кстати, выглядит он намного младше своего возраста. Это я так, к слову. Итак, у нас три без двадцати. Как я и предполагал, массовка сегодня занята в спектакле не будет. Верно?

– Верно, – подтвердила Агнесса.

– Но на генеральную срыва быть не должно, – убедительно уточнил Филипп.

– Все будет в порядке, – заверила она его.

– Хорошо. Реквизит сегодня здесь тоже не весь. Используйте то, что есть, не обращайте на это внимание. Так, я хочу отметить, что наш уважаемый дизайнер и друг будет с нами и сегодня, и на генеральной, и, я надеюсь, на самой сдаче спектакля. Он официально будет значиться художником по костюмам. Сейчас мы как-нибудь обойдемся, но со следующего раза с нами будут работать стилист и визажистка – за это отвечаю я сам. Уникальная, кстати, пара. Знаете, бывают такие люди, которые одновременно и притягивают к себе, и держат на дистанции. Не потому, что не разрешают приблизиться – наоборот, эти двое очень дружелюбные, – а просто ты сам понимаешь, что не дотянешь до них, как бы ты ни старался. Скоро сами поймете, что я имею в виду.

Итак, сегодня – последний день, когда вы могли опоздать на любой из назначенных часов. – Саад и Я'эль едва заметно переглянулись. – Сразу после спектакля у нас будет короткий отдых, мы переодеваемся, аккуратно складываем костюмы и переносим все в здание театра. Мы должны там быть не позже семи. Если возникнет необходимость в стирке костюмов отвечаете за это вы лично. Тогда вы относите их сегодня домой и завтра утром приносите с собой в театр. В одиннадцать вы начинаете. – Он выдержал паузу, пытаясь вспомнить что-нибудь еще, о чем он явно забыл сказать, но так и не вспомнил. – Есть вопросы?

– Завтрашняя генеральная репетиция четко оговорена? – поинтересовался Фред. – Не будет никаких сюрпризов, скажем, со сторожем или еще с чем-то? Воскресенье все же.

– Об этом не беспокойтесь. Это все? – спросил он в завершение, и после паузы добавил: – Ну что ж, рано или поздно я должен это сказать: начали!

И еще раз хлопнул в ладоши.

Глава 28. Контакт второго уровня

Большие настенные часы в комнате сторожа еще не успели отмерить семичасовой рубеж, когда он закрыл двери за вышедшими из Театрального института актерами. После того, как они, прогнав весь спектакль в «Кинопусе», перенесли наконец в театр костюмы и реквизит, словно тяжкий груз свалился с их плеч. Они начали было прощаться, но Филипп поспешил их остановить.

– Стоп-стоп, я вас пока еще никуда не отпускал. Летний субботний вечер, последний субботний вечер перед сдачей вашей дипломной работы – такого вечера больше не будет. Я предлагаю по-быстрому сбегать ненадолго в одно неплохое место и прогнать по бутылке холодного пива на ваш вкус. Я угощаю!

Нескольких секунд колебаний в рядах актеров придали Филиппу уверенности в своем решении, и он еще более бодрым голосом позвал их за собой.

– Молчите, а значит думаете. Думаете – значит выбираете, и значит, вам есть из чего выбирать. Сейчас уже вечер, и если вы выбираете между походом всем вместе в одно хорошее место с целью выпить пива и чем-то личным, которое у каждого может быть своим, то, увы, мне в вашем личном занятии явно места не найдется. Поэтому давайте-ка все же выберите этот небольшой сабантуйчик. На час-полтора – не больше, – сказал он и подмигнул для уверенности.

Минут через двадцать, стоя у стойки в баре «Off», они уже выбирали себе пиво из имевшихся в наличии сортов, и тамошний бармен, быстро перемещаясь от одного холодильника к другому, прежде чем достать очередную партию бутылок, вслух повторял новый заказ.

– Три Будвайзера и две Короны, – и пять бутылок мгновенно унесли со стойки Пан, Дэйвид с Робертом и Лаура. – Четыре Бад Лайт. – Их забрали Агнесса и Зои и передали по бутылке Сюзанне и Артуру. – Два Хейникена и два Будвайзера. – Филипп позаботился о них сам и поделился с Симоном, Алексом и Аароном. – Два Перла Хани и Туборг. Это все? – спрашивал у забиравших бутылки Фреда и Мартина с Ариадной.

– Нет-нет, еще не все! – За руку подводя Саада к барной стойке, Я'эль успевала говорить с обоими чуть ли не одновременно. – Что значит «мне не хочется пить»? Сегодня пьют все, даже я! Мне один Блэк Кеб, а моему другу давайте пусть будет… Что же нам дать тебе? Не настаиваю на чем-то особенном, пусть будет что-то легенькое… Корона! Одну Корону, – решила она, щелкнув пальцами.

– Блэк Кеб и Корона, – завершил выполнение заказа бармен, придвинув к Я'эль и Сааду пару холодных бутылок. Взяв их, они неспеша пошли к остальным, которые уже что-то горячо обсуждали.

– Спасибо за пиво, – улыбнувшись, Саад посмотрел на Я'эль.

– Сегодня все «спасибы» Филиппу направляй. Он угощает.

А Филипп в это самое время уже произносил первый тост.

– За «Off»! За этот теплый уголок в нашем холодном городе, который даже наступающая жара не согревает, но который должны будут согреть ваши сердца – сердца артистов, тех, кому не все равно, которые будут заниматься своим любимым делом, которое они выбрали и для которого они были рождены. Будьте здоровы!

Все согласно подняли бутылки и начали веселый перезвон, сопровождая личными пожеланиями счастья и удачи.

– Мне понравился ваш выбор, – продолжал Филипп. – Хейникен, Будвайзер, вон даже Блэк Кеб есть, медовое пиво. Один раз я пил медовое пиво, и, к моему великому удивлению, я так и не соизволил повторить свой заказ. Даже сегодня. Хорошо, что вы напомнили – обязательно закажу в следующий раз.

– Я вообще не особый любитель пива, – поддержал беседу Мартин. – Предпочитаю виски или коньяк.

– Ну, у нас сегодня все по-быстрому, как договорились, – парировал Филипп.

– Нет-нет, я не к тому. Хотел сказать, что сегодняшний день действительно был каким-то необычным, и вот то, как мы сейчас его отмечаем, мне очень даже нравится.

– Главное особо не напиваться сейчас, – добавила Агнесса. – Головная боль утром недопустима.

– Я так все тексты забуду, – улыбаясь, вдруг напугал пирующих Фред.

– Не-не-не, смотри у меня, – пригрозил бутылкой Аарон.

– Только не сегодня! – Филипп вдруг перепугался, что пиво действительно как-то повлияет на актеров. – Потерпите до вторника. Там уже отметим должным образом.

– Все терпим! – выкрикнула Сюзанна поверх общего шумного веселья, царящего в «Off»-е на фоне какой-то кельтской музыки.

Шутка за шуткой, реплика за репликой, актеры постепенно трансформировались из однокурсников в соратников. Контакт второго уровня постепенно укреплялся, они начинали чувствовать какую-то новую связь друг с другом. Во всяком случае, так показалось Филиппу, который чего-то ждал.

Он хотел посидеть здесь с ними еще и понаблюдать за тем, как они держатся в такой вот непринужденной атмосфере, что было для него особенно важным. К его большой радости, он не обнаружил и намека на то, чтобы кто-то находился здесь против своей воли.

«Хорошие ребята», – только и успел подумать Филипп, как дверь в бар открылась и в него вошла еще одна группа молодежи. Он взглянул на часы – было около девяти вечера. «На сегодня хватит», – завершил мысль Филипп и пошел к барной стойке, вынимая из бумажника кредитную карту. Заметив это, Аарон начал подготавливать друзей к завершению вечера.

– Так, ребятки, нам пора. Завтра мы не опаздываем и все как один приходим к театру к восьми утра, как договорились.

Все как один встали со своих мест и принялись собираться. В этот момент Аарон подошел к Сааду и тихо сказал:

– Саад, если восемь – слишком рано для тебя и для Я'эль, может быть, вы останетесь сегодня у меня? Места у меня предостаточно, выйдем утром все вместе, и нервничать никто не будет.

– А Я'эль в курсе?

– Пока нет, – признался Аарон и жестом пригласил ее присоединиться к ним. Он высказал свои соображения. Я'эль была не против. – Ну вот, договорились. Я только Филиппа извещу.

