Анджей Урбаньчик
Поразительные путешествия. Очерки о первых одиночных трансокеанских или кругосветных плаваниях на плотах и парусниках

© ООО «Издательство «Этерна», издание на русском языке, 2022

Предисловие от издательства. Отважное племя морских робинзонов

Анджей Урбаньчик, известный польский яхтсмен и писатель, родился 1 марта 1936 года. Он с детства мечтал о путешествиях по морям и океанам и именно этому посвятил свою жизнь. В список его славных достижений входят рекордные одиночные плавания по всем океанам Земли, многочисленные удивительные круизы под парусом и на плоту. Урбаньчик – автор более 500 статей и 50 книг, а еще защитник животных, любитель кошек, живописи и музыки…

В одной из своих статей он писал: «Есть много стимулов, которые заставляют людей распроститься с сушей. И первый из них, по моему скромному мнению, самый притягательный и чарующий – это стремление увидеть и почувствовать мир непосредственно, напрямую, что называется, сам по себе. Океан открывает перед человеком такую уникальную возможность…»

Книга, которую вы держите в руках, представляет собой несколько сокращенное изложение самых известных очерков А. Урбаньчика и рассказывает о любви к приключениям и жажде познаний, описывая зачастую немыслимо рискованные экспедиции людей с «неистовыми сердцами».

Первая часть «Поразительных путешествий» – это хронологическая летопись экспедиций на плотах, осуществленных в ранний период их задокументированной истории: от первого зарегистрированного перехода через Атлантический океан в 1867 году, совершенного американцем Джоном Майксом на плоту «Несравненный», до экспедиции «Ла Бальса» в 1970 году, на котором Альсар Виталь вместе с товарищами прошел «без остановок» огромное расстояние от Южной Америки до Австралии в 10 000 миль[1] за 160 дней.

Автор использовал обширную литературу и публикации воспоминаний отдельных мореплавателей. Из них взята бо́льшая часть данных: даты, параметры, перечни и частично иллюстрации. Много ценных материалов было получено в библиотеках и музеях. Поскольку поиск исходных материалов оказался нелегким делом, а порой они вообще отсутствовали, некоторым экспедициям пришлось уделить значительно меньше места, чем они того заслуживают. Это касается, в частности, рейса плота «Несравненный» и «Кантута I».

К тому же в истории путешествий на плотах, как, собственно, и в других подобных предприятиях, объективная оценка представляет для автора немало трудностей, если вообще возможна. Ведь степень известности, популярности той или иной экспедиции нередко является, к сожалению, следствием таких факторов, как способность к самопиару и рекламе, финансовые возможности ее организатора или же сезонные потребности СМИ в сенсации.

Ознакомившись с описанными в этой книге путешествиями, читатели сами, очевидно, лучше оценят подвиги, совершенные на протяжении ста лет экипажами, которые насчитывали от одного человека (Уильям Уиллис, Ренэ Лекомб) до восьми (экспедиция на «Ра II») и в которых принимали участие мореплаватели в возрасте от 21 до 71 года. Они совершали плавание в разных водах, в различное время года. Для двоих эти путешествия оказались последними дорогами в их жизни.

Вторая часть «Поразительных путешествий» содержит очерки о плаваниях на яхтах под парусом. Каравеллы, клиперы и бриги стали историей, но парус не исчез с синих океанских просторов. Сегодня престиж и романтику парусного искусства поддерживают яхтсмены. Армады яхт бороздят моря и океаны, своими стежками-маршрутами «сшивая» континенты. Из многочисленной интернациональной когорты моряков-парусников особняком стоят те, кто совершает дальние плавания в одиночку. Имена таких мужественных одиночных мореплавателей, как Фрэнсис Чичестер или Робин Нокс-Джонстон, широко известны миллионам людей в разных странах. К морским робинзонам относятся и мореплаватели, которые уходили в одиночные рейсы на рыбацких парусных ботах, резиновых шлюпках или даже весельных лодках.

Первая страница летописи одиночных океанских плаваний под парусом была заполнена в 1876 году. Летом этого года рыбак Альфред Енсен, датчанин по национальности, в одиночку пересек Северную Атлантику на парусном боте-дори[2]. Его рейс от берегов Северной Америки до Британских островов продолжался почти семь недель.

В первые десятилетия ареной рейсов мореплавателей-одиночек была главным образом Северная Атлантика с традиционным маршрутом от американских берегов в водах Гольфстрима и Северного Атлантического течения, реже путь пролегал в субтропических широтах южнее Азорских островов.

Мореплаватели-одиночки конца XIX и начала XX века – почти исключительно рыбаки и профессиональные моряки. Нередко они выходят в море на парусниках собственной конструкции, построенных своими руками. Все они – хранители традиций парусного флота, рыцари гордого белого паруса. В печальные для парусного флота дни, когда под напором пароходов он уступал один морской путь за другим, эти моряки, выходя в дерзкие плавания, стремились поддержать престиж паруса – изумительнейшего изобретения человеческой мысли, позволившего в свое время открыть Америку и совершить кругосветное путешествие.

Наиболее значительной фигурой раннего периода истории одиночного парусного мореплавания был, конечно, опытнейший капитан-парусник Джошуа Слокам. Первым из моряков-одиночек он совершил кругосветное плавание. Простой, подкупающий своей искренностью и правдивостью рассказ Слокама о необычайном кругосветном путешествии под парусом, совершенном в полном одиночестве, стал бестселлером. Это была первая книга, в которой говорилось об опасностях, подстерегающих мореплавателей-одиночек в плаваниях, самая главная из которых – чувство одиночества.

«В безмолвии унылого тумана я чувствовал себя бесконечно одиноким, как насекомое, плывущее на соломинке… – писал Слокам. – В такие дни меня охватывало чувство страха, а память работала с поразительной силой. Все угрожающее, малое и большое, удивительное и обыденное возникало и странно чередовалось в моей памяти. Страницы полузабытого прошлого возникали передо мной и казались относящимися к иному, давно минувшему существованию. Смеющиеся и плачущие голоса рассказывали мне о том, что я слышал в различных уголках земного шара…»

Современные мореплаватели-одиночки, чтобы преодолеть или заглушить это непередаваемое чувство, включают гаджеты. И океан с его штормами и бурями помогает…

Следующий этап истории одиночного мореплавания охватывает два десятилетия между Первой и Второй мировыми войнами. И хотя по-прежнему Атлантический океан остается главной ареной одиночных плаваний, наступила европейская эра. Основные трассы пересекают теперь океанскую акваторию с востока на запад, от берегов Европы к американскому континенту. Преимущественно избирается путь в тропических широтах с их попутными пассатными течениями и ветрами.

Контингент мореплавателей-одиночек становится куда более пестрым. В плавания пускаются не только бывалые моряки-парусники и яхтсмены, но и отважные новички. Среди мореплавателей-одиночек представители так называемого потерянного поколения – молодежь, брошенная в огонь Первой мировой войны.

Таков бывший французский военный летчик, мореплаватель-одиночка Ален Жербо, который надеется на далеких, затерянных в Тихом океане островах с кое-где сохранившимся патриархальным укладом жизни обрести душевное равновесие и гармонию. Ради этого Жербо отправляется в кругосветный рейс на тендере «Файеркрест». Его сверстник, немец Франц Ромер, бывший во время войны по другую сторону фронта, решает в конце концов приспособиться к действительности, оставаясь при этом независимым. «Но для этого мне необходимы деньги и слава», – рассуждает Ромер. То и другое он рассчитывает обрести, совершив рейс через Атлантику на складной резиновой лодке «Немецкий спорт», о которой писали, что она «с узким, словно иголка, корпусом, с парусом не больше носового платка и мачтой, скорее напоминающей зубочистку». Плавание субсидировала фирма «Кеппель» в расчете на то, что в случае успеха рейс Ромера послужил бы прекрасной рекламой ее спортивным лодкам и байдаркам.

Начиная с Ромера, это «коммерческое» направление в океанских робинзонадах получает достаточно большой размах, особенно на следующем этапе истории одиночного мореплавания – после Второй мировой войны. Например, кругосветный рейс известного яхтсмена Фрэнсиса Чичестера использовали в рекламных целях пивоваренная фирма «Уайтбред» и компания «Интернэшнл вул». В трюмах кэча «Джипси-Мот IV» находились бочонки с пивом и тюки с шерстью – океанский рейс призван был подтвердить качество и стойкость этих товаров.

Для современного этапа истории одиночного мореплавания характерной является борьба за высокие спортивные результаты: пересечь океан или преодолеть его за более короткий срок, не сделав ни одной остановки в пути. Начиная с 1960 года проводятся гонки яхт-одиночек через Атлантический океан. Эти трансатлантические парусные сверхмарафоны стали традиционными и приурочиваются к Олимпийским играм.

Примечательной чертой сегодняшнего одиночного мореплавания является также расширение географии их трасс. Путешественники теперь пускаются вокруг Антарктиды и даже огибают североамериканский континент с севера.

Разумеется, длительные плавания в суровых и штормовых широтах стали возможными благодаря прогрессу в строительстве парусных судов. Легкие металлы, пластмассы, многообразные новые материалы широко используются при постройке и оснащении парусников. Успехи аэро- и гидродинамики сделали больше, чем тысячелетний опыт парусного мореходства. Современные одиночные яхты могут конкурировать в скорости плавания с самыми совершенными парусниками прошлого – клиперами, экипажи которых насчитывали по шесть-семь десятков моряков, а парусность составляла три с половиной тысячи квадратных метров.

Чтобы описать истории, относящиеся к раннему периоду одиночного мореплавания под парусом, автору пришлось перелистать десятки журналов на разных языках за многие десятилетия, чтобы по крупицам собрать сведения, зачастую противоречивые, о полузабытых моряках-одиночках. Действительно, в конце девятнадцатого века и в течение добрых тридцати лет двадцатого столетия одиночные мореплаватели уходили в свои отчаянные рейсы без рации. О том, что моряк не погиб в борьбе со стихией, а продолжает рейс, люди узнавали из уст капитанов кораблей, которым по счастливой случайности удавалось встретить затерянное в океане суденышко. Журналисты же подчас получали эту информацию уже из десятых рук, и за ее достоверность трудно было поручиться. Строго же документированных описаний своих вояжей первые мореплаватели-одиночки, за исключением Джошуа Слокама, не оставили.

К счастью, в последующие периоды истории одиночных мореплаваний увеличивается число документированных источников, и прежде всего книг самих моряков-одиночек. Хотелось бы также отметить, что эти истории не должны восприниматься как гимн индивидуализму, напротив – все очерки проникнуты духом единства и преемственности людей разных поколений и национальностей в прекрасном и гордом стремлении помериться силой с грозной океанской стихией.

С каждым годом увеличивается число морских робинзонов. Подгоняемые ветром дальних странствий, плывут в океанах парусники с одним человеком на борту. Разными маршрутами и с различными целями движутся отважные мореплаватели. Некоторые из них продолжат эксперименты Бомбара и Линдемана, которые, намеренно ставя себя в положение людей, потерпевших кораблекрушение, старались изучить трудности, подстерегающие человека в океане.

Какими бы целями ни руководствовались мореплаватели, отправляясь в далекие и опасные рейсы, их объединяет одна общая черта. Это неуемная жажда поиска и любознательность, которые были и остаются одним из важнейших рычагов человеческого прогресса.

Часть I. На плотах

Волны, однако, высоки и несут белые гребни; это море показывает в улыбке зубы – совсем как жестокий ребенок. Перед детьми скрывают свой страх. Так и я скрываю свой испуг, поднимая заштопанный парус.

