Ханна Алкаф
Девочка и призрак

Посвящается детям, которые боятся – задир, или призраков, или сердитых мам; первых дней на новом месте, в новой школе, или плохих дней, или любых других дней в промежутке.

Вы гораздо сильнее, чем вам кажется.

А ещё посвящается Мали и Мариям, потому что каждая книга, которую я пишу, – для вас.

Hanna Alkaf

THE GIRL AND THE GHOST

Copyright © 2020 by Hanna Alkaf

All rights reserved.

© Кондратьева А.В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Дорогой читатель,

тебе не помешает знать, что я (как и вообще все малайцы) выросла среди духов и призраков. Нас учат держаться подальше от банановых деревьев с приходом сумерек. Говорят, это дом кровопийцы понтинака. Мы знаем, в каком месяце по улицам бродят голодные души умерших. Перед тем как войти в лес, мы просим разрешения – иначе можешь попасться озорнику буниану. Родители рассказывают нам эти истории, чтобы мы не баловались. Друзья шепчут их нам на перемене, чтобы напугать. Мы читаем их поздно ночью, прячась под покрывалами и сжимая в дрожащих пальцах фонарики, чтобы проверить собственную смелость. Грань между реальностью и сверхъестественным для нас очень тонка. Духи – часть нашей жизни, вплетённая в ткань малайской культуры. Мы знаем о них многое.

О, только не подумай, что это значит, будто мы их не боимся! Боимся, и ещё как. Они наводят на нас страх. Однако в то же время они такие знакомые, наши, родные, а потому в каком-то смысле согревают нам душу.

Это история о духе. История о Сурайе, которой отчаянно нужен друг, и об унаследованном ею сверхъестественном существе, которое старается стать для неё таким другом. Это история о двух беглецах, пытающихся найти своё место в мире, который они не до конца понимают и который не сказать что понимает их. История о людях, преследуемых не столько духами, сколько воспоминаниями, что порой даже хуже. Это история о том, что случается, когда дружба расцветает и крепнет, а затем слабеет, чахнет и распадается. И о том, что не всякой дружбе суждено пройти испытание временем.

А ещё это малайская история, а значит, она изобилует описаниями блюд. Надеюсь, у тебя под рукой есть что-нибудь вкусное.

Я также надеюсь, что к концу истории ты увидишь, как и Сурайя, что храбрость можно проявить по-разному. И если ей это удалось, то тебе эта задача тоже по силам.

Сламат мембача[1],

Ханна

Пролог

ДУХ ЗНАЛ: ХОЗЯЙКА одной ногой в могиле. Однако он не сильно переживал по этому поводу.

Дух понимал, что это звучит скверно. Казалось бы, после стольких лет вместе даже он должен был испытать лёгкую грусть в связи с подобным событием. Вот только тяжело сочувствовать кому-то, когда: а) ты дух или призрак, а всем известно, что ни у духов, ни у призраков нет сердца, и б) этот кто-то жил за счёт того, что заставлял тебя делать других людей несчастными.

Он глядел на неё теперь, когда она лежала на узкой кровати, серая и измождённая в свете полной луны. Её дыхание было резким и прерывистым. Смотреть, как она медленно колышется навстречу концу, было почти как наблюдать за виноградом, постепенно превращающимся в изюм. Годы высасывали из неё жизнь и энергию, пока от неё не осталась лишь сморщенная оболочка себя прежней.

– Что ж, – прохрипела хозяйка, косясь на него.

– Что ж, – повторил он.

– Ещё разок на дорожку, а? – предложила она, кивая на полную луну в окне. Она поморщилась, протягивая ему безымянный палец правой руки, как уже делала прежде не раз.

Дух кивнул. Это казалось неуместным, но как ни крути, а есть хочется всегда, лежит ли хозяйка на смертном одре или нет. Он склонил голову над морщинистой кистью. Острые зубки прокусили кожу, которая за долгие годы огрубела и покрылась мозолями. Ведьма резко вздохнула. Прежде её кровь была питательной и крепкой, такой густой от магии, что дух, не будь он осторожен, мог бы и опьянеть. Теперь же он чувствовал лишь затхлый привкус прошедших лет, кислые нотки, сопровождающие неминуемую смерть, и горькое послевкусие, которое он никак не мог опознать. Возможно, сожаление.

Проглотить сожаление оказалось труднее всего.

Дух выпил не больше ему причитавшегося. Быстро закончив, он запечатал крохотные проколы от зубов на коже ведьмы слюной.

– Готово, – сообщил он ей. Слова были знакомыми, словно любимая песня. Ритуал обволакивал, как тёплое одеяло. – Я привязан к тебе до конца.

Ведьма ласково погладила его по рогатой голове. Прикосновение удивило духа – хозяйка никогда не отличалась сентиментальностью.

– Что ж, – произнесла она. Её голос прозвучал слабым вздохом. – Вот и конец.

Она повернула голову к окну, где солнце поднималось над гранью мира, и испустила дух.

Глава первая. Дух

КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ ПОСЛЕ того, как ведьма испустила последний вздох, дух (или призрак) сидел совершенно неподвижно. Он размышлял, что ему теперь делать. В теории он понимал, что должно произойти: всё-таки он пелесит, а всякому пелеситу нужен хозяин. И поскольку он связан кровью, новый владелец должен происходить из семьи прежнего.

Хитрость была в том, чтобы найти такую свежую кровь. У ведьмы было не слишком-то много родственников. Да и друзей. Откровенно говоря, она вообще не особенно ладила с людьми. Он знал, что у неё есть дочь. Девчушка с хвостиками набекрень и с такой же кривобокой улыбкой. Он видел её фотографии, спрятанные в ящике стола среди обломков свечей, скидочных купонов из супермаркета, давным-давно недействительных, и горстки монет. Вещей, которыми она больше не пользовалась или которыми тяготилась, про которые позабыла или хотела забыть… А ещё там лежали письма. Наклонный почерк, тёмно-синие чернила. Бумага такая старая, что по краям зацвели жёлтые пятна времени:

Знаю, ты не одобряешь мой выбор, но он любит меня, а я – его, и мы хотим быть вместе. У нас теперь свой дом. Может, приедешь нас навестить?

Пожалуйста, ответь мне, мама! Я скучаю. Неужели ты не хочешь увидеть внучку?

Последнее письмо было поновей. Простенький белый прямоугольник, вложенный в мятый коричневый конверт с именем ведьмы. В нём говорилось:

Не пиши нам больше.

Да, у старой ведьмы не слишком-то много родственников. Она предпочитала скитаться по деревням, отправляя духа сеять хаос в каждой из них. И поначалу ему это нравилось. Он находил своего рода злорадное удовольствие в том, чтобы бродить по селеньям в обличье крохотного невзрачного кузнечика и всюду приносить несчастья. Сквашивать коровье молоко ещё до удоя. Опустошать рыболовные сети, не оставив в них ни единой прорехи, чтобы рыбаки недоумённо почёсывали в затылке. Гноить урожай, но только изнутри: так, чтобы надежды взлетали при виде совершенных на вид плодов – и тут же, при легчайшем прикосновении, рушились о личинки и выдающееся зловоние. Дух смотрел на свою работу с гордостью (так художник любуется созданным шедевром) и посмеивался, когда крестьяне приходили к мудрой опытной ведьме, которая понимающе кивала, беря с них деньги. Они просили её снять с них проклятия, даже не догадываясь, что ведьма и есть причина всех их несчастий. Волшебным образом всё возвращалось на круги своя, и вскоре ведьма исчезала опять, отправляясь на новое место (всякий раз прежде, чем кто-нибудь смекнёт, что истинным проклятьем всё это время было её присутствие).

Однако, если быть честным, через несколько лет такие занятия ему изрядно наскучили. Клиенты стекались к двери ведьмы непрерывным потоком. И если они не просили исправить то, что было её рук делом, то заказывали всё те же мелкие пакости, такие же жалкие колдовские фокусы, как всякий до них: тем – сглаз на дела, этим – порчу на дом, тому – несводимую бородавку на нос.

«Люди, – думалось духу, – такие… ограниченные». Он надеялся, что новый хозяин, кем бы тот ни оказался, принесёт с собой глоток свежего воздуха. Новый порядок, так сказать.

Дух представил девчушку с хвостиками и широкой улыбкой и распростёр мысли, растягивая их как можно дальше. Он прислушивался к знакомой песне крови, которая звала его. Нащупывал отрадное тепло, которое растекалось по молодым венам, пульсировало в крепком новом сердце…

Он нашёл её на краю зелёной-презелёной рисовой плантации, в деревянном доме, который грохотал и трясся, обдуваемый муссоном.

Она превратилась в женщину – высокую, усталую и бледную. Хвостики сменились строгим пучком, а улыбка давным-давно стёрлась, но в жилах, вне всяких сомнений, текла та же кровь. И всё же (дух озадаченно фыркнул) знакомая зовущая песня была тихой и слабой. Порой она совсем замолкала. И даже когда глаза женщины были открыты, внутри проглядывали ставни, которые оставались наглухо запертыми. Казалось, словно свет внутри неё перегорел, но никто не удосужился заменить лампочку.

Дух на мгновение замер, колеблясь. Он никак не решался: остаться или уйти. С одной стороны, ведьма была для него якорем (пелеситу нужен хозяин, чтобы контролировать его разрушительный аппетит, неутолимую жажду хаоса). Он уже чувствовал, как его влечёт темнота. Слышал тоненький голосок внутри, нашёптывающий мысли о разрушении и неистовстве. В то же время он сомневался, достаточно ли сильна кровь этой женщины, чтобы связать его и удерживать тьму в узде.

Дух всё пытался принять решение, когда кое-что услышал. Смех.

Так он узнал, что ещё есть ребёнок.

