Умница Эллиот
Алина Лозяникова

«Если жизнь преподносит тебе лимоны – сделай из них лимонад»

Д. Карнеги

© Алина Лозяникова, 2023

ISBN 978-5-0059-2219-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все началось со странных событий, весной, 1965 года, когда проходили какие-то подозрительные махинации о изъятии и переходе прав собственности нашего дома в руки неизвестного мной кузена, который по всем правам претендовал на роль наследника нашей старенькой виллы у берегов Теннеси. Меня зовут Элиот Тостер. Да, да, прям как ту самую машинку для приготовления вкусных хлебцов. Я родился и вырос в Хантсвилле, штат Алабама, центр округа Мэдисон. До того как мне стукнуло семнадцать, мы с мамой жили в нашем прекрасном доме, недалеко от городского парка.

Мы жили размеренной и славной жизнью, пока в один из прекрасных дней не ушел из жизни мой дядя, главный наследник этого дома.

Как-то, кажется, это было в середине марта, мне дня три уже как минуло семнадцать, я спустился спозаранку в кухню, а мама тихонько плачет за столом. В руках у нее вскрытый конверт.

– Мам, ты чего? – только и спросил я.

Мне как раз нужно было собираться в школу.

– Дорогой, в школу тебе сегодня собираться не нужно, мы переезжаем.

Тут я, знаете ли, опешил не на шутку, и спрашиваю, куда же это, черт побери.

– Не чертыхайся.

– Так куда? И почему это мы должны съезжать?

– Твой дядя умер.

– Мне жаль. А что за дядя?

– Из Луизы. Ты его не помнишь, он навещал нас всего раз и очень давно.

– Так и что с того? – говорю.

– А то, мой хороший, что когда-то, давным- давно, твой дед и его сын, то бишь твой отец, серьезно рассорились, а так как у него было два сына, то дом он переписал на твоего дядю. Твой отец и дядя были не разлей вода, и дядя дал нам этот дом, когда мы с твоим папой обвенчались. Но теперь все усложнилось, потому что, судя по тому, что здесь сказано, дядя Родж умер, не успев составить завещание, и теперь, автоматически, этот дом переходит в право наследия его единственному сыну Люку, он на восемь лет старше тебя. Думаю, если бы он позаботился о завещании, то не обременил бы нас такой потерей.

Я паковал вещи и про себя ненавидел эту кучку неизвестных мне людей, сгубивших нам с мамой жизнь. Муть полная!

Приезжал какой-то юрист от этого самого Люка и говорил, что мы можем здесь побыть еще какое-то время, пока не подыщем подходящее жилье. На мое предложение пожить в мотеле, мама заявила, что нам это не по карману, в банке у нас на счету из сбережений только тысяча долларов. Их нужно распределять поумнее.

Тогда мама прошарила с добрую кипу местных газетенок, и остановилась на обработчике рыбы на здешнем рыбном заводе. Это при том, что мама работала библиотекарем в Алабамском Университете, сколько себя помню. Глотнув уже с утра коньяка, с добрых полстакана и усевшись на коробку с упакованными вещами, она поглядела на меня рассеянным взглядом, икнула, и сказала:

– Не такая уж плохая идея, сынок. Зато здесь предлагают койко-места для ижегородних. Просто соврем, что мы с Мобила. А так, руби себе рыбу и живи, проще пареной репы.

– А как же твоя работа? – спрашиваю.

– Университет я не брошу, мой мальчик, буду совмещать рыбу с книгами.

Да уж, перспективка многообещающая!

Как оказалось, против пареной репы нам переть не по силам.

В общем, переехали мы с пожитками на этот рыбный завод к середине марта. Хотя забрали мы с собой совсем немного. Всего две больших коробки вышло. Во второй наша фамильная тумбочка из черного дерева, по словам мамы, невозможно дорогая. А когда мы уже на такси отъезжали, мама чего-то хватилась, забежала обратно в дом и через минуту вытащила сушилку для белья. В ответ на наши с таксистом вопросительные взгляды, она лишь пожала плечами.

По правде, я тоже не отель Гранд предвкушал.

Завод стоял на другой стороне Теннеси, как раз в конце города за всеми этими городскими многоэтажками. Предприятие называлось: «Рыба Фелпа». Сам Фелп, хозяин этой рыбной лавки, нас и встретил. Не скажу, что он был таким уж противным, но улыбался он редко, а если и промелькивала тень улыбки, казалось, она стоила ему небывалых усилий. Он провел нас в небольшую каморку, состоявшую из двух кроватей и подвесного шкафчика. Также было небольшое окно с видом на здешний сад. Впервые видел такое заведение в окружении розовых кустов и персиковых деревьев. Это странно. Будто бы тебе снится очередной дурацкий сон, в котором все перемешано.

– Располагайтесь, – брякнул он, почесав в затылке, – я так понимаю, у пацаненка сейчас учеба и ему не до рыбы, верно?

– Да сэр, – говорю, – мне вообще, впринципе, не до рыбы.

Мама тем временем пыталась в одиночку вынуть из коробки нашу фамильную тумбу, Фелп это заметил и бросился на выручку. Тем временем мама подняла тумбу уже на довольно приличное расстояние от пола, и когда он туда подоспел, уронила эту тяжеленную хрень прям ему на ногу. Он взвыл хуже раненной псины, а затем выскочил на одной ноге в коридор и все время, что прыгал по коридору, орал и матерился. В общем, с хозяином мы познакомились.

Меня назначили на должность садовника. В мои обязанности входило постригать обросшие кусты и косить траву каждые пять-семь дней, в общем, следить за тем, чтоб лужайка на территории завода была в идеальном состоянии. Мама же в свою очередь по десять часов теребила окуней: белых, полосатых, большеротых и малоротых. В общем, работы хватало. Когда мама возвращалась с очередной рыбообработки, я обычно уже сидел на кровати, читая книгу, или просто валялся. Эта женщина же, после пятидесяти рукоплесканий и внемления Господу, отправлялась в душевую мыться, потому что несло от нее изрядно.

С парой ребят я таки уже познакомился. Брут Матуоро, чернокожий паренек, обдирал персики с деревьев в здешнем саду, стоя на длинной ветхой стремянке. Ему было восемнадцать, год назад он приехал с Миссисипи на заработки. Сначала подметал парк, пока его случайно не приметил мистер Фелп. Брут был довольно рослый и крепкий парень для его возраста. Ростом под пять футов, весом под восемьдесят килограмм. Мистеру Фелпу были полезны такие ребята в его рыбном саду. И вскоре он оказался здесь. Мне понравился этот добрый здоровяк и мы с ним очень быстро сдружились. Он показал мне, как правильно обстригать розы, а я помогал ему время от времени таскать тяжелые ящики с персиками. По вечерам мы, бывало, перекидывались у него в карты, или пили пиво и смотрели футбол по ящику. Бывало даже оба ломали голову над моей домашкой по физике и математике, я терпеть их не мог и ни черта не понимал, зато Брут в них кое-что мыслил. В конце года по литературе мы проходили Сэллинджера и Дж. Фанте, и я зачитывался ими, как сумасшедший. Брут, в отличие от других рабочих, проживал не на самой фабрике, а в маленьком, ржавеньком трейлере, на территории сада. Там мы и глотали одну книгу за другой. У Брута была дислексия, поэтому я располагался на маленьком диванчике и читал вслух.

Родриго Дженкинс – американец с латинскими корнями. Он поставлял рыбу в магазины. С ним я тоже успел познакомиться, но Бруту он отчего-то не нравился, он называл его «мутным». Вообще, его многие недолюбливали. Он вроде бы располагал к общению, но внутри него было озеро, кишмя кишащее чертями.

Так вот, Фелпу он тоже не нравился. Как работник он был, мягко говоря, не подарок. Товар на пункты поставлял не вовремя, из-за чего рыбная фирма Фелпа вскоре зарекомендовала себя, как небрежная и ленивая. Однажды я стал свидетелем того, как Фелп отчитывал на чем свет стоит, Дженкинса. Я возвращался с обеда.

– Черт возьми, Дженкинс! Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Ты пять раз уже не смог в график уложиться, и подпортил мне всю репутацию! За два последних дня со мной расторгли договор Консервный завод в Мобиле и пара здешних супермаркетов! Неужели так сложно привезти чертову рыбу вовремя?!!

Дженкинс только губу прикусил, и, сложив руки на груди, тупо взирал на орущего Фелпа.

На следующий день, совсем случайным образом, я ненароком стал свидетелем одного вопиющего события. Так вот.

Перед обедом я помогал Бруту стаскивать ящики с персиками в теплицу за складским помещением. Когда мы закончили, время было уже под завязку, и я опаздывал в школу. А чтоб вы понимали, добавлю, что у школьных автобусов нет привычки останавливаться у рыбных заводов. А до ближайшей остановки чесать было невесть сколько. Поэтому, как только Дженкинс отошел в бокс за очередным контейнером с рыбой, я запрыгнул к нему в фургон, и преспокойненько себе расположился в самом конце, за двумя большими ящиками. Поездочка предстояла еще та.

Протрясся я в фургоне, наверное, с час, что само по себе странно. Затем фургон остановился и снаружи подошли два человека. Далее я услышал разговор такого содержания:

– Дженкинс, сегодня едешь в Бирмингем. Солдатики из военной части тоже требуют своей порции.

Я услышал, как Дженкинс что-то лопочет, и, похоже, что хочет соскочить.

– Слушай, Бигз, я, конечно, все понимаю, но на такое дерьмо я не подписывался, черт побери. Как ты себе вообще все это представляешь? Я прохожу мимо всего этого военного начальства и преспокойненько раздаю твое барахло всей роте?

– Штабной сержант тоже в теме, так что не меньжуйся, – отвечает этот Бигз, – он сам и передаст капусту.

– Вот дерьмо! Да тут как никак трибуналом попахивает. А если потом все всплывет, я тоже под ручку пойду вместе со всей этой гвардией за решетку. Короче, я к чему Бигз, с тебя еще причитается.

Бигз аж присвистнул, и спрашивает, а не треснет ли случайно его латинская желтая задница.

– Слушай, об этом и речи быть не может. Я и так тебе два куска за сделку отваливаю. Ты лучше не чеши языком и займись делом!

– Вот еще что, – заюлил Дженкинс.– На рыбной повозке больше нельзя, Фелп уже несколько раз меня отчитывал, чувствую, что-то назревает. Нужно найти другое прикрытие.

– Ты в своем уме?! Рыба – вот подходящее прикрытие! Вонь такая, что ни одна псина не учует, в случае чего. Крутись, как хочешь, Дженкинс, составляй себе чертов график, но менять повозку я не стану. А не устраивает, убирай отсюда свою жалкую задницу, уж я быстро найду тебе замену – желающих заработать два куска обосрись как много.

Если честно, в этот момент я сам мечтал поскорее убрать отсюда свою задницу. Я слышал, как они грузили свое барахло на самое дно рыбных ящиков. Затем они куда-то отошли, и я, улучив момент, выпрыгнул из фургона и ринулся, куда глаза глядят. Взбежав по небольшому лесистому склону, я притаился за большим дубом и посмотрел вниз, чтоб оценить обстановку. Так вот, куда этот болван вечно пропадает и лажает с доставкой! Брут будет в злорадном торжестве, когда об этом узнает. Дженкинс вышел с небольшой деревянной пристройки и перед тем, как закрыть двери фургона, хорошенько осмотрелся. Ну и видок был у этой псины в этот момент!

Я же в свою очередь, огромными прыжками преодолел склон, и, сбежав вниз по лесистой местности, оказался нечаянно-негаданно, как раз у двадцатиметрового Сэма Хьюстона. Это надо же, в какую задницу меня занесло, я был на самом вьезде в город! Поплелся я по обочине и ввалился в свою комнату только в шесть вечера, измотанный, как собака. И тут меня вдруг как будто что-то по кумполу ударило, подумалось, что меня сейчас удар хватит, я вдруг хватился одной вещи, а именно – своего школьного рюкзака. Рюкзак остался в дальнем конце рыбного фургона.

В общем, как вы могли понять, события развивались следующим образом. Мама потрошила окуней, я по прежнему обрезал розы, Брут ржал надо мной весь следующий день, и вместе с тем, предлагал немедленно сдать подлого Дженкинса Фелпу. Но что-то, а именно мой потерянный рюкзак, говорило мне, что с этим надо повременить.

– Деньки похоже у парня здесь сочтены, – в предвкушении разглагольствовал Брут, обдирая очередную ветку с персиками.

Пара упала мне на голову, больно до жути.

– Прости! – бросил Брут.

Я откинул свои садовые ножницы и уселся под деревом.

– Не уверен, – говорю.

– А?.. Друг, правда, прости! Ты не сидел бы тут, под деревом.

– Да я не об этом! – отмахнулся я.– Тут такое дело, я рюкзак свой забыл у этого лешего в фургоне. Даже не знаю, как идти сегодня в школу.

Тут Брут опешил, спустился со стремянки, и влепил мне подзатыля хорошего.

– Ты что, совсем спятил?!

– Да знаю, знаю, полный придурок.

Внезапно у Брута прояснился взгляд, он широко улыбнулся и хлопнул меня по спине.

– Да ты не парься, – говорит.– Можешь спокойно идти прямиком к Фелпу, в любом случае у полиции есть всякие крутые штучки, вроде программы защиты свидетелей. Глядишь, и на север куда-нибудь вас с матушкой забросят, красота!

– Да. Красота, – говорю, а у самого перед собой уже не Брутово лицо, а мамино, оно в сотый раз убивается горем и причитает. Белые медведи, пингвины, дружелюбные эскимосы. Чем не заманчиво, черт возьми.

Я знал, что Дженкинс неустанно за мной следит, можно сказать, ходит по пятам. Но я тоже не глупый. Каждый раз, как он оказывается в зоне видимости, я смешиваюсь с толпой и мне все сходит с рук. Я даже решил не ходить на обед, потому что уверен, Дженкинс бы и там меня достал.

В общем, захожу я в свою комнату, и вы не поверите, кто там! – Дженкинс, собственной персоной! Он стоит посреди комнаты, в руках болтается мой злосчастный рюкзак.

– Это твое барахло? – спрашивает.

Я только головой киваю. А он продолжает.

– Так вот. Объяснишь, каким магическим образом это оказалось у меня в фургоне?

– Я хотел доехать до школы и забыл его.

– И как? До школы то доехал? – язвительно бросил он.

– Не совсем.

– Ах, не совсем. Будь добр, опиши-ка мне события, которые так сильно напугали твою жопу, что ты и про багаж свой не вспомнил.

Я будто воды в рот набрал, стою и отмалчиваюсь, как кретин.

– Так вот, слушай сюда, что мы сделаем, Эл. Я точно знаю, что ты видел и слышал вчера достаточно, чтобы всех нас, включая этих бирмингемских ребят с их упоротым сержантом, упрятать за решетку на добрых два десятка лет. Еще я, и эта черная жопа Бигз, прекрасно знаем о всяких уродских программках по защите свидетелей. Так что, если ты думаешь, что сдав нас, вы с матерью укроетесь от этого черта и его отморозков, то ты охрененно ошибаешься. Я предлагаю тебе путь искупления, без всякой грязи и кровопролития. Я ничего не говорю про тебя этому упырю Бигзу, и взамен на молчание предлагаю вам с матерью бесплатное жилье в доме моей тетушки. Вы уезжаете на рассвете. Уловил?

Думаю, с тем, как все обрисовал Дженкинс, меньжеваться здесь будет как минимум глупо. Я кивнул. Выходя за дверь, он швырнул мне рюкзак, и я словил его на лету.

– Внутри все найдешь, – бросил он.

Когда дверь закрылась, я пулей залез в рюкзак и достал два авиабилета. На них значилось: Хантсвилл- Сан-Антонио.