Ален Бомбар

Одиночество влияет на человека благотворно. Хочет он того или нет, оно заставляет его взглянуть на себя со стороны.

«Что я здесь делаю?» – не раз спрашивал я себя и отвечал: «Совершаю длинное и трудное путешествие, о котором мечтают миллионы людей, поэтому я не одинок. Я смел, но как я ничтожен, как невероятно ничтожен!»

Уильям Уиллис

Плот – история, строение, мореходные качества

История мореплавания на плотах

Один из немногих фактов в долгом споре об истории мореплавания не вызывает сомнений: именно плот был первым судном, на котором человек отправился путешествовать, бросив вызов водной стихии. Как современный трансатлантический лайнер, оснащенный стабилизаторами колебаний, телевизорами, крытыми бассейнами, фонотеками и кинозалами, так и атомные подводные суда с целым арсеналом дьявольского снаряжения являются в конечном итоге ответвлениями от общего ствола, корни которого теряются во мраке истории, – от плота.

Для нас сейчас не столь важно, как давно это произошло (вероятно, 25 тысяч лет назад), важен лишь сам факт и его последствия. Доисторический человек, внимательный наблюдатель, видел, как во время наводнений на уносимых бурным течением деревьях плыли, спасаясь от смерти, звери. Он, наверное, пытался «ходить по воде», став на поваленный ствол дерева, с помощью которого можно было без опасений преодолеть узкую речушку. Наконец кто-то, чье имя не только не сохранилось, но, вероятно, и не существовало, уселся на плывущий ствол, оттолкнулся ногами от дна и… поплыл.

Так родилось первое судно. Через несколько столетий оно позволило открыть остальные три части света, развить торговлю, а в связи с этим двинуть вперед технику, заселить континенты, проложить телеграфный кабель, утолить голод благодаря использованию биологических богатств моря. Без водного транспорта цивилизация запоздала бы на сотни лет…

Плавание верхом на одном стволе не было ни легким, ни безопасным. Два соединенных между собой ствола составили новый этап в истории мореплавания, и предшествовавший этому период, возможно, был более долгим, чем вся последующая эволюция.

Наконец, пришла очередь весла (отражения и замещения человеческой руки) – одного из наиболее долгоживущих изобретений всех времен: около 10 тысяч лет в первоначальной форме.

Из плота – медлительного и неудобного – творческая мысль человека создала модель весельной лодки (более родственна плоту двухкорпусная лодка – катамаран и ему подобные). Археологические находки позволяют определить возраст весельных лодок в несколько десятков тысяч лет.

Затем был изобретен парус. Под парусом ходили как суда, так и плоты, эволюция которых шла дальше независимо от развития их «потомства». Парус был изобретен около 5 тысяч лет назад, однако исследования Флиндерс Петрик, произведенные в Фаюме, свидетельствуют о том, что он был известен уже около 10 тысяч лет назад. На акватории, где берет начало история мореплавания – Средиземном море и близлежащих реках, – плоты под парусами появились (как и на побережьях Южной Америки) в большом количестве.

Парусники, поначалу небольшие и неуклюжие, благодаря изобретению руля и киля превратились в мощные, быстроходные парусные суда, которые в Средние века достигали всех побережий мира. Непревзойденными мастерами плавания под парусами считались викинги, лодки которых достигли Америки задолго до Колумба, а также полинезийцы – последние, пользуясь парусниками, колонизировали острова бескрайнего Тихого океана, совершая беспрецедентную по своим масштабам экспансию.

От парусников произошло паровое судно. Сначала появилось парусно-паровое судно, в котором первая тяга играла все меньшую роль, в то время как вторая набирала силу, став впоследствии «могильщиком» парусников. Наконец, появились двигатель внутреннего сгорания, паровая турбина и атомный реактор.

Так выглядит изложенная чрезвычайно бегло история судостроения, вся многочисленная генерация которого – включая рыболовные траулеры, парусные яхты и гигантские авианосцы – берет свое начало от невзрачного плота…

Кстати, как же обстоит дело с плотом в наше время? Плот все еще существует. Он используется наряду с парусными лодками как средство транспортировки и связи в таких странах, как Тайвань, Вьетнам, Китай, Бразилия, и на всем просторе Тихого океана. А в последнее время, как и яхты, он пережил своего рода ренессанс. Со времени первой знаменитой экспедиции Тура Хейердала на плоту «Кон-Тики» в далекое плавание отправились по крайней мере два с половиной десятка последователей.

Строение плота

Самой существенной особенностью плота является его непотопляемость. Залитые водой лодка, судно или корабль тонут, а плот – нет. Ведь он удерживается на плаву благодаря тому, что удельный вес материала, из которого он сделан, меньше удельного веса воды.

Именно это существенное свойство – непотопляемость – было причиной того, что в период Второй мировой войны всюду начали применять плоты как весьма дешевое и надежное средство спасения. Самые распространенные виды спасательного плота: плот, выполненный из легкого искусственного материала, плот пневматический и плот металлический (прямоугольник из спаянных металлических трубок). Материал для постройки плота подбирают обычно исходя из удельного веса и, скажем, исторического опыта (Хейердал – бальсовая древесина, папирус) или же останавливают свой выбор на том материале, который легче добыть и использовать при сооружении плота в той или иной конкретной ситуации (Уиллис – стальные трубки); в качестве исходных могут служить и особые предпосылки (Бомбар – надувной плот типа спасательного).

Египетский тростниковый плот (3 тысячи лет до н. э.)

В зависимости от численности экипажа рассчитывается необходимое максимальное водоизмещение плота, как произведение объема материалов и разности удельных весов. Простейшее правило – минимум одна тонна водоизмещения на каждого человека. В зависимости от запланированной трассы вычисляется дополнительное водоизмещение – для запасов воды, продовольствия, основного и специального снаряжения.

Корпус проектируют тогда, когда имеется необходимый объем материала. Размеры, как правило, зависят от нужного водоизмещения и от характера строительного материала, обладающего часто прерывистой структурой (например, стволы деревьев). Учитываются также длина и высота волн, под воздействием которых будет находиться плот.

Не вдаваясь в подробности расчетов, можно принять, что минимальные размеры океанского плота составляют 10 метров в длину и 5 метров в ширину. Водоизмещение – 5 тонн. Поверхность паруса, необходимая для движения такого плота, составляет 30 квадратных метров. Приведенные данные позволяют вычислить величину поверхности бокового сопротивления (кили) и руля. В то же время размеры и масса плота являются исходными данными для определения диаметра канатов, которыми будут скреплены бревна, сечения поперечных балок и т. п.

Но следует сказать, что лишь исключительно осторожные руководствовались подобными рассуждениями и расчетами. Большинство оценивало конструкцию на глаз: строили, исправляли, если возникала необходимость, и… плыли.

Плот средневековых инков (по Хуану Уллоа)

Экипаж на плоту

Плот помимо своих бесспорных достоинств, из которых самыми существенными являются непотопляемость и устойчивость, имеет и недостатки. Он медлителен – скорость его не превышает трех узлов[3] (не считая дрейфа по течению). Его мореходные качества невелики: плавание в галфвинде[4] – это все, что удается получить, разумеется, если плот сконструирован правильно.

В наше время – после тысячелетий эксплуатации – плоты всё еще широко используются в хозяйственно отсталых странах для перевозки товаров, людей или для нужд рыболовства. И все же это лишь пережиток прошлого, грустный курьез наших дней. Когда речь заходит о современных плотах, прежде всего приходят на ум спасательные плоты: металлические, пластиковые и пневматические. Внедрение их в широкую практику было огромным шагом вперед в развитии морской спасательной службы. Благодаря им были сохранены тысячи жизней. Не меньше людей обязаны жизнью таким смелым исследователям, как, скажем, Ален Бомбар, неоднократно шедших на очень большой риск в поисках путей спасения потерпевших кораблекрушение, которые могут оказаться в открытом океане без еды и питья.

Возрождение морских экспедиций на плотах, начало которому положил Тур Хейердал своим путешествием на «Кон-Тики», отнюдь не случайно. Есть нечто общее в широком интересе, который неизменно вызывают такого рода экспедиции.

Разумеется, плавание на плоту имеет немало ограничений, совершается медленно, связано с неудобствами, а значит, требует от экипажа отличного здоровья; в связи со спецификой плавания его можно осуществлять только по определенным трассам, всегда с ветром и течением, лишь с небольшими отклонениями.

Два первых упрека – медлительность и отсутствие удобств, – быть может, вовсе и не заслуживают того, чтобы называть их недостатками. Ведь на плоту не только пересекают океаны, на нем еще и живут. Такого богатства наблюдений и впечатлений, какое мы встречаем в книгах Хейердала, Уиллиса или Бишопа, не найти ни у нашумевшего мореплавателя-«интеллектуала» Жерболя, ни у профессиональных «сухопутных» писателей, как, например, Манри. Тот, кто хочет наблюдать океан, ощутить его «вкус» и не боится трудностей, выберет плот; тот, кто спешит, может воспользоваться самолетом. Ограниченные мореходные качества плота являются в самом деле серьезным недостатком, однако они лишь количественно отличаются от подобных (только меньших) ограничений, свойственных каждому судну, особенно парусному…

Опасно ли плавание на плоту? Разумеется. Настолько же, насколько опасно в большей или меньшей степени любое плавание. Известны три смертельных случая, два из них – в деталях: Бишоп и Лекомб погибли во время высадки на скалистое побережье, что всегда сопряжено с большим риском независимо от того, на чем совершается плавание. Однако не будем забегать вперед; в книге объяснены и прокомментированы основные причины гибели этих мореплавателей.

Миллионы людей во всем мире оставляют в воскресенье свой «форд» или «москвич» (а если не могут, то хотят это сделать) и отыскивают полоску воды, не загрязненной соседним заводом, чтобы, если посчастливится, нырнуть на головокружительную глубину и дернуть за хвост, даст бог, пока еще не радиоактивного рака. Ибо природу ничто не заменит…

А если кому-то некогда, тогда как? Тогда вперед, решительно и быстро. Океаном, как и Лувром, можно восторгаться целыми месяцами, а можно обойтись и 30 минутами.

Используемый в наше время тростниковый плот (озеро Титикака)

Первый плот пересекает океан. «Несравненный» – Джон Майкс

Романтические путешествия на плотах представляют собой отдельную главу в истории мореплавания. Пионером этих экспедиций называют Тура Хейердала, который благодаря своему рейсу, а точнее, написанной в итоге прекрасной книге «Путешествие на „Кон-Тики“», завоевал огромную популярность и приобрел немалые денежные средства, на которые смог продолжить свои научные исследования.

В действительности первый рейс на плоту, носивший спортивный характер, был осуществлен более ста лет назад. Из архивных подшивок еженедельника The London Illustrated News можно узнать, что в 1867 году, то есть в период, когда дальние рейсы были еще делом будущего, в Соединенных Штатах родилась безумная, как казалось, идея пересечь Атлантику на небольшом надувном плоту. Этот «транспорт», считавшийся в то время абсолютным курьезом, вызывал огромные сомнения не своими качествами или размерами, а надувной конструкцией. Не следует забывать, что в то время еще не было известно надувное колесо (автомобилю предстояло появиться на свет лишь в 1886 году) и минуло 90 лет, прежде чем д-р Бомбар удивил мир рейсом своего «Еретика». Резину тогда употребляли в основном в виде резинок для стирания. Никто не мог предвидеть, как резиновый плот перенесет длительное воздействие морской воды.