Филипп был удивлен инициативе Аарона. Подумать только, ведь он даже не успел побеспокоиться о потенциальной нервотрепке, которая могла бы потрепать нервы всем завтра утром. Он был польщен вниманием со стороны его подопечных.

– Спасибо тебе большое, Аарон! В принципе, каждый из нас должен думать как о себе, так и обо всех в целом, насколько это только возможно. Я этот момент сегодня упустил. Видите ли, отдал приказ никому не опаздывать, а насколько это реально осуществить – не подумал. Мало ли что я сам стараюсь не опаздывать. В общем – спасибо тебе!

– Не за что, дядя Филипп, – ответил Аарон, улыбаясь ему в ответ.

Все попрощались с барменом, обменялись с Филиппом знаками уважения и благодарности за угощение и вышли наружу. Они прошли вместе еще немного, прежде чем стали делиться на группы: кому-то предстояло повернуть налево, кому-то – идти направо, кто-то перешел через улицу, а остальные остались ждать транспорта. На прохладном воздухе дышалось легко, и Филипп выразил желание просто посидеть на скамье у автобусной остановки и понаблюдать за проходящими людьми.

– Ох и люблю я это дело – наблюдать моторику движения людей! – поделился он с Мартином, Зои и Алексом – последней подгруппе актеров, которые заторопились к подъехавшему автобусу. Они пожелали друг другу приятной ночи, и Филипп удобно расположился на широкой скамье, закинув правую ногу на левую и несколько перевалившись на левую сторону. Я'эль, Саад и Аарон с Артуром уже скрылись из виду, и он поглядел налево вслед удаляющимся Агнессе, Сюзанне, Пану, Дэйвиду и, скорее всего, Роберту. На несколько секунд перед его глазами пробежали отрывки воспоминаний о двух последних месяцах. «А ведь как интересно все получается, а!» – заключил он и повернул голову направо, чтобы проводить взглядом другую подгруппу, из которых Ариадна и Лаура уже успели скрыться из виду. Филипп краем глаза увидел только Фреда и державшего его за локоть Симона, что-то активно показывавшего своему спутнику, и поэтому не сразу заметил того, кто стоял чуть правее от перекрестка, который они только что перешли, и внимательно смотрел на него. Только когда тот помахал ему рукой, Филипп засек движение, однако он не смог сфокусировать взгляд на фигуре в сгущающихся сумерках. Ему надо было сменить позу, а когда он повернулся махавшего ему там уже не было.

– Успел свернуть, – проговорил Филипп себе под нос, задумавшись. – Роберт? Нет, он вроде со своими дружками ушел. Просто знакомый какой-то был, мало ли их в городе… А может и вообще не мне махали.

Просидев еще минут пятнадцать, Филипп поднялся со скамьи и, чувствуя овладевающую им усталость, не спеша пошел домой, наслаждаясь приятным июньским вечером. Нужно было только зайти в магазин и прикупить чего-нибудь к большому делу, намеченному на завтрашнее, не менее приятное июньское утро.

Глава 29. Еще одно правило

За исключением сторожа, который с нетерпением ждал, когда же все наконец закончится, чтобы приняться за содержимое того, что вручил ему Филипп, все, кто находился в тот ясный воскресный день в Молодежном театре, собрались в зале. Актеры, успевшие уже разоблачиться, смыть грим, принять легкий душ и отдышаться, уже успели перевести дыхание, и Филипп вышел к сцене, встал лицом к сидящим и сказал:

– А знаете, почему все так пошло? – и после недолгой паузы добавил: – Потому что ровно в восемь утра все, как один, были здесь, в театре, а ровно в одиннадцать заиграла музыка. Потому что вы уважили время, и время сыграло на вас. Потому что вы никому не остались должны, и никто не требовал ничего от вас. Потому что вы оставили все и вся за пределами театра. Наконец, потому что каждый из вас поверил друг в друга, и уже через эту веру – в самого себя. Спасибо всем вам, мои друзья!

С улыбками на лицах, не совсем еще чувствуя суть сказанных Филиппом слов, уставшие, но довольные актеры начали аплодировать друг другу, не забывая при этом оказывать должное внимание всем, кто помогал им в создании спектакля, и кто пребывал сейчас рядом с ними. Здесь был и Марк Эго со своей очаровательной помощницей, и Ласло в неизменных кроссовках и кепке, и стилист с визажисткой, в силу своей открытости за два часа ставшие душой компании, и массовка человек в десять, собранная из студентов младших курсов, а над всеми ними возились со своими прожекторами бритоголовые Гуру Света, которых Филипп так пока и не соизволил представить.

– Спасибо моим друзьям, которые помогли нам с костюмами, с освещением, со звуком! Спасибо и вам, наши молодые друзья! Только, пожалуйста, обязательно примите к сведению все, что я вам сказал до и после спектакля. Еще раз спасибо вам!

Аплодисменты никак не заканчивались. Каждый из актеров, аплодируя тому или иному участнику торжества, вероятно, восстанавливал в своей памяти какие-то определенные события, связанные с ними, обращался в мыслях к каким-то неуловимым эпизодам, отдавая дань уважения.

Наконец, Филипп поднял руку, призвав всех к спокойствию.

– Помимо уважительного отношения ко времени, у меня есть еще одно правило: в последний день перед самим событием не делать ничего из того, к чему вы готовились в течение долгих месяцев или лет, будь то спектакль, концерт, выступление или что там еще. Сдача спектакля у нас во вторник – во вторник мы и увидимся, но в понедельник чтобы у вас и в мыслях не было ни спектакля, ни своих реплик, ни забот о костюмах и реквизите, ни какой-либо другой суеты. Я запрещаю вам думать о спектакле завтра. Не о театре – нет, но о самом спектакле. Вы можете посмотреть какую-нибудь постановку, но только не работайте над своей. Доверьтесь своему мозгу. Поверьте, всю работу по подготовке к спектаклю он всенепременно будет делать, но без вашего непосредственного участия. Вы только ему не мешайте. Постарайтесь пораньше уснуть в этот вечер, потому что во сне мозгу предстоит пройти генеральную репетицию в костюмах и в гриме.

– Филипп, а ты тоже ничего не будешь делать завтра? – уверенно спросил Саад.

– Конечно! – таким же уверенным голосом ответил Филипп, хотя тут же начал представлять себя завтрашнего, только и думающего о том, как бы скорее завершить этот день и предаться неспокойному сну в ожидании вторника. – Грим, волосы, свет, звук – эти ребята выполняют свою работу, которая несомненно и однозначно является творческой. Однако здесь есть небольшая, но важная разница: они знают все, что они будут делать через два дня, вы же будете создавать спектакль с нуля, с чистого листа. Никто не знает, чего от вас ждать. Дело в том, что все, кто придет на вас посмотреть, уже знают, что вы им покажете, они уже знают, чем все закончится и когда нужно будет аплодировать. Они устали от всего, что они видели в течение всей своей жизни, и им все это наскучило и осточертело. Их все это достало, и именно поэтому они и придут, потому что думают, что знают, на что идут. Если будет провал, они своим присутствием только усугубят ощущение краха, вбив еще по одному гвоздю в крышку гроба Театра как такового. Но что, если они увидят на сцене что-то такое, что не оставит их в покое? Что, если они ощутят, что попали не в тот театр, представление о котором складывалось в течение всей их жизни?

Филипп сделал небольшую паузу и оглядел всех присутствующих. Тишина, царившая в зале, была ему на руку. Она заряжала его слова заразительным творческим электричеством, одновременно расслабляя слушателей и располагая их к восприятию мысли. Даже два бритых черепа наверху перестали суетиться и осели на правом балконе.

– Возвращаясь к вопросу Саада… Я тоже не знаю, что будет во вторник, и поэтому я говорю: да, завтра я буду целенаправленно, сознательно и предусмотрительно бездействовать, и призываю вас следовать моему примеру. Только, пожалуйста, сегодня сделайте все, что от вас требуется, потому что вы знаете, что чудес не бывает – бывают лишь плохие контакты.

Он любил повторять эту фразу, когда темой разговора становилось вмешательство в судьбы людей чего-то извне, каких-то высших сил, якобы способных кардинально поменять жизнь человека.

– Костюм чудесным образом не прилетит к вам в гримерку, если вы оставите его висеть дома на вешалке, и мышцы сами по себе не разогреются, если вы им не уделите должного внимания. Поэтому давайте-ка собираться.