Ах, как пела её кровь! Девочка словно светилась изнутри, делая ярче весь мир вокруг. Она топала по нему пухлыми босыми ножками в засохшей грязи, лепеча и хихикая. Ведьмина песня была грубой и хриплой, она захлёстывала слушателя, словно мотив, затянутый пиратами, или завывания бредущих домой пьянчуг. Девочкина же песня окутала духа тёплой волной спокойствия и принадлежности, а ещё – ослепительного чуда: сладкого, чистого и упоительного. И пока он наблюдал за ней, из глубины пещеристых закоулков его груди поднялось невиданное доселе чувство: смесь гордости и острого ощущения, что у этого ребёнка великое будущее. Какая пьянящая честь – быть к нему причастным! Он и не подозревал, что способен на такие мысли. Единственное, что в нём поднимала ведьма, – колючее раздражение. Это ли не перемена, которую он искал? В которой нуждался?

– Сурайя, – услышал он голос женщины, продолжая наблюдать. – Сурайя, пора домой! Солнце садится. Скоро магриб[2].

И девочка неуверенно посеменила к неулыбчивой женщине и скрылась за дверью.

«Сурайя, – медленно прошептал про себя призрак. Он позволил слову заиграть на языке, словно нотам любимой песни. – Су-рай-я». Он смаковал каждый слог, восхищаясь нежными звуками, их ритмом и весом. Так вот она какая, его новая хозяйка! Слишком мала, чтобы привязать его и управлять им словами, которые она пока даже не в силах выговорить. Но он подождёт.

Когда тишина наконец опустилась на старый деревянный дом и ночь стала глубока и темна как чернила, дух просочился в комнату девочки. Он смотрел, как она спит, подложив ладошки под щёку. Её дыхание было ровным и безмятежным. И снова это чувство – присутствие величия. Он словно балансировал на краю пропасти чего-то большего, чем они оба. Осторожно, почти благоговейно, дух поднял пухлую ручонку девочки, укусил крохотный мизинчик (совсем легонько) и, отпив из прокола ровно три капли алой крови, быстро его запечатал. Её песня была сильной и необузданной. Она почти оглушила его, когда кровь девчушки растеклась по его телу, сплетая их судьбы воедино, строку за строкой, цепь за цепью. Этого было более чем достаточно, чтобы протянуть какое-то время. Более чем достаточно, чтобы привязать их друг к другу до следующего полнолуния.

– Готово, – прошептал он. – Я привязан к тебе до конца.

Она слегка поёжилась под его взглядом (у девочки не было одеяла). Он оплёл её собой, чтобы согреть, и улыбнулся, когда она радостно вздохнула во сне.

И в этот миг что-то ёкнуло в том месте, где находилось бы сердце духа, имей он его.

Но у него, само собой, сердца не было.

Глава вторая. Дух

К ТОМУ МОМЕНТУ, когда Сурайе исполнилось пять, она должна была сломать в своём теле по меньшей мере с десяток разных костей. Не говоря уж о том, что целых семь раз девочка чудом избежала смерти.

Тем не менее Сурайя росла как сорняк, и примерно так её и воспринимали всюду, куда бы она ни шла. Крестьяне не то чтобы её недолюбливали – просто неизменным спутником Сурайи, словно тень или дурной запах, были неприятности. «Ну надо же, – бормотали люди себе под нос, качая головой, когда Сурайя как угорелая проносилась мимо них, – будто под счастливой звездой родилась». Сурайя срывала с деревьев недозрелые фрукты – но никогда не жаловалась на боль в животе. Она перебегала дорогу, даже не задумываясь о проносящихся мимо автомобилях и велосипедах. Сурайя залезала на слишком высокие для неё деревья и часто с них падала – но всякий раз приземлялась на ноги. А однажды, ковыряясь в муравейнике, когда разъярённые огненно-красные муравьи, щекоча лапками, но ни разу не укусив, поползли по её телу, Сурайя захихикала. Так в беспечности она проводила дни, уверенная, что ей всё нипочём.

Эта работёнка оказалась тяжелее всего, что когда-либо делал дух: приглядывать и переживать за будущую хозяйку, которая совсем не бережёт себя и постоянно, ежесекундно пребывает в движении. Он уже по меньшей мере трижды испытывал мучительное искушение наложить на неё связывающее заклинание. Прилипни её руки и ноги к телу – и они оба смогли бы наконец присесть и перевести дух. Вот только Сурайя никогда не задерживалась на одном месте подолгу, и у него не было и шанса.

Возьмём, например, сегодняшний день. Он уже спас Сурайю от укуса бродячего пса, когда она попробовала взъерошить ему шерсть. Оттащил её от ливневой канализации, куда девочка непременно бы провалилась. Отогнал от её лица ос, когда она вытянула шею, чтобы поближе рассмотреть их гнездо, при этом ненадёжно держась за раскачивающуюся ветку дерева.

Раз или два он замечал, что тёмные глазёнки смотрят в его сторону, и замирал. Он ждал не дыша, почувствует ли Сурайя его присутствие (и если да, догадается ли, что он такое), но этого всё не происходило. А ещё пару раз его охватывало непреодолимое желание показаться ей. Ему бы только сказать Сурайе, чтобы ОНА НИЧЕГО НЕ ТАЩИЛА В РОТ С ЗЕМЛИ. Однако он никак не решался.

Однажды они даже повстречались. Всё потому, что Сурайя заметила его в обличье кузнечика в траве. Она попыталась поймать духа, весело хихикая, пока он удирал от неё наиогромнейшими прыжками, на которые был способен. Кровь стучала у него в висках: он изо всех сил старался увернуться от потных ладошек, которые имели обыкновение сжимать не слишком-то бережно (Сурайя обожала насекомых и зверей, но порой её любовь была чрезмерной). К счастью, ему удалось унести ноги и не пришлось обороняться каким-нибудь жутким способом. Однако они были на волосок от катастрофы.

Как-то вечером Сурайя наконец успокоилась, и дух смог взять передышку. Он сидел возле неё за старым каменным столом под плюмерией в палисаднике. Волосы девочки прилипли к потному лицу и шее, а она всё корпела над листом бумаги. Пухлые пальчики держали сиреневатый мелок, повсюду вокруг были разбросаны белые цветы. Кузнечик потёр тонкие ноги, лениво гадая, что можно рисовать так сосредоточенно, высунув от усердия язык. Впрочем, так случалось всякий раз, когда девочка была чем-то поглощена. Из носа у неё то и дело текло – Сурайя простудилась, когда плескалась на рисовой плантации, и чудо, что ещё избежала встречи с несколькими агрессивными змеями, притаившимися в воде, – и она неистово шмыгала, втягивая сопли обратно.

– Сурайя, – позвали её из дома.

Призрак видел, как маленькое тельце тотчас напряглось. Так было всегда, когда Сурайя слышала ЭТОТ голос. В двери показалась женщина. Она мало изменилась за годы с тех пор, как дух впервые её увидел, и по-прежнему оставалась для него загадкой. Он знал лишь, что она учительница. Это объясняло её строгую манеру держаться, меловую пыль, липнущую к её одежде, словно белёсые тени, резкий едкий запах мази «Тигровый бальзам», которой она щедро натирала спину и плечи, болевшие после долгого дня в классе. Время от времени дух выпускал щупальца и изучал разум женщины, пытаясь её понять. Однако находил лишь отголоски одиночества и множество запертых дверей. И всё же порой ей было тяжело держать их на замке. Иногда она смотрела на Сурайю, и в её взгляде проглядывала нежность – тогда женщина протягивала руку и гладила волосы дочки. В такие моменты дух смотрел на неё и думал: «А вот и ты». Такие мгновения были редки – всё же случались достаточно часто, чтобы он размышлял об этой женщине, ведьме и их истории, о тех письмах и о том, как её почерк петлял и закручивался, чтобы вывести ту последнюю сухую строчку: «Не пиши нам больше». Сказать по правде, этих мгновений хватило, чтобы его самую малость кольнуло сочувствие. Он сомневался, что подобное ощущение ему по нраву. Как ни крути, духи созданы не для сострадания.

– Домой, Сурайя, – снова окликнула дочку женщина, высокая и бледная. – Пора обедать.

– Иду! – Девочка схватила со стола рисунок и, побежав, чуть не упала – так она спешила. – Смотри, мама! – сказала она гордо, размахивая мятым листом. – Это тебе!

Дух вытянул шею, но не смог разглядеть рисунок.

– Очень мило, – произнесла женщина. Казалось, будто она тюбик, из которого выдавили последнюю каплю пасты, оставив его абсолютно сухим и пустым. – А теперь иди поешь. – Она остановилась, чтобы взглянуть на ноги Сурайи, которая, как обычно, была без обуви. – Не забудь сперва помыть ноги, они грязные. – Женщина повернулась и зашагала прочь, лист порхнул на землю вслед за ней.

Плечи Сурайи поникли, и в их покатых линиях призрак увидел тяжкий груз печали и разочарования. И место, где у духа должно было быть сердце, заныло от боли за девочку. Сколько раз за эти годы ему отчаянно хотелось ей показаться – однако он всегда себя сдерживал. Пожалуй, девчушка ещё слишком мала. Но ему не терпелось стать видимым, чтобы им командовали. Чтобы она отправила его в большой мир претворять её волю. И если быть честным с самим собой, он стремился защитить Сурайю и её хрупкое человеческое сердце от жестоких, грубых пальцев мира, который явно вознамерился стереть её в порошок. «Это совершенно естественно, – успокаивал он себя. – Пелеситу необходим хозяин, а хозяина нужно защищать. Здесь нет ничего странного».

– Поскорее, Сурайя, – на этот раз в голосе прозвучала нотка нетерпения.

– Иду!

Прежде чем проследовать за ней в прохладный уголок дома, дух остановился посмотреть на детский рисунок. Два сиреневатых силуэта, высокий и маленький, держались за руки в лучах ярко-жёлтого солнца. У высокого был аккуратный круглый пучок. У маленького – широкая улыбка. И в этих разноцветных почеркушках он увидел лишь одиночество.

«Время пришло, – подумал он. – Пора ей узнать обо мне».