Как вы уже могли догадаться, из-за моей дегенеративной глупости, мы с мамой сменили субтропический климат на сухой степной. По правде, уговорить маму переехать, совсем не вдаваясь в подробности инцидента сДженкинсом, оказалось гораздо проще, чем я думал. Университетскую библиотеку она давно уже забросила, поэтому маме, похоже, было все равно, куда идти, лишь бы сбежать уже подальше от полосатых и большеротых окуней. Я показал ей накануне два билета и объяснил, что Дженкинс в знак нашей «дружбы» расщедрился и уговорил тетушку выделить нам место, только с одним условием – чтоб мама помогала ей вести дела. Мисс Хуанита Гонсалес держала постояльцев в своем большом доме, а была она уже в преклонном возрасте.

– Я не возражаю, – отозвалась мама, – у меня уже такое чувство, будто я сама скоро превращусь в рыбу – тело вечно в чешуе, а волосы и одежда впитывают этот зловонный запах рыбы, это унизительно. Такая работа не для меня, я лучше буду помогать пожилой латиноамериканке, и выглядеть при этом, как человек.

Когда я объяснил Бруту всю серьезность ситуации, он очень огорчился. Во -первых, потому что я так и не сдал поганого Дженкинса, а во вторых, то что уезжаю черт знает куда. Я предложил ему поехать с нами, станет там одним из постояльцев, на что Брут отказался. Он был уверен, что не найдет там работы лучше, чем здесь. В общем, мы с ним крепко обнялись и он даже всплакнул.

– Слушай, дружище, этот мешок с говном должен получить свое. Нравится тебе это, или нет.

Я отстранился и серьезно покачал головой.

– Слушай, не лезь в их дерьмо, Брут. Пусть разбираются сами. Ты меня услышал?

– Ага.

Брут как то странно отрешенно на меня посмотрел. Что-то подсказывало мне, что темные делишки Дженкинса так и так еще недолго пробудут под завесой тайны.

В аэропорт нас вез сам Фелп, собственной персоной. Он искренне удивлялся и не понимал, почему мы так резко сорвались с места. Он уговаривал нас еще остаться.

– Слушайте, сейчас самый сезон, рыба нерестится, как сумасшедшая. К тому же подумываю уволить Дженкинса в скором времени, как только план закроем по сбыту. Эта скотина пустила нас во все тяжкие. И тогда глядишь, компания снова будет на плаву.

Ну и в таком духе он разливался всю дорогу.

Ладно, осознав, наконец, что мы твердо решили не возвращаться к рыбной теме, он помог выгрузить наш багаж, в том числе мамину фамильную тумбу. Затем вручил маме небольшой букет роз из их сада, а мне вложил в руки тяжеленный ящик, полный персиков. Рыбой нас не наградил – и то хорошо. На этом мы и распрощались. Я не жалел, что мы покидаем эти места, на свете есть еще столько интересного и удивительного, помимо Алабамы.

А интересного здесь было выше крыши, по правде. Но об этом чуть позже. Первым делом, только оказались мы на стоянке аэропорта, из красного обшарпанного бьюика 1957 года нам помахала дамочка лет шестидесяти с хвостиком. Сама мисс Ганзалес приехала нас встречать.

У нее дома на данный момент проживало всего два жильца, но очень, скажу вам, колоритных. Одним из них был пожилой старикашка, мистер Дьюк. Этот был этнографом. Раньше преподавал в университете на кафедре культурологии. Два года назад у него сгорел дом, с тех пор он живет здесь.

Второй постоялец – результат скрещивания обезьяны с вампиром, или что-то в этом роде. В общем, чума. По сути это подросток, лет четырнадцати. Сам он худой и длинный, при том, что руки у него длиннее самого туловища, и болтаются чуть не до колен. В общем, форменная горилла. Волосы у него торчком, покрашены в черный, весь он сплошь в цепях, тату, клепках, короче выпендривается, аж жуть. Мисс Хуанита рассказала нам, что изначально этот мальчуган проживал здесь с матерью, пока та не сбежала, прихватив с собой ее дорогой фамильный сервиз. А пацан – его звали Уилтон Хаас, продолжал тут обитать, типа как безвозмездно, по доброте душевной мисс Хуаниты.

С очаровательными соседями на ближайшие полвека я вас познакомил, теперь перейдем к самому городу. Нам с мамой Сан-Антонио понравился, славный городишко. Во-первых, бок о бок здесь обитает целый букет разных рас – от мексиканцев и испанцев до латино, и даже индейцев. Город так и пестрит разными народностями и это в свою очередь хорошо сказывается на городе. Одно только мексиканское чили, желтое и дымящееся, чего стоит. А еще тамошние чипсы, просто объедение. Ну да ладно о еде. На набережной Ривер Волк, что стоит на реке Сан-Антонио, летом всегда так живо и людно, аж дух захватывает! Мексиканцы во всем своем убранстве танцуют фламенко, с многочисленных кафе тянутся пряные запахи, а еще можно прокатиться на настоящей карете, запряженной лошадьми! Ну разве не фантастика! Однажды мы с мамой, мисс Хуанитой и стариком Дюком посетили театр Арнесон, что тоже на набережной. Только зря мы взяли Дьюка, он вместо того, чтоб смотреть представление, опять начал заливать мне в уши рассказы о том, как, когда и кем этот театр построен был, все то он на свете знал. Зато маме понравился театр, наконец я видел ее счастливой. А еще у этого города очень богатая история.

Можете поверить, мистер Дьюк мне уже все уши прожужжал. И про крепость Аламо, самую настоящую, что в центре города. Речь там вроде о техасских повстанцах, из тысяча восемьсот каких-то годов, которые героически оборонялись, но итог один – все они померли. А крепость так до сих пор и стоит, как национальное достояние, и еще лет пятьсот, похоже, простоит. Еще католическая церковь Святого Иосифа, которая считается домом-гвоздем, потому что стоит в неположенном для себя месте, а именно – внутри самого настоящего торгового комплекса. Вот что бывает, когда никто друг другу уступать не хочет, из-за таких упрямцев на планете полная хрень творится. Еще один экспонат – двухсотметровая смотровая башня Америк. Там мы тоже успели побывать. При чем, мама уговорила пойти с нами этого Хааса, потому что он вечно торчал в своей комнате и носа своего обколотого оттуда не высовывал. Два лифта забиты были под завязку, поэтому я предложил всем подняться по ступенькам. Но через пролетов десять уже пожалел об этом, а Хаас всю оставшуюся дорогу меня проклинал, это же надо – девятьсот пятьдесят две ступеньки, будь они неладны! Для начала мы решили наведаться на смотровую площадку и перед походом в ресторан, немного обсохнуть, так как с нас стекал пот в три ручья. Чернота, намолеванная на глаза Хааса тоже смылась и растеклась по всему лицу, на что мама, давая ему салфетку, очень вежливо заметила, что без этого сумасбродства ему намного лучше. И совсем незачем портить свое милое лицо. Но он только кисло улыбнулся, кинул свою грязную салфетку, и умостил ее прямиком на кудрявой шевелюре какой-то дамы.

В ресторане мы с мамой заказали сытный обед из трех блюд, так как за все утро уже успели нагулять аппетит. Зато Хаас заказал себе одну резиновую котлету, которая значилась, как бифштекс и стакан воды. И поверьте мне, такой битвы между человеком и едой я не видел ни до, ни после этого. Мы уже давно закончили свой обед, и, попивая чай со льдом, наблюдали, как Хаас возится с этим поджаристым куском резины на тарелке, пытаясь ее разрезать. Он чертыхался и злобно что-то бормотал, затем сдался, выпил воды, и мы двинулись домой. Спускались уже на лифте. Только в лифте было не протолкнуться и Хааса хорошенько обметелили. Когда мы вышли, на нем не оказалось ни его фирменных подвесок, ни черных крестиков, ни какой такой требухи. Не на шутку умелые, эти карманники, даже серьги с ушей умудрились снять. На что мама опять таки не упустила возможности намекнуть обомлевшему Хаасу, что эти штуки только портят таких симпатичных мальчиков. А еще добавила, что ей очень бы хотелось увидеть, какого на самом деле цвета его волосы.

Короче, точно не могу сказать, то ли последние события в корне поменяли представления Хааса о своей внешности, то ли в эту ж ночь к нему с небес пришло великое избавление, но утром я удивился, не увидев его за завтраком. Вместо него за столом сидел довольно опрятный, блондинистый парень, в яркой полосатой водолазке и голубых джинсах. Он играл в тетрис и меня даже не заметил. Я подошел к маме, которая варила кофе, и решил узнать, что за новый постоялец у нас.

– Ты про кого? – спрашивает мама, и тупо озирает кухню. Потом наткнулась взглядом на парня за столом и заулыбалась.– Ты про этого симпатягу? Это же Уилтон, ты с ним на смотровую башню ходил. Только подумать, мать сбежала, не оставив ему ни цента, бедняга.

Тут мама запричитала – кофе из турки начало пениться и выливаться на пол. Я тогда подсел к Уилтону и говорю:

– Где свою инопланетную шкуру забыл, Хаас?

На что он, не отрываясь от своих игр, сделал мне очень вежливое предложение заткнуться. Да уж, Хаас во всей своей красоте, противный характер, несмотря на смену внешности, все еще при нем. В общем, мы с этим чудовищем немного сдружились, если кому еще непонятно. То есть, когда к нему хорошо, то Уилтон вполне даже может общаться по человечески, но немного его задень, и он тебя изгрызет не хуже бешенного пса, честное слово.

Вскоре на кухню под ручку приплелись мисс Хуанита и мистер Дьюк. Сладкая парочка, черт возьми! Мистер Дьюк, на страх всем, снова был в своем маниакальном состоянии и распространялся насчет какого-то испанского францискана. Уилтон только глаза закатил, но всем, хотели они того или нет, предстояло все утро прослушать лекцию о некоем Антонии Падуанском, католическом проповеднике, который в свое время немало хороших дел натворил, приводя неверующих к Богу. В честь этого святого Антония испанские первопроходцы и назвали этот город.

– Город сегодня празднует, – важно вставила мисс Хуанита.– Каждое тринадцатое июня – день памяти франциска Антония.

– Советую сегодня, оболтусы, сходить вам на Ривер Волк, к вечеру вся набережная так и горит огнями. Пожалуй, я схожу с вами, давно не посещал этот превосходный праздник.

Пожалуй, идти куда-либо, а особенно на праздник, со стариком Дьюком, меня не очень-то вдохновляло, потому что я знал, что буду там скорее не забавляться, а внимать урокам истории. Я надеялся, может к вечеру он передумает и не захочет вылезать из своей комнаты, но он таки вылез, и стал напяливать свои древние сандалии, причем, каждый он обувал минут по двадцать. Пока мистер Дьюк обувался, Уилтон успел пройти три уровня своей тетрисной стрелялки и мы двинулись в путь.

На набережной сегодня было не протолкнуться и очень ярко. В том ее конце проходил парад. И мы пошли поглазеть. Впереди шествовал отряд из пяти человек, они несли пятиметровую самодельную статую, судя по резной рясе, это и был Антоний Падуанский, собственной персоной. Только, сказать по чесноку, лицо у них не особо задалось, левый глаз уехал от правого вниз на довольно приличное расстояние, нос получился кривым, как ноги у мистера Дьюка, а половину правого уха, похоже, при составлении «шедевра» откусил какой-то голодный рабочий. Когда эта команда гениев поравнялась с нами, статуя повернулась к нам лицом и мистер Дьюк аж вскрикнул.

– Боже всемогущий! А это еще что за урод!? – взвизгнул он, протирая свои очки.

– Думаю, это ваш Святой Антоний, которого вы так любите, – сказал я.

Тот только покачал головой и неодобрительно фыркнул вслед этим деятелям искусства.

– Не понимаю, неужели, по их мнению, Святой Антоний должен выглядеть, как уродское мракобесие! Впервые на моем веку решили поставить ему памятник, только вот уж он далеко не Антоний, скорее бедняга, уцелевший после взрыва Херосимы!

Похоже, это и правда сильно задело величайшего из этнологов города.

Неподалеку от набережного фонтана стоял специальный помост, на который и погрузили это произведение искусства. Но на этих чудаках парад не заканчивался. Следом за резчиками дерева шествовал пестрый клан индейцев, стуча в барабаны и улюлюкая, видимо тоже воздавая хвалу Антонию. Сразу за ними группа мексиканских девушек, исполняющих фольклорико, и весь этот аншлаг закрепляла целая конская рать испанских парней, в мундирах, на конях и к тому же с настоящими мушкетами в руках. Видимо их им одолжил местный музей, высказал догадку мистер Дьюк. Они время от времени палили из них в воздух и отдавали честь кому-то невидимому. Изображают из себя первопроходцев из прошлого века.

В общем, зрелище было еще то. В какой-то момент я развернулся, и обнаружил, что Уилтон пропал из поля зрения. Я стал его искать и нашел у какой-то лавки. Он уговаривал одного индейского пацаненка обменять его настоящий деревянный лук со стрелами на чертов тетрис. Что-то подсказывало мне, что сделка не состоится, но в какой-то момент пацаненок вырвал у него тетрис, начал крутить его и вертеть, как дикарь какой-то. А Уилтон включил свои стрелялки и начал показывать, на какие кнопки нажимать. В конце концов тот остался доволен и вручил Уилтону свой лук и колчан.

Потом подходит к нам мистер Дьюк и на удивление нам с Уилтоном, спрашивает пацаненка что-то на их индейском. Он машет руками и отчаянно жестикулирует пальцами, видно, что это с трудом ему дается. Когда он закончил, пацаненок в ответ кивнул головой и повел нас вдоль набережной, к какому-то лотку. Там стоял пожилой индеец в разноцветной юбке и торговал вроде как молоком. Мы подошли, а мистер Дьюк ему дружелюбно махнул и стал опять что-то на ихнем спрашивать. А тут вдруг оказалось, тот на чистом английском разговаривает.

– Давно уже не употреблял этого чудесного напитка. Давай три, угостимся пожалуй с ребятами.

Мистер Дьюк расплатился и подал нам маленькие бутылочки с жидкостью молочного цвета. Что-то подсказывало мне, однако, что это все же не молоко.

– Это пульке, ребята, – радостно провозгласил мистер Дьюк.– Местный индейский напиток, его готовят из сока агавы. Советую вам попробовать, очень полезный.

Ну, откупорили мы с Уилтоном бутыли, а пульке этот оказался пенистый, тягучий и довольно вонючий. Сморщив носы, мы отпили, и меня чуть не вывернуло. С Уилтоном происходило то же самое.

– Вот дерьмо, – вынес он наконец вердикт.– Мистер Дьюк, если вы хотели нас отравить, так могли бы что-нибудь менее гадливое выбрать.

Тот на это заявление лишь пожал плечами, допил остатки этой пульке и с довольным видом погладил живот.

– Помнится, когда мне надо было написать курсовую о племенах пуэбло, я гостил пару дней в тамошней резервации, тогда мне эту снедь подавали на завтрак, обеди и ужин, да уж, вот были времена!

Далее индеец предлагает нам взять у него еще один индейский напиток под названием писко. Этот был прозрачный и вообще, по всем параметрам выглядел не так противно. Перед тем, как я забросил его в рот, мистер Дьюк сообщает, что эта муть сродни водки или бренди. Я гляжу на Уилтона, а он уже успел все это дело проглотить, и глаза у него чуть на лоб не вылезли. В общем, была, не была, я за компанию тоже хлебнул залпом. А потом мистер Дьюк хихикая, сбегал к прилавку, и докупил еще сполна. Короче, через полчаса мы были пьяные вхлам. В пульке всего восемь градусов, а здесь все сорок! Я все не мог отстать от Уилтона, говорил, что у него самое идиотское имя на свете. Взамен на это он пожелал мне утонуть в чане с пульке. Хороший малый!

Мистер Дьюк уже давно куда-то делся, а мы решили, что до праздничного салюта еще далеко. Неподалеку стоял тир, где все желающие могли пострелять, и мы двинулись туда. Заведовал там какой-то низкорослый, но довольно дерзкий мексикашка. Когда мы подошли, он препирался с одним индейцем. По всей видимости, дело тут обстояло в том, что на индейцев у него была аллергия, и он не хотел уступать ему в цене.