По договоренности с руководством театра, для хранения костюмов и реквизита были выделены две гримерки, которые актеры начали быстро и аккуратно заполнять. Некоторые из костюмов все же нуждались в стирке, и было решено забрать их с собой. Студенты оставили кое-что из своих личных вещей, перепроверив все еще раз и убедившись в том, что ничего из того, что нужно было сделать заранее, не оставляется на последний день. В очередной раз осмотрев забитые вещами гримерки, Филипп закрыл двери, запер их и надежно спрятал ключи в своем бумажнике.

– Теперь вы можете идти, – обратился он к студентам. – Мне еще надо обговорить детали с Ласло и со световиками, поэтому я задержусь на полчаса. Я вас провожу.

– Мы тоже выйдем с ними, – сказал Марк Эго, и вместе с помощницей примкнул к большой группе, покидавшей театр. – Филипп, пусть массовка пойдет с нами, у меня уже есть определенная идея по их костюмам. Это не будет чем-то особенным, я просто добавлю некоторые детали к их черным костюмам. Я быстро уложусь, не волнуйся – ни я не буду завтра работать, ни они, – добавил он напоследок, улыбаясь.

Сторож было обрадовался, увидев Филиппа с таким большим коллективом у выхода, но Филипп дал ему знак рукой еще немного подождать. Закрыв дверь за актерами, он учтиво обратился к нему:

– Я очень неловко себя чувствую, являясь причиной вашего напряженного воскресного графика, но все же надеюсь, что вам придется по вкусу мой скромный знак уважения. Мне нужно побыть здесь еще минут двадцать.

– Конечно, нет проблем, – согласился польщенный сторож, человек пенсионного возраста, с которым явно давно так никто не разговаривал. – Я вас не тороплю. Работа есть работа.

Филипп вернулся в зал, в котором оставались лишь стилист с визажисткой, которые о чем-то отвлеченно говорили, да Ласло, вытянувшийся в самом дальнем кресле первого ряда и надвинувший кепку на глаза. Бритоголовым Гуру, вероятно, всегда было чем заняться; они сновали между правым и левым балконами, что-то где-то подтягивали и подкручивали и низкими голосами бубнили друг другу о результатах.

– Дорогие мои, еще раз большое вам спасибо за помощь и прекрасную работу, – обратился Филипп к неунывающим Аби и Лине. Немного замявшись, он продолжил. – Я хотел бы прямо сейчас рассчитаться, если вы не против…

– Фил, я против, – перехватила разговор старшая из всех присутствовавших сегодня здесь Лина, золотые годы которой давно уже остались в прошлом. – Дорогой мой, мы же все уже обговорили. Мы договорились, и ты знаешь о нашем с Аби отношении к тебе и к твоей семье. Это со сторожем ты можешь базарить, а мы тебе – не чужие люди. Мы вот тут только что вспоминали о том, как я твоего папу второпях гримировала целых полчаса перед самым началом спектакля, а после оказалось, что не на ту роль. Это еще в том, в первом театре было.

– Это когда Арлекино и Пьеро спутали?

– Ну да! Столько белого грима перевела! А здесь я отдыхаю. И во вторник мы с Аби придем, сделаем свое дело, а потом целый день будем отдыхать.

– Кстати, Фил, неплохо получилось, – продолжил разговор стилист Аби с кожей цвета молочного шоколада; он не любил, когда его называли по имени, данным его родителями при рождении – Абиодун, и всегда представлялся просто Аби. – Ты все же поступил на режиссерский курс?

– Не, тут история немного иного рода – надо было ситуацию исправлять, – начал было объяснять Филипп, но Лина прервала его.

– Потом расскажешь. Мне нужно бежать. Скоро уже четыре, а мне еще в салон нужно зайти. Вся надежда на колеса Аби. Поехали?

– Поехали! – не стал спорить харизматичный стилист и направился следом за не менее очаровательной Линой.

– Так, наши чемоданчики и пакеты – они все в надежном месте? – уточнила она, поправляя на плече эффектную накидку.

– В самом надежном. Ключи – у меня, – подтвердил Филипп.

– Хорошо. Значит в понеде… ой, во вторник в котором мы здесь должны быть, в три? – переспросила Лина, когда они проходили мимо сторожевого помещения.

– Да-да, в три собираемся, а спектакль – в семь, – уточнил Филипп, взглядом умоляя сторожа подождать еще несколько минут.

Вернувшись в зал, он начал торопливо запихивать в рюкзак свои вещи.

– Че-как? Сам как чуешь? – спросил его Ласло. Как понял Филипп, тот интересовался его личным ощущением от происходившего сегодня в этом зале.

– А ты сам?

Филипп понимал, что если он угадал суть вопроса, то ответ на его контрвопрос даст ему нужную информацию.

– Да вроде все путем. Тут железо, конечно старей, чем в «Кинопусе», но стои́т правильней. Сабы спокойнее. Так вроде звучит все норм. Тебе самому удобно было-то хоть? Дергался как-то ты там…

– Ласси, я нервничал. Я и сейчас нервничаю. Только тебе могу признаться. Ты не представляешь, как я нервничаю! Новичкам везет, говорят. Вон, в игры когда играю на телефоне, с первого раза такие вещи вытворяю, что сам удивляюсь, а потом, когда понимаю, что и как нужно было сделать – фиг смогу повторить! Сегодня получилось, но вот страх внутрь забрался, гадский такой, мелкий страх. Страх того, что только у меня что-то не получится, что я сорвусь.

– Ты-то это… не надо… знаешь что? – в такие моменты язык Ласло становился особо запутанным, и каждый был волен понимать его на свой лад. – Этот – как ты его назвал, мелкий? – ага, он просто часть большего… не – большого страха. Он нами всеми владеет. Хочет – уж точно. Может, гад, конечно, но получается же не всегда. Так вот, мелкий – этот по-мелкому елозит, он мелкий от большого. Тот главный, а на этот забей. Смотри, оба есть у нас, тот – главный, основной, реальный, который мешает. А этот – он по-мелкому, он подмешивает, что ли… Но мешать не должен. Вон смотри лысые какие! Четкие чуваки – во! Им ни фига – то-то лысые! Нечего терять – то-то сила. Смотри, я если че – я рядом, но меня ты в понедельник не заткнешь, если работать надо. Учти. Если надо – тут надо. И что? Что чуешь? А в чем загвоздка-то впрочем? То, что двумя руками нобсы крутить надо? А ты как лыжи их!

– А я на лыжах не умею кататься, – рассмеялся Филипп, успешно, на его взгляд, декодировав большую часть тирады Ласло.

– Ну не лыжи, транзистор скажи. Крутишь туда, не то – тогда сюда. Фтью-фтью, тюк – и проскочит. А там-то как? – спросил он, указав рукой на копавшихся в проводах лысых световиков?

– Думаю, добром. Там видно будет. Но пульт с планшетом – мои.

– Ну лады, как знаешь, – одарив Филиппа довольной улыбкой, завершил содержательный диалог Ласло и, потянувшись, вылез из кресла. Филипп еще раз поблагодарил его за помощь. Друзья обнялись. Проверив, не осталось ли чего после них в зале, они вышли, пожелав удачного вечера обоим Гуру, копавшимся в снятом откуда-то и перенесенном на сцену софите. Один из них, видимо, только что выявил беспокоившую их неисправность, а другой давал ценные указания, что было намного важнее формальных слов признательности и взаимного уважения, которых сегодня в этом зале и без них прозвучало достаточно. Указывавший, не отвлекаясь от своей главной функции, попрощался за обоих кратким «Бывайте!», и Филипп с Ласло покинули зал.

Глава 30. Мысли

«Когда же этот день закончится! Стрелки часов словно не хотят двигаться, хотя, наверное, я слишком часто на них смотрю… А что делать? Пробовал читать, в Интернет залез – новостями интересоваться стал! – кино дурацкое посмотрел, поел, а все еще три часа дня. Не хочется о еде думать, но поесть не помешает часа через два-три. Чем же себя занять?

…

Мысли мои ведь… Но я же сам строго наказал никому из творческой группы не думать о спектакле. Мозг, говорил, сам будет делать все, что надо. А вдруг этого нельзя было делать в нашем случае? Главное, все приняли мои слова на веру… К черту мысли! От них только голова стала болеть. Может лечь поспать?..