Той ночью, пока девочка за час до сна растянулась на полу, рисуя новые картинки, дух расхаживал взад-вперёд по подоконнику её комнаты, пытаясь успокоиться. Он не понимал, почему горло сжалось и пересохло. И почему его пещеристая грудь будто наполнилась тысячью бабочек, отчаянно хлопающих крыльями. Ему хотелось, чтобы они перестали. «Пелеситу нужен хозяин, – сказал он себе твёрдо. – Она должна узнать о тебе».

Вот почему он медленно размотался из маленького тела кузнечика, поднимаясь, словно дым, вырастая и разбухая до своей истинной величины. Он предстал перед ней, тёмный как ночь, с рогами и в чешуе, во всей своей пугающей красе.

Однако Сурайя чуть приподнялась и посмотрела на него с тем же неприкрытым любопытством, которое она проявляла ко всему вокруг.

– Привет, – сказала она, вытирая мокрый нос тыльной стороной ладошки, которую тут же вытерла о розовые пижамные штаны.

Дух застыл в нерешительности. Он вдруг почувствовал себя совершенно не в своей тарелке.

– Привет? – Голос прозвучал визгливо. Дух покраснел и прочистил горло. – То есть… привет.

– Ты кто?

Он выпрямился и вдохнул. Настал великий момент.

– Я тёмный дух, – объявил он весьма важно. – Твоё достояние. Наследство, оставленное тебе бабушкой. Я в твоём подчинении. Я сокрушу твоих врагов. Я…

– Что такое «следство»? – Большие карие глаза девочки были полны вопросов.

Призрак осел и вздохнул.

– Я… подарок, – произнёс он наконец. – От бабули. Она отправила меня приглядеть за тобой.

– У меня есть бабуля?! – В этот раз её глаза округлились, переполненные восторгом.

– Уже нет, – сообщил он мягко, и Сурайя ссутулилась. – Но теперь у тебя есть я.

От этих слов девочка просияла.

– Точно, – радостно кивнув, сказала она. – У меня есть ты, и мы можем дружить и вместе играть. Только мама не захочет, чтобы мы играли ночью. Мне скоро ложиться…

Было нелегко прервать такой поток слов, но дух превзошёл сам себя.

– Я не какой-нибудь там товарищ по играм, – произнёс он надменно. – Я пелесит. Сделаю всё, что прикажешь. И смогу тебя защитить.

Девчушка вытаращила глаза:

– Ууу, так ты как джинн? Или… моя ФЕЯ-КРЁСТНАЯ?

– Я не исполняю желания, – торопливо заметил дух. – И твоя мама не должна обо мне узнать. Нельзя ей говорить, понимаешь? Я буду твоим секретом. – Высокая женщина с суровым лицом, казалось, не сильно-то интересовалась миром дочери. Однако дух был вполне уверен, что для неё, как и для большинства родителей, пелесит – полная противоположность феи-крёстной. «Феи-крёстные! Им бы не пришлось по вкусу подобное знакомство», – подумал дух, возмущённо фыркнув. Он такое мог о них рассказать…

– Моим СЕКРЕТИКОМ?

– Только твоим и ничьим больше. Иначе меня у тебя отнимут.

– Мы этого не хотим, – сказала девчушка серьёзно. – Мы ведь только встретились.

Дух улыбнулся ей свысока.

– Верно, – сказал он. – Совсем не хотим.

– А как тебя зовут?

– Зовут?

– Агаааааа, – Она растянула один слог настолько, что тот стал похож на целых шесть. – У каждого есть имя. Смотри… – она указала на тряпичную куклу рядом с собой. – Это Нана. А тот Бинго, а вон там Ариэль, как принцесса. А это Салома, как красивая леди в скучных старых фильмах, которые любит мама[3]. Только я зову её Салли – Салома слишком длинно. А тут Сурайя Вторая. Она будет править королевством после меня, а здесь…

Она всё тараторила, но дух едва её слышал. Никто, насколько ему хватало памяти, никогда не спрашивал его имя. Ведьма всегда обращалась к нему на «ты». Например: «Ты! Иди и сгнои банановый урожай фермера». Или: «Ты! Мне нужно, чтобы ты всю ночь насылал на эту женщину кошмары, чтобы она проиграла сопернице в конкурсе красоты».

Сурайя ненадолго замолчала, набирая воздуха, и пока она не продолжила, он быстро заговорил:

– У меня нет имени.

Она изумлённо ахнула:

– Нет?!

– Я… я так думаю. – Духа это странным образом смутило. Ему даже пришлось напомнить себе, что у его братии нет чувств.

– Это ничего, – сказала Сурайя. Она протянула ручонку и утешительно похлопала его по чешуйчатой лапе. – Я придумаю его для тебя. Я в этом СУПЕРХОРОША и всем своим игрушкам дала имя сама. И оранжевому коту, который приходит украсть со стола жареную рыбу. Его теперь зовут Чомел.

– Чомел?

– Значит «милый», – объяснила девочка серьёзно, будто он не знал. – Потому что он милый. – Она наклонила голову набок и, хмурясь и высунув язык, смотрела на него в упор. Кулачок по-прежнему сжимал ярко-розовый мелок. Духу всё ещё было не по себе. Он знал: имена нужны, чтобы придавать форму расплывчатым очертаниям, делать неизвестное частью удобной реальности. Дух не был уверен, что ему понравится зваться «милым». Как вдруг Сурайя просияла. – ЗНАЮ! – воскликнула девочка радостно. «Пожалуйста, только не Чомел, пожалуйста, только не Чомел, пожалуйста, только не Чомел…» – Ты будешь… Розик.

– РОЗИК?! – Куда уж хуже.

– Да! – Она забралась на кровать и запрыгала на ней. – Розик!

– Я тёмный дух, – произнёс пелесит в отчаянии. – Могущественное создание. Носитель вековой мудрости. Нельзя, чтобы меня звали РОЗИКОМ!

– Но это твоё имя! Розик!

Он тяжело опустился на пообтрепавшийся ковёр и вздохнул:

– Но ПОЧЕМУ Розик?!

– Потому что, – Сурайя метнула на него такой уничижительный взгляд, что дух устыдился своего вопроса. – Это мой любимый цвет. Розовый. – Она съехала с кровати и подбежала погладить духа по щеке. – Ты к нему привыкнешь, – сказала Сурайя. – Хорошее имя! Очень хорошее. Возможно, самое-самое лучшее из всех, что я придумывала.

– Полагаю, не хуже прочих.

Снаружи послышались лёгкие, быстрые шаги мамы Сурайи.

– Быстро прячься! – шепнула Сурайя, и дух, известный теперь как Розик, быстро уменьшившись до размеров кузнечика, запрыгнул в карман пижамы, который для него оттопырила Сурайя.

В тот же миг дверь распахнулась.

Женщина, заметив блестящие глаза и разгорячённые щёки дочери, поджала губы:

– Чем это ты тут занимаешься?

– Ничем, мама, – ответила Сурайя. – Просто рисую.

Женщина оглядела комнату, словно что-то искала. Дух почувствовал, как пальчики Сурайи осторожно прикрыли карман.

Наконец, ничего не найдя, женщина посмотрела на Сурайю:

– Ну что ж, пора в кровать. Иди почисти зубы. И вымой ноги, иначе приснятся кошмары. Не забудь прочитать дуа[4].

– Хорошо, мама.

Женщина вернулась в коридор и поспешила в гостиную, где её ждала стопка тетрадей, которые предстояло проверить перед моргающим телевизором. Она сидела там долго, очень долго – и ни разу не улыбнулась, даже когда закадровый смех звучал неестественным гоготом поверх нелепых выходок на экране. Её красная ручка деловито черкала и писала, пока Сурайя и Розик спали на узкой кровати.

– Расскажи мне про бабушку, Розик.

Они лежали в постели, свернувшись в клубок. Снова наступил сезон дождей, и по окну не переставая барабанила тоскливая ночная морось. В темноте Розик различал лишь контур головы, лежащей у него на плече.

– Снова, дитя? – Сурайя то и дело спрашивала про ведьму, и запас историй у него почти иссяк.

– Пожалуйста, Розик!

Он вздохнул:

– Как пожелаешь. – Дух закрыл глаза и призвал воспоминания о ведьме. Они казались слабыми, как дым от пламени свечи. – Твоя бабушка была маленькой женщиной, круглой и пухлой, с гладкой, без острых углов фигурой. Когда она улыбалась, её лицо сморщивалось и глаза превращались в две тоненькие чёрточки.

Он не стал добавлять, что эта улыбка возникала на её лице, только когда ведьма становилась виновницей какого-нибудь несчастья. Дух частенько подправлял истории в голове, прежде чем пересказать их Сурайе. Он давно решил, что девочке ни к чему знать про очередного не соответствующего ожиданиям родственника. Сурайе таких и без того хватало: начиная со странной отстранённой матери и заканчивая мёртвым отцом.

Сурайя улыбнулась:

– Расскажи-ка ещё раз историю про джамбу.

Эта была её любимой.

– Как-то раз возле сада твоей бабушки стоял мальчишка. В саду у бабушки росло большое дерево джамбу. Настолько большое, что некоторые ветви протянулись за забор. А какие чудесные были плоды: ярко-красные, хрустящие, сочные. – Розик почти чувствовал сладкий запах дерева джамбу в полном цвету. – Мальчишка, задрав голову, смотрел на дерево округлившимися от голода глазами. Бо́льшую часть урожая твоя бабушка собрала, а один колокольчик-джамбу пропустила. Он висел почти на самой верхушке – слишком высоко, чтобы мальчик мог его достать. Твоя бабушка развешивала на верёвке бельё и, увидев, как мальчишка смотрит наверх, поняла, о чём он мечтает. Но сама она не могла дотянуться до плода и была слишком стара, чтобы лазить по деревьям – с её-то больной спиной и дрожащими коленями.

– И что же она сделала? – в голосе Сурайи слышалось смешливое предвкушение, ведь она прекрасно знала, что будет дальше.