– Я имею такое же право заплатить и пострелять, как и все здесь на празднике, – томно и спокойно рассуждал индеец, глядя на мексикашку с высоты птичьего полета.

– Права будешь качать у себя в резервации, апачи. Платишь восемь долларов и валяй, а если не устраивает, катись к себе в пустыню и стреляй по банкам!

Я глянул на табличку и поразился. Там значилось всего три доллара. Мне стало жалко бедного индейца.

– Слушайте, почему бы вам просто не дать пострелять ему за ту цену, что у вас на табличке нарисована? – влезаю я.– Почему надо быть таким мудаком?

После таких слов даже индеец взглянул на меня, как на какую-то барракуду, Уилтон со смеха упал под прилавок, а мексиканец повернулся ко мне с такой рожей, будто в штанах у него рой муравьев обосновался.

– Слушай, говнюк, тебе чего а? Стрелять будешь, так плати, нет, так катись отсюда к черту, я тут сам разберусь. Ты думаешь, я просто так дам этому верзиле пушку?! Да я только отвернусь, и он прострелит мне задницу, как пить дать! У этих чертей в юбках на нас с давних пор зуб, всем это известно. Потому как испанские завоеватели, что в прошлом им житья не давали – наши предки!

– Совершенно неверное суждение, – томно возражает индеец.

– Да, ты так считаешь, вождь?

– Это муть какая-то, – вставил я.

– Правда? – злобно спрашивает мексиканец.– А ты кто, матерью Терезой будешь, или Че Геварой заделался? В общем, я гляжу, вы тут все в одном чане варитесь, так что обслуживать я вас не намерен, можете катиться к чертовой бабушке!

Только он отвернулся к стене, чтоб развешать очередной трофей для победителей, как Уилтон, вдрызг пьяный, вышкрябывается вдруг из-под лавки, и не успел я ничего сказать или сделать, как этот деятель искусства вдруг натягивает тетиву на своем индейском луке, и пускает стрелу точно в зад этому мексиканскому расисту!

В общем, далее события развевались не самым удачным образом, потому что праздник очень скоро превратился в полный хаос. На безумные вопли мексиканца, из ресторана поблизости вывалилась та самая бригада, которая соорудила жалкое подобие Святого Антония. Мексиканец вопит на чем свет стоит, пытается выдернуть из задницы стрелу и орет, что индеец покусился на его жизнь. Короче, эта команда ринулась вылавливать индейца, причем, не виновного по всем пунктам. Затем команда испанских завоевателей, что закрепляли парадное шествие, увидели, что белые притесняют индейца, и вышли вперед на его защиту. Точнее, выбежали вперед на лошадях, паля в воздух холостыми выстрелами, и дав индейцу фору скрыться от преследователей. Вскоре архитекторы посбрасывали с лошадей всю эту конную рать, и начался кровопролитный кулачный бой. Но на этом все только начиналось. Вскоре индеец привел свой клан улюлюкающих цветных юбок, и мексиканцы восприняли это как военный вызов. Индейцы притулили свои задницы за фонтаном и стреляли со своих луков, мексикашки же кидали им в ответ бутылки, банки и прочее барахло из-за своих лотков. В общем, зрелище было еще то – белые тумасили испанцев, индейцы воевали с мексиканцами, а посреди всей этой кутерьмы сновали мирные чернокожие и пытались всех подряд разнять, только они попусту время тратили, по правде говоря. То и дело кто-нибудь из них удостаивался хорошего тумака по башке, или смачной стрелы в зад. И под весь этот балаган небо над набережной вдруг разразилось громовыми залпами, окрасилось тысячью фейрверков. На минуту вся эта кровавая резня прервалась, и вся площадь подняла головы полюбоваться салютами. Но потом будто вспомнили, чем они здесь занимаются, собственно говоря, и бойня возобновилась. И длилась до тех пор, пока на Волк Ривер не прибыла целая гвардия полицейских и не начала дубасить всю эту военную рать дубинками. Кто бы мог подумать, что одна выпущенная стрела может превратить праздник в кромешное месиво!

Мы с Уилтоном за все это время даже с места не двинулись, стояли, как вкопанные, посреди всего этого краха, разинув рты. Когда полицейские всех разняли и более менее все улеглось, они подошли к мексикашке брать показания. И я только сообразил, что Уилтон продолжает держать в руках лук, как ни в чем не бывало. Я шепчу, чтоб он его, идиот, спрятал, но один из полицейских, похоже, заметил его, и уже направлялся к нам.

– Лук ваш? – спрашивает.

Я сказал, что нет, Уилтон, наоборот кивнул. Полицейский приподнял бровь.

– Он его обменял на тетрис, – говорю я.

Полицейский посмотрел на мексикашку, которому в этот момент бинтовали задницу и снова на нас.

– Это вы двое массовые беспорядки учиняете? – подозрительно спрашивает он.

Уилтон лишь головой мотнул, а у самого глаза разъезжаются, такой он бухущий. Я же наоборот, как можно тщательней старался скрыть результаты скрещенных пульке и писко, но меня тоже штормило не по детски. В этот момент я заметил семенящего к нам мистера Дьюка. Он подбежал к нам и шепнул, что надо мотать скорее удочки с этой проклятой набережной. Мы с Уилтоном заметили, что он какой-то очень уж суетливый и возбужденный, похоже, тоже что-то начудил. И тут к нам подходит второй, чернокожий полицейский.

– Сэр? – окликает он мистера Дьюка.

– Да-да! – громче, чем того надо, орет мистер Дьюк.

Чернокожий полицейский кивнул своему приятелю, который вертел в руках лук Уилтона, и подозрительно так косится на мистера Дьюка. В этот момент мы заметили, как невдалеке, на постаменте, резную статую Антония Падуанского охватили языки пламени.

– Сэр, что все это значит? – вопрошает полицейский.

– Вы о чем? – пискнул мистер Дьюк.

– Сэр, я арестовываю вас в связи с порчей и нанесением вреда государственному имуществу!

– Я не понимаю, в чем же я таком провинился?!

Теперь, когда я все умудрился сопоставить, до меня, наконец, дошло. Похоже, наш невинный мистер Дьюк решил под шумок разделаться с ужасным двойником Антония.

Полицейский показал рукой в сторону пожираемой огнем статуи.

– Когда я вас заметил, вы как раз поджигали это произведение искусства, – мистер Дьюк на это фыркнул.– Я вас окликнул, но вы предпочли меня игнорить, и бросились с места преступления. Однако бегаете вы так медленно, что я успел пешим шагом вас вычислить. Да что там говорить – марадер из вас никакой, слишком стары вы для этого дерьма.

Тут еще тот, первый полицейский, сообщает второму, что, похоже, это мы продырявили мексикашке зад.

– Но вы не можете нас обвинять, он ведь сам кричал, что это сделал индеец! – говорю я.

– На показаниях он вспомнил, что у индейца лука со стрелами вроде как не было, – отвечает полицейский.

– Тьфу ты! – восклицает мистер Дьюк.– Ладно я, но как вы, черти, можете обвинять этих славных ребят в нанесении тяжких телесных повреждений?! Я знаю их прекрасно – они и мухи не обидят, ей богу!

После этой тирады, белый полицейский подходит совсем уж вплотную к Уилтону, так, что у Уилтона глаза в кучку сгреблись, затем принюхивается и выносит вердикт:

– Да эта школота еще и пьяная. Сделаю заметку в протоколе.– И он, насвистывая, что-то нацарапал у себя в блокноте, затем строго глянул на мистера Дьюка.– Да вы трое все вдрызг пьяные, вы помимо поджогов, еще и спаиванием подростков занимаетесь?!

Короче, упекли нас в каталажку городского полицейского участка по трем пунктам: поджег, покушение и совращение малолетних. А данный день Святого Антония вскоре вошел в историю, и был зафиксирован, как «крупнейший гражданский межрасовый конфликт в Техасе». Вот так мы, собственно, сумели внести свою лепту в историю нашей цивилизации.

Наутро за нами явились мама с мисс Хуанитой и внесли за нас залог. Есть пословица: «Хорошо то, что хорошо кончается». Однако, это не про нас. В итоге все свелось к тому, что мистер Дьюк получил четыре тысячи часов общественных работ, Уилтон на столько же домашний арест, а я… Мне было семнадцать, я уже окончил школу, поэтому меня ждал военно-медицинский центр Форт Сэм Хьюстон. Так я попал прямиком в Пятую армию Соединенных штатов.

Ужин накануне моего отъезда протекал в мрачном молчании. Только мистер Дьюк раз обмолвился, что завтра ему предстоит вычищать дерьмо из клеток с рыжими волками в местном зоопарке.

– А знаете, это животное очень редкое! В каком-то смысле я буду рад находиться так близко к нему и поизучать его самостоятельно. Этот вид волков практически вымер, осталось лишь четырнадцать особей, представьте себе!

В таком ключе мистер Дьюк распространялся весь остаток ужина. Но на этот раз, это всех только радовало и все слушали его с таким нарочитым любопытством, будто им и правда было интересно. Но как никак, лучше очередная лекция мистера Дьюка, чем ужин в напряженном молчании.

С вечера мы с мамой собрали вещи, а мисс Хуанита приготовила мне прощальный паек из своей мексиканской кухни, включающий в себя три блюда. В девять утра за мной заехал один сержант из части, и повез меня в Форт Сэм. По пути я съел паек мисс Хуаниты, только вскоре об этом сильно пожалел. Едва мы только прибыли в часть, я сразу же ринулся искать здешний сортир.

– Тостер, ты куда это намылился? – вдруг спрашивает сержант. Его фамилия была Ахерн, он был ирландских корней. Рослый детина, футов все пять, наверное.

А я переминаюсь с ноги на ногу и чувствую, что вот-вот все из меня брызнет наружу.

– Мне в туалет очень надо.

– Сержант.

– Чего?

– Здесь к человеку обращаются по званию, рядовой Тостер. Это тебе не театр, черт возьми.

– Хорошо.. То есть, так точно, сержант. Будьте добры, скажите, где здесь торчок?!

Сержант Ахерн только ноздри раздул, и руки в бока уткнул.

– Черт побери, Тостер! Неужели ты не мог справить свои дела дома?! Это твой первый день, тебя ждет туча гребанных дел – медкомиссия, психолог, знакомство с ротой и штабным сержантом. А ты тут по прибытии сраную эстафету устраиваешь! Быстро пулей в казармы, торчок найдешь по нюху! Помни, зарекомендуешь себя засранцем, до конца армии им и останешься, так что даю тебе ровно десять минут, понес свою задницу!

Я рванул как сумасшедший к длинным амбарным постройкам, которые звались казармами. Там я и правда очень быстро нашел армейский туалет по запаху, аромат там можно было учуять уже с улицы! Пока я переводил дух, сидя в торчке и кленя мексиканскую кухню, я услышал, как в соседней кабине кого-то промывает еще получше меня. Сделал я, значит, свое дело, шарю рукой, а бумагой здесь и не пахнет, тогда я набрался смелости и говорю:

– Слушай, у тебя там бумаги случайно нету? У меня в кабинке пусто.

Тут что-то зашуршало, и в щели снизу появилась какая-то листовка.

– Меня тоже обделили бумагой, – говорит парень из соседней кабинки. – Похоже, на всех ее здесь не запасешься. Держи этот военный буклет, их у меня в кармане целый ворох, на призывном пункте в Джексоне сдуру понабрал, теперь оказалось не зря, у них тут дефицит бумаги.

На моем буклете была такая надпись: « Не ударь в грязь лицом – сражайся за свою родину!» Я поблагодарил его от души и хорошенько подтерся.

Вышли мы, значит, из кабинок и познакомились уже в нейтральной обстановке. Я узнал, что зовут его Чиди Бучес, он прибыл на автобусе аж с самого мексиканского залива, и по дороге упиточил бабулину уху, только она ему боком вышла. Точнее, не совсем боком. В общем, славный парень был этот Бучес.

Сержант Ахерн меня чуть не убил. Налетел на меня, как зверь, видите ли, я ходил на полчаса дольше, чем он приказывал.

– Сэр, там в туалетах совсем нету бумаги! – оправдывался я.

Тот только отмахнулся. Мы шли по направлению к небольшому двухэтажному зданию.

– И что же, ты засранец, сидел там полчаса, и ждал, когда она упадет с неба?!

– Да нет.

Оставшуюся часть пути Ахерн посматривал на меня изподлобья, и когда наконец дошли, он все же не удержался.

– Так чем же ты все- таки вытерся?

Но говорить сержанту, что я подтерся военными буклетами, то же самое, что убить парикмахера его же ножницами.

– Носком, – соврал я.

Сержант фыркнул и кивнул головой.

– Впрочем, как всегда.

Не знаю, что бы это могло значить.

Намотался я за свой первый день с лихвой. Сначала я полдня проходил медкомиссию, а это не из самых приятных занятий в армии США. Там с тошнотворной дотошностью обозревали каждый сантиметр твоего тела, проверяли зрение, зубы, все ходы и выходы, и в конечном итоге делали пометку в заключении, что ты немощное и непригодное к жизни существо, однако для армии ты и таким сойдешь.

Затем психолог. Женщина в годах без перерыва совала мне под нос синие кляксы, в которых я непременно должен был увидеть какой-нибудь предмет, но я постоянно промазывал и называл совсем не то.

– Дом, – говорю я.

– Нет, дубень, это два дерева, а посреди елка.

Какого дьявола?! И дальше в таком же духе.

Потом усадила она меня на скамейку и начала молоточком постукивать по коленям, и спрашивает, больно, или нет. Я решил над ней подшутить и говорю, что больно, хотя это было не так. И говорил ей до тех пор, пока она не вызлилась.

– Молодой человек, вам не может быть больно, этот молоток резиновый, будь он неладен!

– Если вы это знаете, тогда зачем пристаете и задаете глупые вопросы? – парировал я в ответ.

В моей врачебной карточке стояла пометка: « признаки импульсивного расстройства».

– Какого хрена?! – возмущается Ахерн, просматривая часом спустя этот псих-доклад.– Ты что, решил в психи записаться?! Я, конечно, слышал, по какой причине ты сюда залетел, но стрельба из лука, даже по чьим-то задницам, еще никого не делала психом, что ты ей там наплел?

Вскоре я имел честь познакомиться со своей ротой и нашим штабным сержантом, Джошем Вебером. Этот пожилой человек, в отличие от сержанта Ахерна, еще сохранил в себе немного отзывчивости и человечности. Зато это с лихвой покрывалось его разрушающей нечеловечной рассеянностью. Вот смотришь на него, и даже жалость берет, что этот милейший человек забыл здесь, в казармах. Ростом он также был далеко не с Ахерна, а едва доставал ему до груди. Пока он представлял меня взводу солдат, то наплел с короб разной требухи, видимо анкеты разных солдат сплелись в его мозгу воедино.

– Рядовые, – начал он, расплывшись в улыбке.– Этот молодой человек, Уильям Тростер…

– Элиот Тостер, сэр, – перебил я.

Он прервался и поглядел на меня так, словно вместо меня увидел здоровенную муху в фуражке и форме.

– Что-что, простите?

– Я говорю, сержант, что я Элиот. И не Тростер, а Тостер.

Тут по роте прокатился еле заметный шепот и смешки. Сержант Вебер озадаченно на меня смотрел.

– Неужели и правда Тостер? Прям как хлебоделку?

– Так точно сэр.

– Может мне тебя у себя в кабинете разместить? Каждое утро свежие тосты! – он бросил взгляд на ребят из роты, гадая, произведет ли шутка эффект, и те заржали, как лошади.

– Сэр, а может вам разыскать еще одного Тостера, и мы поставим их в столовой, чтоб и солдатам хватало? – крикнул кто-то из ребят.

И все снова заржали.

В тот момент я очень пожалел, что у меня при себе нет Хааса и его лука. Я лишь стоял и делал вид, что меня вовсе не задевают их тупые говенные шуточки. Наконец сержант утихомирил ребят, и, напустив нарочито строгий вид, продолжил свой бред. Разговор зашел о том, откуда я родом, и на удивление мне, выяснилось, что из Сан-Диего.