…

Жарко! Днем уже жарко, и если заснешь, то просыпаешься потным, вялым… Вот и хорошо – прямиком в душ!

…

Пять… Выйду поесть чего-нибудь – хоть от дома отвлекусь. А завтра в это время… Этого времени завтра будет ох как не хватать… Стоп! – опять я о завтра думаю. Правда, не о самом спектакле, а о сопутствующей ему возне, если честно. Но если честнее – да, я опять думаю о спектакле.

…

День не кончается! Двадцать четвертое июня… Пусть и незаметно, но все же дни с позавчерашнего вроде как уже должны были начать на убыль идти, а мне все кажется, что они еще длиннее стали…

…

Интересно, завтра день до трех тоже будет так же тянуться? Хотя, не думаю. Все будут чем-то заняты, будут бегать туда-сюда, куда-то спешить, что-то искать, что-то не успевать… Или же все пойдет по моему плану, и все и вся будут на своих местах к нужному моменту времени?

…

Ну почему я не могу уснуть? Я же ведь давно уже должен был устать. Кофе еще выпить, что ли? Перекусить?

…

Луна… Это хорошо, что ты не вращаешься вокруг своей оси и не показываешь своей обратной стороны. Так ты всегда останешься загадочной и интересной. Счастливы те, для кого ты становишься источником вдохновения, ведь он не иссякнет никогда. Ты, словно Идеальная Женщина, всегда будешь притягивать к себе и всегда будешь оставаться недостижимой вершиной, непостижимым совершенством, нашими целью, курсом и предназначением.

…

Уже час ночи, а у меня сна ни в одном глазу… Спать!»

Глава 31. «Все будет еще круче!»

«ВСЕ БУДЕТ ЕЩЕ КРУЧЕ!»

26 июня

Подходит к концу летняя экзаменационная сессия. Выпускники сдают последние экзамены и покидают стены родных университетов. Будем надеяться, что первые успехи молодых специалистов на их жизненном пути не заставят себя долго ждать, и познакомимся с первым профессиональным успехом выпускников Театрального института. О новом прочтении всем известного произведения классика рассказывает наш корреспондент Макс Н.

Произведения Уильяма Шекспира не сходят с театральных сцен всего мира уже более четырех столетий. Наследие классика поистине велико, и неудивительно, что до сих пор в его творчестве можно найти пьесы, которым мастера театра уделяли меньше внимания по сравнению с такими великими произведениями, как «Гамлет», «Король Лир», «Отелло», «Макбет» и, конечно же, «Ромео и Джульетта». Казалось бы, тексты этой Золотой Пятерки изучены вдоль и поперек, разобраны по кирпичикам и разложены по полочкам. Однако вы бы не отвечали так уверенно, если бы вам посчастливилось посмотреть выпускную дипломную работу студентов Театрального института, состоявшуюся вчера вечером в Молодежном театре.

Студенты четвертого курса под руководством Роберта Коллинза представили на суд зрителей оригинальную, еще более живую версию «Ромео и Джульетты», применив кардинально новые способы восприятия текстов классика. На протяжении двух с половиной часов зрители наблюдали развитие качественно новой ситуации с представленными нам обновленными характерами, известными всем лишь по фильмам и театральным постановкам, следовавшим общепринятому классическому прочтению. Приевшиеся образы отошли далеко на задний план сцены Театра с большой буквы. «О самой книге я не говорю – книги мы либо читаем, не понимая текста, либо не читаем вообще», – сказал после спектакля исполнитель главной роли Мартин Спенсер, продолжатель актерской традиции в династии Спенсеров. Его точку зрения поддерживает его партнерша по пьесе Сюзанна А.: «Насколько зрителям обидно за судьбу моей героини – Джульетты, настолько нам, артистам, воплотившим эти образы, обидно за то, что человечество постоянно теряет из виду нечто такое, что может несказанно обогатить наши жизни».

На мой вопрос о том, как удалось нащупать что-то новое в веками изучаемом материале, режиссер постановки и художественный руководитель курса Роберт Коллинз ответил просто: «Усердный труд, глубокое погружение в текст, искреннее желание понять смысл, который автор вкладывал в сюжет трагедии – вот основные составляющие, которые являются уникальными ключами к пониманию любого произведения. Я рад, что наш институт выпускает таких чутких и, не побоюсь этого слова, сильных профессионалов».

Профессионализм выразился не только в постановке и игре актеров. Даже не слушая текста и дивного музыкального оформления, несомненно, заслуживающего особого упоминания, зритель получил колоссальное эстетическое удовлетворение от работ художника по костюмам Марка Эго, которые стали органичными составными частями характеров своих персонажей. Приятно было смотреть на постановку, во всем следовавшей своему уникальному стилю.

Единственным ее аспектом, на которое создателям стоит обратить дополнительное внимание, можно отметить световое оформление, которое временами выбивалось из общей гармонии. Мы уверены, что это замечание будет учтено в ближайшем будущем, ведь сегодня утром нашей редакции стало известно о намерении труппы сыграть два дополнительных спектакля. Эта информация была подтверждена во время телефонного разговора с ее представителями. «Мы сами приятно удивлены тем резонансом, который получила наша постановка, и уровнем проявленного к ней интереса. Честно говоря, нам самим хотелось бы сыграть ее снова, и это наше желание многократно усиливается желанием зрителя приобщиться к живому театру», – отметил в разговоре Аарон Портер, многообещающий молодой актер. «Приходите, все будет еще круче!»

Мы настоятельно рекомендуем всем нашим читателям, не только неравнодушным к искусству вообще и к театру в частности, но и знающим толк в интеллектуальном досуге, не упустить возможности оценить новую интерпретацию классического произведения Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта». Спектакли состоятся в театре «Глифада» в понедельник, 1 июля и в субботу, 6 июля. Билеты можно приобрести в билетной кассе театра «Глифада», в кассе Театрального института, в редакции нашей газеты, а также по телефону 432 326-17-60

Часть вторая. Авантюра

Глава 1. Розовые очки

События следующих двух недель стоит объединить в одну главу хотя бы потому, что этот короткий период в жизни Филиппа Сэндмена и его молодых друзей стал для них необычайно плодотворным, ярким, запоминающимся, полным положительных эмоций и усеянным чередой маленьких побед, которые дали неожиданные для всех результаты.

Реакция на статью, вышедшую в местной газете, была, честно говоря, несколько неожиданной. Помимо таких обычных хвалебных комментариев, как «Круто!», «Молодцы!» и «Поздравляем!», было немало телефонных звонков. Люди не только интересовались наличием билетов и обговаривали способ их приобретения, но и интересовались труппой в целом. Среди них было даже одно деловое предложение.

Единственную ноту недовольства по поводу статьи выразил Аарон, возмущавшийся тем, что слово «живой» не было написано с заглавной буквы. Друзья успокаивали его, говоря, что репортеры не обязаны знать книги современных драматургов вообще и Питера Брука в частности, но он не принимал этих оправданий.

– Как тогда они себе представляют живой театр в прямом смысле этих слов? Нет уж, если они знают что-то больше меня, то пусть просветят меня, темного и недалекого.

В конце концов, Аарона убедили в полном отсутствии чего-либо опасного и сулящего неприятности в маленькой букве «ж», и больше он по этому поводу не сердился.

К критике в адрес осветительной работы Филипп отнесся должным образом. Он не возмущался, не оправдывался, даже не обсуждал эту тему вслух, потому что это упущение произошло по его вине. Чрезмерно уверенный в своих возможностях, он пренебрег советом Ласло доверить работу по освещению своим лысым друзьям. Они не были из числа тех, кто бы злорадствовал по поводу неудачи или же предпочел бы скрыть свои чувства и ждать удобного случая, чтобы отплатить за нанесенную обиду. Поэтому, принеся свои извинения Ласло и обговорив с ним их дальнейшие действия, он еще до выхода в свет газеты с обзором спектакля позвонил своим друзьям и попросил их разрешить ему в следующий раз не отказаться от их помощи.

– Тем более, что следующие два спектакля будут проходить в вашей «Глифаде».

– Да без проблем! И не переживай о случившемся, – поддерживали они друга. – Светить – работа увлекательная, и уж кому, как не нам, знать об этом. Зато теперь ты сам почувствовал, что это за труд, и что не всякому под силу с лету быть в состоянии светить целый спектакль, когда у тебя нет должного многолетнего опыта. Со звуком у тебя вроде как ничего получилось, но и тут взвесь все и прикинь, стоит ли тебе разрываться на несколько фронтов, когда рядом есть друзья, которые сделают это лучше.