– Она махнула рукой, – сказал Розик, – и одна из веток зашевелилась. – Сурайя прыснула и тут же подавила смех, пока мама не услышала. Ей же было велено спать. – Ветка медленно потянулась к джамбу, сорвала его тонкими древесными пальцами и передала фрукт ветке под собой, которая протянула его следующей – и так далее, и так далее, пока наконец самая нижняя ветка не вручила плод мальчику. У парнишки от изумления и радости отвисла челюсть. «Спасибо! – ахнул он, посмотрев сначала на дерево, затем на твою бабушку. – Спасибо!» А она в ответ лишь поднесла палец к губам и подмигнула ему, после чего, спасаясь от жаркого полуденного солнца, вернулась домой. – Дух замолчал.

Из коридора доносился бубнёж телевизора. Этот старый ситком был маминым любимым: «Тебе и не сказали, что жизнь будет такой».

Сурайя довольно вздохнула:

– Обожаю эту историю.

– Знаю-знаю. – Он ни разу не рассказывал ей, что случилось после, пока он наблюдал, спрятавшись среди длинных стеблей травы. Мальчишка нетерпеливо откусил от джамбу, о котором так горячо мечтал. Послышался удивлённый, испуганный вскрик, а за ним тяжёлое влажное «плюх» (фрукт бросили на землю). Парнишка отвернулся, и его стошнило в кусты. В воздух поднялся отвратительный кислый запах, который держался ещё долгое время после того, как мальчишка, обливаясь слезами, побежал домой.

Розик не сказал, как трудно было склонить ту толстую древесную ветвь. Что он чувствовал, зарываясь в густую сладость джамбу и превращая её в гниение и распад. Как кишели в мякоти личинки.

Он убедил себя, что ей не обязательно знать. Что это не важно.

«Я буду здесь для тебя, – голосил телевизор. – Ведь и ты всегда рядом со мной».

Сурайя рядом с ним заснула.

Глава третья. Девочка

СКОЛЬКО СУРАЙЯ СЕБЯ помнила, их было двое: она и мама. Они слонялись по старому деревянному дому, плавно раскачивающемуся от легчайшего дуновения. Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять: так быть не должно. Что в семьях, населяющих книжки с картинками и ярко раскрашенные мультфильмы по телевизору, обычно больше двух человек.

– Где мой папочка? – как-то раз спросила она маму. Ей тогда почти исполнилось четыре, и она всё ещё запиналась о слова. Сурайя нетерпеливо ёрзала, пока мама расчёсывала её спутавшиеся волосы и усмиряла непослушные пряди в сдержанные косички. – У всех остальных есть папы. Папа Марьям водит большой грузовик. У папочки Адама усы. Папа Кираны купил ей новую куклу с настоящими волосами, которые можно причёсывать. – Нижняя губка девочки огорчённо выпятилась. Как несправедливо, что у неё нет того, кто катал бы её на большущем грузовике или покупал игрушки (а вот без усов она, пожалуй, могла обойтись).

Мамины руки на мгновение замерли, неуверенно зависнув у шеи Сурайи.

– Он умер, – произнесла она наконец. – Твой папочка мёртв.

– Что такое «мёртв»?

Сурайя не видела маминого лица, но когда та ответила, голос её был сухим и резким, словно удар прутом:

– Это когда люди уходят и уже не возвращаются, а ты никогда их больше не видишь.

Сурайя молча обдумывала услышанное. Она морщилась, когда ловкие мамины пальцы оттягивали волосы, от чего по коже головы пробегали крошечные укольчики.

На следующий день в подготовительном классе не оказалось миссис Чау. Её живот потихоньку рос долгие месяцы. Девяти вверенным ей малышам, среди которых была Сурайя, сообщили, что миссис Чау какое-то время не будет и что пока ими займётся другой учитель.

– Да, Сурайя? – спросила мисс Амина, увидев, как та тянет руку.

– Она не вернётся, потому что она умерла? – громко спросила Сурайя.

За этим эпизодом последовал звонок домой, и с её матерью серьёзно поговорили. Сурайя не впервые выдавала подобное в классе. Учительница вежливо заметила, что из-за неё другие дети чувствуют себя неуютно.

Мама была недовольна.

К пяти годам Сурайя поняла, что отличается от остальных. Никто никогда не говорил этого вслух (по крайней мере, при ней), однако различие было легко измерить. Оно исчислялось в сантиметрах между Сурайей и другими детьми, когда они сидели на разноцветных скамейках за обедом. В секундах, которые тянулись, когда учительница велела разбиться на пары (когда никто не брал Сурайю за руку, сердце стучало так сильно, что её почти трясло). В двадцати дополнительных минутах, которые она проводила в одиночестве, когда всех остальных уже забрали под радостный галдёж родители, или бабушки с дедушками, или няни, или служанки (маме нужно было закончить работу в начальной школе, где она преподавала). В количестве баджу курунг[5], лежащих в шкафу, и комплектов, сшитых мамой из дешёвого хлопка, которым она закупалась в большом городе. Одежда Сурайи сильно отличалась от ярких юбочек, платьиц и футболок с мультяшками, которые носили другие девочки.

Сурайя изо всех сил старалась не обращать на это внимания. «Тут как с дурианом», – говорила она себе. Некоторые люди, вроде её мамы, обожают сливочно-жёлтую мякоть колючего зелёного фрукта. Другие же, как сама Сурайя, считают, что у него запах и вкус вонючих пяток. «Плод на любителя, – пожимала плечами мама, когда Сурайя морщила нос от невыносимого душка. – Со временем распробуешь».

Возможно, она такая же. Дуриан в человеческом мире. Девочка без друзей. Быть может, однажды люди её полюбят. Вероятно, она просто не встретила своих.

Однако, находясь в ожидании, Сурайя не сидела сложа руки. Дел было невпроворот: буквы в книгах только начали складываться в слова, создавая восхитительные истории, которые девочка могла открывать для себя снова и снова. Сцены и персонажи, которых она воображала в голове, с помощью цветастых мелков принимали форму на бумаге из старых тетрадей, лист за листом. Тетради мама приносила специально для неё. А когда Сурайя заканчивала читать и рисовать – оставались деревья, чтобы лазать. Рисовая плантация, чтобы плескаться. Жуки, чтобы узнавать новое. Фрукты, чтобы срывать с веток. И грязь, чтобы лепить куличики.

Поэтому, когда появился Розик, выбравшись из крошечного тельца кузнечика, чтобы предстать перед ней в истинном обличье, она посмотрела на него с тем же неприкрытым любопытством, как и на всё вокруг, и улыбнулась. К тому моменту, когда дух предложил ей зёрнышко дружбы, одиночество уже подготовило плодородную почву. Сурайя закопала семечко глубоко в сердце, и оно пробивалось и прорастало, пока не заполнило девочку, сплетая разбитые кусочки воедино и делая Сурайю цельной.

– Мам, расскажи мне о бабушке, – попросила Сурайя как-то вечером. Рисуя за кухонным столом, она перебирала фломастеры, ища идеальные цвета для единорога. Мама тем временем готовила ужин.

Казалось, эта мысль терзала Сурайю уже целую вечность. Как математика, которая давалась ей в школе не без труда (Сурайя как раз училась вычитать и не испытывала при этом особого восторга). Если у неё когда-то была бабушка, как сказал Розик, почему мама никогда о ней не говорила? Почему не было ни историй, ни фотографий? Она решила, что единственный способ это выяснить – спросить.

Когда слова сошли с языка, мама перед ней и Розик в кармане одновременно застыли.

– У тебя нет бабушки, – ответила наконец мама. Она стояла к Сурайе спиной. Нож вдруг опять пришёл в движение. Размеренное «клац-клац-клац» вновь застучало по деревянной доске: мама нарезала лук с морковью для курицы «маса кичап».

Сурайя нахмурилась.

– Не-воз-мож-но, – проговорила она. Девочка недавно узнала новое слово и очень старалась, произнося его осторожно и с превеликим удовольствием. – Бабушки есть у всех. Не может быть, что у тебя нет мамы.

– Разумеется, она была, – ответила мама. – Но её больше нет. Уже очень давно.

– Она умерла? – Теперь, в полные пять, Сурайя понимала, что такое смерть. Она уже выросла из четырёхлетней малышки.

– Да.

– Но какой она была? – Сурайя с интересом наклонилась вперёд. Рисунок был забыт, незакрытые фломастеры постепенно высыхали на столе. – Как выглядела? Каким было твоё детство? Вы…

Сурайе пришлось замолчать: мама со стуком положила нож на тумбу и, резко повернувшись, посмотрела на нее. В это мгновение она напоминала небо перед самым началом дождя на рисовой плантации: тёмное и мрачное из-за сгустившихся грозовых туч. Однако когда мама заговорила, голос был спокойным и ровным. Каждое слово разрезало воздух, словно нож, которым она только что работала.

– Мы не говорим о твоей бабушке, – сказала она.

И речь о ней и правда больше не заходила.

Глава четвёртая. Девочка

– А ЧТО ТЫ СЕЙЧАС РИСУЕШЬ? – спросил Розик, карабкаясь на край записной книжки Сурайи, чтобы в неё заглянуть.

Сурайе исполнилось восемь. Она была высокой и худощавой. От постоянного пребывания на солнце кожа приобрела красновато-коричневый оттенок. На губах играла широкая улыбка. Тёмные волосы падали на страницы блокнота. Она склонилась над ним на кровати, быстро водя ручкой. Сурайя в последнее время не использовала ни карандаш, ни мелки: только чёрную пасту. «А если ошибёшься?» – спрашивал Розик, но она лишь отмахивалась: «Никакие это не ошибки, а новые возможности».

– Тсс, Розик, – произнесла она рассеянно. – Не отвлекай, – Сурайя видела рисунок, даже когда закрывала глаза. Словно он был выжжен на внутренней стороне век. Она знала, что, если сосредоточится, сможет перенести его на бумагу.

Розик пожал плечами.

– Как пожелаешь, – сказал дух, устраиваясь на подоконнике в лучах солнца. Кузнечик вытянул длинные ноги, чтобы тепло укрывало всё тело.