Три смелых моряка: Джон Майкс – капитан, Джордж Миллер и Джерри Маллен, все трое американцы, – отважились доверить свои жизни собственноручно построенному плоту, который должен был перенести их из Нью-Йорка в Англию через бурные воды Атлантического океана. «Несравненный» («Нонпарель») состоял из трех изготовленных из резины индейских «сигар» диаметром 75 сантиметров и длиной 7,7 метра, которые представляли собой цилиндры с коническими – уменьшающими сопротивление – концами. Они удерживались вместе деревянной рамой, к которой цилиндры были прикреплены растительными канатами. На раме размещалась палуба из досок 6 × 3 метра, и экипаж мог свободно передвигаться по значительной части плота.

Две мачты – семи- и шестиметровая, – основания которых крепились к брусьям рамы, были фиксированы тремя парами винтов каждая. На своих мачтах и бушприте «Несравненный» нес три паруса люгерного типа, употребляемых рыбаками западного побережья Англии. Общая парусность составляла около 30 квадратных метров.

В качестве помещения для экипажа – трудно найти этому подходящее название – посредине палубы была установлена небольшая брезентовая палатка, в которой моряки могли найти убежище от холода и водяных брызг.

Целью рейса было доказать, что надувной плот плывет надежно и быстро в самых трудных условиях, следовательно, им можно пользоваться как спасательным средством.

Плот «Несравненный»

За несколько дней перед стартом, который произвел вполне понятную сенсацию, «Несравненный» снабдили скромными запасами продовольствия, изрядным количеством пресной воды, мехом для пополнения воздуха в поплавках, а также подручным комплектом для ремонта повреждений резиновой оболочки.

4 июня 1867 года трое отважных под прощальные приветствия толпы жителей Нью-Йорка подняли паруса и направили нос плота на восток. Легкий бриз наполнил полотно, и плот хоть и несколько неуклюже, но уверенно начал отдаляться от берега.

«Первые две недели рейса были сущим адом», – заявил позднее экипаж. В течение этого времени непостоянные ветры и возникающие на мелководье высокие волны семь раз возвращали «Несравненный» к суше. Происходило это из-за очень небольшого бокового сопротивления плота. То были моменты трудных испытаний, и Джон Майкс неоднократно задумывался, не лучше ли отказаться от этого рискованного предприятия, которое с самого начала складывалось неудачно.

Каждый моряк понимает, что сконструированный таким образом плот имеет весьма ограниченные возможности. Если даже при полном ветре он хорошо держит курс, на что способен в таком случае любой дрейфующий предмет, то эта способность пропадает при бакштаге[5]. Ибо уже при галфвинде снос настолько значителен, что поддержание курса становится нереальным.

Майкс, Миллер и Маллен час за часом, день за днем упорно боролись с дрейфом, противодействуя ему тем, что вставляли между поплавками доски, которые должны были играть роль своеобразных выдвижных килей. Наконец, Нептун вознаградил их навигационные добродетели. Ветер переменился на северо-западный и западо-северо-западный. «Несравненный» впервые доказал, что заслуживает свое название. Прекратилась тягостная и однообразная болтанка на волнах, и плот с расправленными парусами двинулся к лежащим за три тысячи миль берегам Англии.

Навигационное оснащение «Несравненного» действительно было весьма скромным – не имея даже хронометра, моряки удовлетворялись измерением высоты солнца во время кульминации, что позволяло определять географическую широту и делать поправки к курсу, чтобы держаться зоны благоприятных ветров. Таким образом, Европу они не могли пропустить, а преодоление разделяющего их расстояния было лишь вопросом времени.

Плот держался прекрасно на длинной океанской волне, и даже при сильном ветре палуба и экипаж оставались сухими.

Позднее это путешествие было названо в прессе путешествием веры; действительно, весь рейс держался на вере в то, что как ветры, которые в ту пору в Северной Атлантике часто бывают переменчивы, так и транспорт оправдают надежды моряков. В неменьшей степени это касалось и самого материала – резины, о сопротивляемости которой длительному воздействию морской воды тогда было мало что известно.

Однако судьба, вначале такая суровая, смилостивилась, и маленький плот за месяц прошел половину пути. Запас питьевой воды полностью удовлетворял потребности экипажа из трех человек, которые более всего жаждали тепла. Что же касается быстро таявшего запаса продуктов, то его пополняли многочисленные суда, попадавшиеся им по пути, причем многие из них останавливались и оделяли доблестных моряков не только продуктами, но и подарками.

Одним из неожиданных «презентов» было несколько чаек – они расстались с кораблем, который до тех пор сопровождали, чтобы возвратиться в Европу вместе с «Несравненным»… Экипаж плота, хоть и не провозглашая этого вслух, готовился уже приветствовать желанную сушу. Ибо все мучительно переносили холод Атлантики, обладая одним-единственным источником тепла – керосиновым фонарем. О том, что это не были «первые попавшиеся» люди с берега, свидетельствует один факт: получив от экипажа встреченного ими корабля курицу, они отнеслись к ней как к пассажиру, привязали для безопасности веревкой за ногу и благополучно прибыли с ней – живой и здоровой – в Саутгемптон.

«Несравненный» вошел в порт Саутгемптона 25 июля в окружении своих чаек, признанных моряками полноправными членами экипажа.

Плот пересек Северную Атлантику за 51 день (включая восемь дней плохой погоды). На его дощатой палубе стояли три загорелых, заросших и счастливых человека, а также несколько бочонков, в которых плескалось 30 галлонов оставшейся пресной воды, а на бизань-мачте реял звездно-полосатый американский флаг. Возможность пересечь океан на миниатюрном плоту стала фактом. Организатор и капитан Джон Майкс добился своего, приведя «Несравненный» в Европу. Сборы за посещение плота позволили выплатить вознаграждение двум морякам экипажа и попутешествовать по Европе.

Резиновый плот не привел в восторг консервативных англичан. Впрочем, во всем мире на протяжении еще многих лет упорно пользовались спасательными шлюпками. Только технический прогресс, который сделал возможным изготовление сборных надувных плотов, революционизировал и морскую спасательную службу. Но это случилось лишь в середине следующего столетия.

Итак, безумно смелое путешествие Майкса и его двух товарищей не сыграло роли в важной проблеме спасения человеческих жизней на море, однако оно открыло длинный перечень океанских рейсов на плотах, предпринятых, правда, на много десятилетий позднее, но явившихся по духу его продолжением. Со времени, когда «Несравненный» храбро боролся со стихией Северной Атлантики, миновал уже целый век. Сегодня, когда не только имена моряков, но и сам их подвиг преданы забвению, стоит вспомнить о них и воздать им должное.

На бальсовом[6] плоту через Тихий океан. «Кон-Тики» – Тур Хейердал

6 октября 1914 года хлопок пробки, вылетевшей из бутылки шампанского, оповестил не столько мир, сколько соседей маленькой квартиры в деревянном домике на улице Стенхетен, 7, о рождении Тура Хейердала, которому тридцать лет спустя предстояло удивить мир.

Маленький Тур Хейердал был живым, разумным ребенком хрупкого телосложения. Доказательством его необычных интересов и буйной фантазии, а также несомненных художественных способностей является репродуцированный в биографии пера Джекоби под названием «Сеньор Кон-Тики» рисунок семилетнего Тура, в котором воплотились мечты мальчика: дом на сваях на берегу покрытого буйной растительностью острова южных широт.

Биография Хейердала полна поразительных контрастов. Мы узнаем, что он играл в футбол «как мазила», а на занятиях физкультуры был слабаком, в отношениях с девушками – несмел, так и не научился танцевать. Но достаточно взглянуть на фотографию, где Хейердал снят рядом с огромной собакой на фоне снеговой хижины, в которой он проводил зимние каникулы, чтобы составить несколько иное представление. Возможно, он был несмел в отношениях с девушками, но тем не менее ему подарили свою любовь две незаурядные женщины, которые без колебаний пошли с ним по жизни.

Интерес к естествознанию и географии он проявлял еще в молодости. Много читал, немало путешествовал по родной Норвегии. Большая настойчивость, подлинная увлеченность и, что не менее важно, хорошие материальные условия в родном доме способствовали тому, что эти интересы превратились со временем в цель и смысл его жизни. Хейердал всегда охотно говорил о своем детстве, о матери, которая непременно хотела сделать из него ученого в классическом смысле этого слова, и об отце, от которого он унаследовал склонность к путешествиям, спорту, риску.

Университет в Осло, в который он поступил в 1933 году, чтобы по желанию родителей изучать зоологию, вызывал у него скуку, как и у Алисон – прелестной девушки, объекта воздыханий Тура, пока в один прекрасный день она не отправила родителям письмо с лаконичным сообщением: «Дорогие мама и отец, я познакомилась с молодым человеком по имени Тур Хейердал. Он просил меня стать его женой, я ответила – „да“. Вынуждена прервать свои занятия, т. к. уезжаю с ним на Маркизские острова в Тихом океане…»

Свадьба состоялась на Рождество 1936 года, отъезд – вскоре после нее. Зоологический факультет Хейердал так и не окончил, а с того времени, что он прервал занятия, минуло 40 лет.

Полсвета проплывает Хейердал с не менее сумасбродной, чем он сам, девушкой (все это путешествие финансировал Хейердал-старший – зажиточный пивовар), чтобы добраться до затерянного среди бескрайних просторов Тихого океана клочка суши – острова Фату-Хива.

В Полинезии, этом сказочном раю, Хейердал впервые сталкивается с проблемами этнографии. Он начинает с коллекционирования статуэток, божков и других остатков материальной культуры древнейшей цивилизации.

Молодые живут, как некогда нарисовал Тур, в небольшой хижине на сваях, которую он собственноручно возвел на берегу океана в тени огромных пальм. Питаются тем, что предлагают океан и лес.

Хейердал целыми днями слушал захватывающие повествования старого Теи Тетуа, рассказывавшего об истории своих царственных предков, перед которыми он преклонялся. Именно от него Тур услышал легенду о великом боге Тики, который много веков назад привел предков Теи Тетуа на острова Тихого океана из далекой страны, лежащей на востоке за океаном… Тогда, собственно, Хейердала осенила мысль, что высящиеся на острове каменные изображения бога Тики поразительно похожи на гигантские статуи, которые остались от древних цивилизаций Южной Америки. В течение этого года жизни на берегу океана он все более укреплялся в мысли, что беспрерывно дующий с востока пассат мог нести суда древних путешественников только в одном, а именно западном направлении.

Обстоятельный анализ и сравнение древних культур Полинезии и Перу: узелкового письма, мифологии, памятников материальной культуры народов, населявших их в давние времена, – поддерживали и укрепляли первоначальную догадку, пока, наконец, не добавился последний штрих – перуанская легенда о том же боге Кон-Тики, который, будучи побежден врагами, бежал, достиг побережья Тихого океана и вместе со своими приближенными отплыл куда-то на запад.

Хейердал почти три года корпел над книгами, приобретая такие познания в области антропологии, археологии и этнографии, что мог бы претендовать на университетские дипломы.

Исследования, которыми он занимался в США, были в самом разгаре, когда разразилась Вторая мировая война и вскоре гитлеровцы вторглись в Норвегию.