Филипп поблагодарил их за понимание и напоследок пообещал вернуть книгу по театральному освещению в свой следующий визит. В планы совместной работы он собирался посвятить их в ближайшее время.

Среду же Филипп начал с визита к Альберту, в кабинете у которого они провели целый час времени за чашкой свежезаваренного чая, обсуждая вчерашний спектакль и сегодняшнюю статью.

– Спасибо тебе, Филипп, за приглашение. Я большое удовольствие получил. Молодцы вы все! Ты бы видел, в каком неподдельном восторге пребывало большинство зрителей. Я время от времени наблюдал за ними, – подмигнул он, похлопывая Филиппа по плечу.

Уходя, Филипп попросил Альберта принять от него подарок – старинную книгу по истории. Читать бы он ее уже точно не стал, а для Альберта, большого любителя старины и владельца крупной библиотеки, это был поистине бесценный подарок.

Вечером того же дня Филипп присоединился к курсу, который в полном составе завалился в «Off», оккупировав ту часть помещения, где стояли столики на низких ножках, вокруг которых были разбросаны большие подушки. Они провели там весь вечер, обсуждая события последних дней и, насколько это было возможно в их состоянии, планируя свои дальнейшие действия.

– У нас четыре дня до спектакля, – начал Филипп. – Мы договорились с «Глифадой», и они согласились закрепить за нами два помещения на две недели. Весь понедельник и вся следующая суббота – наши, но мне бы хотелось зарезервировать еще один день, на всякий случай. Воскресенье выпадает, но это не потому, что я был бы против работы за день до спектакля. Нет, в этом случае такого ограничения уже нет, но театру будет в воскресенье просто не до нас. Так что речь идет, скорее всего, об одном дне на следующей неделе. Среда или четверг. Кстати, Алекс и Симон, пока мы будем уделять мало времени «Кинопусу», но после у меня будут кое-какие планы на объект.

– Хорошо, – согласились они. – Обсудим.

– Так, далее: кто что пьет?

Словно по команде, почти все возлежавшие поднялись со своих мест и посчитали своим долгом первыми подойти к барной стойке и сделать заказ. По пути некоторые из них оборачивались и спрашивали у отставших, кто что хочет заказать, и очень скоро там образовалась куча-мала.

В стороне от этой кучи были Я'эль и Саад. Они возились с чем-то в своих сумках, а потом подошли к Филиппу с мешком, полным апельсинов. Первым заговорил Саад.

– Филипп, разреши мне угостить тебя и всех здесь присутствующих этими апельсинами.

– Спасибо большое, Саад, но не нужно было тратиться, – и сердце его невольно защемило.

– Я не тратился. Мне их прислала моя тетя. Они из сада, который возводил мой отец. Мы с Я'эль очень благодарны тебе за все то, что ты для нас сделал. Я еще хочу подарок Аарону сделать за то, что он помог с ночевкой на эти дни.

– Еще раз большое спасибо, дорогой! – Филипп был очень тронут и немного смущен.

– Мы хотели бы еще поблагодарить Марка Эго. Кстати, его правда так зовут? Он так был нам представлен, и так же о нем говорится в статье, – поспешила уточнить Я'эль.

– Так он себя сам называет, и да – так называется его салон, и журналистам ничего не оставалось, как использовать это название. Вы уж не обижайтесь, но о своем настоящем имени он попросил не распространяться. Полагаю, все желающие могут посетить и Марка, и Ласси, но думаю, что нам лучше это сделать вместе. Люди они занятые.

Неся по три кружки пива в каждой руке, Дэйвид, Роберт, Пан подошли к столикам и принялись орать, чтобы привлечь к себе внимание.

– Столики освобождайте! Аааа! Уберите все со столиков. Пальцы!

Ариадна с Зои оказались расторопнее всех. Они дважды уже успели сбегать туда и вернуться обратно с солеными орешками и салфетками, и сейчас оперативно убирали со столиков все, что могло бы помешать новоприбывшей выпивке.

Как только все расселись, Мартин взял слово.

– Вы можете не вставать, но я подойду к каждому из вас, чтобы поздравить…

– Да нет, что ты, – возразил ему Филипп, поднимаясь со своей подушки. – Мы же не старики какие-то немощные. – Все последовали его примеру.

– Дорогие мои друзья, – пафосно начал наследник актерской династии Спенсеров. – Четыре года мы были вместе.

– Большинство из нас, – уточнила Ариадна, улыбнувшись.

– Да, большинство из нас. Неважно. Сегодня мы – одна большая семья. Мы доказали всем и в первую очередь самим себе, что мы знаем, что такое чувство локтя, чувство ответственности, мы ценим дружбу, и еще что мы чертовски удачливы. Удача в лице нашего друга Филиппа была с нами, и сегодня мы артисты, о которых, не побоюсь таких высоких слов, читают со страниц прессы…

Филипп искоса поглядел на Аарона, который уже переглядывался с Артуром. С соседнего столика их взгляды перехватила Зои, искорки в глазах которой и нескрываемые ямочки на щеках говорили сами за себя. Даже выражение лица Фреда стало каким-то приторным.

– …и пожелать всем вам больших творческих успехов!

– Ура! Ура! Ура!

Такого рода тостов в этот вечер больше не было. Были отдельные вспышки любви и уважения, как правило, запиваемые пивом и заедаемые апельсинами, которые Саад доставал из мешка по мере надобности, а Я'эль ловко очищала от кожуры и раскладывала на тарелочках на двух ближних к ней столиках. Снабжать апельсинами недосягаемые им столики поручили Зои и Фреду.

– Аарон, а кто из вас позже всех был зачислен в группу? – спросил его Филипп, так, чтобы никто не услышал.

– Я'эль и Саад. Ее родные живут на Ближнем Востоке, его семья – тоже, хотя эти живут, как на пороховой бочке. А до них – Фред, Пан и Лаура. И еще от нас четверо ушло: одна перевелась в другую группу, а трое уехали.

– Саад и Я'эль… – Филипп хотел было что-то спросить, но решил промолчать.

– Да, да. После расскажу.

Тема общего разговора уже успела несколько раз поменяться.

– Я вчера как-то забыл спросить. Как там наш гений режиссуры? – интересовался Алекс.

– Какой именно? – переспросил Дэйвид.

– Как же, какой именно – Коллинз, кто еще?

– Пришел, сидел, блистал, кланялся, – ответил Пан. – Потом ушел. Сейчас не слышен, не виден. Ему что, он попал в интервью даже. О нем широко обсуждают в узких кругах, он у нас теперь Мэтр!

– Да ладно вам прикалываться, – перехватил Роберт. – Ну сказал, ну примазался. Как пришел, так и ушел. Ведь мы-то уже разговор с театром напрямую ведем, спасибо за то Филиппу! Филипп, твое здоровье! – и он высоко поднял полупустую кружку пива.

– Кстати, Филипп, а что это они так об освещении написали? – снова взял слово Пан. – Нормально же все было.

– Ну знаешь, – немного стушевавшись, отвечал Филипп, – если написали, то значит к чему-то можно было придраться. Ничего, отнесемся к этому замечанию как к комплименту, ведь ни к чему другому они не прицепились. Да и над этим моментом, конечно же, поработаем.

Вектор разговора менялся очень быстро. Группа то разделялась на несколько подгрупп, в каждой из которых обсуждалась та или иная тема, то снова объединялись в один общий поток и начинали галдеть по поводу и без повода, то вдруг услышав знакомую песню, начинали подпевать. Все это сопровождалось постоянным обновлением содержимого их столиков, представленного, в основном, новыми бутылками и кружками.

– А давайте-ка еще раз за Филиппа выпьем, а? – предложил Симон хмельным басом.

Никто не возразил на такое заманчивое предложение, и через пару минут последовал очередной заказ на полторы дюжины кружек пива.

– Филипп, разреши от имени всех нас тебе сказать – хотя, если кто захочет добавить от себя, я буду только рад, – так вот, дорогой Филипп, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты для нас делал все это время, с того момента, как ты появился… кстати, а как ты появился у нас вообще?