Сурайя была настолько увлечена движением ручки, ловко выводя подводный мир бурлящего океана и изгиб мерцающего русалочьего хвоста, что не сразу уловила доносящиеся в открытое окно звуки. Подняв наконец глаза, она увидела вдалеке стайку деревенских ребятишек – мальчишек и девчонок примерно своего возраста. Они неуверенно ехали среди деревьев на подержанных велосипедах, которые пока ещё были им не по росту. Этих детей она знала с самого рождения. Кирана с широкой улыбкой и копной тёмных кудряшек; низенькая Ариана с короткой стрижкой, беспрестанно шмыгающая носом. Эти двое вечно ходили под ручку и шёпотом делились друг с другом секретами. Айман, старший брат Арианы, с лохматой головой и постоянно меняющейся картой шрамов и синяков, полученных во всевозможных приключениях. Дэвид, который однажды прославился, прогнав змею с площадки, подальше от компании испуганных малышей. И Фэрис, который как-то безуспешно попытался взять Сурайю за руку в очереди за мороженым, а потом старательно отводил глаза при встрече.

Отбросив велосипеды в сторону, они смеялись и вопили так беззаботно, что Сурайя вздрогнула. Грудь пронзила странная боль. Она видела этих детей каждый день. Сидела с ними в классе. Знала их имена, семьи, болячки на коленках. Вот только в её присутствии не было такого духа товарищества, беззаботной дружбы, которой они делились сейчас. Кирана склонила голову к Ариане. Дэвид запросто положил руку на плечо Фэрису. Айман сыпал шутками, веселя компанию. На мгновение Сурайя представила себя рядом с ними и задумалась, каково быть одной из них.

Розик соскочил с подоконника и запрыгнул к ней на кровать.

– Сурайя.

– Хмм? – Она едва обратила на него внимание, продолжая витать в облаках и наблюдать за детьми, играющими среди деревьев в догонялки.

– Сурайя.

– Что, Розик? – Она взглянула на него. – Проголодался?

– Нет. Ты знаешь, я не ведаю голода. Я дух. Твоя кровь нужна лишь для привязки.

– Точно, – кивнула девочка. С последней прошла всего пара недель. Забавное дело: в первый раз Сурайя представляла привязку как магический ритуал. Она ждала разноцветных искр, электричества, проносящегося по венам, и ощущения чего-то грандиозного. В действительности же привязка скорее напоминала чистку ушей: раздражающая необходимость, мелкое неудобство, которое нужно пережить, чтобы всё и дальше шло свои чередом. – Тогда в чём дело? – Она снова склонила голову над блокнотом, пытаясь прогнать упрямое, протяжное послевкусие тоски на сердце.

– Послушай. Сурайя. СЛУШАЙ. Почему ты никогда не играешь с другими детьми?

– Что? – Она посмотрела на Розика чуть нахмурившись. – О чём это ты?

– Ну… – Дух почесал за усиком длинной ногой. – Сколько я рядом – ни разу не видел, чтобы ты играла с другими детьми. Мы всегда вдвоём.

Сурайя ему улыбнулась:

– Мне никто, кроме тебя, не нужен, Розик. – Это было не совсем так. Однако ложь того стоила: дух поднял голову чуть выше, польщённый и гордый. – К тому же, – продолжила Сурайя, поворачиваясь к блокноту, – другим детям я не очень-то нравлюсь. Они думают, что мне всё сходит с рук, раз моя мама учит дисциплине. И что меня она точно не станет наказывать, и всё в таком духе. А ещё боятся, что я наябедничаю и у них будут неприятности. А я думаю, они просто считают меня чудно́й, а мои рисунки – странными. – У Сурайи ухнуло в животе, когда она представила, как её работы выставляют на всеобщее обозрение, и она прижала альбом к груди.

– Твои рисунки не странные. Они потрясающие.

Сурайя шмыгнула носом:

– Ерунда. Да и вообще – кому нужны эти друзья! – И в этот момент она говорила с полной уверенностью.

Розик промолчал, но Сурайя знала: он продолжает думать об этом. Дух имел обыкновение играть усиками, когда погружался в размышления. Сродни тому, как она переживала свои чувства на бумаге. Сейчас, например, утолщённые линии и то, как Сурайя прижимала ручку к листу, указывали: отношение сверстников задевает её сильнее, чем она готова признать. Творчество Сурайи было правдивым даже в те моменты, когда сама она пыталась юлить. Вздыхая, она продолжила рисовать. Язык чуть высунулся: девочка сосредоточилась на завитках и волнах струящихся русалочьих волос. Краешком глаза она видела, что Розик снова запрыгнул на подоконник и глядит в окно на компанию друзей. Присмотревшись к нему повнимательней, можно было заметить, как усики слегка дёрнулись вперёд. Всего единожды. Вот только Сурайя не обратила внимания.

Вдруг смех на улице сменился испуганными криками. Сурайя выронила ручку, резво спрыгнула с кровати и подбежала к окну узнать, что происходит. В воздухе роилось столько комаров, что они закрыли собой солнце и их тени погрузили поля во тьму. Жужжание было таким громким, что напоминало шум комбайнов на рисовой плантации. Полчище перемещалось быстро и уверенно, надвигаясь на ошеломлённых детей, пока наконец их не окружило. На мгновение мир замер. Словно все и всё вокруг задержали дыхание в ожидании того, что последует дальше. А затем комары ринулись на несчастных. Начался пир: насекомые, впившись в обнажённые участки плоти, наслаждались кровью. Руки, ноги, лица, шеи, уши – всё, что не было прикрыто одеждой, стало их законной добычей. Дети всё кричали и кричали, а Розик смеялся.

На лице Сурайи застыла маска ужаса.

– Розик. – Дух повернулся, и в его глазах она увидела тёмный злорадный восторг, от которого кровь стыла в жилах. – Розик, прекрати, – голос девочки дрогнул от страха. И именно оторопь рассеяла злорадство в его глазах. Он махнул усиками – и комары улетели прочь так же внезапно, как появились, оставив потрясённых всхлипывающих детей покрываться ярко-красными шишками и волдырями. Бедняжки врассыпную бросились домой, зовя матерей и расчёсывая укусы, которые уже начали невыносимо зудеть.

– Это… сделал ты?! – прошептала Сурайя. Сердце колотилось так сильно, что сотрясалось всё тело. Розик медленно кивнул, избегая её взгляда. – Что ты такое?!

– Твой друг, – произнёс Розик мягко. – Я твой друг.

Это правда? Розик её друг? Если да, почему она никогда раньше не видела эту его сторону? Эту тьму, эту жестокость? Он скрывал её от Сурайи? Или (шёпот вины скрутил живот) тьма была здесь всё время, а Сурайя просто предпочитала её не замечать? Она прижала ладонь к виску, словно могла таким образом успокоить скачущие мысли.

– И зачем ты напал на них? – спросила она наконец.

– Ты моя хозяйка, – ответил Розик твёрдо. – И я поклялся тебя защищать. А они тебя обижали. Я проучу любого, кто делает тебе больно. Скажи лишь слово.

Всего на мгновение Сурайя позволила себе представить сладость мести. То, как отплатит каждому ребёнку, который когда-либо её не замечал, дразнил, не брал в расчёт. Как обидчики почувствуют то же, что пережила она.

А затем вспомнила морщинки в уголках глаз Кираны, когда та улыбалась. И какой была на ощупь рука Фэриса, когда он робко коснулся её ладони. У Сурайи пересохло во рту. Она выпрямилась во весь рост и сделала глубокий вдох, успокаиваясь.

– Никогда. НИКОГДА БОЛЬШЕ. Этого не делай. – Руки по бокам сжались в кулачки. Глаза наполнились слезами, но ярость в голосе была огромной и устрашающей. Дух впервые сжался перед ней, словно пытаясь спрятаться. – Слышишь меня, Розик? Никогда в жизни. Не хочу, чтобы ты обижал других, даже ради меня.

– А если ты будешь в опасности? – заспорил Розик. – Если спасти тебя можно будет, только навредив кому-то?

– Что ещё за опасность, в кото…

– Ну а если?

– Ладно! – Сурайя всплеснула руками. – Идёт. Если я в страшной опасности, если настал конец света, если тебе нужно спасать меня из лап смерти – можешь вредить. – Она не сдержала раздражённой усмешки. – Но только в этом случае. Слышишь? – Кузнечик кивнул. Он по-прежнему не отрывал глаз от пола, словно боялся, что гнев хозяйки может его испепелить. – Скажи вслух. Я хочу это услышать.

– Я больше никогда никому не наврежу, – произнёс Розик, – если тебе ничего не угрожает. И, – добавил он поспешно, – если ты сама меня не попросишь.

Она вскинула подбородок и пристально посмотрела на него:

– Я ни за что о таком не попрошу. Никогда!

В ту ночь Розик и Сурайя впервые спали бок о бок, а не свернувшись клубком. Они лежали всего в нескольких сантиметрах друг от друга – однако расстояние было достаточным, чтобы по ощущениям между ними простёрлась целая пропасть.

Глава пятая. Дух

– НЕ ПОНИМАЮ. РАЗВЕ это проблема?

Они растянулись рядом на гладких плитках кухонного пола. И в голову не придёт улечься там, пока не поймёшь, что это самое прохладное место в доме, который раскаляется и мерцает в полуденном зное.

– Ещё какая, – произнесла Сурайя тихо. – Я туда не хочу.

– Но это хорошая возможность для тебя, понимаешь? Школа побольше. Учителя получше. – Розик перевернулся, прижавшись к холодной плитке спиной, и довольно вздохнул. – Разве ты не этого хочешь?