Для Хейердала настали тяжкие дни. Именно тогда он сдавал экзамен на умение жить. У него не было ни денег, ни крова, ни друзей. Чтобы содержать жену и сына, не имеющий специальности чужестранец вынужден был приняться за изнурительную, губительную для здоровья и опасную для жизни работу. Он выдержал все, вскоре даже начал преуспевать. Но оккупация родины фашистами не могла оставить равнодушным молодого норвежца. Он поступает в распоряжение норвежских вооруженных сил и становится солдатом десантных войск. Конечно, будни казармы не имели ничего общего с романтикой. Мытье полов, чистка обуви, форсированные марши, пока Марс, бог войны, предложит что-нибудь более подходящее, чем кропотливое, ежедневное выстукивание морзянки на курсах радиосвязи.

Занятия в школе парашютистов уже разжигают воображение. Тур Хейердал вместе с Кнутом Хаугландом – будущим участником рейса на «Кон-Тики» – мечтает о подвигах на оккупированной родине, но Хейердала направляют в Финмаркен – северную провинцию Норвегии, граничащую с СССР, для сотрудничества с наступающей с востока Советской армией. Затем – конвои в Мурманск, из которых каждый мог оказаться последним.

Все эти события способствуют закалке молодого норвежца, и когда после демобилизации он возвращается в Осло, чтобы встретить приезжающую из США жену, та не узнает его, настолько он повзрослел и возмужал. Ведь ему шел «уже» 32-й год.

Хейердал возобновляет прерванные войной научные исследования, разрабатывая свою, никому еще не известную теорию миграции примитивных народов через просторы Тихого океана, и испытывает бессильную злость, когда никто не хочет серьезно отнестись к этой теории.

Для того чтобы отделаться от Хейердала, выдвинут, по мнению специалистов, сокрушительный аргумент: концепция, дескать, нереальная, поскольку ни инки, ни другие древние народы Южной Америки не имели в своем распоряжении морских судов для перевозки людей и товаров. В порыве самозащиты Тур бросает вызов: у них были плоты, а то, что на плоту – вопреки вашему, уважаемые господа, убеждению – можно пересечь океан, он докажет на личном примере.

В 1946 году Хейердал нашел в библиотеке отчеты о путешествиях первых европейцев, побывавших на западном побережье Южной Америки. В них имелись наброски и описания индейских плотов из бальсового дерева. Эти плоты имели один четырехугольный парус на рее, нечто вроде выдвижных килей, а также длинное рулевое весло на корме, следовательно, были управляемы.

Первые анализы течений и ветров южной части Тихого океана свидетельствовали о том, что рейс плота от побережий Перу до архипелага Туамоту должен продлиться около 100 дней. Однако, по мнению специалистов, следовало считаться с возможностью вдвое более длительного путешествия. Хейердал все же верил, что плавание будет продолжаться 97 дней – согласно его вычислениям, это был самый сжатый срок.

Вскоре к Туру присоединился первый товарищ, Герман Ватсингер. Он был таким же «сухопутным крабом», что и Хейердал, и проходил в Соединенных Штатах инженерную практику. Герман рассчитывал провести во время рейса исследования и измерения волн и течений. Хейердал намеревался укомплектовать экипаж из шести человек. С этим не было особых трудностей. Замысел осуществить рискованную экспедицию на доисторическом плоту через Тихий океан был настолько захватывающим, что каждый, кому Хейердал предлагал принять в ней участие, немедленно присоединялся к экипажу, без колебаний расставаясь с семьей, бизнесом или карьерой.

Кнут Хаугланд был товарищем Хейердала по оружию: бесстрашный подпольщик из норвежского движения Сопротивления, он с одинаковой легкостью управлялся как со взрывчаткой, так и с коротковолновым радиопередатчиком. Обладающий неизменным чувством юмора, ловкий, как кот, Кнут был готов к решительным действиям в любую минуту. Давним другом, еще с войны, был и Торстейн Робю – прекрасный лыжник, парашютист, задира и тоже радиотехник (благодаря его сообщениям британские бомбардировщики потопили гитлеровский линкор «Тирпиц»). Пятым был Эрик Хессельберг – по чистой случайности единственный моряк в этой компании, кроме того, художник, певец и бродяга со строптивым характером. Хейердал знал его с мальчишеских лет. Шестое место оставалось вакантным.

Началась кропотливая подготовка.

Чтобы добыть легкие, как пробка, бальсовые бревна, необходимо было лететь в далекие Перу и Эквадор. Поскольку гипотеза Хейердала опиралась на предположение, что доисторические жители этих территорий заселили острова Тихого океана, правительства обеих стран проявили доброжелательное понимание и обещали оказать экспедиции помощь и поддержку.

В начале 1947 года начались поиски строительного материала. Это оказалось нелегким делом. Война уничтожила немало леса – древесина бальсы применялась в строительстве самолетов. И теперь крупные бальсовые деревья невозможно было найти на побережье, следовало отправляться вглубь страны. А тут еще начался сезон дождей, превращающих джунгли в непроходимую топь. «Приезжайте в Эквадор через шесть месяцев», – советовали авторитетные местные жители.

Из-за сезонных особенностей ветров и течений в Тихом океане экспедицию следовало начать не позднее первых чисел марта, чтобы использовать наиболее благоприятное для плавания время.

Однако Хейердал не капитулировал. Чтобы оказаться поближе к джунглям, он вместе с Германом Ватсингером вылетел на маленьком самолете, который совершил посадку в Кито – городке, бывшем некогда столицей горных индейцев и расположенном на горном плато в Андах. Но и тут ситуация была невеселой. Размокшие джунгли, дикое бездорожье, профессиональные охотники за головами (дефицитным товаром на черном рынке)… Хейердал и Ватсингер отправляются на «виллисе» в Киведо, вооруженные на всякий случай парабеллумом. То застревая в трясине, то объезжая горные пропасти, они добираются до большой плантации бальсы, где их уже ожидают. Теперь предстоят поиски деревьев нужного размера. Разыскав их, Хейердал рассчитывал сплавить стволы по реке к океану. День за днем пробираясь по дремучему лесу в потоках тропического ливня, они переживают такие приключения, которых иным хватило бы на всю жизнь.

Наконец, были срублены 12 огромных деревьев, со стволов ободрали кору, подогнали их под нужные размеры, а затем с помощью лошадей и трактора доставили на берег реки. После спуска на воду из них составили два плота. Сплавленные к океану, они были затем погружены на судно, которое перевезло их в Кальяо, на место строительства. В дни, предшествовавшие его началу, к ним присоединился шестой и последний участник экспедиции – Бенгт Даниельссон, шведский этнолог, которому хватило смелости стать членом экипажа, состоявшего из пяти норвежцев.

Началось сооружение плота. Неугомонный Хейердал нашел для этого идеальное место – военно-морскую верфь. Более того, он получил помощь ее мастерских, где были профессиональные плотники и парусных дел мастера. Девять самых толстых бревен, заостренных на концах, составили корпус плота. Их скрепили канатами толщиной в 30 миллиметров, проложенными в глубокие пазы. Самое длинное центральное бревно имело 14 метров в длину. Сверху уложили, поперек основных, более тонкие стволы бальсы – девять штук, с интервалами в один метр. Все вместе было соединено 300 канатами.

Бамбуковую палубу устелили циновками из бамбуковых волокон. Посередине плота, ближе к корме, установили небольшой домик из бамбукового тростника, покрытого банановыми листьями. Затем была установлена мачта в виде буквы «А» (позже ее возьмут на вооружение почти все экспедиции); изготовленная из чрезвычайно твердого мангрового дерева, она по прочности не уступала металлической. Большой парус, прикрепленный к бамбуковой рее, должен был обеспечить как можно большую скорость, необходимую для того, чтобы успеть достигнуть архипелага Туамоту, прежде чем пропитывающиеся водой бревна начнут погружаться в океан; для уменьшения дрейфа установили кили – шесть сосновых досок полуметровой ширины, которые можно было опускать в воду на глубину 1,5 метра; уложенные вокруг бортов тонкие стволы бальсы заменяли релинг. Вся конструкция была почти точной копией древних плотов, плававших вдоль побережья Перу и Эквадора.

На нем хватило места для всевозможного оборудования, оснащения, продовольствия. Хейердал пишет, что экипаж и строители очень гордились произведением своих рук. Специалисты же были иного мнения. «Когда мы сопоставили все замечания знатоков, оказалось, что нет ни одного куска каната, узла или ствола, который не приведет к нашей гибели в море. Держали пари на высокие суммы, сколько дней продержится наш плот, а некий легкомысленный морской атташе обещал угощать виски всех членов экипажа до конца жизни, если они живыми доберутся до островов Океании».

Строительство плота затягивалось. Но вот, наконец, все было готово и назначена дата отплытия.

27 апреля на плоту взвился норвежский флаг. Набережные усеяли толпы людей, среди которых было немало знатных сановников. В честь инкского бога солнца плоту дали имя «Кон-Тики». На следующий день под приветствия еще больших толп и крики взятого на палубу попугая большое буксирное судно вывело плот в океан. С самого начала не обошлось без приключений. В возникшей суматохе часть экипажа не могла добраться до плота, который, невзирая на протесты Хейердала, был выпровожен из порта. Опоздавших привезли позднее на шлюпке.

«Кон-Тики» шел за буксиром, упираясь и ныряя носом в волны; вода пенилась на палубе. Трос лопнул, и прошло немало времени, пока снова возобновилось буксирование, которое продолжалось всю ночь. Огни побережья исчезли за кормой, а океанские волны со все большей силой обрушивались на плот. Когда взошло солнце, берега Перу были закрыты мглой. Длинные, спокойные волны с небольшими гривами плавно поднимали плот, не заливая его палубы. Было очень холодно.

Наконец, буксирование закончено. Хейердал вместе с двумя членами экипажа поплыл на резиновой динги к буксиру, где состоялась официальная регистрация исходного положения и последняя церемония прощания. «Кон-Тики» находился в 50 морских милях на северо-запад от Кальяо. Буксир повернул обратно и вскоре скрылся за горизонтом. Экипаж остался один на один с океаном…

При легком южном бризе был поднят парус, на котором под порывами ветра гневно хмурилось изображение бога Кон-Тики. Брошенный в воду кусок дерева спокойно колыхался возле борта, незначительно перемещаясь к корме. Это выглядело довольно мрачно. Чтобы не впасть в совершенную апатию, экипаж принялся наводить порядок на плоту, поскольку многие вещи были брошены в спешке как попало. Бенгт приготовил какао, и настроение несколько исправилось. Если бы еще плот хотел плыть! Взвешивая все возможности, не исключали и использование весел…

Наконец, пришел ветер. Он задул с юго-запада, быстро набирая силу. Парус наполнился, и плот двинулся вперед. В его движении не замечалось спешки, но шел он вперед деловито. Брошенные в воду предметы быстро оставались за кормой. «Вперед, на запад!» – кричали члены экипажа.

Единственной проблемой было удержание плота по курсу. Как пишет Хейердал, последние «инструкторы» плавания на плотах вымерли сотни лет назад, так что получалось не очень гладко. Плот часто поворачивался бортом к волне, парус хлопал, а зеленые водяные громадины ударяли в борт, заливая палубу. Три человека боролись с парусом, в то время как трое других силились удержать шестиметровое рулевое весло, сделанное из мангрового дерева. Приходилось напрягать все силы, чтобы постоянно держать плот кормой к ветру и волне. Тем временем сила ветра все возрастала. После полудня набегающие с востока большие волны начали наступать на плот, который среди беспредельности вод казался экипажу маленьким и беззащитным. Только теперь все полностью осознали, что возврата нет, что плот и океан начали поединок, который будет продолжаться до окончания рейса. Поняли, что их жизнь на протяжении многих недель будет зависеть от того, сумеет ли плот удержаться на поверхности океана. А пассат нес «Кон-Тики» все дальше в его просторы. Мосты были сожжены. Теперь экипаж должен был, согласно гипотезе Хейердала, позволить нести себя ветрам и течениям на запад, к Полинезии…

Все с облегчением созерцали, как «Кон-Тики» взбирается на набегающие валы, чтобы затем спокойно соскользнуть по их склонам. И все же натиск волн был настолько силен, что два человека не могли удержать рулевое весло. Не помогало подтягивание системы тросов, крепящих весло; заливаемые соленой водой штурвальные тяжело работали, выбиваясь из сил.