Отставив пустую кружку на стол, Филиппу самому захотелось восстановить события того апрельского вторника, когда Аарон озвучил свою просьбу. Но вторнику предшествовал немаловажный понедельник, в который он как раз таки и появился у них, а еще раньше было дождливое воскресенье, в которое он будто проснулся от многолетнего сна, за туманом которого уже и не было видно минувших лет молодости. Он посмотрел на улыбающееся лицо Агнессы, смуглой девушки лет двадцати, которая неторопливо говорила о чем-то своем с Лаурой, плавно жестикулируя и время от времени устремляя взгляд куда-то в бесконечность. Наверное, она представляла себе какую-то чарующую картину и делилась впечатлениями от увиденного со своей собеседницей. Или же, быть может, они обсуждали кого-нибудь из присутствовавших здесь в этот вечер. «А ведь мотив… тогда, в тот день, это же ведь ее образ меня вывел… а я совсем забыл об этом… или не забыл?»

Мысли Филиппа путались, но где-то глубоко внутри шел очень серьезный диалог с самим собой.

– Ты снова будешь говорить, что, мол, почувствовал, что в этом заключается твое предназначение», да?

– Не знаю…

– Подумай. Вспомни тот момент. Что тебя толкнуло пойти за ней?

– Образ… Костюм… Не знаю.

– Тогда, может быть, это был ее образ через осознание того, что она несла этот костюм? Ведь ты же не шел за каждой смуглой девушкой лет двадцати, которых в городе пруд пруди.

– Не знаю… Ну, не думаю я об этом сейчас.

– Нет, ты думаешь. Думаешь и сам понимаешь, что уже задаешь себе этот вопрос.

– Вопрос?

– Да, вопрос.

– Какой вопрос?

– Не надо, ладно?

– …

– Ведь ситуация повторилась, не так ли? Ты ведь снова подгоняешь причину под ситуацию и утверждаешь, что она очередной катализатор, который ты будешь использовать, чтобы ощутить счастье в жизни. Катализатор, но не само счастье. Я не прав? А не может ли статься, что ты снова упускаешь именно свое счастье, а? Хотя мне кажется, что уже упустил. Ты ведь с ней даже толком-то и не поговорил.

А где-то там, наверху, сидя на больших подушках на полу в баре «Off» в компании друзей, две девушки продолжали безмятежно болтать о чем-то, не придавая большого значения происходящему вокруг и время от времени устремляя взоры куда-то в бесконечность.

– И там еще был тот человек, который мне помахал… – сказал Филипп, одновременно выходя из прострации. Руку ему оттягивала полная кружка пива.

– Пардон? – удивился Симон.

– Что? – с удивлением переспросил Филипп.

– Какой человек?

– Какой человек?

– Дядя Филипп, вы только что сказали: «Там был человек, который мне помахал», – пояснил ему сидевший рядом Аарон.

– Я сказал?

– Вообще-то да, – Аарона ситуация, видимо, развеселила. – Э, да ладно. Сегодня мы вверяем себя Мистеру Алкоголю. Главное, чтобы тексты помнили.

– Не-не, тексты вы точно не забудете, не беспокойся, – начал было убеждать его Филипп. – А вот интересно, – обратился он ко всем, – вы сможете сейчас воспроизвести какую-нибудь часть пьесы?

– Дайте реплику, – попросил Аарон, делая жест рукой и поднимаясь с кружкой пива в руках.

– Ай, молодец! Смотри, не растерялся, – подзадорил его Роберт. – А ну-ка разбежались, дурачье! Мечи убрали! Знали б, что творите…

– А сам-то меч достал перед прислугой. Поворотись, Бенволио, на смерть свою взгляни.

– Я только ради мира. Меч свой убери, Тибальт, или с мечом примкни ко мне – прогоним эту шваль.

– Что?! Обнажен клинок сверкает, а он о мире говорит! Как ад, слова я эти ненавижу, от них смердит, как от самих Монтекки, да и от тебя!

С этими словами Роберт и Аарон со звоном сомкнули свои кружки под всеобщие возгласы одобрения, и от удара во все стороны брызнули капли холодного пива.

– Молодцы! Хорошо, что кружки не разбили.

– Так что текст мы знаем, Филипп, не переживай, – заявил Мартин.

– Это… это здорово. Но вот, я знаю одного гитариста, который утверждает, что произведение тем лучше становится, чем чаще его исполняешь. С другой стороны, есть музыканты – тоже гитаристы, – которые стараются не то, что не нарабатывать часы игры, а даже заранее не репетировать. Они утверждают, что экспромт всегда дарит более ценные результаты.

– Во втором случае, я уверен, предполагается, что музыкант в совершенстве владеет своим инструментом, – уточнил Пан. – Начинающий точно не сможет так играть.

– Несомненно. Так вот есть много случаев, когда ставшие классическими партии соло гитары или органа родились в результате импровизации, записанной на пленку, – расплывшись в улыбке, вывел Филипп. – То есть всем последующим гитаристам такой группы нужно было нота в ноту разбирать то, что первому просто взбрело в голову. А если у него это по пьяни получилось, а?

– Ну, у музыкантов оно может и так, а у артистов…

– А артисты ничем не хуже музыкантов, уверяю тебя. Постоянная практика, и постоянное воссоздание театра с самого начала перед зрителем – это наш… ваш удел, – не то оговорился, не то осекся Филипп.

Из «Off»-а они вышли около двух ночи. Кто сильно пьяный, кто не очень, друзья разбрелись по домам. Аарону не пришлось долго уговаривать Я'эль и Саада еще раз воспользоваться его гостеприимством, так что Филиппу не пришлось лишний раз за них переживать.

В течение следующих четырех дней группа смогла встретиться лишь раз в «Кинопусе». Филипп обсудил некоторые вопросы частного характера, которые к тому моменту возникли у него в голове, и проконсультировал актеров по поводу очередного спектакля. С технической точки зрения он мало чем мог отличаться от их первой игры, но мотивация была совершенно иной.

– Люди захотели увидеть то, что вы научились делать так хорошо, а некоторые, может быть, и захотели пересмотреть то, что они уже успели увидеть. Послезавтра они придут в театр в предвкушении переживания тех ощущений, которые вы им помогли обнаружить. Не забывайте, что вы – Врачеватели Человеческих Душ. Люди в вас нуждаются. Сегодня вас предпочли кому-то, кто не оправдал их сознательные и подсознательные надежды и не помог утолить духовную жажду. Помните: человек всегда пребывает в состоянии духовной жажды и ему всегда хочется чем-то восхищаться. Так вот, зная это – пользуйтесь этим! Изучайте человеческий материал. В нем вы найдете все, что вам когда-либо понадобится в вашем творческом поиске. Не надейтесь выехать на одной удаче: сегодня ты в поле зрения, завтра от тебя отвернутся, если ты не удержишь на себе их внимание.

Ваша работа, ваша игра, зритель с его чаяниями и надеждами, интерес к жизни… Вам необходимо почувствовать взаимосвязь между всеми этими компонентами. Все вообще взаимосвязано во Вселенной, но в этой нашей малой вселенной работают те же самые механизмы, которые формулируются простыми правилами, такими, как «люби свое дело», «будь самим собой», «не обманывай других и себя».

Как все это связано с театром? Помню, кто-то где-то сказал: «Чтобы девушку свести с ума ей просто нужно дать понюхать духи небезразличного ей человека». Было ли это написано в какой-то там соцсети или сказано в разговоре – не помню. Я даже не берусь утверждать, парень это сказал или девушка. Однако я помню свой комментарий. Тогда я сказал: «Шире смотрите, шире… Не только девушку, и не только духи, и не только понюхать. Мы все сходим с ума, когда у нас появляется кто-то, ради кого это стоит сделать. А когда мы сходим с ума, мы становимся оригинальными, неповторимыми, уникальными. Мы становимся самими собой».

Быть самим собой – очень важно. Это залог того, что вы не будете лгать на сцене. Как говорил один современный режиссер, любой бред, происходящий на сцене, становится настоящим при подлинности проживаемых чувств. Подлинные чувства окружают актера реальностью. А для того, чтобы творить, нужно только одно: любовь к этому делу. Если вы любите то, что вы делаете, проходных сцен у вас не будет. Зритель это увидит и услышит, зритель это оценит, зритель такое не забудет. Вам только нужно будет научиться все это как-то продавать.

Пройдя такую подготовку, Филипп и Ко были тем не менее удивлены, когда после второго спектакля к ним вместе со зрителями, пожелавшими дождаться их выхода чтобы поздравить с успешным выступлением и поблагодарить за полученные эмоции, подошла молодая пара и представилась работниками местного телеканала.