– Я счастлива здесь. – Тёмные волосы Сурайи рассыпались по полу вокруг неё, словно нимб. На лице со вчерашнего дня застыла гримаса, которая появилась, когда мама сказала:

«Поскольку ты справилась с экзаменами на ура, думаю, тебе стоит перейти в городскую школу. – Она расправила ладонями складки поношенного баджу курунг, стараясь не смотреть дочери в глаза, округлившиеся от изумления, сменившегося нарастающим ужасом. – Деревенская школа слишком проста для тебя. Уж я-то знаю, ведь я там преподаю. Преодоление трудностей – лучший способ расти и развиваться». Сурайя долгое время молчала, сосредоточенно ковыряясь в тарелке рыбного карри с рисом. Когда она всё же заговорила, голос был тихим: «Когда?» – «В первый день занятий, вместе со всеми. Через две недели». Мама встала и принялась перекладывать остатки карри в герметичный пластиковый контейнер и протирать столешницы влажной тряпкой. «А как я туда доберусь?» – «Сядешь утром на школьный автобус. В паре шагов остановка, через которую он проезжает». – «Сама?!» Розик услышал, как голос девочки неуверенно дрогнул, и понял: мама тоже это заметила. Она раздражённо щёлкнула языком, массируя затёкшую шею: «Всего сорок минут езды. Пустяки. Тебе ведь уже двенадцать. В этом году исполнится тринадцать. Ты почти взрослая, достаточно большая, чтобы позаботиться о себе».

На этом разговор был закончен, и с тех пор Сурайя всё время хмурилась.

– Всего сорок минут, – мрачно пробормотала Сурайя, распластавшись теперь на кухонном полу. – Считай, в нескольких световых годах отсюда. Там я буду ещё большим изгоем, чем здесь.

– В новой школе есть шанс встретить новых друзей, – заметил Розик. По потолку в мудрёном танце с опаской кружили две ящерицы. Рептилии поглядывали то друг на друга, то на незадачливого жука, который ползал между ними.

– Учитывая мою историю, на это можно не рассчитывать. – Ящерка поменьше бросилась вперёд и прежде, чем вторая успела сообразить, убралась с добычей в тёмный угол. Соперница покрупнее осталась ни с чем. – Я была уверена, что жука поймает большая, – призналась Сурайя.

– Удача благоволит смелым.

Последовало молчание.

– Ладно, – сказала Сурайя. – Хватит. Я поняла. – Она повернула голову и посмотрела на него. – Ты ведь поедешь со мной? Будешь рядом всё время?

По его груди растеклось тёплое сияние, и дух улыбнулся сам себе. Тогда, в день комариного недоразумения много лет назад, их отношения пошатнулись. Он чувствовал, что Сурайя относится к нему всё более настороженно и тщательно продумывает каждый шаг в его присутствии. Словно он бомба замедленного действия. Призрак уже боялся, что их дружба никогда не станет прежней. К счастью, теперь выяснилось, что он глубоко заблуждался. Он по-прежнему ей нужен. Несмотря ни на что.

– Я привязан к тебе, – произнёс он мягко. – До конца.

Она кивнула и закрыла глаза.

Ящерицы застрекотали в темноте.

Глава шестая. Дух

ПОЕЗДКА НА АВТОБУСЕ тянулась долго. Большую её часть Сурайя проспала. Девочке было в новинку подняться до восхода, чтобы успеть на остановку к шести двадцати. И она такая оказалась не одна. Розик смотрел, как почти на каждом сиденье один за другим начинали клевать носом чистенькие школьники. Их убаюкивал монотонный гул двигателя. Устав смотреть на повисшие головы и стеклянные глаза, Розик выглянул в грязное окно. Зелёные холмы сменились кирпичными зданиями, а темнота раннего утра уступила свету дня.

Школа представляла собой просторное старое здание с изящными арочными окнами и ощутимой аурой тихой ветхости. Из претенциозной брошюры, которую Сурайя зачитала ему вслух, Розик знал, что это первоклассная школа для девочек, по части учёбы и спорта славящаяся своей звёздной репутацией. Список выпускников – созведие известных имён и популярных знаменитостей. Однако, насколько он мог судить, ярлыку «первоклассная» было не по силам скрыть отслаивающуюся краску на тяжёлых деревянных дверях кабинетов, шатающиеся на неровных ножках столы и стулья, моргающую лампочку в коридоре, намертво присохший к красной плитке на полу помёт летучих мышей, да и самих летучих мышей, частенько пикирующих из тёмных уголков высоко наверху, заставляя девочек вскрикивать.

Зал наполняла толпа возбуждённо болтающих учениц. Казалось, они встречали друг друга исключительно радостными визгами. От шума у Розика свело зубы. А Сурайе, судя по всему, было всё равно. Она аккуратно поправила школьный передник, потом выудила из рюкзака потрёпанный экземпляр «Излома времени»[6] и, привалившись спиной к стене и скрестив ноги, с удовольствием устроилась в углу почитать.

Когда Сурайя была помладше, её мать иногда приносила домой старые номера якобы образовательного детского журнала, на который была подписана школа. Одним из любимых разделов Сурайи была страничка «Найди отличия». Она хмурила лоб, изо всех сил пытаясь подметить каждое несоответствие между двумя картинками. Здесь недостаёт ветки у дерева, там лишний лепесток у цветка. Теперь Розик играл в ту же игру с развернувшейся перед ним сценой. Оглушающие писки других девочек – против молчания Сурайи. Яркая, новенькая, свежевыглаженная форма – против блеклой бесформенности передника Сурайи и белой рубашки, которую она под него надела. И передник, и рубашка были с чужого плеча: эти вещи отдала маме соседка, дочь которой из них выросла. Растянувшиеся за время носки, они висели на худощавой фигуре Сурайи, словно на вешалке.

Розик сам не понимал почему, но от этих отличий у него стянуло грудь и засосало под ложечкой. Выбрав в кармане рубашки Сурайи уголок поуютнее, он свернулся клубком и закрыл глаза. Учебный день такой долгий – почему бы не вздремнуть?

Он почти погрузился в сон, но вдруг почувствовал, как хозяйка напряглась, словно сжатый кулак.

– Сурайя? – Розик чуть высунул голову из кармана рубашки, собираясь разведать, что к чему. Сурайя по-прежнему смотрела вниз, видимо, сосредоточившись на книге. Розик уже собрался пожать плечами и юркнуть обратно в свой уголок, как вдруг обратил внимание, что пальцы девочки не перевернули страницу и слегка дрожат. Он медленно огляделся по сторонам и наконец заметил компанию девиц, ехидно поглядывающих в сторону его хозяйки и перешёптывающихся.

Они шушукались о ней.

Внутри у Розика заискрилась ярость, тёплая и яркая.

Девочки подначивали друг друга и хихикали.

– Только взгляните на её обувь, – театрально прошептала одна из них: достаточно громко, чтобы Сурайя и Розик услышали.

Сурайя смущённо завозила ногами, пытаясь спрятать их под чрезмерно длинной юбкой. Её школьные туфли были старыми и потрескавшимися. Липучки разлохматились и едва держались вместе. А прямо над мизинцем на левой ноге виднелась дырка. Сурайя попробовала скрыть посеревшую ткань под молочным мелом, купленным мамой. Она наносила его губкой-аппликатором слой за слоем до тех пор, пока белая жидкость не стекла по рукам, выплёскиваясь на траву. В результате туфли стали такими белыми, что почти ослепляли, – но и жёсткими, как дерево. И когда Сурайя ступала, мел трескался и осыпался крошками пыли.

Розик увидел, как на страницу книги упала слеза, затем ещё одна.

Девицы уже смеялись над Сурайей в открытую, показывая на неё пальцами. Искра гнева Розика превратилась в пламя. Ему пришлось схватить себя за усики, чтобы сдержаться и не наложить заклятье, чтобы потом об этом не пожалеть. Он уже видел похожих людей прежде, когда странствовал: таким нужно втаптывать других в грязь, чтобы самим возвыситься, им доставляет удовольствие причинять боль. Немало их приходило к порогу ведьмы в поисках способа навредить ближнему. Чего уж там – ведьма и сама не брезговала злыми заговорами, а потом долго и надрывно смеялась. Вот только Розику и в голову не приходило, что смеяться такие, как она, начинают ещё в детсве.

– Наверное, в кампонгах[7] так принято. Эй, деревенщина! – крикнули ей, но Сурайя не отрывала глаз от книги, отказываясь смотреть в сторону задир. – Эй, ты, в драных туфлях и тряпке вместо формы! – Очередные смешки. В этот раз Розик заметил, что Сурайя с силой прикусила губу: капля крови расплылась под зубами, и девочка поспешила её слизнуть. Внезапно книгу вырвали у неё из рук. – Что такое интересное ты читаешь, что не можешь ответить, когда к тебе обращаются, деревенщина? – Это явно была заводила. Длинные прямые волосы забраны назад в высокий хвост, стянутый белой лентой. Форма свежая и совершенно новая на вид. Туфли, хотя и из белой ткани, сшиты так, что напоминают балетки, а не скучные кеды на липучках или шнуровке, как у остальных. Блестящая золотая буква «К» на цепочке украшает ярко-розовый рюкзак.

– Я не поняла, что это вы мне, – ответила наконец Сурайя. Голос был спокойным и ровным. – Да и зовут меня не так.

– Тебя будут звать так, как я пожелаю, – Розик услышал «бух»: книгу швырнули на пол. – Может, Деревенщиной. Может, Вонючкой. Как мне будет угодно. Поняла? – Сурайя ничего не сказала, и «К» сощурилась. – Я спросила: «По-ня-ла?» – Одна из её подпевал, миловидная девочка с тёмной кожей и копной кудрей, с силой потянула Сурайю за длинную косу. Так сильно, что Сурайя вскрикнула, и на глазах выступили слёзы. И всё же Сурайя едва заметно кивнула. Этого оказалось достаточно, чтобы «К» унялась. – Вот и замечательно. – Девочка быстро наклонилась, и Розик почувствовал запах шампуня с ароматом жвачки и детского лосьона. – Тебе здесь не место, – прошептала она. – И я позабочусь, чтобы ты об этом не забыла.

Тут прозвенел звонок, знаменуя начало линейки, и девочки бросились врассыпную, чтобы построиться со своими классами. Сурайя встала чуть дыша, чтобы собрать вещи. В глазах застыли непролитые слёзы. Она быстро прошагала на своё место в шеренге, оставляя позади след из белой пыли.