С наступлением ночи волны стали еще выше. Экипаж цеплялся за плот, с тревогой ожидая, что какая-нибудь из огромных водяных гор вот-вот обрушится на него. Однако безотказный «Кон-Тики» каждый раз благополучно взбирался на громоздящиеся валы. Привязанные канатами штурвальные беспрерывно проверяли курс, поглядывая на установленный на ящике шлюпочный компас.

Работали напряженно, и лишь когда приближались особенно громадные волны, оставляли весло и изо всех сил цеплялись за бамбуковую хижину; а когда массы воды, с грохотом налетающие со стороны кормы, исчезали меж бревен и сплывали через борта плота, все тотчас бросались к веслу, чтобы вернуть плот на курс, прежде чем нахлынет следующая волна. Около полуночи были замечены отличительные огни судна, плывущего на север. То же самое повторилось тремя часами позже. Сигналы, подаваемые с плота, не были все же замечены, и корабли ушли своим курсом. Как потом оказалось, то были единственные встреченные ими суда; следующие они увидели только по другую сторону океана.

Первые дни и ночи были тяжелой школой мореплавания, превратившей «сухопутных крабов» в настоящих «морских волков». Три часа вахты и три часа сна попеременно – как в круговороте. Возле руля каждый мускул был напряжен до предела. Если от усталости уже не хватало сил толкать весло, рулевые переходили на другую сторону и начинали его тянуть. Когда же плечи и грудь начинали нестерпимо болеть от ударов, рулевой поворачивался к веслу спиной и налегал ею, получая дополнительный набор синяков. Вторая ночь была еще хуже, никто не выдерживал трех часов убийственного напряжения возле руля в потоках ледяной воды. Поэтому назначались двухчасовые вахты, а когда неистовство океана стало невозможно выдержать на протяжении и этого времени, вахту сократили до одного часа, по истечении которого вахтенный без сил сваливался на полу хижины, чтобы забыться сном на считаные десятки минут. Первые трое суток были беспрерывной борьбой за поддержание курса «Кон-Тики». Это было тяжелое испытание для всех шестерых членов экипажа, среди которых труднее всего приходилось Кнуту: страдая от морской болезни, он лежал в углу хижины, освобожденный от всех обязанностей.

На третью ночь шторм начал затихать. Однако перед самым рассветом запоздалая волна, ударив неожиданно по плоту, повернула его боком. Парус начал бить по бамбуковому домику, и все спавшие члены экипажа вынуждены были, вскочив на ноги, броситься выправлять курс плота и спасать раскиданное снаряжение и припасы. Во время этого аврала двое, получив в темноте удар парусом, едва не вылетели за борт.

Однако океан, как бы отступив перед мужеством моряков, признал себя побежденным. Ветер стих, и волны стали уменьшаться. Опасаясь, что шторм может возобновиться, было решено использовать время затишья для восстановления сил измученного, вконец обессилевшего экипажа; вахты были отменены, парус спущен, и все улеглись в хижине. Плот повернулся боком к волнам и начал брать их, как бочка.

Разбуженный криками попугая, который с прекращением шторма почувствовал себя лучше, экипаж обнаружил, что волны, хоть и по-прежнему высокие, катят значительно спокойнее. Ветра не стало, и в лучах солнца все выглядело весело и безмятежно. Как пишет Хейердал, ни он, ни его товарищи тогда не знали, что пережили самое тяжкое во всем рейсе испытание. Лишь позднее был открыт «гениальный и простой метод управления плотом по способу инков». Заключался он в смене наветренности (или подветренности) путем перемещения килей – способ, известный сегодня каждому моряку.

В полдень по солнцу было определено положение. Оказалось, что плот, удалившийся от суши на 100 миль, течением Гумбольдта значительно снесло на север. Это был тревожный факт; дрейфуя на север, плот легко мог попасть в коварные вихревые течения, блуждающие в районе Галапагосских островов. Завладев «Кон-Тики», они закрыли бы ему дорогу к Полинезии. В сложившейся ситуации задачей номер один стало поддерживать направление как можно более на запад.

В тот же самый день Кнут, который наконец оправился от мучительной морской болезни, начал эксперименты с антеннами, которые запускались с помощью воздушного шара или змея. Вскоре в хижине раздались позывные морской радиостанции Лимы. Экипажу было сообщено, что самолет американского посольства вылетел на поиски плота, чтобы выяснить, как «Кон-Тики» справляется с океаном. Затем удалось установить непосредственную связь с самолетом. Однако, несмотря на длительные поиски, он не нашел плота, местонахождение которого было определено не очень точно.

Последующие дни прошли опять в борьбе с океаном. Просто счастье, что значительно более низкие волны, набегавшие с юго-востока, косо ударяли по бакборту, не создавая рулевому особых хлопот. Плот плыл теперь без акробатических выкрутасов, держа курс, вопреки усилиям экипажа, на северо-запад, к Галапагосским островам. «Кон-Тики» легко преодолевал в сутки 50–60 миль. Рекордом была 71 миля! Ежедневно наносимые на карту координаты складывались в линию, зловеще нацеленную на Галапагосский архипелаг. Невзирая на это, экипаж не падал духом. Минула неделя, и плот, вопреки предсказаниям, не рассыпался, не был разбит волнами, не оказался слишком тяжелым, чтобы идти под парусом. Шестеро мореплавателей прониклись таким уважением к плоту, что совершенно исчез страх перед океаном и был забыт кошмар первых дней.

К сожалению, оставалось некоторое беспокойство, которое подтверждало пессимистические предсказания: бревна всё больше впитывали воду. Оторванные с их поверхности и брошенные в воду обломки бальсы медленно погружались в пучины океана. Однако дело не представлялось совсем безнадежным: как подсчитали бортовые специалисты, «Кон-Тики» исчезнет под водой как раз тогда, когда его нос достигнет островов Туамоту. Если же находящийся внутри стволов древесный сок будет препятствовать вбиранию воды, они не лишатся «почвы под ногами».

В этой ситуации экипаж тревожило еще одно – прочность канатов. Сказывались колебательные движения волн – колоды всё же шевелились словно живые, непрерывно дергая и перемещая тросы. По ночам, когда члены экипажа отдыхали в хижине, из-под плетеного настила до них доносились скрипы и стоны канатов, а бревна под напором волн перемещались то вверх, то вниз, причем весь настил тревожно вибрировал.

Плот, при сооружении которого не были использованы ни гвозди, ни оковка, был пластичной конструкцией. В этом и заключалось его преимущество. Как поддающаяся напору ветра мачта, так и корпус, приспособленный в определенной мере к характеру и длине волн, давали возможность двигаться дальше, не опасаясь разрушительного воздействия стихии. Ежедневно с утра подвергался тщательной проверке каждый узел – канаты пока держались превосходно.

На восьмой день плавания океан успокоился. Цвет воды из зеленого стал голубым. Одновременно дрейф «Кон-Тики» на север уменьшился, а это означало, что плот вырывается из объятий течения Гумбольдта и выходит в открытый океан. Это означало также и то, что экспедиции не грозит фиаско в самом начале пути.

С первого дня рейса плот сопровождало множество рыб – от акул до сардин. Это давало гарантию, что экипажу не будет грозить голод, даже если случится что-либо непредвиденное с запасами продуктов. Кулинарные эксперименты начались с летающих рыб, которые падали на палубу плота, привлеченные светом фонаря. В жареном виде они имели превосходный вкус. Рекордный сбор их составил 23 штуки! Позже пришла очередь бонитов, тунцов, макрели и акул.

Самое большое ихтиологическое происшествие случилось с экипажем ночью, когда в темноте большая рыба оказалась в хижине, между спящими. Когда зажгли свет, выяснилось, что это какой-то неизвестный вид, напоминающий по форме угря (gempylus – обитающий на больших глубинах и известный доселе только по обнаруживаемым на берегу скелетам).

Плот, плывущий тихо и неторопливо, давал экипажу возможность знакомиться с морскими существами совсем иначе, чем это доступно морякам или яхтсменам. Рыбы, осьминоги, киты, дельфины – бесчисленное множество форм жизни демонстрировали свое разнообразие как в лучах солнца, так и при свете звезд.

«Кон-Тики» попал в поток южного экваториального течения и двигался в западном направлении на безопасном расстоянии (в 400 милях) от Галапагосского архипелага; явным свидетельством близости островов были огромные морские черепахи, навещавшие плот во время своих далеких прогулок.

Мореплаватели привыкли к необычным условиям жизни на уровне океанских вод. Теперь, после трудностей первой недели, казалось, что все заботы безвозвратно канули в прошлое. Неделя, как не видно и следа суши или хотя бы силуэта судна, не замечено даже самого маленького предмета, имеющего отношение к цивилизованному миру, проблемы которого стали для них далекими и чужими. Жизнь среди волн, в полной гармонии с природой давала незабываемые ощущения покоя и свободы. Несомый течением и подталкиваемый пассатом, «Кон-Тики» плыл к далекой Полинезии путем древних мореходов. Бородатый рулевой Бенгт без усилий держал рулевое весло. Свободные от вахты члены экипажа сидели на палубе с книгами в руках. Торстейн и Кнут, как обычно, возились с радиостанцией или в те дни, когда особенно везло, разговаривали с далекой сушей. Герман в соответствии с первоначальными планами пытался справиться со своими метеорологическими и гидрографическими приборами, размещенными на мачте, в воде или в привязанной к плоту резиновой динги. Эрик в полдень становился на ящик с секстаном в руке и производил измерение географических координат. Хейердал чаще всего занимался бортовым журналом или, при хорошей погоде, кинокамерой.

Экипаж проводил различные эксперименты: например, в жаркие дни выпивали большое количество воды, что не утоляло жажду, в то время как добавление к пресной воде 20–40 процентов морской, содержащей необходимые организму соли, позволяло утолить жажду несколькими стаканами воды в день.

Плавание по безбрежным просторам Тихого океана совсем не было монотонным. В отчете об экспедиции Хейердал приводит восхитительные описания жизни океана, перемежая их рассказами о доисторических морских переходах древних народов.

Поиски «острова Кон-Тики», указанного в лоции небольшого подводного рифа, были прекрасным поводом для маневрирования. Именно тогда экипаж понял действие килей. Утверждения древних испанских историков, что инки управляли плотами с помощью килей, как оказалось, соответствовали истине. (Любой моряк будет немало удивлен, узнав, что это явление не смогла объяснить группа экспертов, которых Хейердал запрашивал перед рейсом.) Действие килей очень интересно описано в книге Хейердала «Путешествие на „Кон-Тики“».

Экипаж мог теперь ограничить использование рулевого весла, больше манипулируя килями.

На 45-й день плавания «Кон-Тики» прошел половину пути, достигнув 108° западной долготы. До побережья Америки было свыше двух тысяч морских миль, столько же до Полинезии. А ближайшая суша – остров Пасхи – находилась в 600 милях южнее.