– Нет, сэр, Сан-Антонио.– снова перебил я.

Сержант Вебер отмахнулся и пожал плечами.

– Все один хрен, святая приставка впереди есть, и ладно!

Все снова заржали, а я уже начинал чувствовать себя клоуном.

– И еще, – тут сержант впервые сделался серьезным, что меня несказанно обрадовало, и продолжал.– Этот рядовой вам не просто солдат, а бывший капрал, уже имел два выезда во Вьетнам, так что и отношение у вас к нему должно быть соответственное.

Боже, насколько нужно быть старым и слепым, чтоб не заметить того, что похоже все заметили. Я был как раз тут самый младший и у меня подгузники еще не просохли для таких высших чинов. Тут я только рот открыл, а он уже продолжает.

– Да-да, не удивляйтесь. Такое случается, и основной причиной понижения по званию становится нарушение порядка в обществе, неприемлимое поведение, оскорбление властей или же преступление любой степени тяжести. Так что перед вами живой пример, почему всего вышеперечисленного делать нельзя, если в планах у вас блестящая военная карьера.

На этот раз насмешка на лицах ребят сменилась любопытством, и все внимание было обращено на меня. Не могу точно сказать, почему я решил в тот момент промолчать, возможно, потому что хотел насолить сержанту Веберу, а может, просто хотелось, чтоб здешние ребята мне благоволили, а не заставляли в ближайшие месяцы чистить казенные туалеты.

В общем, так потекла своим чередом моя новая армейская жизнь. Все разнообразие наших будней включало в себя боевые подготовки на полигоне, а именно: стрельба из автоматов, ползание по земле, сидение в окопах, а также висение на турнике, во всех позах и ракурсах. Также учили, как активировать и обезвреживать бомбу, ну и всякое такое прочее. Скучать там не приходилось. По выходным имелось два варианта провождения времени. Если у меня не выпадало наряда, то бишь дежурства, я мог в воскресенье навестить маму, обычно мы ходили куда-нибудь погулять или посидеть в кафе. Кушать стряпню мисс Хуаниты перед поездкой в Форт Сэм я больше не собирался.

Еще весьма приятное обстоятельство – Чиди Бучес, паренек из казенного туалета, был в одном со мной взводе. Как то вечером, после отбоя, он спросил меня, правда ли, что я уже воевал и ходил в капралах.

– Это все лажа, – отвечаю я.– Я впервые нахожусь в подобном месте. А у сержанта Вебера вместо мозгов каша.

– Черт! Вот дерьмо. Тебе лучше сознаться сразу, а то если вдруг это всплывет, не сладко тебе придется, дружище.

– Посмотрим, – говорю.– Подумаешь, немого приукрасили. Мне это пока только на руку, Буч.

Бучес только усмехнулся и откинулся на нары, что-то там насвистывая.

– Ну гляди, я тебя предупреждал.

Во время следующего моего наряда я начищал до блеска кастрюли и прочую утварь на нашей барачной кухне. Со мной находилось еще пара ребят из других взводов. Один чистил картофель, что-то напевая под нос, другой, вместо порученной ему наточки ножей, пытался поймать по радио нужную ему станцию. Тут нашу идиллию подпорчивает вломившийся на кухню сержант Ахерн. Лицо его при этом было суровей обычного, если это вообще себе можно представить. Все тут же заработали вдесятеро раз быстрее.

– Тостер! – брызжет он слюной.– Какого дьявола, Тостер!

Я совсем опешил, и спрашиваю, что, собственно случилось.

– Это в твою маниакальную бошку взбрело подтирать свой зад военными буклетами?!

Я аж опешил, откуда это он узнал. А те двое оторвались от своих занятий и в недоумении уставились на сержанта.

– Нет, сэр, не я.– соврал я.

– Правда чтоли?! А мне казалось, это ты так усердно жаловался на отсутствие бумаги, разве нет?! – орет Ахерн.– Сегодня при общей выгрузке мусора, случайно обнаружили использованные кем-то в целях нужды пару военных буклетов. Ты будешь отрицать дальше, или мне вести тебя к штаб-сержанту Веберу?

– Хорошо, так точно, это я сэр.

Сержант немного даже вздрогнул оттого, как я быстро сдался, и продолжал:

– Значит вы, рядовой Тостер, не отрицаете, что своими грязными действиями вы нанесли величайшее оскорбление всей армии США?

– Не думаю, сэр. Просто армия США сама о своих солдатах не особо пекется.

– Рядовой, мы идем с вами к сержанту Веберу!

– Слушайте, сэр, – вмешался вдруг парнишка, что настраивал радио.– Вы бы с капралом полегче, он ведь слегка того, ну, контуженный. Думаю, два Вьетнама пройти не всем по силам.

– ЧТООООООО?!! – возопил Ахерн.

И так, мы прибыли в кабинет Вебера. И на всю пылкую тираду Ахерна, старик только прыснул со смеху, и гоготал, как конь, еще с полчаса, пока Ахерн пытался осознать, что именно не так он объяснил.

– Сэр, но вы ведь осознаете всю серьезность содеянных рядовым действий? – спрашивает контуженный Ахерн.

Видит бог, сержант Вебер отчаянно хотел принять серьезное выражение лица, но каждый раз его снова распирало, как сумасшедшего.

– Сэр, вы же понимаете, что все это огромное правонарушение? – не унимался Ахерн.– Этот молодой человек сначала произвел свои грязные махинации, а затем с чего-то возомнил себя капралом!

Наконец, вытерев слезы и немного успокоившись, сержант Вебер вынес приговор.

– Думаю, это моя вина, Ахерн. Двумя неделями ранее я с чего-то решил, что это тот самый капрал, которого собирались к нам перевести, а затем передумали, и закинули в Форт Льюис.

– Но у него ведь молоко еще с губ не обсохло!

– Да-да, виноват. Но я уверен, со временем парнишка бы сам мне во всем сознался.

– Черта лысого он бы сознался! – взревел Ахерн.

Теперь у вас сложилось примерное представление о том, какими разными были эти два человека.

– Слушайте, сержант, вы просто обязаны прописать Тостеру какое-нибудь наказание за все это безобразие!

Вебер немного подумал и снисходительно мне улыбнулся.

– Хорошо. Я переговорю с врачебным кампусом. Если что, работенка для тебя найдется, Тостер. Только старайся больше не злить сержанта Ахерна. Сержант Ахерн, советую посетить контору и распорядиться о закупке бумаги.

Тот лишь в ответ что-то проскрипел, стиснув зубы.

Медицинский комплекс располагался прямо на территории военной базы, совсем недалеко от казарм. И вся моя задача состояла в том, чтобы в назначенный день посетить ожоговое отделение и побыть макетом для практикантов и их изощренных фантазий. Надеюсь, сержант Ахерн не такой прям уж изверг, чтоб просить их поджигать меня по настоящему.

Прибыл я в назначенное место. Им была огромная аудитория. Часть студентов сидела на скамьях, которые уходили в конец зала и упирались в потолок, а другая часть, практиканты в белых медицинских халатах, носились в самом низу, под предводительством своего куратора и суетились с обгоревшими макетами так, будто это и впрямь были настоящие люди. Я тогда потихоньку прошел вперед и неуклюже попытался дать о себе знать. И кол мне в зад, если на учебных кушетках лежали не настоящие, обгоревшие в бою солдаты! Страшно на них было смотреть – у кого-то половина лица, не лицо, а сплошное мясо, у кого-то восемьдесят процентов поверхности тела в ярко-розовых рваных ожогах. И все эти несчастные стонут, ревут и молят о спасении. И вот уж чего в голове у меня не может уложиться, так это какого лешего я вообще забыл на этом кладбище? Я про себя представляю, как Ахерн ухмыляется, думая, в каком обществе мне приходится коротать время.

– Вы рядовой Тостер? – какая-то тучная рыжеволосая дамочка в халате тянет меня за рукав и ведет куда-то.– Вас мне должен был прислать сержант Вебер?

– Так точно, – отвечаю.– А что мне здесь поручено делать, если не секрет?

Рыжеволосая кураторша подводит меня к пустой койке и велит мне улечься и оголить торс.

– Тебе надо только лежать, охать, вздыхать, и как можно реалистичней пусть все это будет, прибавь драматизма, дружок, – она швыряет мне пару каких-то липких ярко-красных слепков и велит равномерно распределить по телу.

Один такой я присобачил к лицу, другой умостил на грудь, а третий, хорошенько подумал и решил у себя на голове разместить, будто опалил скальп. Она же велела мне прибавить драматизма. Лежу и подвываю, будто и правда контуженный. И тут к моей койке подходит самая прекрасная в мире девушка, ангел, не меньше! Светлые волосы до пояса, томные зеленые глаза.

– Боже, вы только не волнуйтесь, скоро вас подлечат! Бедняга, вы так стонете, вам сильно больно? – взволнованно лопочет она.

Тут до меня дошло, что, похоже, девушку никто не просветил на счет всего этого театра и она изрядно напугана. И мне тогда ничего не оставалось, как продолжать ей подыгрывать. Я лежу и постанываю в такт раненным соседям.

– Сейчас медсестра принесет все необходимое, и я вас подлатаю, – щебечет она.

Видно, что она практикантка, и, похоже, впервые вживую этим занимается. Правда, с фальшивомонетчиком. На ее карточке значится Селли Селфорд, очень красивое имя. Тут она мнется, ищет взглядом заплутавшую медсестру, и по видимому, чтобы чем-то на время меня занять, интересуется, как я получил такие обширные ожоги.

– Горел в танке, – чуть приоткрыв губы, прошептал я. Я великолепный актер, черт подери!

Девушка ахнула, и с ужасом стала рассматривать мой «содранный» обгоревший скальп.

– Странно. Здесь что-то липкое.. Вам раны чем-то смазывали?

Я качаю головой. Похоже, мой спектакль вот-вот раскроется. Тут приходит медсестра с медикаментами, а с ней и рыжая кураторша. Вторая внимательно следит за врачебными махинациями девушки.

– Сейчас я наложу вам антисептическую повязку, будет немного больно, – говорит девушка, и дрожащими руками накладывает на меня бинты. Затем поворачивается к кураторше и спрашивает:

– А голову чем покрывать?

И после этих слов меня ждал разрушающий фиаско. Эта кураторша подходит к моей голове и одним движением сдирает с меня липкий макет.

– Вот уж чего напридумывал, фантазер! Может еще на задницу надо было налепить?

Здесь мне ничего не оставалось, как сесть на койке и виновато улыбнуться моему ангелу-спасителю. В ответ девушка только зло на меня посмотрела, скрестив на груди руки.

– Вы что, не могли предупредить? – обратилась она к кураторше.

– Дорогая, у этого выдумщика гольный скальп на голове был, уж могла бы сама догадаться, что при таком раскладе он и до больницы бы не дотянул!

Девушка покраснела и бросила взгляд на стонущих солдат.

– Ну а из этих мне никого не перепадет? – спрашивает она.

– Боюсь, что нет, – покачала головой кураторша.– эти сегодня все нарасхват. Поэтому тебе на подмогу и прислали этого сумасброда.

– Если хотите, я могу себя поджечь, а потом вы мной займетесь, – сострил я.

– Балда.– улыбнулась девушка.

– Слушай, ты не сходишь со мной в кино в воскресенье? – выпалил я. – Как насчет того, чтоб сходить в Ацтек? Говорят, он здесь типа достопримечательности, только мне сходить не с кем.

Девушка как-то странно на меня глянула, и мне уже казалось, что она откажется, но к моему удивлению, она кивнула.

– Окей. Тогда в воскресенье встречаемся у моего общежития. После обеда я свободна.

Она подмигнула мне, и взяв сундук с медикаментами, ушла к своему куратору. На полпути она обернулась и одарила меня самой лучезарной улыбкой на свете. Я был счастлив, как никогда. Хоть в чем то сержанту Ахерну я остался благодарен – моему знакомству с прекраснейшим созданием.

К женскому корпусу общежития я прибыл в воскресенье к двум часам дня. Видимо Селли меня уже давно дожидалась, потому что сидела на скамейке и читала книгу. Я наклонился и прочитал название: Джон Фанте – « Мечты на Банкер-Хилле».

– Он классный, – только и сказал я.

Селли оторвалась от чтения и улыбнулась.

– Это правда! Обожаю Джона Фанте, он такой прямой и остроумный!

В кино мы прибыли часам к четырем. Показывали «Счастлив с девушкой» с Элвисом Пресли в главной роли и мы взяли билеты на этот сеанс. Романтический мюзикл, было сказано на афише, то, что надо. Практически весь фильм мы заливались от смеха и от кока-колы, которую пили, соответственно. Я даже воспользовался такой непринужденной обстановкой и немного позволил себе распустить руки. А Селли похоже, даже не заметила, что я преспокойненько устроил у нее на плечах свою руку. После сеанса мы спустились в кафетерий перекусить. И произошло следующее, болтаем мы значит без умолку, я интересуюсь, понравился ли ей фильм, а неподалеку от нас в это время орудует шваброй какой-то старый уборщик. И пока мы разговаривали, он подбирался все ближе и ближе, и вот он уже около нас, и в какой-то момент залез прям под стол, и просит Селли задрать ноги, видите ли, ему в этом месте полы помыть приспичило. А Селли не дернется и вопросительно на меня глядит. Тогда этот шустрый старикан сам берет инициативу, точнее Селлины ноги, и задирает их вверх, как мачту, так что всему кафе открываются на обозрение ее фиолетовые трусики. Селли завизжала, а я подскочил, вытащил за шиворот этого старика, и спрашиваю, что это он себе позволяет. А это – вы не поверите кто! – мой старый знакомый, мистер Дьюк, собственной персоной!

Мы с ним обнялись, а Селли, поправляя платье, чертыхалась, на чем свет стоит.

– Мистер Дьюк, вы ведь за волками в зоопарке присматривали! – говорю я.

– Так и было, – отвечает он.– Я ведь хотел поизучать этих тварей, но все пошло не по плану. Однажды я просто забыл закрыть после себя клетку, и все это волчье отродье сбежало из зоопарка! Теперь меня обвиняют еще и в пропаже четырнадцати последних рыжих волков, потому, видите ли, что ученые теперь не восстановят ихнию популяцию. Теперь вот, устроился сюда, мыть полы. Неплохая работенка, знай только, что ходи, да задирай… заливай воду, и ходи со шваброй взад-вперед.

Тут к нам откуда-то с глубины зала подплывает человек, судя по всему, администратор кафе, и интересуется, все ли у нас в порядке.

– Проблемы? – обращается он ко мне.– С вашего столика несколько минут назад доносились громкие крики.

– Все нормально, – отвечаю я.

– Маленькое недоразумение, Диккинс, все уже уладили, – успокоил его мистер Дьюк.

– У тебя таких недоразумений каждый день по пятьдесят штук, старый извращенец, – фыркает этот Дикинс, затем глядит на слегка еще обескураженную Селли и уточняет, – мадам, у вас точно все впорядке?

Селли кивнула. Затем он обращается к мистеру Дьюку:

– Веди себя, как порядочный человек, Дьюк. Мне надоели вечные жалобы от народа, а постоянные клиенты, с твоим переводом, давно уже сюда не ходят. Не в том ты уже возрасте, чтоб молоденьким девочкам юбки задирать, черт возьми!

С этими словами он отошел, а мистер Дьюк зарделся, как свекла и повернулся к Селли.

– Ради бога, вы уж простите старика, это правда было недоразумение, а совсем не то, про что он сейчас говорил!

Селли кивнула и слегка улыбнулась, но было заметно, что ей все еще неловко. Но, несмотря на все заверения, что-то подсказывало мне, что старикашка Дьюк еще тот плут.