К счастью, «К» и её подпевалы учились в другом классе. Розик почувствовал, как хозяйка расслабилась, погрузившись в привычную рутину школьного дня: новые учебники, новые учителя, новые знания. Разум Сурайи был губкой: казалось, ей всё равно, что в него закладывают, до тех пор пока можно попутно впитывать разные интересности.

Прозвенел звонок на перемену. Сурайя, держа пластиковый контейнер, направилась в столовую. Этим утром она в спешке положила в него банан, варёное яйцо, которое мама принесла со свадьбы, и три бахулу[8] из увесистой стеклянной банки с кухонной стойки. Банан оказался спелей, чем она ожидала, и пришлось чистить его осторожно, чтобы он не разломился. Тем не менее, откусив от него, девочка умудрилась уронить огромный шматок фруктовой мякоти на передник.

За соседним столиком хором захихикали знакомые голоса. Повернувшись, Розик увидел, что «К» и свора её девиц смотрят на Сурайю и смеются. Дух отвернулся, снова чувствуя гнев. От него не укрылось, что Сурайя изо всех сил старается не расплакаться, яростно промокая пятно салфеткой.

– Съешь бахулу, – предложил он мягко. – Тебе станет легче. – Она едва заметно мотнула головой. – Сурайя. Ешь.

На этот раз она подчинилась, хотя и негромко вздохнув. Маленькие бисквиты в форме ракушек всегда были её любимым десертом. Однако теперь Сурайя лишь вертела их в руках, надкусывая по краям. Между тем Розик заметил, как она украдкой посмотрела на стол «К» и её взгляд скользнул по принадлежащей заводиле ослепительной бирюзовой коробке для обеда, украшенной наклейками последней сенсации в мире корейских мальчиковых поп-групп. Когда «К» открыла её, вдобавок оказалось, что каждое блюдо лежит в своём отделении: горка жареной лапши, над которой всё ещё поднимался лёгкий пар; кусок жёлтого пирога на сливках; горсть печенья с кусочками шоколада; нарезанный апельсин, спелый и сочный, словно с картинки.

– О, взгляните! – Лицу «К» каким-то образом удалось принять и приятно удивлённое, и невыносимо самодовольное выражение. – Моя мама такая предусмотрительная. Правда же мило, когда о тебе есть кому позаботиться и собрать приличный обед?

Тут Розик решил, что с него довольно. Просиди он там ещё минуту, наблюдая, как щёки Сурайи полыхают, а глаза наполняются слезами, непременно бы закричал.

Вместо этого он взмахнул усиками.

Шумный смех за столиком «К», вызванный её очередной не слишком забавной шуткой, ещё не успел отзвучать – как вдруг взгляд одной из девиц ненароком упал на её собственную коробку для обеда.

Крики взлетели к стропилам, вырывая летучих мышей из дрёмы. Девочки подпрыгнули и с побелевшими лицами бросились прочь от стола. Некоторых тошнило. «К» разыграла грандиозный спектакль, демонстративно рыгая над ближайшей урной.

Сурайя поднялась, не понимая, в чём дело, и попыталась разглядеть, что происходит.

А когда увидела – заморгала. И посмотрела снова.

Ведь не приглядываясь можно было поклясться, что еда в брошенных коробках шевелится.

Однако стоило посмотреть повнимательней – и открывалась ужасная правда: в каждом ланч-боксе на столе кишмя кишели черви и личинки. Если не шуметь, можно было услышать липкое хлюпанье, с которым они извивались и ползали по лапше и жареному рису, каше и пирогу, а также по всему прочему, что заботливые матери положили детям этим утром с такой любовью.

Отодвинув собственный контейнер со скудным обедом как можно дальше от себя, Сурайя быстро зашагала прочь от визжавших девочек и хаоса. Она прошла мимо плюмерий[9], цветущих возле столовой, и осторожно скользнула в узкий проход, протянувшийся между рядами кабинетов и старым зданием. Последнее использовали в основном для хранения сломанной мебели и всякого барахла, которое администрация школы хотела убрать с глаз долой. Здесь одиноко росла ещё одна плюмерия. Свет просачивался сквозь раскидистые ветви и расплёскивался по земле солнечными лужицами. Сурайя остановилась. Кроме неё, тут никого не было. Казалось, остальные и не догадываются о существовании этого места.

Розик почувствовал, как она осторожно запустила руку в карман, и прыгнул на её ладонь, чтобы Сурайя вытащила его на свет. Там, где у живых обычно бывает сердце, звучали барабанная дробь и удары молоточка, сотрясая крохотное тельце духа. Сурайя ему признательна? Она поймёт, что он поступил так, только чтобы её защитить?

Однако Сурайя хмурилась, и биение у него в груди сменилось странным гнетущим чувством.

– Зачем ты это сделал, Розик?

– Они обижали тебя. – Кузнечик попробовал было встать в дерзкую позу, вскинув маленькую голову. Однако такое поведение по отношению к хозяйке смахивало на проявление неуважения. – Я сделал лишь то, чего они заслуживали.

– Но ведь я тебя не просила. Разве мы не договорились, что ты никого не обидишь, пока я не скажу?

– Ну, гм. – Сурайя пристально смотрела на него. Розику стало ужасно жарко и очень не по себе. – Да, – сказал он наконец (и, нужно отметить, с неохотой). – Да, кажется, припоминаю нечто подобное. Теперь, когда ты об этом обмолвилась.

– А я просила тебя навредить тем девочкам?

– Ну не то чтобы прямо…

– Не просила, Розик.

Он вздохнул:

– Ладно. Не просила.

– Выходит, ты меня ослушался. Больше никогда так не делай. Слышишь?

Вдалеке он слышал размеренный гомон учениц, которые собрались толпой в ожидании звонка.

– Слышу, – произнёс он угрюмо. – Но почему? Почему не отплатить им той же монетой? Око за око. Зуб за зуб.

– Не нужны мне чужие зубы.

– Ты знаешь, о чём я.

Некоторое время Сурайя помолчала, размышляя. Затем вздохнула:

– Потому что тогда я буду ничуть не лучше их. Стану такой же занозой. – Прозвенел звонок, и она быстро убрала его обратно в карман. Перед тем как побежать к классу, Сурайя взглянула на Розика и улыбнулась: слабая, бледная – но всё-таки это была улыбка. – Спасибо, – шепнула она.

Розика вдруг окутало приятное тепло.

– Пожалуйста.

– Но не вздумай это повторить.

Глава седьмая. Девочка

ДНИ ШЛИ СВОИМ чередом. Сурайя проживала их как могла, усердно работая на уроках, по возможности избегая «К» (которую, как выяснилось, вообще-то звали Камелией) и остальных задир, терпя их издёвки, когда приходилось.

К счастью, их пути пересекались не часто. Камелии было четырнадцать, и она ходила во второй класс средней школы, на целый год впереди. Вот только по физкультуре их определили в одну группу. Дважды в неделю после занятий Сурайя была вынуждена переодеваться в спортивные шорты и ярко-красную футболку команды. При этом она испытывала сосущую боль в животе, зная, что Камелия и её бандитки при первой же возможности изобретут новый способ усложнить ей жизнь. Часто, приходя домой, она подсчитывала свежие синяки на худеньком теле – результат злобных щипков, выверенных толчков и (как-то раз, когда никто не видел) сильного пинка по ноге.

Розик мрачно наблюдал за всем этим.

– Знаешь, я мог бы их наказать, – говорил он. – Раздробить каждую косточку в их телах на крохотные осколки. Заставить их пожалеть о том, что они вообще посмотрели в твою сторону. Сделать так, чтобы они поплатились за свою жестокость. Именно так поступила бы ведьма!

Сурайю ужасало, как легко его тёмная сторона показывала своё лицо в последние дни. Однако она лишь покачала головой:

– Нет, Розик. Во-первых, я не моя бабушка. А во-вторых… ну, им рано или поздно это надоест. К тому же пусть лучше они издеваются надо мной, чем над какой-нибудь девочкой, которая не сможет этого вынести. – Она заметила, что дух всматривается в её лицо, и изо всех сил попыталась приподнять поникшие уголки рта.

– Да ведь ты и есть та самая девочка, – сказал он.

Губы Сурайи сжались. Розик умел донести свою мысль так, что она оказывала на Сурайю эффект, ровно противоположный задуманному духом. Сродни тому, как мама просила её петь дома потише, из-за чего Сурайе хотелось выкрикивать строчки всех известных ей песен, пока не задрожат стропила. Розик стал для неё вторым родителем, о котором она никогда не просила. Сурайя догадывалась: он хочет её переубедить, заставить с ним согласиться, признать, что он прав. А всё, чего прямо сейчас хотелось ей, – это скрестить руки, упереться пятками и доказать, что он ошибается.

– Глупенький. Уж я-то справлюсь.

Сурайя понимала: он знает, что она врёт.

Тогда-то и начали происходить странности.

Они случались не с ней, поэтому поначалу Сурайя не слишком обращала на них внимание. Как, например, мы не очень-то замечаем муравья, лениво ползающего по нашей ноге. Но если один муравьишка превращается в двух, затем в семерых, а после в сотню, игнорировать пощипывание малюсеньких лапок и жгучие укусы крохотных зубов становится всё сложнее.

Именно так и было. Началось всё с сущего пустяка. Как-то раз в одной из безукоризненно белых матерчатых туфель Камелии появился камешек, из-за чего она стала прихрамывать и ругаться, но убрать его у неё никак не получалось – сколько бы раз Камелия ни трясла гадкой туфлей. На другой день насквозь промокла её тетрадь по географии, хотя рюкзак, из которого девочка её достала, был безупречно сухим. А на следующий за ним, когда Камелия решала математическую задачу на доске, у неё в руке, испачкав её с головы до пят чёрной пастой, взорвался маркер.

Несчастьям не было конца. И поначалу их легко удавалось списать на полосу невезения. Вот только они не прекращались и почему-то всегда происходили сразу после того, как Сурайя становилась жертвой очередной жестокой шутки Камелии. Вскоре игнорировать эту связь стало невозможно.