Рейс, в успех которого, кроме членов экипажа, мало кто верил, проходил благополучно, и плот, который, по мнению специалистов, должен был развалиться уже по истечении двух недель, проходил каждый день около 50 миль.

По ночам экипаж отдыхал в бамбуковой хижине, все еще сохранявшей запах древесины и свежих листьев, несколько низковатой – для уменьшения сопротивления ветру – и не очень просторной (2,5 × 4,2 метра), но всегда уютной и удобной. Изнутри огромные валы Тихого океана не казались такими грозными, а в обрамлении дверей выглядели почти как на киноэкране.

«Неважно, был ли это 1947 год до или после нашей эры. Мы знали, что живем, и ощущали это с небывалой остротой. Мы понимали также, что до наступления нашей эры техники люди жили более полной жизнью, чем теперь. Время, казалось, перестало существовать; все настоящее и имеющее значение было сегодня таким же, как когда-то и как будет всегда. Мы как бы растворились в пространстве и истории, в бесконечной, сплошной тьме, под мириадами звезд. Перед нами, во мраке, „Кон-Тики“ поднимался на волнах, чтобы через мгновение снова исчезнуть за черной массой воды, вздымающейся между нами и плотом. Лунный свет создавал вокруг какую-то особую атмосферу. Большие, блестящие от воды бревна, покрытые водорослями, четырехугольные, черные как ночь контуры паруса викингов, нахохленная бамбуковая хижина, которую освещал желтый свет парафинового фонаря, – все это напоминало скорее картину из приключенческого романа, чем из реальной действительности. Время от времени плот исчезал за черными валами, потом появлялся снова, вырисовываясь резким силуэтом на фоне звезд, а издалека набегали сверкающие потоки воды».

Рейс на примитивном плоту утвердил Хейердала во мнении, что нельзя рассматривать водные пространства как изолирующий элемент. Отдельные культуры развивались не обособленно, они являлись звеньями большой цепи мировой цивилизации. Уже тогда Хейердал подчеркивал, что цивилизации Центральной и Южной Америки возникли там, где течения Атлантического океана достигают районов пустынь или джунглей. Оттуда началась экспедиция на тростниковом плоту «Ра», которую мужественный норвежец осуществил через 20 лет…

Миновав 110° западной долготы, «Кон-Тики» вошел в полинезийскую океаническую область. Остров Пасхи начал теперь отдаляться все более на восток. Никто из членов экипажа уже не сомневался в успехе экспедиции.

Почти двухмесячное плавание на плоту подтверждало хорошие мореходные качества этого примитивного судна. К тому же нельзя забывать, что это была первая реконструкция древних плотов, обслуживаемая людьми, которые приобретали опыт и квалификацию во время самого путешествия. Именно тогда произошло и единственное за все время их плавания грустное происшествие. Попугай, взятый в океан согласно морской традиции, быстро сделался хорошим моряком. После первых трудных дней, проведенных им в клетке, которая бешено раскачивалась под потолком хижины, когда океан успокоился, попугай смог прогуливаться по всему плоту, перегибаться за борт, наблюдая акул, выполнять акробатические трюки на такелаже или выкидывать всякие коленца, например самое невинное – перегрызть антенну в то время, когда с большим трудом удалось установить связь с сушей. Поначалу его языком был испанский, однако позднее он перешел на норвежские проклятия, которыми щедро сыпал Торстейн. Увы, после двух месяцев плавания попугая смыло за борт большой волной, когда он слезал по штагу с мачты. Его не удалось даже рассмотреть в воде, а останавливать плот было невозможно: если что-либо оказывалось за бортом, то пропадало навсегда.

Любопытно, как складывалось сосуществование доисторического плота и разнообразнейших современных приборов. Поначалу жизнь у обоих радистов была нелегкой: обслуживание рации, размещенной на уровне океана и часто орошаемой волнами, было трудной задачей. Не меньше хлопот доставляла антенна. Когда пытались поднять ее в воздух с помощью змея, она падала вместе с ним в океан (кстати, весьма заблуждаются те, кто считает, что подобные антенны пригодны для спасательных шлюпок и плотов), фиаско терпели обычно и попытки запустить антенну с помощью шара. К этому следует добавить и трудности, связанные с плаванием в мертвой радиозоне, прикрытой цепью Анд. Когда же «Кон-Тики» вышел из нее, а радиоантенна была подвешена между мачтами, дух Кон-Тики и дух Маркони зажили в согласии.

В безбрежном океане

Пользуясь посредничеством коротковолновиков-радиолюбителей, а когда везло, связываясь и непосредственно с нужной радиостанцией, Кнут и Торстейн разговаривали со всем миром, в том числе и с родной Норвегией. Для шестиваттной радиостанции, антенна которой лишь на несколько футов возвышалась над уровнем океана, это был немалый подвиг. Видимо, тут не обошлось без покровительства бога Кон-Тики.

В частности, любопытный случай произошел в связи с увлечением Эрика. Будучи страстным фотографом, он взял с собой необходимые для проявления отснятого материала химикалии, но когда сделал первую пробу, то оказалось, что обработанные ими пленки покрыты пятнами и морщинами. Поскольку ближайшее пособие по лабораторной технике находилось на расстоянии каких-нибудь нескольких тысяч миль, позывные радиостанции «Кон-Тики» – «LI2B» – снова полетели в эфир, и вскоре из Голливуда – самого подходящего источника для получения советов по поводу съемок фильмов – пришел ответ, предостерегавший от употребления растворов с температурой выше 16 °C. Опущенный за борт термометр показал 27 °C… Герман, специалист в области холодильной техники, пользуясь баллоном со сжатым углекислым газом, который служил для надувания резиновой лодки, за несколько минут изготовил большой кусок льда. После этого фотоэксперименты Эрика дали прекрасные результаты.

В начале июня погода начала портиться, все чаще шквальный ветер приносил дожди. Пока плот плыл в экваториальном течении, пассат дул с юго-востока, а позже отклонился к востоку. Снова набегавшие с кормы волны начали наведываться в хижину.

10 июня «Кон-Тики» находился на самом северном отрезке гигантской дуги, по которой проходила трасса, достигнув 6°19′ южной широты. Появились опасения, что плот может, минуя архипелаг Маркизских островов, поплыть в безбрежье пустынного океана. Остались позади те золотые дни, когда ветер, дующий постоянно в одном направлении, позволял экипажу забывать, кому выпала рулевая вахта. Весло было укреплено с помощью канатов, и только ночью один из мореплавателей нес на палубе вахту. Однако «Кон-Тики» не миновал Маркизских островов. Ветер, как по заказу, задул с северо-востока, направляя плот по кривой на юг. Так прошел июнь.

2 июля на смену легкому бризу, который дул несколько дней, пришел сильный ветер, разволновавший спокойный до тех пор океан. «Кон-Тики» упорно, несмотря на значительную осадку, шел своим курсом. В ту ночь у него была максимальная скорость: измеряемая временем, за которое щепка проплывала от носа до кормы, она составляла одну длину за 6 секунд, тогда как обычно это время равнялось 12–18 секундам. (Те, кого это интересует, легко могут вычислить скорость плота, учитывая, что длина борта «Кон-Тики» составляла 9 метров.) В ту же ночь на плот обрушились необычайно высокие волны, которые совершенно заслоняли поле обзора. Первая из них налетела с кормы, как огромная стена, и подняла плот высоко над гребнями других волн. С минуту она несла «Кон-Тики», после чего прокатилась под носом, задрав его кверху. Хейердал, который стоял как раз у руля, держал плот кормой в направлении движения волн, но как только она пошла вниз, следующая мощная волна подняла плот, как и предыдущая, надломившись на его корме и заливая ее потоками воды.

Плот теперь повернуло бортом к волне, парус начал хлопать, и «Кон-Тики» совершенно невозможно было выправить. Третий вал обрушился на плот, и Хейердалу не оставалось ничего другого, как ухватиться за что попало, задерживая дыхание. Казалось, плот, заливаемый водоворотами воды и пены, взлетает в воздух. Наконец, бальсовые бревна снова очутились на поверхности, чтобы на этот раз плавно соскользнуть по пологому скату волны. Хейердал мог теперь ясно видеть три больших вала, идущих на запад.

Третья волна нанесла сильный удар по бамбуковой хижине, спавшие в ней люди насквозь промокли, палубный настил был разодран, а часть запасов смыта за борт. Очевидно, громадные водяные валы возникли в результате тектонических движений морского дна, которые случаются в том районе.

Через два дня пассат совсем утих и на небе показалась черная, тяжелая гряда туч, наползавших с юга. Надвигался шторм. После временного затишья появился ветер, внезапно меняющий направление, что доставило немало хлопот рулевым. Помимо того что больших усилий стоило постоянно поворачивать корму плота к ветру, парус так хлопал, что вызывал опасения, как бы весь такелаж не разлетелся на куски.

Внезапно ветер ударил с юга, быстро превращаясь в стремительный вихрь, который, по мере того как черные тучи сгущались над плотом, перешел в штормовой ветер. Поразительно быстро волны выросли до высоты пять метров, а некоторые достигали восьмиметровой высоты. Когда плот опускался в их впадины, верхушки волн находились на уровне мачт. Экипаж быстро спустил парус и принайтовил все незакрепленные предметы, наблюдая одновременно, как побелел вокруг вспененный океан. Вскоре ветер начал сбивать гребни волн, которые вздымались на такую высоту, что сильно ограничивали видимость. Внезапный ливень, хлеставший почти горизонтальными, сносимыми вихрем шквалами, окончательно скрыл всё за своей завесой. Сильнейший шторм бушевал вокруг «Кон-Тики», который, гонимый ветром, взлетал над волнами так, что возникало ощущение захватывающей езды.

Рулевым, разумеется, приходилось трудно, тем более что волны шли с небольшим интервалом, и едва одна уходила из-под носа «Кон-Тики», как следующая уже атаковала выныривавшую из воды корму.

Экипаж подсчитал, что при плавании по спокойному океану, когда промежуток между волнами составлял 7 секунд, через корму плота переливалось за сутки 200 тонн воды, в то время как при шторме, когда волны набрасывались на «Кон-Тики» каждые 5 секунд, за сутки это количество равнялось 10 000 тонн. Если волны надламывались на корме, рулевого заливало по пояс и он должен был крепко держаться, чтобы его не увлек с палубы водоворот. С максимальной интенсивностью шторм бушевал целые сутки, затем несколько поутих, зато еще более усилился дождь.

Плот снова держал курс на запад, плывя в окружении множества рыб – тунцов, макрели, бонитов, ведущих борьбу не на жизнь, а на смерть с акулами. Тунцы и золотая макрель, плывущие целыми косяками, сражались между собой, густо окрашивая воду кровью. Экипаж тоже начал охоту: забрасываемый за борт крючок немедленно хватали акулы средних размеров, и несколько таких хищников были втянуты на палубу. Наконец, поймали огромного тунца, с которым на палубе какое-то время шла ожесточенная борьба, пока общими усилиями не удалось его одолеть. Очевидно, кровь убитых рыб привлекала все новые стаи хищников, так как на протяжении нескольких дней плот сопровождало множество акул. Мясо акул годилось для употребления в пищу, если было вымочено в морской воде 24 часа. Но при обилии тунцов и макрели в этом не было крайней необходимости.