Ладно, сели мы значит за стол, Дьюк сказал, что у него есть право взять себе небольшой перекур, и заказал нам по пинте пива. Я же заказал Селли клубничный коктейль. Сидели мы, общались, и тут вдруг по телевизору прерывается музыкальная передача и на экране возникает президент соединенных штатов Линдон Джонсон, собственной персоной! Он вещает какую-то дружественную речь, обращенную к северовьетнамским коммунистам, с просьбой прекратить боевые действия на юге Вьетнама, в обмен на экономическую поддержу США. Как выяснилось, речь эта была уже десятидневной давности и просто прокручивалась в данный момент в горячих новостях по всем штатам. На экране появилась молодая диктор.

– И так, судя по всему ситуация набирает отрицательные обороты масштабного характера. Только что стало известно, что северовьетнамское руководство отклонило предложение нашего мирного президента о предложенной взаимовыгоде, с таким пылом произнесенное недавно в университете Балтимора, и северовьетнамские партизаны все еще враждебно настроены на любые переговоры со странами-союзниками Южного Вьетнама. По всей стране, начиная со вчерашнего дня, прокатилась череда митингов и протестов.

В этот же момент мы услышали странный нарастающий рокот и шум, доносящийся с улицы. И все, в том числе мистер Дьюк со своей шваброй, выскочили поглядеть, что там творится. По пути нам попался тот самый администратор Диккинс.

– Эй, Дьюк, а куда это ты намылился посреди дня? – бросил он.

– Не сейчас Диккинс, не сейчас, – важно протопал мимо него мистер Дьюк, неся впереди швабру, словно святой жезл.

Диккинсу оставалось только рот разинуть от такой наглости.

А на улице разворачивалась, судя по огромной, рокочущей толпе, плывущей по набережной, полномасштабная демонстрация с лозунгами и плакатами. Надписи гласили: « Нет войне!», « Верните нам сыновей, гниды!», или « Не суйте нос в чужой вопрос!» и все в таком духе. У Селли вдруг загорелись глаза, и она выказала желание тоже присоединиться к протестующим.

– Давно хотела попробовать себя в этом поприще! – на одном дыхании говорит она.

Тут же эта огромная, сбивающая с ног демонстрация, поравнялась с кинотеатром Ацтек, и Селли, вовлекаемая в нее, сейчас же сгинула в водовороте из табличек и маек с антивоенными слоганами. Я даже ничего не успел сообразить. Затем произошло следующее, нечто странное. Сначала мистер Дьюк немного оттащил меня от всей этой заварушки назад.

– Слушай, сынок, негоже тебе сейчас здесь светиться, – говорит он дрожащим голосом.

Но смысл его слов до меня дошел гораздо позже. А именно, после того, как какой-то хмырь, с длинными волнистыми волосами и гитарой в руках, вдруг остановился напротив, и посмотрел на меня так, будто какой-нибудь музейный экспонат увидел. Затем указал на меня остальным.

– Глядите, какой нам джекпот однако выпал! – заорал он, и погнался за мной.

Я рванул было с места, но споткнулся о дурацкую швабру мистера Дьюка и растянулся на земле. Снизу я еще некоторое время наблюдал за дуэлью этих двоих на гитаре и швабре, потом мистеру Дьюку хорошенько досталось гитарой по лицу, и он потерял сознание. Я же, пока очухался и поднялся на ноги, уже попал в руки другого преследователя. И пока тот меня придерживал сзади за руки, длинноволосый подошел и тоже в свою очередь треснул мне по тыкве гитарой, больно до одури. А пока я терял сознание, то последнее, что услышал, было:

– Не волнуйся парень, это для твоего же блага.

Очнулся я, и первым делом, что понял, так это то, что я, то ли прибит, то ли приклеен к столбу вроде как. Я попытался выпутаться – безуспешно. Тогда я разглядел, что весь, с головы до пят перемотан веревкой и примотан ею же к столбу. А руки у меня под каким-то странным градусом сложены, и привязаны к какому то дополнительному брусу, который поперек столба был прибит. Получалось, что я вроде бы как в позе Иисуса в десяти метрах над землей болтаюсь. И к запястьям примотали изолентой какой-то лозунг, разглядеть, что там написано я не мог. Эти изверги даже одежду всю с меня сорвали, оставили только одни армейские подштанники. Военная форма с фуражкой бесформенной грудой валялись у подножия самодельного креста. Да еще и красной краской выкрасили все мое тело. Толпы на площади уже не было, вместо них подо мной ошивался целый взвод военной полиции с дубинками и в шлемах. Тут вдруг я с ужасом увидел сержанта Ахерна и штаб-сержанта Вебера, которые подошли вплотную к столбу, на котором я висел, и щурясь от солнца и прикрываясь ладонями, отчаянно пытались разглядеть, кто же там болтается. В этот момент я вовсе не горел желанием быть снятым с этого монумента, в одних ритузах и с приклеенной к рукам табличкой, не кем иным, как сержантом Ахерном. Это было просто немыслимо. Похоже, мне опять не миновать наказания.

– Эй, парень, держись, кем бы ты ни был! – кричит мне снизу сержант.– Сейчас спецназ залезет и развяжет тебя!

Еще к слову, я забыл упомянуть, что эти черти рот мне скотчем заклеили, так что на ободрительную речь Ахерна я только кивнул. Получасом позднее Ахерн со стоном отчаяния обнаружил, кто перед ним стоит.

– И почему я не удивлен? – проскрипел он, держась за виски.

Затем он с такой силой сорвал с моих рук лозунг, что я взревел бы, если бы рот не был заклеен. И повернул его ко мне, чтобы я прочел.

«Нет – бессмысленному кровопролитию, Да – миру во всем мире!»

– Вижу, ты нашел себе дружков-хиппи.– язвительно процедил Ахерн.– Боже, Тостер, я могу хоть раз убедиться, что в тебе есть еще хоть капля здравомыслия?!

Далее с такой же силой он сдирает с моего рта скотч и докасается двумя пальцами еще свежей краски на моей груди, нюхает и выносит вердикт, что это съедобная краска, ее легко смыть.

– И оденься, ради бога! А то спецназовцы и так довольно заносчивы, а увидев тебя в твоих растянутых ритузах, составят неправильное представление о нынешних армейцах. И на будущее – одевай в свой выходной штатское, черт возьми, и никогда не разгуливай в местах большого скопления народа, я больше не собираюсь снимать тебя откуда бы то не было!

Через минуту к нам подошел штаб-сержант Вебер, и, увидев меня, стал ржать, как сумасшедший. Быть может, только глядя на поведение штабного сержанта, у спецназа уже составилось определенное мнение об армейцах.

Ладно, направляясь к нашему военному джипу, мы проходим мимо Ацтека, и у меня аж сердце защемило, я вспомнил, как совсем недавно мы с Селли славно проводили время, как весело смеялись в кино, а теперь я даже не знаю, где она. Я увидел на ступеньках кинотеатра мистера Дьюка. Тот потирал свое разбитое лицо, все в подтеках и ссадинах.

– Спасибо, – шепчу я ему, потому что не забыл еще, что это за меня он так отчаянно сражался.

Он лишь вяло улыбнулся и грустно покачал головой.

– Меня с работы вытурили, – сказал он и махнул мне рукой, перед тем, как я сел в машину.– Не переживай, прорвемся.

В части сержант Ахерн также не спешил нас обрадовать, как раз таки наоборот. Выстроив взвод в шеренгу, он сообщил довольно неприятную для всех новость. Шел 1965 год и отношения между США и Северным Вьетнамом становились день ото дня все напряженней. От высшего командования поступил приказ о начале полномасштабных военных учений всех военных комплексов и частей в связи с дальнейшей отправкой и высадкой солдат в Южном Вьетнаме. Президент принял решение увеличить количество пехотинцев до ста с лишним тысяч. Меня ожидает не такое уж безоблачное будущее, какое я себе представлял.

На следующие три месяца мы по уши погрязли в полевых учениях. Пару раз я находил возможность сбегать в медицинский кампус и пробраться в ожоговое отделение, чтоб увидеться с Селли. Но каждый раз ее рыжая кураторша меня огорошивала и, разводя руками, говорила, что Селли так до сих пор и не появлялась на занятиях со дня нашего похода в Ацтек.

– Не знаю, что там у вас приключилось, но бедная девочка видимо совсем сбилась с дорожки, – говорила она.– Думаю, мы ее больше не увидим.

Предположительно, я, конечно, мог осознавать ее местонахождение. Но это не точно. С каждым днем страну охватывала новая волна антивоенных митингов и демонстраций, и с каждым днем они становились все яростней и провокационней. В некоторых городах полиция уже полностью потеряла власть над беспредельщиками, бросающих в них банки, палки и прочий мусор. Миллион народу собиралось на площадях перед сенатами и департаментами, и требовали прекратить войну. Где-то там, среди них, была и Селли. Не знаю уж, в этом городе, или в каком-то еще. Я тосковал по ней.

А однажды она появилась. Только уже что-то в ней переменилось. Ее лицо, некогда сияющее от радости, приняло какой-то печальный, размышляющий оттенок. Она носила свободную ляпистую одежду и временами закуривала косячок. Когда я в очередной раз явился в ожоговое отделение, то, наконец, застал ее. Она обрабатывала ожоги солдату, но не полумертвому, а живому, я его узнал, он был из другого взвода. Он объяснил, что когда прибывал в наряде, случайно пролил на себя чан с кипятком. Когда он ушел, мы с Селли остались наедине, и я спросил ее, где она все это время пропадала.

– Сначала некоторое время тусовалась с местными протестующими. Потом мы с несколькими другими ребятами поехали в Вашингтон, это было что-то. Затем Сан-Франциско. Но потом я решила не бросать учебу, и знакомые ребята насобирали мне на билет до Хьюстона.

Все время, что Селли говорила, она избегала на меня смотреть. Занималась сборкой лекарств, прибирала рабочее место, делала все, что угодно, лишь бы не смотреть на меня.

– Я скоро во Вьетнам, – промолвил я.

Она перестала вошкаться и с ужасом посмотрела на меня. Затем кинулась мне на шею.

– Блин, Эл, вот зараза!

Вдруг ее глаза прояснились, в них снова появился безумный блеск, не сулящий ничего хорошего.

– Слушай, Эл, а давай сбежим отсюда! Хоть куда, без разницы, хоть даже без гроша в кармане, неважно какая жопа будет, потому что это все же будет в миллионы раз лучше, чем то, что ты там увидишь! – выпалила она.

В этот момент она выглядела так, будто сама только с войны вернулась. Но я лишь покачал головой.

– Не могу. Это мой солдатский долг, не могу я взять и просто подло сбежать.

Тогда Селли отстранилась и, скрестив руки, отвернулась к окну.

– Это не подло. И это уж точно не твой долг. Твой долг, это долг перед матерью, которая тебя родила. Прожить долгую и счастливую жизнь, а не помереть молодым парнем, у черта на куличиках, в чужой стране, из-за какой-то беспринципной, грязной войны, получив пулю в лоб от какой-нибудь коммунистической свиньи! Разве это твой долг?! За что ты идешь воевать, ты хоть знаешь, Элиот?! – кричала она.

– Слушай, не кипятись, – говорю я.– Нам объяснили, что у нас с Южной Кореей соглашение, и мы всего-навсего должны оказать им поддержку.

– Всего-навсего! – фыркнула Селли.– Ну ты и кретин, Элиот.

Тут она осеклась, и поняла, что сморозила что-то лишнее. Она медленно подошла ко мне, взяла за руки и заглянула в глаза.

– Ты пропадешь там, Эл. И больше меня не увидишь. И мы больше не сходим с тобой в кино и не посмеемся над Элвисом. А я буду очень грустить. Ты не обязан выполнять эти бессмысленные указания правительства, и это не трусость, а просто вполне естественное желание оставить себя в живых.

Я хотел было ее поцеловать, но она как то выкрутилась и снова принялась за свое.

– Принимай решение сейчас, Эл. Давай убежим куда-нибудь к морю, отстроим себе хижину и будем наслаждаться жизнью! Ты не станешь сразу каким-то там дезертиром, это не правда, у человека есть право сохранить себе жизнь!

Звучало это все очень заманчиво, убежать на край света с самым прекрасным созданием! Но я понимал, что, несмотря на все ее сладкие увещевания, сделать подобного не смогу. Поэтому я только мотнул головой. На этой ноте Селли снова отошла и принялась за уборку, больше я и слова от нее не услышал. Эта война и всяческие антивоенные движения окончательно запудрили мозг этой милой девушке.

Так шли день за днем, а я больше не посещал ожоговое отделение, потому что знал, что Селли снова примется за свое. Близился ноябрь и, соответственно, наша отправка во Вьетнам. И вот за неделю до дня икс я снова наведываюсь в медкорпус, а ее там уже и след простыл. Кураторша сказала, что она уже недели как две назад снова сбежала. Кое- что мне правда оставила. Она передала мне пергаментный пакет. Я второпях его распечатал, а там оказалась всего-навсего книга. «Спроси у пыли» Джона Фонтейна. Внутри оказалась ее фотография и на обратной стороне надпись « Постарайся не помереть, балда. Твоя Селли».

Отправка во Вьетнам состоялась двенадцатого ноября. Накануне солдатам устроили что-то, типа выходного, чтоб попрощаться с семьями. Я навестил маму с мисс Хуанитой и старого доброго Уилтона, грозу мексиканцев. Мама, конечно же, ревела навзрыд, и я полчаса еще прослушивал ее памятку на тему того, как нужно вести себя с коренными вьетнамцами, чтоб не рассердить их ненароком, потому что народ довольно агрессивный. Я ответил, что те особо не канителятся, пускают пулю в лоб и на этом кончается вся их вежливость. Так что в джунглях там с ними особо не побеседуешь за чашечкой чая. Только зря я это сказал, мама еще больше разрыдалась. Я так понимаю, мама видимо не до конца понимала, чем мы там заниматься собираемся. Мисс Хуанита повесила мне на шею стальной тяжеленный крест Иисуса. Сказала, что он освещенный и напичканный к тому же всяческими молитвами и непременно мне поможет. Так что я с радостью принял подарок. Уилтон же пожал мне руку, и сказал, что мне круто не повезло. Я поблагодарил его за его проницательность. Хаас есть Хаас, черт возьми.

Через каких-то семнадцать часов мы были уже в четырнадцати тысячах километрах от нашей родины. Зоной высадки оказался небольшой аэропорт во вьетнамской провинции Плейку. Оттуда на вертолетах наш взвод был доставлен в военный лагерь, который находился в долине за городом. Там, под руководством главного командования, полным ходом шла огневая подготовка солдат. После получасовых учений, мы снарядились по всем пунктам, и опять же вертолетом нас доставили в зону высадки под названием икс-рэй, что в долине Йа-Дранг. Наш взвод возглавлял неизменный сержант Ахерн, а закреплял капитан Хейз с его пехотной свитой. Перед самой высадкой Ахерн прочитал нам ободрительную лекцию, но это все равно не подействовало, поджилки у всех тряслись основательно.

Прогулка по долине предстояла не из легких, если судить по тому, что всего пару дней назад она была оккупирована батальонами узкоглазых. То и дело все кругом озирались, а на малейший хруст сучка готовы были нашпиговать своего же товарища патронами. Риск быть убитым в этой горячей зоне еще до самого боя с вьетнамцами, повышался до максимума.