– Мы хотели бы пригласить вас к нам на эфир в среду утром, если вы не против.

До этого момента о перспективе выступления на телевидении никто и думать не мог. Эфирное время стоит чрезвычайно дорого, и чтобы оказаться в числе приглашенных нужно было действительно сделать что-то необычное. «Неужели…?»

Сначала они хотели попросить дать им время на размышление, но очень скоро решили согласиться, решив, что размышлять они лучше будут в течение всего вторника. Кто пойдет, с чем пойдет, что будут говорить – все это надо было обсудить с группой. Однако вечером во вторник в «Кинопусе» не досчитались нескольких человек.

– Ничего, не страшно, – не увидев ничего удивительного в этом, начал Филипп. – Нам ограничили число мест в эфире?

– Нет, мы не слышали ничего такого.

– Отлично. Кто хочет там быть?

Идти вызвались Мартин, Ариадна, Роберт, Зои и Аарон с Артуром. Последний поинтересовался, стоило ли пригласить Марка Эго, и Филипп пообещал переговорить с ним сегодня же вечером. Разговор этот состоялся, и в завершении его тот сказал:

– Филипп, мой друг, как ты себе это представляешь? Вот пришел я, сижу, молчу… Как, ты говоришь, передача называется?

– «Самое доброе утро».

– Ага, вот, значит, сижу я у них в кресле на «Самом добром утре», ведущие говорят с вами на разные темы, показывают какие-то обрывочные сюжеты, а потом вдруг просят меня сказать два слова о костюмах, да еще и представиться в камеру. Нет, дорогой, спасибо, не надо мне всего этого. Они же дети еще, не имеющие представления о жизни. По правде говоря, я бы и тебе советовал не идти, но, вижу, ты всем сердцем там.

– Но у нас с ними такой хороший контакт, мы понимаем друг друга…

– Ты молодеешь на глазах! Ты снова становишься доверчивым, словно ребенок. Все твои речи, все убеждения – это здорово, очень здорово. Но понимают ли они их?

Филипп молчал.

– Я бы тебя понял. Ласло бы тебя понял. Все мы знаем о жизненном опыте не понаслышке. А они… Они очень хорошие ребята, пойми меня правильно. Но если идешь на телевидение, а значит – на общество, будь немного сдержаннее. Мой тебе совет.

Филипп был достаточно умен, чтобы не отказаться от совета друга, и поэтому в среду утром, когда они всемером вошли в готовую к эфиру студию, он сказал:

– Марк сейчас весь в каком-то новом интересном проекте, поэтому прийти не сможет. Он передавал всем большие приветы.

Прямой эфир – всегда рискованное предприятие. Любая мелочь может подвести, и неловкая ситуация может сложиться в самый неподходящий момент. У вас может испортиться камера, может перегореть какая-то важная лампа, может не прийти участник передачи, кто-то может сказать что-то обидное или колкое, оголиться, показать средний палец, в конце концов, просто умереть. Ко всему этому организаторы прямого эфира просто обязаны быть готовы.

В случае же с Филиппом и Ко ничего из вышеперечисленного, к счастью, не произошло. Говорили ребята в хорошем темпе, слаженно отвечали на вопросы и оставались корректными, когда разговор зашел о художественном руководителе спектакля.

– Мы выпускники курса Роберта Коллинза. Под его руководством было решено поставить эту классическую пьесу. С Филиппом Сэндменом же мы любим общаться на профессиональные темы, и он нам всегда оказывает посильную дружескую помощь.

Наконец, ведущая попросила каждого из гостей посвятить телезрителей, насколько они сочтут это возможным, в планы на будущее. Аарон начал говорить о возможности создания независимого театра, однако остальные, кроме, естественно, Филиппа, стали озвучивать несколько иные и, как ему показалось, не менее важные на их взгляд возможные сценарии их дальнейшего карьерного роста.

– Я очень хотела бы сняться в высокобюджетном сериале. Сегодня телесериал – лидирующий формат кино, – призналась, слегка смутившись, Зои.

– Я все же думаю о театре, о большом театре. Нужно поддерживать семейную традицию, – ответил Мартин.

– Я поддержу Зои – меня всегда интересовало телевидение. Телевидение вообще, не только сериалы, – уточнила Ариадна.

– Я пока не думал о будущем, – честно признался Роберт.

– Реклама! – отчеканил Артур, у которого, как показалось Филиппу, ответ был готов чуть ли не с самого начала его учебы. – Море возможностей!

Глава 2. Окаменевшая фигура

После эфира Филипп, еще раз поблагодарив за приглашение и мило распрощавшись с директором программы и ее ведущими, поспешил покинуть студию раньше остальных.

– Встречаемся в пятницу? – решил уточнить Аарон.

– Н-нет, зачем в пятницу. Прямо в субботу, на спектакле и встретимся… У нас и так все готово.

Говорил он несколько рассеянно и, как всем показалось, безучастно. Он спешил и его было не удержать. Самолюбие Филиппа было уязвлено.

– Реклама – море возможностей, да? – бурчал он себе под нос по дороге от телецентра к автобусной остановке. – Какой факультет они заканчивают, рекламный бизнес, да? Какой там «заканчивают» – закончили уже! А мне казалось, что все же… что учились они на факультете актерского мастерства. А эти, а эти – сериалы у них в тренде! Современный формат, сериалы – это будущее…

Стоявший на остановке автобус неспеша заполнялся пассажирами. Филипп пробрался в самый конец салона и плюхнулся в кресло поближе к окну, закинул ногу на ногу и стал смотреть сквозь не славившееся своей чистотой стекло.

«Семейная традиция, продолжать дело семьи… Сынок не хочет быть далеко от своей семьи… Ну и оставайся с ней!»

Незаметно для самого Филиппа, его мысли начали угнетать. За первые несколько минут пути он успел достигнуть состояния внутренней агрессии, с которым он был знаком не понаслышке. Едва автобус тронулся с места, ему вдруг захотелось выйти из него и пойти пешком, но было уже поздно, да и неловко было бы просить людей дать ему пройти после того, как он сам забился в самый дальний угол. Филипп прекрасно осознавал, что такого рода внутренние напряжения чреваты болезнями, если не дать им выйти наружу. Главное, чтобы они не были переброшены на других – это он тоже понимал.

Судорожно копаясь в глубине своей сущности, Филипп подсознательно пытался направить эту энергию в нужное русло, мобилизовать ее на решение возникшей новой задачи, которую он пока что боялся сформулировать. Но не прошло и получаса, как под воздействием внутренней агрессии он обессилел. От человека, поднявшегося, скорее, взлетевшего в автобус, не осталось ничего в том вялом мешке на ватных ногах, что вывалился из него и направился в сторону продовольственного магазина. Вышел он из него довольно скоро, держа в одной руке блок из двенадцати бутылок крепкого пива. Отрешенное лицо выдавало смену его внутреннего состояния: агрессия была подавлена. Однако, такая ситуация чревата началом депрессии, если эта энергия не высвободится, не распрямится, словно сжатая пружина, и не превратится в поступок.

Тревога ослабила хватку на горле Филиппа, когда он захлопнул за собой дверь и услышал щелчок первого поворота ключа в замке. Он был дома, там, где ему никто не мог помешать делать все то, что он хотел бы делать, и первым делом он принял душ.

Филипп постарался сконцентрироваться на ощущении, которое испытывала кожа при контакте с водой. Время от времени он делал ее то холоднее, то теплее, и это очень скоро очистило его сознание. Вскоре он перестал менять температуру воды и стал просто наслаждаться ее ласкающими и успокаивающими потоками. Новые мысли стали посещать его, но это уже были не отголоски его переживаний по поводу случившегося, а обрывки каких-то философских суждений о единой природе всего сущего, простоте всего самого сложного в мироздании, тайном и явном, высоком и чудесном. Простояв под водой минут десять, ему вдруг захотелось узнать который час. То было добрым знаком: он снова захотел найти себя на линии настоящего времени.