Две последующие недели прошли спокойно, плот плыл на юго-запад. Затем ветер спал, стало душно, а когда экипаж увидел подтягивавшиеся с юга черные, грозные тучи, не осталось сомнений, что надвигается очередной шторм. Энергичный Герман, страстный метеоролог, готовый даже во время урагана взобраться на мачту, чтобы произвести измерения, констатировал, что скорость ветра доходит до 16 метров в секунду – это соответствовало 7° по шкале Бофорта[7].

Именно тогда произошел самый драматический эпизод во всей экспедиции. Пытаясь схватить увлеченный ветром спальный мешок, Герман споткнулся и вылетел за борт. Члены экипажа услышали слабые призывы о помощи и увидели в волнах голову моряка, которая все более отдалялась. С криком «Человек за бортом!» все бросились за спасательным снаряжением. Было ясно, что хоть Герман и прекрасный пловец, он не имеет никаких шансов добраться до плота. Торстейн кинулся за канатом, которым привязывали спасательный плот при спуске на воду, но трос конечно же (в этот единственный раз) запутался по всей длине. Брошенный в воду спасательный пояс вихрь швырнул обратно на плот. Тем временем Герман был уже далеко за рулевым веслом. Прикладывая отчаянные усилия, чтобы догнать «Кон-Тики», он сознавал, что минуты его сочтены. С отчаяния решили было спустись надувную лодку с двумя людьми, хоть без каната она не смогла бы возвратиться к плоту.

Прежде чем собрались столкнуть за борт этот понтон, Кнут схватил спасательный пояс и, прыгнув в воду, поплыл к Герману. Через минуту оба держались за спасательный пояс, трос которого стали быстро выбирать на «Кон-Тики». Чуть позже Кнут рассказывал, что у него потемнело в глазах, когда, плывя к Герману, он заметил за его спиной черный плавник акулы, который, как ему тут же объяснили, был вздувшимся углом снесенного в воду спального мешка – виновника всего случившегося. Но товарищи, подтрунивающие над испугом Кнута, затихли, увидев, как мгновением позже спальник вдруг исчез под водой, увлеченный крупной рыбой.

Тем временем ветер приобрел уже штормовую силу, и с наступлением темноты огромные волны снова начали ударять по плоту. Памятуя о недавнем происшествии, моряки выпустили за корму длинный трос с прикрепленным к нему спасательным поясом. Если бы кто-то опять упал в воду, у него было бы несравненно больше шансов на спасение. Ветер дул с такой силой, что казалось, снесет хижину, которую для надежности прикрыли брезентом и прикрепили канатами к палубе. Пять дней и ночей шторм то ослабевал, то усиливался, нанося по плоту такие удары, что стволы перемещались вверх и вниз, как клавиши. Так проходили часы и дни. Лишь на пятый день черные тучи ушли на запад и небо прояснилось.

Два последних шторма были тяжелым испытанием для «Кон-Тики». Соединяющие стволы канаты, которые немилосердно трепала каждая волна, глубоко врезались в бальсовые бревна. Кили свободно провисали, ударяясь о стволы, так как крепящие их канаты были сорваны. Шторм порвал парус, сломал рулевое весло и еще больше повредил хижину. Правда, плот прошел уже почти всю трансокеаническую трассу, тем не менее его ждало еще немало трудных минут. Экипаж энергично взялся за ремонт. Рулевое весло укрепили рейками из мангрового дерева, парус починили, и изображение бога Кон-Тики снова гордо смотрело вперед; канаты, разумеется те, до которых удалось добраться, были подтянуты. Опасения, что очередной шторм может серьезно угрожать плоту, развеялись.

После двенадцати недель плавания плот проходил между архипелагом Маркизских островов, лежащим с правого борта, и островами Туамоту – с противоположной стороны. До ближайшего из Маркизских островов было по меньшей мере 300 миль, а ближайшего из Туамоту – около 500 миль. В такой ситуации стало очевидно, что гонимый восточными ветрами плот будет двигаться по ветру и течению на запад и, скорее всего, встретит на своем пути один из островов северной части Туамоту – в этом районе океан густо усеян островами кораллового происхождения. Птицы – вестники земли – посещали плот вот уже две недели, даже тогда, когда от суши его отделяла еще 1000 миль. Чем более приближалась Полинезия, тем чаще прилетали стаи фрегатов, а потом появились и глупыши[8]. Экипаж с радостью приветствовал посланцев земли, по которой моряки уже начали тосковать после почти трехмесячной борьбы с океаном.

Подходя к Полинезии, «Кон-Тики» пытался вначале достичь острова Фату-Хива – того самого, на котором много лет назад зародился у Хейердала интерес к этнографии. Пользуясь попутным ветром, в течение трех суток мореплаватели плыли на северо-запад, надеясь добраться до этого маленького, гористого островка, заселенного людьми, которые помнят легенды о боге Кон-Тики. Увы, ветер повернул на север, решив, таким образом, выбор пути. Гонимый ветром плот поворачивал все более влево на юг, пока не вышел за пределы экваториального течения, попав в зону непостоянных течений. Вдобавок ветер совсем затих, движение плота в течение целых суток сводилось лишь к дрейфу. Однако просьбы и угрозы экипажа были, очевидно, услышаны, и на следующий день «Кон-Тики» снова двинулся вперед.

Приближался финал большого перехода. Северная часть архипелага Туамоту с каждым днем становилась все ближе, и оттуда прилетали стаи морских птиц, теперь постоянно сопровождавших плот. Вскоре экипаж мог наблюдать на горизонте облака – вестники далекой суши. Подобные столбу дыма, эти облака возникают под влиянием солнечных лучей, которые разогревают землю и вызывают движение вверх потоков теплого, влажного воздуха, конденсирующегося затем в холодных слоях атмосферы.

Было принято решение направить плот к одному из таких облаков, лежащему по курсу плота. После 92 суток плавания, на рассвете 30 июля, Герман спустился с мачты по веревочному трапу, извещая товарищей о том, что видит сушу. В красноватом свете заходящего солнца из воды вставали контуры острова. К сожалению, ветер не позволял держать курс на него, плот же ночью сбился с курса из-за постоянно меняющихся течений. Несмотря на это, были предприняты попытки добраться до лежащего всего в нескольких милях острова. По вычислениям Эрика, это был остров Пука-Пука, форпост архипелага. «Кон-Тики» прошел так близко от него, что экипажу видны были растущие вдоль пляжа деревья. (Как пишет Хейердал, наконец было получено неопровержимое доказательство, что плот действительно двигался на протяжении минувших трех месяцев.) Над побережьем поднялся столб дыма – жители острова заметили плот и, не отдавая себе отчета в том, насколько ограничены его возможности маневрирования, сигнализировали о своем присутствии. Около восьми часов утра остров стал исчезать за кормой, и только ветер приносил еще с него запах листьев и дыма.

На следующее утро снова были замечены два облака над горизонтом. Скорее всего, они указывали местонахождение островов Фангахина и Ангатау. Курс был взят на лежавший с подветренного борта Ангатау. Плот плыл под легким ветром, а мореплаватели строили планы, связанные со скорым окончанием путешествия. Погода стояла прекрасная, рулевое весло было укреплено так, что «Кон-Тики» в течение трех суток плыл самоуправляемо, в потоке благоприятного течения.

4 июля опять была замечена суша, на этот раз точно по курсу. Когда взошло солнце и контуры острова стали хорошо видны, были подняты флаги, придавшие плоту официальный вид. После завтрака взялись за рулевое весло, стараясь найти самое безопасное место для причаливания. Вскоре уже можно было различить отдельные деревья, вырисовывающиеся на фоне леса. Также ясно была видна полоса прибоя, где океанские волны с грохотом разбивались о риф, массив которого заслонял остров с востока. По мере того как плот приближался к рифу, все явственнее становились зловещие буруны, окаймлявшие почти весь остров. Плот направили к его южной части, где кончалась полоса кипящей воды. Это направление давало надежду, что «Кон-Тики» сможет войти в мелководье, где найдет подходящее место для якорной стоянки.

В полдень можно было разглядеть на песчаном берегу коралловые обломки, а в бинокль – даже парящих над деревьями птиц. Двумя часами позже плот начал проходить прибой, плывя параллельно береговой линии острова. Два человека орудовали рулевым веслом, в то время как Эрик с высоты кухонного ящика давал им точные указания. Наблюдатель на мачте внимательно высматривал проход в рифе, который позволил бы ввести плот в лагуну. Увы, в кольце рифа невозможно было найти никакого прохода. Плот, меняя галсы, то приближался, то отдалялся от коварной кипени. Эрик маневрировал мастерски. Любой ценой необходимо было найти место для причаливания. Час за часом проходили без результата. Остров манил экипаж прозрачной лагуной и кокосовыми пальмами, которые покачивались на ветру, но дорога к вымечтанному раю оставалась закрытой. Весь день длилось маневрирование зигзагами, нелегкое хотя бы потому, что «Кон-Тики» мог держать курс едва в 20° к ветру (речь идет, разумеется, об угле, измеряемом с кормы). Остров выглядел так соблазнительно. Не оставалось сомнений, что «Кон-Тики» достиг Полинезии. Любопытно, что день, когда «Кон-Тики» подошел к Ангатау, был 97-м днем путешествия – именно таким сроком Хейердал оптимистически оценил длительность путешествия во время своего пребывания в минувшем году в Нью-Йорке.

В шесть часов после полудня, когда казалось, что войти в лагуну, невзирая на все попытки, не удастся, на берегу появились два человека, которые стали спускать на воду пирогу. Гребцы быстро добрались до рифа и проплыли через него в совсем неожиданном месте. Вскоре полинезийская пирога приблизилась к плоту, и гребцы перебрались на его палубу. Один из туземцев протянул Хейердалу руку и с улыбкой сказал по-английски: «Добрый вечер!» Это было единственное, что он знал на чужом языке. «Ангатау?» – спросил Хейердал, указывая на остров. «Х'Ангатау», – ответил туземец. После долгих перипетий Хейердалу удалось объяснить, что он хочет непременно причалить к острову. Туземцы посоветовали… включить мотор. Наконец, разочарованные полинезийцы отплыли.

Спустились сумерки. Экипаж предпринимал отчаянные усилия удержать плот вблизи острова с помощью весел. Неожиданно в полной темноте подплыли четыре пироги, готовые оказать помощь и провести плот через риф. Экипаж «Кон-Тики», доверяя уменью туземцев, был убежден, что этой же ночью окажется на берегу. Канаты, брошенные с «Кон-Тики», быстро укрепили на корме каждой пироги, и вся «флотилия» двинулась вперед. К ним присоединился Кнут, гребя в резиновой лодке. Экипаж плота, не щадя сил, помогал веслами. На острове туземцы разожгли костер, указывая место причаливания. В темноте не видно было буксирующих плот лодок, разносились лишь боевые песни полинезийцев, неутомимо идущих вперед. К ним присоединялся время от времени Кнут, напевая по-норвежски «Мы смело идем вперед», в ответ на что экипаж плота затянул «Младенец, младенец Тома Брауна имел прыщик на носу» – это была как бы малая репетиция перед планируемым в селении празднеством. Продолжалось состязание с восточным ветром, который до сих пор был верным союзником смельчаков. Стойкие гребцы не давали снести себя в океан, ветер же в свою очередь не позволял им приблизиться ни на дюйм к острову. По истечении трех часов победу одержал ветер. Плот начало сносить на запад. Взвесив все «за» и «против», решили, что Кнут поплывет на остров в сопровождении вождя туземцев, чтобы завербовать больше гребцов. При этом возникали всяческие недоразумения из-за языкового барьера.