Вообще, долина Йа-Дранг представляла собой довольно просторную полевую местность посередине, и небольшими лесистыми рощицами по бокам. Такому пейзажу можно было только порадоваться, потому что некоторым другим батальонам приходилось по неделям валяться животами и мордой в грязи или чего еще лучше, в трясине. А минус в том, что на открытой равнине все, как на ладони, поэтому нам приходилось перебегать от куста к кусту, как стае пугливых кроликов. Добравшись до леска на другой стороне равнины, мы почти сразу наткнулись на одного из солдат противника. Этот узкоглазый видимо до чертиков испугался нашего внезапного прихода, потому что убегал вверх по склону холма так, что пятки сверкали. Когда была осмотрена местность и все убедились, что засады здесь никакой нет, одному из наших снайперов был дан приказ выстрелить противнику в ногу. После того, как этот бедолага пересчитал собой все деревья и посеял где-то на склоне свое оружие, он скатился прямо к ногам капитана. Почти с час затем его допрашивали сержант Ахерн и капитан Хейз, и кое-что из него выудили. С его слов, на массиве Чу-Понг, у подножия которого мы стояли, нас поджидала целая туча узкоглазых, у которых было что-то типа зуда в заднице, и которым уже давно не терпелось обрешетить своими снарядами кого бы то ни было. Ладно, как мы уже поняли, отступать уже поздно, да и не логично, мы ведь сами уже битый час искали эту самую регулярную северовьетнамскую армию. Но от такой ужасающей близости к противнику половина парней из нашего взвода переполошились, словно курицы на скотном дворе, отчего капитан Хейз приказал сержанту Ахерну успокоить своих солдат. Ладно, прочитал нам сержант Ахерн очередную одобрительную речь, которая заключалась в том, что мы – великая американская сила, а если хотим нюньчить, чтоб возвращались к своим мамочкам и нюньчили им в юбки. А пока мы обязаны собрать свой зад в тугой комок и начать наступление на противника. Ладно, подоспели через пару минут нам на подмогу еще дополнительные роты А и С, и мы собрали таки свои задницы и начали наступление вверх по склону массива Чу-Понг. Чиди Бучес, мой кореш, шел справа от меня, сержант Ахерн недалеко впереди, а вьетнамца тащил за веревку тот самый снайпер, который прострелил ему голень, Джош Соленто его звали, кажется. Плелись мы так где-то с полчаса, пока не напоролись на целое лежбище узкоглазых. Тут пули разрешетили воздух и половина нашего взвода приняло вдруг горизонтальное положение. Сержант Ахерн со вздохами и охами залег под кустом папоротника и мы с Бучесом кинулись ему на подмогу. Но только мы подбежали, чудом миновав новую волну обстрелов, как Ахерн взревел, получше раненной зверюги.

– Тостер, Бучес, я приказываю вам заниматься противником, я не просил с собой нянчиться!

У сержанта была прострелена голень, крови было будь здоров!

Я тогда решил закинуть его себе на горбушку, но Чиди предложил сам понести сержанта, потому, как был крупнее меня раза в два, а этот ирландский детина и того больше. И не обращая внимания на возмущения и приказы Ахерна его отпустить, Чиди забросил его на спину, словно какой-нибудь куль с мукой. Ну и добавлю, что никогда так быстро еще не носился, как в ту минуту, что мы выбрались из-за куста папоротника. Пока мы ломали сквозь рощу и вокруг наших голов свистели пули, к нам присоединился наш снайпер Соленто за компанию с вьетнамским пленным, который, словно щенок, тащился за ним на привязи с круглыми, как тарелки, глазами.

– Сержант, какой план! – орет Соленто.

Ахерн только злобно на него глянул, болтаясь на спине у Бучеса и приподняв голову, насколько это было возможно.

– А ты как думаешь, болван?! Половина взвода уже на небесах, а я скоро лишусь ноги, так что подумай еще раз, прежде чем решишь задать очередной идиотский вопрос, бестолочь дальнозоркая!

Этой речи Соленто вполне хватило до того, как мы все впятером свалились на бегу в вырытый кем-то глубокий окоп. Очухавшись, мы обнаружили там компанию, состоящую из командира, лейтенанта и одного рядового. Похоже, они были удивлены нашим внезапным появлением не хуже нас. При падении получилось так, что Буч упал прямо на сержанта Ахерна, которого тащил на себе. Так что сейчас, лежа на дне ямы, он проклинал на чем свет стоит всех нас и свою несчастную ногу. Когда он закончил, то не забыл ко всему прочему назваться ребятам в окопе.

– Сержант Ахерн, сто первая пехотная. Чернокожий верзила, подаривший мне перелом лодыжки – рядовой Бучес, за ним рядовой Тостер, наш снайпер Соленто и один пленный, имени, к сожалению, не знаю. Вы кем будете?

Человек, судя по значкам, командир, улыбнулся и протянул сержанту руку.

– Воздушно-десантное, второй парашютный батальон. Генерал Кендалл, со мной старший лейтенант Бишоп и рядовой первого класса Берри. Наш самолет был сбит прям в точности над Чу-Понгом, мы чудом остались в живых и успели окопаться еще до того, как противник открыл огонь по всему живому.

Тут мы разглядели, что яма вся окутана огромными ярко-зелеными парашютными лоскутами, по сути, было очень даже удобно и мягко.

– Какова ситуация? – спрашивает Ахерн у генерала Кендалла.

– Точно не могу сказать, сержант, но ясно, что не сахар. Лейтенант Бишоп пару раз выглядывал с биноклем, проверял, так сказать, обстановку, и, похоже, вьетнамцы хорошенько подпалили зад вашему взводу, ваши солдаты в отступлении, уже сбежали с холма и вовсю семенят по долине Йа-Дранг. А наши самолеты если вскоре и прилетят, то скорее не для того, чтоб вытащить нас с этой ямы, а для того, чтоб скинуть сюда громадную бомбу и все здесь поджечь к чертовой бабушке. Радиоприемник ни черта на здешних сопках не ловит, поэтому я даже не могу сообщить нашим людям, чтоб они поберегли наши жалкие задницы. В общем, дело дрянь.

Вскоре узкоглазые обнаружили наш разномастный отряд, сидящий в яме, и началась бойня. Наше укрытие эти недомерки расстреливали большими пулеметными очередями, мы же в отместку бросали в них гранаты, в том числе и сержант Ахерн, опершись о Буча. А Соленто очень ловко вскоре подстрелил двух пулеметчиков противника. Только пока он этим занимался, наш пленный каким-то образом, не взирая на связанные руки, выбрался таки из окопа. И воспользовавшись временным затишьем, я кинулся на его поимку. Пробежал я за ним всего метра три и получил пулю прямо в грудь. Я бы мог описать, каким фонтаном из меня сочилась кровь, и какой ужасной и мучительной смертью я умирал, но все это враки, не спешите, конец рассказа еще не близится. Однако грудь мне сдавило, будто на нее пол нашей роты уселось, и я задыхался. Все еще лежа, я вскрыл свою военную форму и достал тяжеленный медный крест мисс Хуаниты. В нем была огромная круглая вмятина. А ведь и правда, действуют все эти молитвы! Тут сержант Ахерн орет, чтоб я не загорал на солнце, а нес свою тупую задницу обратно. Но только я поднялся, как меня и наш отряд окружило полчище вьетнамцев, стали тыкать в нас пушками и что-то орать на своем ломанном. Судя по всему, убивать они нас и не собирались. Они велели остальным выбраться из ямы и намеревались отвести нас в лагерь для военнопленных. К этому моменту ни у нас, ни у отряда десантников уже не осталось никакого оружия, даже патроны кончились. Поэтому нам пришлось, скребя зубами, шествовать цепочкой за взводом противника, точнее того, что от него осталось. А тот узкоглазый, который раньше считался нашим пленным, шел впереди Соленто, показывал ему языки и корчил рожи, в общем, тот еще клоун. Сержанта Ахерна снова тащил на себе Буч, а я шел рядом.

– Сержант, а вы верите в Божье вмешательство? – спрашиваю я.

– Если Господь сию минуту исцелит мою ногу, непременно, – буркнул тот.

– А если я скажу вам, что в меня стреляли, когда я бежал за пленным, пуля прилетела прямо в грудь. Но только лишь вмятину на кресте оставила, а меня не затронула, – я показал ему свой килограммовый крест, а он только фыркнул.

– Тостер, ты б еще стальной чан на бошку натянул, и можешь спокойно в крестоносцы записываться!

Ахерн неисправим.

Короче, прибыли мы в лагерь. Все там, как в самой настоящей тюрьме – на месте забора колючая проволока, всюду – куча охраны в лимонной форме. Нашу группу провели в двухэтажный кирпичный барак и начали допрос. Вел его тамошний северовьетнамский сержант, который чисто разговаривал на английском. Куан Лык его звали. Десантников они увели в другую комнату, а нашу команду усадили цепочкой на стульях и начали выпытывать у нас имена. Но Ахерн шепотом приказал нам не в коем разе не разглашать никакой информации о себе, это, как он объяснил, их очередной коварный план, чтоб шантажировать американское правительство. Ну, мы с Соленто и Бучесом и молчали в трубочку, заодно с сержантом. Но это продолжалось недолго. Куан Лыку вскоре надоело играть в молчанку, он схватил сержанта Ахерна за шкварник и потащил его к другому стулу, который стоял посреди комнаты. Привязали они его там, и вот тогда началось настоящее светопредставление. Куан Лык достает вдруг свой пистолет, и мы втроем до ужаса тогда переполошились, но этот хмырь его только зачем-то разрядил. Затем аккуратно взрезал патрон, и подошел к Ахерну с торжествующей злобой на лице.

– Итак, – протянул он.

Ахерн же смело взирал на него снизу вверх, ни одна жилка на лице не дрогнула.

– Сколько всего военнопленных в вашем коммунистическом гадюшнике? – спрашивает он.

Тут этот Куан Лык поворачивается к своим узкоглазым товарищам, и они еще с минуту над Ахерном насмехаются.

– Сколько раз мне еще предстоит переделывать недостоверное мнение американских солдат о том, кем вы на самом деле являетесь, сержант. Вы не вправе называться военнопленными. Потому что вы без всякого повода и объявления войны, имели наглость вторгнуться в нашу страну и здесь преспокойно хозяйничать. Для нас вы всего-навсего военные преступники.

С этими словами Куан Лык с силой сжав больную ногу Ахерна, смачно насыпал ему в рану пороха. Далее прошли долгих десять мучительных минут, во время которых сержант бился на стуле, истошно орал и матерился.

– Я услышу от кого-нибудь из вас имена, или продолжаем в том же духе? – спрашивает Куан Лык, преспокойно рассматривая дергающегося на стуле Ахерна.

– Мечтай, поганый узкоглазый! – свистит Ахерн сквозь зубы.

На это заявление Куан Лык лишь ухмыльнулся, а затем обратился к одному из товарищей.

– Зови Ломателя.

Мы с ребятами даже немного струхнули от такого специфического прозвища. Кто этот Ломатель, и что конкретно он должен здесь ломать?!

Через минуту, как будто бы только и поджидая своего звездного часа, в комнату протискивается Ломатель, собственной персоной. Ростом он, наверное, как Ахерн, поставленный на Бучеса, а шириной с двух суммоистов, короче, влипли мы по полной. Он спокойно грохочет к Ахерну, сматывает ему руки за спиной веревкой, а затем, предварительно не забыв одарить нас злобной усмешкой, выворачивает ему руки вперед, под каким-то странным, ужасным углом. Ахерн вопит, как резанный.

– Слушайте, так же нельзя! – не удержался Бучес.– Вы ему руки сломаете!

Вскоре Буч стоял в углу комнаты на коленях, с подложенным под них карандашом. А сержант Ахерн был уже на грани безумия и поскуливал от боли, но имена все равно напрочь отказывался называть. Тогда они взялись за Соленто. Ломатель притащил какие-то железные прутья и начал, в буквальном смысле, вылепливать из Соленто настоящие произведения искусства, черт возьми! Другими словами, с помощью своего железа он загибал разные части тела под самыми неестественными градусами, казалось, несовместимыми с жизнью! Человек был еще не мертв, но уже и не совсем человеком, этот громила знал ту самую грань, когда свою жертву необходимо оставить в самой ужасающей позе, не сломая при этом ни косточки. Просто жуть пробирала от этого типа.

– Он профессионал в этом деле! – злорадно улыбаясь, сказал мне Куан Лык.– Сейчас будет моя самая любимая поза – крендель, или бесконечность, как кому угодно, господа.

Но только Ломатель собрался занести левую ногу Соленто над его правым плечом, как мне вдруг пришла в голову мысль настолько удачная, что я даже мысленно наругал себя за то, что раньше до нее не додумался. Я подскочил и ору, что назову им все имена, только пусть ослабят хватку. И всех вдруг в комнате пробрало такое удивление, даже Соленто, голова которого была где-то между его ног, задратых к верху, открыл от удивления рот. А сержант Ахерн, красный от натуги, засипел, чтобы я заткнулся.

– Это сержант Джош Вебер, – указал я на Ахерна.– В углу на карандаше – рядовой Эрнест Дьюк, парень, которого терзает Ломатель – Дэниел Дженкинс, а меня звать Уилтон Хаас.

Вся эта ложная информация была тотчас задекламирована, а ребят вскоре выпустили из пут Ломателя. Но эти деятели искусства на этом не собирались останавливаться. Запихав нас за решетку с нашими старыми добрыми десантниками, они сообщили нам, что завтра мы будем умолять на камеру президента соединенных штатов прекратить войну с Северным Вьетнамом. А если мы откажемся пускать на камеру сопли, то у них в арсенале еще с полдюжины карательных пыток припасено. После их ухода сержант Ахерн прилег на койку и долго не подавал оттуда признаков жизни. Соленто жаловался, что во всем теле такая адская боль, будто по нему проехал каток, и все внутренности к тому же ноют нещадно. А капитан Кендалл рассказал, что при допросе ему совали под ногти иглы, приказывая ему отказаться от своих военных обязанностей. Лейтенанту Бишопу с этой же целью взрезали оба запястья на руках. Похоже только мне одному не перепало ощутить и крупицы того ужаса, что испытали на себе другие. При этой мысли я неосознанно тронул свое счастливое распятие.

Через пару минут мы заметили, что сидим в смежной клетке. То есть, по правую сторону у нас вместо стены была перегородка, и мы могли сквозь прутья видеть других заключенных. Вскоре мы все разглядели в пленных своих товарищей. Один был из десантного отряда, пара закинута совсем из других точек, а также, среди прочих, мельтешил наш капитан Хейз. Только видок его оставлял желать лучшего – волосы растрепаны в разные стороны, глаза на выкате, а из формы на нем только армейские ритузы и футболка с забавной надписью на спине « Пни меня». Он бродил по камере и что-то неразборчиво лопотал, видать хорошо узкоглазые его обработали.

– Генерал! – крикнул один из десантников, заметив своего командира Кендалла. – Неужели вы тоже здесь?!

– Так точно, Брайнт. Вы здесь давно сидите?

– С самого утра, сэр. Мы были посланы вам в подкрепление и сами угодили в капкан. Как и этот несчастный капитан Хейз из сто первой пехоты. Около него взорвался снаряд и он практически лишился слуха, по его поведению можно сказать, что этот бедолага основательно контужен.

Тут генерал Кендалл как-то странно поменялся в лице и с ужасом взглянул на товарища.

– Брайнт, как ты считаешь, операция «Стерка» еще в силе?! – дрожащим голосом спросил он.

– Да, генерал, боюсь, что так, сэр.

У Кендалла вдруг округлились глаза, и он схватился за голову.

– Боже, только не это!

– Что за операция? – подал голос с койки Ахерн.

Кендалл перестал убиваться и уставился на сержанта рассеянным взглядом.

– К несчастью, сержант, сейчас мы находимся в самом центре этой операции. Название «Стерка» говорит само за себя. Неделей раньше нашим людям был дан приказ стереть с лица земли этот самый военный лагерь в Плейку.

– На каком основании, генерал?

– На том, сержант Ахерн, что у высших чинов с чего-то появились основания полагать, что этот лагерь пустой, что-то типа приманки для американских солдат. Судя по всему, спецназовцы предоставили им недостоверную информацию, теперь я вижу, что здесь полно наших ребят. Завтра на рассвете прилетит морская эскадрилья и подпалит всем нам задницы.

– Черт возьми, – проскрипел сержант Ахерн.– Мало того, что я рук своих не чувствую начисто, так еще и эта срань.

– А эти сволочи лишили нас всякой связи. Имелась бы у нас хотя бы одна рация, уже было б неплохо, – говорит Соленто.

– Вообще-то одна есть, – сказал по ту сторону Брайнт.– Но… она довольно далеко.