«Полдень», – только и успел подумать он, как вспомнил о блоке пива, который оставил стоять на столе. Быстро переместив его в холодильник, он оставил себе одну бутылку, которую откупорил и тут же осушил. Холодное пиво также оказало благотворное влияние на его душевное равновесие. Оглядев комнату и убедившись в том, что комната пребывает в должном убранстве, Филипп скинул с себя влажный банный халат, предусмотрительно выключил звук на телефоне и растянулся на диване. Его взгляд упал на открытое окно. «Скоро жаркое солнце начнет заглядывать в комнату, пропекая воздух и делая мой сон неспокойным», – подумал он и усилием воли заставил себя подняться с дивана и затянуть шторы на окне. Вернувшись, он рухнул на диван, еще раз потянулся и почти сразу же провалился в глубокий сон.

«Надо же, проспал четыре часа! И лег вчера не поздно, и ночью нормально спал», – удивлялся Филипп. Он был убежден в том, что не пребывает во сне, но давал себе отчет в том, что никогда раньше не наблюдал той картины, которая у него сейчас стояла перед глазами. На что бы он ни посмотрел, все виделось ему словно сквозь пелену, на которой, как на экране, откуда-то проецировалась картина играющих на баскетбольной площадке детей. Игра напоминала обычный баскетбол, но было в ней что-то, лишающее ее ощущения реальности, что-то, что одновременно и привлекало, и отталкивало.

Дети разных возрастов по очереди подходили к баскетбольному щиту и, как могло показаться на первый взгляд, пытались забросить мяч в кольцо. На площадке был всего лишь один мяч, и поэтому каждый очередной игрок должен был взять мяч после броска предыдущего. Однако делали это сами бросающие, и они не просто брали мяч, когда он касался пола, а дожидались, пока тот перестанет отскакивать от него, после чего быстро останавливали его, поднимали и начинали что-то ему нашептывать. Кто-то даже поглаживал его одной рукой, другой прижимая к себе. Так они доносили мяч до ожидавшего своей очереди следующего игрока. Самое интересное заключалось в том, что все они могли бросать мяч в любом направлении – не обязательно вверх и в кольцо. Кто-то подбрасывал его вверх прямо над собой, другой сильно отбрасывал назад, после чего разворачивался и, заливаясь громким смехом, бежал за ним, иные, держа мяч в вытянутых руках, начинали вращаться вокруг своей оси и отпускали его в произвольный момент, никого при этом не калеча.

Это продолжалось до тех пор, пока мяч не достался девочке-подростку высокого для своих лет роста. Взяв мяч в руки, она… это немного трудно объяснить – она, казалось, застыла в своей нерешимости сделать какой-нибудь бросок, потому что хотела сделать за раз все известные броски. Представьте себе кого-то, кто замахивается то в одну сторону, то в другую, то одной рукой, то двумя, то сидя, то вприсядку, то сбоку, но не доводит до конца ни один из этих бросков. Что вы видите: бесконечное множество движений или застывшую статую?

Все дети очень напряглись и нахмурились, однако продолжали ждать. Филипп замер вместе с ними.

«Интересно, сколько им еще придется прождать? Что это все могло означать? Где я мог раньше все это видеть?»

Ему даже стало забавно, но он все пытался отрешиться от этой окаменевшей фигуры в центре баскетбольной площадки.

Изнуряющая жара уже третий день продолжала брать город приступом, но Филипп вовремя зашторил окна, поэтому он не думал, что такой бред мог явиться следствием перегрева. Какого-то скрытого смысла он в нем тоже не углядел и предпочел выпить холодного пива.

– Поступайте как знаете, коллеги, но мне нужно ненадолго к вам подсесть.

Так обратилась Здоровая Дерзость, подойдя к наблюдавшим за происходящим Маленькому Риску и Большому Страху.

– Садись, не стесняйся, – пригласил ее Большой Страх, – места здесь на всех хватит. Что, думаешь скоро начнется?

– Пора уже ему прозреть, – ответила она, устроившись на подоконнике и вывалив на него содержимое своей сумочки. – Думаю, у меня достаточно времени, чтобы прихорошиться.

Глава 3. Счет сравнялся

«Мне нужно выпить еще кофе, или может уже пиво – неважно, нужно что-то выпить, а то уже голова опухла от всего этого!»

На самом деле Филипп давно уже устал от просмотра всевозможных видео на YouTube и прочтения бесполезных статей и различной степени компетентности комментариев к ним. Пора было собираться, ведь через полчаса актеры уже должны были начать собираться в «Глифаде».

Два дня до этого он полностью бездействовал: отдыхал, когда бы ему это не вздумалось, смотрел фильмы, слушал музыку, ел и планомерно расправлялся с ящиком пива, который как раз вчера закончился, а ему на смену в холодильник была помещена новая дюжина бутылок.

Сегодня Филипп проснулся рано. Душ, завтрак, кофе, потом три с лишним часа в Интернете… Но чувствовал он себя каким-то разбитым, уставшим, потрепанным.

В один момент в голове у Филиппа промелькнул правильный ответ на вопрос «Что со мной происходит?», но он не придал ему должного значения, иначе бы несколько изменил свое отношение к действительности. Ему нужно было понять, что на самом деле он не смог забыть о сегодняшнем спектакле и полностью отключиться от него, а, наоборот, думал о нем постоянно. Мысли о нем мучили его подсознание – отсюда и тревога, и ненасытное желание отвлечься, будучи по большому счету не особо занятым.

Наконец, Филипп решил, что ему нельзя прийти лишь к самому началу спектакля. Он оставил в комнате все как было и сам не заметил, как собрался и вышел из дома. Зашагав по улице, он будто вынырнул на поверхность воды после длительного пребывания в ее толще. Ему стало легче дышать, рассеянность улетучилась и шаг сделался четким и уверенным.

В начале третьего часа Филипп прошел в театр «Глифада» через служебный вход. Идя по коридору, он заглядывал во все гримерки и здоровался с теми, кто пришел туда раньше него. К его удивлению, на месте была лишь половина состава: Роберт, Дэйвид и Пан сидели в одной гримерке, в другой Зои о чем-то спорила с Сюзанной, и их внимательно слушали Лаура с Алексом, а Фред стоял в коридоре у открытого окна. Все они любезно поздоровались с Филиппом, но войти в разговор с ними он не захотел и сделал вид, будто ему нужно срочно увидеться со световиками, которых, как он сам знал, в тот момент в театре не должно было быть.

Филиппу было одиноко, но он чувствовал, что нужно перебороть себя, ведь сегодня они играют спектакль, который так понравился городу, в третий раз, и может быть… А что, собственно говоря, может быть?

Время словно стало резиновым. Стрелки, цифры, само солнце – все словно отказывалось свидетельствовать о нормальном процессе его течения. Но когда до слуха Филиппа донеслись слова приветствия, сказанные знакомым голосом, стрелки снова побежали по кругу, цифры принялись циклически сменять друг друга, а тени продолжили плавно скрываться от солнца, хоть глазу это и было незаметно.

Пришел Аарон. С ним, как обычно, был Артур. Встретившись с Филиппом, ребята поздоровались. Прежде чем войти в комнату к девушкам, Аарон чем-то неуловимым во взгляде дал Филиппу понять, что им нужно было поговорить, и что надо лишь дождаться нужного момента. Филипп сел на диван в коридоре и стал копаться в своем телефоне. Минут через пять Аарон решил посетить ребят в соседней гримерке. Там он провел еще минут десять. Теперь Филиппу казалось, что время летит. Он даже начал беспокоиться о том, не опоздают ли они с приготовлениями к спектаклю.

Ровно в три часа подошли Мартин, Агнесса, Алекс и Симон. Они довольно тепло поздоровались с Филиппом и со всеми присутствовавшими, и, наконец, театр зажужжал, словно улей. Филиппа в этот момент раздирало знакомое двоякое чувство: радости за то, что коллектив продолжает чувствовать себя единым целым, и неудовлетворения по поводу того, что сейчас он не чувствовал себя частью этого коллектива. Аккурат в этот момент Аарон, которого успели чем-то очень развеселить, вышел из шумной гримерки и, продолжая хохотать, взглядом позвал Филиппа за собой. Не захотев делать это общим достоянием, Филипп пропустил Аарона вперед и рассеянно и неторопливо последовал за ним вниз по ступенькам, ведущим в зал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

У. Шекспир, «Ромео и Джульетта», Действие 1, Сцена 4.

Вернуться

2

Речь идет об альбоме «Venus and Mars» (1975) группы Wings.

Вернуться

3

«Прощай! Прощай!» (фр.)

Вернуться

4

Закон Мура (англ. Moore's law).

Вернуться