По мере того как «Кон-Тики» отдалялся от острова, ветер становился все сильнее; в то же время убывали силы гребцов, но борьба продолжалась, необходимо было притормозить дрейф до возвращения Кнута с подмогой. Оставшиеся полинезийцы, обеспокоенные всё большим отдалением от острова, решили возвратиться на берег. Их одарили сигаретами и передали записку, содержавшую инструкцию для Кнута: «Возьми с собой двух туземцев в пироге, а резиновую лодку веди на буксире. Не возвращайся в динги один». «Кон-Тики» остался наедине с океаном, а экипаж более критически взвешивал свои шансы добраться до острова. Продолжали подавать световые сигналы, которые должны были указать Кнуту дорогу, но когда он не возвратился к десяти часам, угасла надежда увидеться вообще в ближайшее время. Всё же решили подавать сигналы всю ночь.

В половине одиннадцатого из темноты неожиданно появились три пироги, и Кнут с шестью туземцами взобрался на палубу. О буксировке, конечно, не могло быть и речи, но все радовались тому, что нашелся Кнут. У него было немало хлопот, прежде чем удалось вырваться с острова. Местные жители всячески старались задержать Кнута, полагая, что экипаж «Кон-Тики» сможет каким-то чудесным образом привести к острову самостоятельно свое полное всевозможных богатств судно. Находясь один среди туземцев, Кнут вынужден был употребить весь дар красноречия, жестов и даже силы, прежде чем ему удалось, отказавшись от предлагаемых ему соблазнов, уговорить туземцев доставить его на плот.

Об организации помощи не могло быть и речи, поскольку на острове располагали лишь теми четырьмя лодками, которые подходили к «Кон-Тики».

На следующий день остров исчез за горизонтом. «Кон-Тики» плыл к рифам, окружающим острова Рароиа и Такуме. Они представляли собой растянувшуюся без малого на 50 миль преграду. На протяжении трех дней плавания, несмотря на все усилия экипажа, достичь их не удалось. В последнюю ночь ветер переменился и понес плот к Такуме. Когда стало очевидным, что здесь рейс закончится, экипаж начал готовиться к высадке на риф. Договорились, что в момент столкновения «Кон-Тики» с рифом каждый моряк будет изо всех сил держаться плота. Была приготовлена резиновая лодка, в которой разместили продукты, баллоны с водой, аптечку и водонепроницаемый радиопередатчик. Был приготовлен также канат с поплавком, который, будучи наверняка вынесен через полосу прибоя к берегу, мог пригодиться для эвакуации экипажа.

На рассвете сто первого дня путешествия с мачты была замечена цепь небольших, поросших пальмами островов. Очевидно, они лежали уже за рифом Рароиа. Плот, вероятно, снесло в сторону северным течением. Острова быстро приближались. Функции были распределены, и каждый, таким образом, имел точно обозначенный круг обязанностей. Ветер гнал плот к рифу, который можно было узнать по бурлящей кипени разбивающихся о его массив волн. На палубе закончились последние приготовления. Ценные вещи – кинопленки, дневники и документы – были упакованы в непромокаемые мешки. Каюту снова накрыли брезентом и перевязали канатами. Перерезали все веревки, крепившие кили, которые не без труда удалось вытащить из их щелей, после чего уменьшилась осадка плота. Приготовили также временный якорь, наполнив пустые баллоны из-под воды тяжелыми батареями питания радиопередатчика и добавив к этому связанные крестом бревна из мангрового дерева. Весь экипаж надел спасательные пояса и обувь. Тем временем плот дрейфовал на запад, а мореплаватели, собранные и сосредоточенные, ожидали, как будут дальше развиваться события. Коротковолновый радиопередатчик по-прежнему поддерживал постоянную связь с радиолюбителем на Раротонге. Наконец, наступил ожидаемый момент. Вот последние записи из бортового журнала: «9 ч. 45 м. Теперь ветер сносит нас в направлении предпоследнего островка, который виднеется за рифом. Нам уже явственно виден весь коралловый риф, он выглядит как стена с белыми и красными вкраплениями, которая, куда ни взглянешь, высится из воды перед цепью островов. Вдоль всего рифа белая, пенящаяся линия прибоя, которая взметается к небу. Бенгт подкрепляет нас горячей едой – последней перед великим событием! На рифе лежит как будто остов судна. Мы находимся уже так близко, что можем различить очертания других островов по ту сторону лагуны.

9 ч. 50 м. Мы уже совсем близко. Дрейфуем вдоль рифа. Осталось 100 метров. Торстейн разговаривает с радистом на Раротонге. Все готово. Мне пора уже упаковывать журнал. Настроение у всех бодрое. Ситуация, похоже, грозная, но мы справимся».

Яростно грохочет прибой. В 10 часов брошен якорь, который зацепился за дно, и «Кон-Тики» разворачивается кормой к бурунам. Тем временем Торстейн все еще разговаривает с Раротонгой. Он договаривается, что Раротонга будет ежечасно выходить на связь. Если через 36 часов известия с острова не поступят, Раротонга должна уведомить норвежское посольство в Вашингтоне. Последние слова, переданные с плота, звучали так: «Всё в порядке. Осталось 50 метров. Идем вперед. До встречи в эфире».

Радисты упаковали радиостанцию и выбежали на палубу. Волны вздымались все выше, бросая плот как игрушку. Члены экипажа были наготове, все держались за такелаж, только Эрик находился в каюте – искал ботинки.

Когда корма плота нырнула в пену прибоя, был перерезан якорный канат и «Кон-Тики» стремительно рванулся на риф, треща и вибрируя. Кто-то кричал. Внезапно движение плота прекратилось, и через мгновение волны начали обрушиваться на палубу «Кон-Тики», который застрял на коралловых глыбах. «Держаться!» – кричали все, и было ясно, что только в этом спасение.

Океан грохотал и ревел, мощные удары громадных валов разрушали плот. Когда прокатилась очередная волна, обнаружилось, что каюта разбита, мачта поломана и упала на крышу домика, такелаж свисал по бокам. Волна сорвала бамбуковый настил, вдребезги разбила рулевое весло и раздробила доски, которыми был обшит нос.

Временами каждому из членов экипажа казалось, что он единственный оставшийся в живых человек.

Постепенно у людей стали убывать силы. Однако плот, продвигаясь через полосу прибоя, все глубже садился на риф, что защищало его от набегающих волн. В какой-то момент Кнут соскочил на коралловый выступ, держа конец лежавшего на корме троса. Между двумя ударами волн он проскочил в более безопасное место. Теперь волнение стало меньшим, все по очереди сообщали о себе. Эрик выбрался из полуразрушенной каюты, где пережил ад прибоя без особых хлопот. Оказалось, что хижина была самым безопасным убежищем. Бенгт с трудом держался на ногах – падающая мачта ударила его прямо по голове. Все перескакивали теперь на риф, в то время как океан загонял на него плот все дальше и дальше.

Сразу же взялись за работу. С помощью резиновой лодки с плота эвакуировали все самые необходимые вещи. Подальше на рифе сложили радиостанцию, провиант и бутыли с водой. Продолжался отлив, и экипажу в течение нескольких часов не грозила никакая опасность. Внутри рифа, на расстоянии каких-нибудь нескольких сотен метров, находился небольшой, поросший пальмами островок. Он выглядел, по словам Хейердала, как большая зеленая корзина, полная цветов. «Кон-Тики» превратился в развалину, но девять бальсовых бревен остались целы.

Короткое путешествие через голубые воды лагуны – и шесть человек, повалившись на песчаный берег, запустили руки в горячий белый песок.

Экспедиция была завершена.

Трудно вообразить более прекрасное место для этой шестерки отважных, которые сто дней прожили среди океанских волн. Кокосовые пальмы, увешанные спелыми орехами, нагретые солнцем скалы и буйная растительность – именно об этом они мечтали во время долгого путешествия.

Осталось сделать лишь одно: связаться с Раротонгой и сообщить миру об успешном завершении экспедиции, одной из самых замечательных в истории мореплавания. Однако осуществить это было непросто. Время текло быстро, а залитый во время прохождения полосы прибоя радиопередатчик никак не удавалось наладить. Вскоре уже только минуты оставались до момента, когда Гал – радиолюбитель с Раротонги – должен был привести в действие спасательный вариант. Буквально в последнее мгновение случайно удалось установить контакт с радиолюбителем в Канаде, но тот не хотел верить сообщению, передаваемому Торстейном, считая, что все это штучки коллеги с соседней улицы.

Наконец, после невероятного напряжения, невзирая на то, что передатчик работал кое-как, весть об удачном окончании рейса достигла Раротонги. Оттуда через Таити и радиостанции Америки, а также Австралии она облетела мир: радио, телевизионные экраны, газетные полосы сообщили о счастливом завершении экспедиции, в успех которой никто не верил и которая до сих пор остается самой популярной, самой романтической и увлекательной.

Вопреки распространенному мнению, Хейердал не был первым современным мореплавателем, который отважился плыть на плоту. Но он первый решился использовать деревянный плот на океанских просторах. Необычайный успех его экспедиции объясняется в большой степени тем, что сам Хейердал обладает редким набором качеств: он отважен, смело идет на риск, верит в удачу, сочетая при этом увлеченность романтика с трезвым научным подходом и способностями организатора. Однако и этого может оказаться недостаточно для торжества дела. Нужно еще немного везения, а оно, похоже, неизменный спутник Хейердала.

За сто один день плавания «Кон-Тики» прошел огромный путь – почти 5000 миль. Наименьший суточный переход составлял 9 миль, наибольший – 71 милю, средний – 42,5 мили. Рейс убедительно засвидетельствовал, что бальсовая древесина – прекрасный материал для плота, которому предстоит находиться в плавании три месяца (если принять во внимание, что стволы сплавлялись по реке, кроме того находились в воде во время строительства плота, верхний предел использования бальсы составляет шесть месяцев).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Морская миля – единица измерения расстояния, используемая в мореплавании и авиации. С 1929 года международная морская миля равна ровно 1852 метрам. – Здесь и далее прим. ред.

Вернуться

2

Дори – это небольшая лодка с мелкой осадкой, длиной от 5 до 7 метров. Обычно это легкая лодка с высокими бортами, плоским дном и острыми носами. Ее легко построить из-за ее простых линий. На протяжении веков дори использовалась как традиционная рыбацкая лодка, как в прибрежных водах, так и в открытом море.

Вернуться

3

Узел – применяемая в морской практике многих государств (в том числе в России) внесистемная единица скорости корабля, равная одной морской миле в час (1,852 километра в час, или 0,514 метра в секунду).

Вернуться

4

Плыть в галфвинде – значит идти при ветре, дующем перпендикулярно к направлению (курсу) судна.

Вернуться

5

Бакштаг – попутный ветер, составляющий с курсом судна угол от 90 до 180°.

Вернуться

6

Бальсовое дерево произрастает в Южной Америке. Бальса имеет самую легкую древесину (в высушенном состоянии легче пробки), и ее чрезвычайно просто обрабатывать. При одном и том же весе конструкции из бальсы получаются более жесткими, чем, например, из сосны. Данные уникальные свойства древесины бальсы были известны с древности; так, инки выдалбливали из нее каноэ и делали плоты, на которых совершали длительные походы.

Вернуться

7

Шкала Бофорта – двенадцатибалльная шкала, принятая Всемирной метеорологической организацией для приближенной оценки скорости ветра по его воздействию на наземные предметы или по волнению в открытом море.

Вернуться

8

Глупыш – вид птиц из семейства буревестниковых. Название получил за свою доверчивость, глупыш почти не боится человека.

Вернуться