– Говори сынок, мы достанем ее из любой задницы! Лишь бы не сгореть заживо в этом гадюшнике! – орет Кендалл.

Тут Брайнт покраснел, как свекла, и отвечает, что генерал Кендалл не прогадал с местом.

– Что?!.. Нет, ты хочешь сказать, рация у тебя.. Там?! – в ужасе воскликнул генерал.

Брайант только головой кивнул, а мы все аж рты открыли.

– Какого дьявола, Брайнт?!

– Когда я понял, что нас сейчас возьмут в плен, я по быстрому ее припрятал. Я ведь не думал, что настолько глубоко ее запихаю, что она там застрянет!

– Нет уж, упаси боже, беру свои слова назад, я не собираюсь ковыряться у тебя в заднице Брайнт, уж лучше поджарюсь, содомист хренов!

Тут мы все снова потеряли надежду, но Брайнт говорит, что можно попытаться связаться со штабом и не вытаскивая ее.

– Это еще что значит? – спрашивает Кендалл.

– Ну, вы можете попытаться крикнуть прям туда. Чаще всего она молчит, но порой бывает, что оттуда доносятся какие-то шумы и помехи. Значит, надежда еще есть.

Генерал Кендалл только за виски схватился, и говорит, что он не для того шел в армию соединенных штатов, чтоб вести диалоги с чьей-то задницей.

– Но это все ж лучше, чем то, что нас ждет, генерал, – заметил Ахерн.– Завтра от нас и мокрого места не останется.

Кендалл возвел руки к небу и говорит, что если он решится на этот позор, то после службы ему обязаны воздвигнуть отдельный памятник.

И, скажу я вам, до того забавно было видеть генерала ВМФ соединенных штатов, орущего в задницу своего рядового.

– Штаб, это генерал Кендалл! Как меня слышно?! Повторяю, это команда Джекки-два, как нас слышно?! Отмена операции! Как слышно?! Отмена операции «Стерка»! Нас захватили, мы в тюрьме для пленных в Плейку! Со мной Брайнт, Берри и Бишоп и пара человек из сто первой пехоты! Штаб, срочно, отмена операции! Как меня слышно?!

Но сколько генерал не надрывался, никаких признаков жизни рация не подавала, даже помех не слышалось.

– Все без толку! Там глухо, как в танке. Дело дрянь!

Сержант Ахерн со вздохом откинулся на койку, и мы тоже все решили немного отдохнуть. А так как коек в камере было всего четыре, то все улеглись по двое. Кроме Ахерна и Кендалла, естественно. Соленто поделил койку с лейтенантом Бишопом, я прилег рядом с Бучесом, а рядовой Берри просто присел на пол, прислонившись головой к стене. Мне не спалось, и я начал терроризировать своего товарища. Я рассказал ему о случае с крестом, и он многозначительно хмыкнул.

– Так и есть друг, все зависит от твоей веры. Если ее нет совсем, то увешайся ты хоть с ног до головы ликами святых, все будет напрасно. Но если в тебе теплится вера, размером хотя бы с горчичное зерно, то можно свернуть с ней горы. Не волнуйся друг, если нам не суждено погибнуть здесь, этому не бывать. Не зря имя Чиди означает «Бог есть», матушка не прогадала, я еще тот везучий сукин сын.

Я только посмеялся, глядя на его широченную белозубую улыбку.

Тут он подкатывает рукав своей формы и отдирает крошечный пакетик, пришитый ко внутренней стороне.

– Ладно, не будем о грустном, давай немного затянемся, – говорит он, протягивая мне малюсенькую сигаретку.

– Где ты это дерьмо раздобыл? – удивился я.

– Помнишь Бриклейнда из третьего взвода? Так вот он ходил однажды в медкампус, обжог себе обе руки, пока трудился на кухне. Там одна девченочка, у которой в друзьях хиппи ходят, продала ему несколько пакетиков с дурью.

– Правда?! А как ее звали, он не говорил?

Сдавалось мне, я догадывался, о ком шла речь.

– Дружище, ты конечно извини, но как ее звали, это последнее, что меня на тот момент интересовало. А косячок ничего такой, только торкает не по детски, сразу предупреждаю.

Тут вдруг к кровати подползает рядовой первого класса Берри, и виновато на нас глядит.

– Ребят, я случайно подслушал одним ухом ваш разговор, на полу особо то и не поспишь, а мне один не одолжите?

И тут только Бучес отыскал в кармане спички, и собирается нам поджечь косяки, как с верхней койки подал голос недовольный Ахерн.

– Вы что, чертята, решили взять увольнительную, не спросив меня?!

И вот, мы уже все вчетвером намереваемся расслабиться, как вдруг из смежной с нами клетки раздаются какие-то непонятные свист и шипение. Генерал Кендалл вдруг со скоростью пули слетает вниз.

– Не может быть!

Тут он замечает нас с травкой в руках и изумленно таращится на Ахерна. Но тот уже успел ее откинуть.

– Что у вас здесь творится, сержант?

– Только что отчитывал этих остолопов, генерал. Занимаюсь конфискацией грязного товара.

Генерал Кендалл как-то странно на него взглянул и говорит:

– Там, похоже, рация у Брайнта ожила. Берри, а с тобой у меня позже будет другой разговор.

Мы все бегом к решетке. Тем временем, пока с глухих недр толстой кишки Брайнта все сильнее и сильнее доносились помехи и свист, тот сладко спал себе в позе эмбриона.

– Брайнт! – позвал его генерал Кендалл, но ответа не последовало.– Мать твою, Брайнт, кажется, у нас намечается связь, очнись сейчас же, это приказ!

Он стянул с себя сапог, швырнул им в Брайнта, и угодил тому прямо в бошку. Тут Брайнт приподнялся на локте и камеру заполонил вдруг чей-то зычный голос.

– Джекки-два, вызывает база! Как слышно, у вас все в порядке, доложите где вы, прием!

Брайнт второпях подбежал к решетке, нагнулся, и генерал снова заорал ему в задний проход:

– База, это Джекки-два, даю приказ отменить операцию «Стерка», как меня слышно?! Отмена операции, мы захвачены в лагерь военнопленных в Плейку, кроме нас здесь еще заключенные, сколько точно, не могу сказать! Нами была получена недостоверная информация, прием!

– Да, мы в курсе, что информация недостоверная, прием! – раздалось с того конца.

Генерал Кендалл аж дух перевел.

– Мы в курсе, что в лагере нет военнопленных, утром мы высылаем самолеты, как слышно, Джекки-два?! Ужасная связь, прием!

– Да нет же, ублюдки! – схватился за голову генерал.– Мать вашу, база, никаких самолетов не высылать, вы нас всех поджарите!

– Что вы там жарите? У вас хватает провизии? как слышно, Джекки-два?

– Отмена операции, база! Я сказал – отмена!! – надрывается Кендалл.

Рация тем временем шипела и гудела уже на всю камеру.

– Да, операция отменная, что надо, Джекки-два! Разгромим этих сволочей!

На этой странной ноте связь вконец была потеряна, и была закончена словесная баталия Кендалла с базой. Как вы уже поняли, наши переговоры оставляли желать лучшего.

– Вот и все, господа, надежды на задницу, брр.. рацию Брайнта не оправдались, эти черти делают вид, что нас не понимают, – развел руками Кендалл.

– Сколько у нас в запасе времени? – спрашивает Ахерн.

– Думаю, часа три есть, они захотят застать их врасплох, пораньше.

– И что мы будем делать? – говорит Соленто.

– У меня есть идея, – говорит генерал.– Почему бы последние три часа жизни нам не провести с умом. Доставайте свою дурь!

Короче, остаток времени наша компания дружно затягивалась косяками, правда я не так весело проводил время. Меня оставили на стреме, глядеть в прорези в двери и высматривать, не идут ли охранники.

Американские истребители прилетели с первыми лучами солнца. Только начало светать, как издалека вдруг донесся непонятный шум.

– Летят, – протянул Кендалл, туманным взором оглядывая камеру.

Ну, тут мы все переполошились, страшно было не по детски, доложу я вам. Как вдруг произошло кое-что довольно странное. Капитан Хейз, который до этого момента пребывал в каком-то обезумевшем невменяемом состоянии, замер вдруг посреди камеры и подмигнул мне, я немного даже опешил. А затем он рухнул на пол и забился в каком-то припадке, изо рта пошла пена и все дела. Брайнт стал носиться по камере, как сумасшедший, и звать охранников. Видимо Ломатель здесь помимо своих основных функций, также выполнял роль смотрителя, потому что через пару минут звякнули ключи и в двери показалась его раздутая недовольная физиономия.

– Слушайте, со стариком совсем беда! – орет Брайнт.– У него припадок, или что-то, типа того! У вас тут врач имеется, или кто-то похожий?!

А этот громила ни черта походу не понял, что ему объяснял Брайнт, да и не особо то и стремился. Его жирное лицо только растянулось в глупой ухмылке и он подозвал к себе еще одного узкоглазого охранника. И вот они уже вдвоем, посмеиваясь, входят в камеру, и подходят к капитану Хейзу. Ломатель переворачивает ему голову носком ботинка, капитан Хейз уже не двигался, похоже потерял сознание. По крайней мере, нам так казалось. Но в тот же момент, как второй узкоглазый занес ногу, чтоб его пнуть, этот хитрый сукин сын резко подрывается и хватает его за лодыжку. Тот падает, и пока Ломатель пытается своим грецким орехом перемолоть то, что сейчас произошло, у него на спине, словно мартышка, повисает Брайнт, и пытается применить к нему удушающий прием и выглядит это довольно забавно. Мы тем временем за решеткой подбадриваем и поддерживаем ребят, чтоб не оплошали. И пока Ломатель закручивал части тела Брайнта вокруг прутьев решетки, Хейз уже успел расквасить второму охраннику морду, и, сняв с себя майку «Пни меня!», связал ему ей руки.

– Эй, задница бабуина, ваша тюрьма скоро на воздух взлетит, а ты все не уймешься! – крикнул Хейз Ломателю.

Он попытался стянуть у Ломателя связку ключей, но тот только зашвырнул его на койку, и снова принялся за Брайнта. Но капитан не сдается, снова семенит к нему и прокусывает ему голень до крови. Тот орет, а Ахерн злорадно торжествует.

– Правильно, капитан, глаз за глаз! Голень за голень!

Пока Ломатель вопит на чем свет стоит, капитан Хейз таки умудряется стянуть у него ключи.

– Эй, Ломатель! – орет Соленто.– Сюда летят американские истребители, понимаешь, дубина стоеросовая?! Самолеты сбросят сейчас сюда пятьсот килограммов напалма, и из твоей жирной задницы получится превосходный бифштекс!

Здесь Ломатель будто бы уловил некие колебания в словах Соленто, несущих смертельную угрозу, и ломанул на всех парах по коридору, видимо известить своего командира. Однако, тот и сам скоро возник в поле зрения, вопя что-то на их ломанном. Вскоре по коридору несся уже весь тюремный состав, по видимому эти гады пронюхали, что скоро их муравейник подожгут.

– Ничего, ребята, главное ключ уже у нас в руках! – орет капитан Хейз, ковыряясь в нашей замочной скважине.

– Капитан, а вы разве не того? – интересуется Ахерн.– Не контуженный?

– Слышу я и правда дерьмово, сынок, от того и ору так! А что до майки с тупым названием, лопотанием и припадками, так это я цирк разыграл, специально для тюремщиков, чтоб меньше перепадало. Тех, у кого глаза наискось и слюна течет, они особо не донимают!

– Вы уж простите, капитан, но вы еще тот хитрожопый сукин сын! – заметил сержант.

– Спасибо, Ахерн, так и запишешь потом в моей почетной рекомендации!

В общем, пока мы с Бучесом помогали генералу Кендаллу разматывать руки и ноги Брайнта, связанных узлом, остальные освобождали других заключенных. И в то время, как была открыта последняя камера, в небе над нами вдруг раздался оглушительный свист, и мы все ринулись из тюремных казарм наружу. Брайнт не чувствовал своих конечностей, поэтому в этот раз он ехал на горбушке у Бучеса, а сержант Ахерн облокотился об меня. И славно же было видеть в тот момент старого капитана Хейза, ломающего из казарм с оголенным торсом и в ритузах. И смех, и грех, честное слово.

Первое, что мы увидели, когда оказались снаружи, это ярко-оранжевое небо над пальмовыми зарослями, по всей видимости, туда была сброшена первая бомба.

– Мне кажется, или этот истребитель нацелился на нас? – спрашивает вдруг Бучес.

И правда, вдалеке, над горящими джунглями зависла маленькая черная точка, и со свистом приближалась прямо к нам. Мы разбежались, как стая обезумевших муравьев, кто куда! Соленто с размаху перемахнул через земляной вал и скрылся в овраге, Генерал Кендалл приказал своим трем отпрыскам залечь под старый отъезженный ржавый танк, а я подхватил сержанта Ахерна на руки и ринулся к первому, что бросилось мне в глаза, а именно, к огромной черной бочке, которая валялась неподалеку. Я сперва засунул в нее сержанта, а потом кое-как, сикось-накось, втулился сам. Сержант бранил меня на чем свет стоит.

– Тостер, мы могли обойтись без твоего идиотизма хотя бы здесь?! – визжит он.– Как по твоему мы сможем укрыться от взрыва в этой бочке, дубина?!

– Я думаю, все ок сержант.– отозвался я.– Не забывайте, с нами мой освещенный крест, главное – верьте.

На это сержант заорал еще пуще прежнего, и орет, чтоб я подвинул свою задницу и выпустил его. Но через минуту его глаза округлились, и он с ужасом промолвил:

– Летит.

Раздался оглушительный свист, и тут же над нами пролетел американский истребитель, а еще через секунд пять произошел такой мощный супервзрыв, что наш бочонок взлетел в воздух получше любой ракеты! Мы летели со скоростью света над огромным огненно-черным грибом. И перед тем, как залететь в тропический лес, в последний момент я заметил внизу Бучеса с Брайнтом на руках, которые как раз с разбегу запрыгнули в небольшую речушку, проходившую по территории лагеря. После этого все поле нашего зрения заволокло черной густой дымкой, и мы с силой куда-то то ли приземлились, то ли плюхнулись. Сначала я решил, что, как и полагается, на землю, но высунув голову из бочки, обнаружил, что мы очень даже уютно пристроились на верхушке высокой пальмы.

– Ну что, Тостер, я гляжу, что не так уж и безнадежны все эти твои богословские замашки, видимо, нам и впрямь повезло! – на одном дыхании сказал сержант Ахерн.

В кои-то веки мне довелось услышать от сержанта жалкое подобие одобрения, и по правде я до жути не хотел разочаровывать его снова. Но в любом случае, долго скрывать наше местонахождение было бы просто невозможным. А он тем временем пытается вылезти и толкает меня головой в задницу.

– Эээ.. сержант Ахерн, тут такое дело…

– Ну что еще?!

Я сообщаю ему, где мы находимся.

– Какого хрена, Тостер, ты издеваешься?! – взвыл Ахерн.– Почему тебя всегда заносит в какую-нибудь задницу?! На какой мы приблизительно высоте?

– На довольно высокой, сержант.

– А точней, Тостер?!

– Ну, я вижу отсюда долину Йа-Дранг, и, похоже, даже военную базу.

Следующие пятнадцать минут сержант матерился так, что будь у пальмы руки, она бы забила его за это кокосами. А я просто сидел и выслушивал, пока в какой-то момент меня не стало распирать. И распирало меня так сильно, что держаться дольше я просто не мог и выпустил тьму газов прямо в лицо Ахерну. Ну, и тут такое началось! Сержант начал задыхаться и зажимая нос руками, приказывал, чтоб я немедленно выпустил его подышать свежим воздухом. А в бочке два на метр, да еще и на такой высоте, это было ух как трудно провернуть. Тем не менее, сержанту удалось таки глотнуть воздуху, а после он прописал мне хорошего подзатыля.

– Ты грязная скотина, Тостер! Мало я натерпелся за эти сутки, так еще и ты подсираешь! Если б я не боялся грохнуться с пальмы, я б тебе зад только так начистил, болван!