«Совпадения», – отчаянно думала Сурайя. Она изо всех сил старалась забыть взмах усов Розика, злорадную усешку на маленькой мордочке кузнечика. Но однажды, когда они на физкультуре играли в волейбол, Камелия каким-то образом получила мячом девять раз подряд. Особенно сильно ей прилетело по плечу. Девочка взвизгнула так громко, что крик разнёсся по двору эхом. Даже Сурайя была вынуждена признать, что совпадениями такое уже не объяснишь. Банда Камелии не понимала, что именно происходит, но всё же они заметили: если навредить Сурайе, с ними непременно что-нибудь случается. И им это было не по душе.

«Нужно поговорить с Розиком, – сказала себе Сурайя твёрдо. – Спросить, что происходит. Велеть ему прекратить, если это делает он». Однако она никак не решалась: иногда убеждала себя, что дух остановится сам, а порой размышляла, что это в любом случае ничего не изменит. Но чего Сурайя себе не говорила, так это правду: она не желала ссориться с единственным другом на всём белом свете.

Ей не хотелось снова остаться одной.

Как-то днём Сурайя ждала автобуса до дома и рисовала в блокноте извивающегося дракона. Вдруг на него упала тень. Сурайя постаралась не обращать на неё внимания, пытаясь сосредоточиться на чешуйках огромного хвоста, которые так кропотливо и аккуратно выводила. Хотя управлять ручкой дрожащей ладонью было непросто.

– Что это у тебя там, деревенщина?

Несколько девочек, ждущих автобус рядом, почуяв неладное, спешно ретировались.

– Ничего, – сказала Сурайя, быстро захлопнув альбом. Она завозилась с молнией на рюкзаке, изо всех сил стараясь просунуть тетрадь внутрь, пока задиры не добрались до неё. Слишком поздно.

Длинными пальцами с аккуратно подпиленными ногтями Дивья выхватила блокнот прямо из рук Сурайи и стала листать страницы. Дивья была лучшей подругой Камелии, и ей доставляло особенное удовольствие впиться этими самыми ногтями в руку Сурайи, когда не видели учителя. Глубокие красные полумесяцы, остающиеся на коже Сурайи, не проходили по нескольку дней. Ногти вонзались так глубоко, что девочка частенько закусывала губу, чтобы не закричать.

Ухмыляясь, Дивья вскинула брови и выпучила глаза с деланым шутовским удивлением.

– Ты только посмотри, Кей, – произнесла она, бросая альбом подруге. – Она воображает себя художницей!

Камелия хмурясь просмотрела тетрадь:

– Ого, деревенщина! И долго ты над этим сидела? Похоже, обожаешь рисовать, а? – Сурайя молчала, не сводя глаз с блокнота в руках Камелии. Она уже давно усвоила: не стоит доверять внешне доброжелательному тону старшеклассниц и их праздной болтовне. Слова Камелии были подобны спокойной реке: крокодилы плавали у самой поверхности, готовые схватить тебя острыми зубами. – Вот будет жаль, если… упс, – Горячий дневной воздух прорезал тошнотворный звук рвущейся бумаги. Сурайя подавила вздох ужаса. – О нет! И как только меня угораздило?!

Дивья хихикнула:

– Дай-ка мне, пока окончательно не испортила… Ой-ёй! – Ещё один звук рвущейся бумаги – резкий, пронзающий сердце. Ехидно улыбаясь, Дивья уставилась на Сурайю и, скомкав бумагу в шарик, бросила его в открытую канализацию позади девочки. Когда рисунок проскользил по воздуху, Сурайя мельком заметила причудливые драконьи чешуйки. – Мы таки-и-ие неуклюжие, – протянула Дивья, и Камелия засмеялась.

– Прекратите, – прошептала Сурайя. – Пожалуйста, хватит!

Однако это лишь подстегнуло негодниц рвать быстрее и смеяться громче. Вскоре от блокнота осталась лишь тоненькая коричневая обложка, с потрёпанного корешка которой жалко свисали клочки бумаги.

– Не волнуйся, – сказала Камелия с усмешкой. – Мы сами выбросим этот мусор. – И, запустив то, что осталось от альбома, в глубокую тёмную канализацию, старшеклассницы побежали домой.

Сурайя медленно приблизилась к краю канализации и долго смотрела, как зловонная вода уносит маленькие белые клочки бумаги. Словно бледные корабли в грязном море. Она даже не пыталась вытереть текущие по щекам слёзы.

Глава восьмая. Дух

ИМЕННО ПЕЧАЛЬНАЯ УЧАСТЬ альбома толкнула Розика на крайние меры.

Остаток дня он изо всех сил старался, чтобы хозяйка улыбнулась. Собрал её любимые цветы (дикий жасмин) и разбросал по всей комнате, чтобы наполнить помещение сладким ароматом. Выманил у пчёл немного свежего золотистого мёда в чашечку из листьев – Сурайя любила по вечерам чай с лимоном и мёдом. Пока она делала домашнее задание, Розик даже улизнул в школу и, прокравшись в учительскую, где мама Сурайи проверяла работы, шепнул ей на ухо совет. Тем же вечером из ларька рядом с почтой мама принесла домой дымящиеся пакеты с любимым наси лемак[10] Сурайи. Когда они сели ужинать, над кокосовым рисом, самбалом[11], яйцами вкрутую и жареной курицей ещё поднимался пар.

Вероятно, это сработало, и, похоже, хозяйке чуть полегчало на душе. Однако Розику этого было недостаточно.

Той ночью, пока Сурайя спала, он сидел на подоконнике, вглядываясь в чернильную темноту и не двигаясь долгое, очень долгое время.

Наконец Розик пошевелился, чиркнув одна о другую длинными ногами, и в темноте прозвучал эхом знакомый стрёкот кузнечиковой песни. Услышав такой, ты бы принял его за часть музыкального сопровождения полуночи наравне с жужжанием комаров и писком гекконов. Впрочем, та песня предназначалась не тебе.

Затем раздался едва слышимый топоток – словно бежали сотни крошечных ножек. Они остановились прямо под окном Розика. Он низко наклонил голову и принялся нашёптывать указания, на что ушло немало времени. Когда маленькие ножки утопали назад во тьму, Розик, как обычно, лёг спать, оплетя Сурайю. На его мордочке было довольное выражение.

На следующий день Камелия и Дивья не пришли в школу. А когда спустя несколько дней они наконец явились, у них были одинаковые короткие стрижки и мрачные физиономии.

– Зачем это они? – шепнула Сурайя однокласснице. – Я думала, они обожают свои волосы.

– Так и было, – прошептала одноклассница в ответ. – Но моя мама заходила вчера в аптеку и встретила там маму Дивьи, которая сказала, что у них было ЖУТКОЕ заражение вшами. Вроде настолько ужасное, что их волосы просто ШЕВЕЛИЛИСЬ. Мама Дивьи прямо не знала, что делать.

Сурайя коснулась собственных длинных волос в аккуратной косе: она ими дорожила и ни за что бы не отрезала.

– А нельзя было воспользоваться каким-нибудь лекарством? Неужели ничего не оставалось, кроме как отрезать?

– Случай был настолько запущенный, что лекарство не помогло! Им обеим пришлось постричься. Я слышала, что они РЫДАЛИ! – Последнее слово было произнесено с особенным удовольствием. Все девочки из параллели робели перед компанией страшеклассниц и явно не сочувствовали их страданиям. По крайней мере, не сильно.

– Бедняжки, – сказала Сурайя мягко.

Собеседница фыркнула.

– Как скажешь, – она пожала плечами и быстро отошла: разговоры с Сурайей до добра не доведут. Новенькая явно оказалась под прицелом Камелии.

Розик высунул голову из кармана потрёпанной рубашки Сурайи. Он упивался картиной – две мерзкие девицы лишились своих длинных блестящих волос – и злорадно улыбался.

Ну и поделом им.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Обычно это означает «приятного чтения». Однако буквально «сламат» переводится с малайского как «безопасный». И поразмыслив, я думаю, что в данном случае разумнее пожелать тебе безопасного чтения. (Примеч. автора.)

Вернуться

2

Название вечерней молитвы в исламе. (Здесь и далее прим. ред.)

Вернуться

3

Вероятно, речь идёт о Салме бинти Исмаил (1935–1983), популярной сингапурской певице, киноактрисе, законодательнице мод и моднице, получившей известность в конце 1950-х годов. Салома – её сценический псевдоним.

Вернуться

4

Личное моление с просьбой о помощи в исламе.

Вернуться

5

«Закрытое платье» – традиционный малайский костюм из длинной юбки (саронга) и длинной – почти до колен – туники. Для современных баджу курунг часто используют яркие цвета и геометрические узоры.

Вернуться

6

«A Wrinkle in Time» (ещё один вариант перевода названия – «Трещина во времени») – роман американской писательницы Мадлен Л‘Энгл. Увидел свет в 1962 году, а в 2018-м был экранизирован студией «Дисней».

Вернуться

7

Так малайцы называют огороженное место или деревню.

Вернуться

8

Это маленькие булочки, которым обычно придают форму цветочка, рыбки или ракушки.

Вернуться

9

Род тропических растений, дерево или кустарник. Плюмерия знаменита своими цветами, аромат которых меняется в зависимости от окружения и может напоминать аромат жасмина, ландышей, цитрусовых…

Вернуться

10

Традиционное блюдо малайзийской кухни: рис, вымоченный и сваренный в кококосовом молоке. Часто подаётся с самбалом, сухими анчоусами, жареным арахисом, свежими огурцами и отварными яйцами.

Вернуться

11

Самбал – острый индонезийский соус, очень популярный и в Малайзии. Его готовят из смеси различных перцев чили и дополнительных ингридиентов, которые могут добавляться по вкусу: лука-шалот, креветочной пасты, чеснока, имбиря, тростникового или пальмового сахара, лимона, лайма и т. д.

Вернуться