В общем, оставшуюся часть времени мы сидели в полном молчании, пока, наконец, откуда-то снизу не раздались крики. По всей видимости, вопил Соленто.

– Эй, кто наверху?! – орет он.

Ахерн возвел руки к нему (насколько это возможно было сделать в бочке) и воздал хвалу небесам.

– Как же я рад осознать, что не закончу свой век в десяти метрах над землей, с болваном вроде тебя! Срочно подай голос, пока мои надежды не пошли коту под хвост!

– Здесь Ахерн и Тостер! – крикнул я.

А Соленто внизу аж присвистнул.

– И как же вас сюда занесло, ребята. Что мне делать, сержант?!

Ахерн только глаза закатил, он всегда принимал такое выражение лица, когда отвечал на тупые вопросы Соленто, в частности.

– Самое лучшее, что остается, это залезть тебе к нам наверх и закончить свой век вместе с нами, по солдатски и с честью, дубина! – орет он.

– Я не расслышал, сержант! Вы просите меня вскарабкаться на дерево? А бочка от этого не упадет?!

От греха подальше я кричу Соленто, что сержант пошутил. А не то, с таким раскладом, от нас всех мокрого места не останется, и вместо двух трупов, будет уже три.

И тут вдруг я заприметил какой-то отряд, петляющий между пальмовыми зарослями, и держащих курс как раз к нашей пальме. Я доложил это сержанту.

– Отлично! – обрадовался Ахерн.– Тостер, ты можешь поднапрячь зрение и разглядеть нашивку на форме?

Я последовал приказу сержанта, но ни черта не разглядел.

– Ладно, скажи Соленто спрятаться и проследить. Если это наши, мы спасены!

Я передал Соленто слова сержанта и тот сказал, что засел за кусты папоротника. Ладно, сидим мы, ждем, и вот уже слышны неподалеку голоса. Сержант спрашивает Соленто, что за отряд он видит.

– Ни черта я не вижу, у меня запор, сержант! – скрипит откуда-то с кустов Соленто.

– Какого черта, Соленто, так ты приказ исполняешь?! Я просил тебя об услуге, а ты засел испражняться, боже упаси, вокруг меня одни засранцы, мать их!

– Ничего не поделаешь, сержант! Хуже солдат противника только неисправный желудок! – бормочет тот снизу.

Короче, Ахерн рвет и мечет, ровно до того момента, как неизвестный отряд поравнялся с нашей пальмой. Разговаривают они достаточно громко, чтоб определить по разговору, что это наши. Кто-то из них вопит, что, похоже, вляпался в чье-то дерьмо. Похоже, Соленто успел доделать свои дела и смыться в самый последний момент. Ахерн лишь снова закатил глаза. Затем он приказывает мне подать им знак.

– Эй, мы наверху, Ахерн и Тостер, здесь, на пальме! – ору я.

Поначалу наступила полная тишина, видимо люди внизу пытались понять, откуда идут звуки.

– Матерь божья, там в бочке кто-то есть?! – кричит кто-то.

– Все верно! Здесь двое человек из сто первой дивизии, если вас не затруднит, спустите нас вниз и как можно быстрее! – вопит Ахерн.

– Сто первая?! Какая удача! Мы как раз шли к вам на выручку! Я командир спецназа Гарри Аблин.

– Правда? – язвительно бросил Ахерн.– Вы как раз кстати, командир, только вот часом раньше ваша помощь была бы куда кстати.

– Вы только не двигайтесь, ваша рухлядь уже на самом краю и вот-вот упадет! Мы сейчас натянем внизу канаты и спустим вас с помощью тросов, это займет не так много времени! – кричит нам Аблин.

В общем, скоро в нашу бочку выстрелили такими тросами со специальными липучками и сбросили нашу бочку вниз, она попрыгала на растянутых канатах еще с добрых полчаса, и мы с сержантом, наконец, оказались за ее пределами. Затем пошел разговор с командиром спецназа.

– Несколько часов назад нам поступил сигнал от тюремщиков, что у них на данный момент находятся около пятнадцати американских пленных. Видимо, этими действиями они хотели предотвратить бомбардировку ихнего лагеря. Но сигнал был подан слишком поздно, истребители были уже в воздухе. Сколько человек из вашего отряда уцелело?

– Два я могу сказать точно, не знаю, жив ли остался Чиди Бучес и куда делся капитан Хейз, с того момента, как мы выбежали из лагеря, я больше его не видел. Еще с нами был отряд ВМФ во главе с генералом Кендаллом.– говорит Ахерн.

– Наверное, ужасно было столько времени торчать там, наверху, в этой посудине? – спрашивает Аблин.

Ахерн принял серьезное выражение лица и снова закатил глаза.

– Ну, если не считать, что я был в десяти метрах над землей сжат в калач, и чуть было не отравлен едкими отходами жизнедеятельности, то вполне даже ничего.

– А как вы в общем пережили эти сутки?

– Ну, если не считать, что мне прострелили ногу и чуть не выдрали обе руки, тоже, вполне сносно.

Та еще язва, этот Ахерн.

Вскоре к нам опять заявляется Соленто, Ахерн его представляет, как нашего снайпера, а по взгляду видно, что он готов сожрать его живьем. Короче, мы вместе с отрядом спецназа намереваемся идти на поиски выживших, к месту бывшего лагеря.

Шли мы, значит, по джунглям, шли, и вдруг командир Аблин резко нас останавливает и шикает, мол, чтоб все заткнулись. Делает какие-то знаки пальцами, показывает вперед, и мы все отчетливо видим, что за тропическим дубом кто-то шуршит и прячется.

– Выходи, кто бы ты ни был! – кричит Аблин, выставив вперед оружие.

И не поверите, как же мы были все удивлены, когда из-за дерева к нам вышкребся весь какой-то помятый и абсолютно голый капитан Хейз. Он прикрывал свои гениталии лишь одним листом папоротника. Похоже, недавний взрыв сорвал с него последние портки.

– Капитан Хейз, как я рад вас видеть! – крикнул Ахерн.

А капитан вдруг как-то странно озирается, будто бы не понимает, о ком собственно идет речь, и что обращение адресовано ему.

– Слушайте, господа, я тут совсем память потерял. Скажите, вы совсем случайно не находили мое копье и юбку? Похоже, я малость заплутал и отстал от своего племени, когда мы выслеживали стаю довольно милых и упитанных обезьян, – смущенно произнес он.

После такого заявления челюсть у сержанта Ахерна отвисла до самой земли.

– Капитан, скажите, что вы опять играете на публику! – взмолился он.

– Играть на публику? А что это значит? И кого вы тут капитаном зовете?

– Сейчас шестьдесят пятый год, вы в джунглях Вьетнама воюете с узкоглазыми, помните?! – уже орет Ахерн.

– Все неверно, молодой человек, – не сдается капитан Хейз.– Я в этих джунглях родился и вырос, и сейчас мне срочно нужно разыскать свой клан!

– Мы ваш клан! – досадно орет сержант.– Идемте с нами и оденем вас по человечески!

Но капитана Хейза на этот раз и взаправду основательно контузило, и он, прикрывая листом папоротника уже свой голый зад, ломанул от нас вверх по склону и вскоре скрылся в зарослях.

– Не стоит его допекать, этот взрыв хорошенько подпортил мозги вашему капитану, – говорит командир Аблин.– Пусть бежит себе, далеко не уйдет, я пошлю за ним двух моих амбалов. Эдри и Абрамс, этот голозадый контуженный, вообразивший себя аборигеном, теперь в ваших руках. Боже, что эта война делает с людьми.

Двое самых здоровых спецназовцев тут же бросились исполнять поручение Аблина. А мы продолжили путь, причем Ахерн стал совсем раскисший и хмурый.

Пришли мы значит к реке, что текла на территории лагеря, и я заприметил в воде чей-то труп, который застрял в куче веток. Я знал, что Бучес спрыгнул в реку, поэтому с разбегу бросился в воду и поплыл к скоплению веток. Подплыл я, и перевел дух, это был всего-навсего старый добрый Ломатель, который лежал на воде лицом вниз.

В общем, перешли мы реку вброд, но Бучеса словно и след простыл. Зато в земле были обнаружены глубокие рытвины от того самого доисторического танка, под которым схоронились генерал Кендалл и его ребята. По всей видимости, им удалось завести эту развалину. И два рыхлых углубления вели далеко в джунгли. А на том месте, где проезжал танк, вместо пальм и зарослей зияла брешь. Уж не понятно, для чего это им понадобилось вдруг разъезжать по этим дебрям на танке противника, оставалось только надеяться, что этих чудиков тоже не контузило, иначе всем в этих джунглях придется не сладко.

– Это ребята из ВМФ.– сообщил Ахерн остолбеневшему Аблину.

– Вам, сержант, не известно, какого хрена они потащились в лесные дебри на танке?

– Ума не приложу, Аблин. Но вся эта ситуация попахивает жаренным.

– Сержант, как вы думаете, куда пропал Бучес? – спросил я у Ахерна.

– Знаешь, – задумчиво говорит он.– Если учесть то, что все здесь после взрыва с катушек слетели, тут можно ожидать чего угодно. Ни сколько не удивлюсь, если он пашет через все джунгли вместе с Кендаллом.

И тут, будто в подтверждение его слов, с другой стороны зарослей раздается оглушительный рокот. Пальмы гнутся, над зарослями летают куски грязи, и из леса на всех парах выворачивает на поляну тот самый злосчастный танк.

Он рвёт на всех парах в сторону нас, и резко тормозит футах в тридцати от нашей компании. Затем, крышка люка с грохотом откидывается, и из недр танка на свет божий выталкиваются Бучес и Брайент, с ног до головы мотанные верёвкой и с кляпами во рту. Даже не глядя мы уже могли догадаться, кто мельтешит у них за спинами. Тут же следом вылезает этот злосчастный Куан Лык, и орёт в мегафон, что он предлагает переговоры.

– О, боги, Бучес, Брайнт, какого лешего вас потащило в танк противника?! – рвёт и мечет Ахерн.

А эти двое только мычат и глаза пучат, как две жабы.

– Я предлагаю вам, господа, весьма гуманный способ разрешения всех наших разногласий. Вы отпускаете меня на все четыре стороны, а взамен я не опалю вашим ребятам зад, – продолжает надрываться в рупор Куан Лык.

Только после этих слов мы пригляделись и увидели, что обмотаны эти двое не обычной верёвкой, а сплошь увешаны динамитными шашками, словно праздничные деревья.

– Что думаете, Аблин? – сквозь зубы спрашивает Ахерн у предводителя спецназа.

Тот только плечами пожимает.

– Слушайте, может ну его, пусть идёт, куда ему надо, очень жаль будет терять этих ребят. Само собой, умом не блещут, но ведь они ещё дети.

– Что?! – возопил Ахерн. – Поправьте, если ошибаюсь, но разве вы не отряд повышенного реагирования?! Вас рейнджерами называют, черт возьми! И от командира такого подразделения я должен принять предложение отпустить врага народа, эту коммунистическую свинину, восвояси? Так чтоли, Аблин?

– Не кипятитесь, Ахерн, вы только гляньте на эту нечисть! Да он весь, как на пружинах – стоит мышке мимо пробежать и от нас всех мокрого места не останется.

Тогда Ахерн незаметно, знаками, подзывает к себе Соленто и предлагает Аблину альтернативный ход решения нашей проблемы, на что тот снова возражает.

– Выстрел может спровоцировать взрыв динамита. Нельзя рисковать.

Тогда Ахерн, взъерошив от злости свои кудрявые лохмы, орёт Куан Лыку, что даже в случае нашей проявленной мягкотелости ему и удастся перевалить своими ходулями через непроходимые джунгли и выбраться живым, даже в этом случае его жёлтую задницу Пентагону будет отыскать в два счета, и трибунала ему будет не миновать. Но Куан Лык по прежнему стоял на своём и видок его оставлял желать лучшего – тело сотрясалось, будто под разрядами тока, налитые кровью глаза блестели лихорадочным блеском и он то и дело подносил пушку к лицам наших горе-солдат и злорадно ухмылялся, что-то бормоча на своём ломанном.

В общем, споры между главами двух отрядов возобновились, и пока Аблин с Ахерном жрали друг другу глотки, я таки под шумок решил взять все это дело в свои руки. Потому что на кану была жизнь моего лучшего друга, и я не позволю ему погибнуть из-за разыгравшегося эго двух бестолковых вояк.

Я незаметно, по змеиному, проскользнул к танку, и обогнув эту развалину, вскарабкался на него с торца, очутившись не где иначе, как сразу за спиной Куан Лыка. Я был настолько близко к нему, что мог без труда ощутить аромат мужской туалетной воды с пьянящим запахом сандала. Такой вечно наливали на себя бадьями ухожеры моей мамочки, в общем, для старперов только и сгодится. Да и вообще, на кой черт этому сумасшедшему приспичило вдруг душиться в разгар войны, посреди джунглей? Орангутанов привлекать чтоли?

– Это Данхил? – осторожно поинтересовался я.

Этот леший аж подпрыгнул от неожиданности и безумным взглядом глядит на меня. Бучес с Брайнтом при виде меня тоже замычали, как стадо коров.

– Похоже на Данхил, – повторил я, – только, кажется, там еще цитрусы были.

Куан Лык только отмахнулся от меня, как от мухи, и осклабился своей грязной усмешкой. Но пистолет по прежнему был приставлен к боку Бучеса.

– Это для старперов, идиот, прошлый век, – говорит он, – Арамис сейчас больше ценится, улавливаешь запах кожи?

– В данный момент пока только запах потной кожи, – говорю я, принюхиваясь.

– Да нет же, дубина, напряги ноздри, – и этот чёртов коммунист, приблизившись ко мне вплотную, подставляет мне свою шею.

Тут все, стоящие на земле и наблюдающие весь этот абсурд, начинают мне отчаянно жестикулировать, чтоб я, мол, выхватывал уже наконец пистолет из рук противника. А Бучес отчаянно мычит, показывая глазами на ствол, который был теперь в нескольких сантиметрах от моей ладони. Но я решаю продолжить вести свою тактику мирных переговоров. Ещё с пару секунд я нюхаю, и говорю, что запах вполне себе ничего, на что Ахерн взвывает, точно подстреленная псина. Тут я ещё кое то вспомнил, и порывшись у Бучеса в кармане брюк, извлекаю флакончик «Олд Спайс» старой закалки.

– Это сейчас тоже мало кем ценится, но ты только ощути этот превосходный букет корицы и гвоздики, – говорю я, и передаю ему одеколон Буча.

– Может, мне ещё свои Диор вытащить, идиоты?! – вопит Ахерн. – Они, к слову, тоже с запахом кожи. Только не для слабонервных, запах кирзовых сапог, скорее!

– Я думаю, напрасно спорте, Шанель – вот вода на все времена, – донеслось откуда-то из толпы.

– Отставить! Немедленно отставить! – орёт Аблин. – Я определённо вас не поддерживаю! 4711 – вот старая школа, которой я никогда не изменю!

– Вот видите! – говорю я Куан Лыку, которого, похоже, уже раздосадовали все эти аромадебаты и он снова начинал нервничать, – вы отлично разбираетесь в американском парфюме, значит есть у нас с вами что-то общее.

Похоже, мои так хорошо начавшиеся переговоры, дали трещину.

– Какого черта мы делаем?! – вдруг вскричал Ахерн. – На кону жизни наших солдат, а мы вдруг решили перещеголять друг друга ароматами?! Командир, и вы туда же!

Раскрасневшийся Аблин только незадачливо поскреб затылок. А Ахерн снова стал давать мне знаки, чтоб я начал уже что-то предпринимать. Тогда я накинулся на Куан Лыка и вместе с ним кубарем полетел на землю. Пока мы катались по траве, и я пытался отнять у него пистолет, отряд спецназа принялся за разминирование наших ребят. Но отнять оружие у этого лешего оказалось не так-то просто, он свернулся ежом и не поддавался. Тогда я использовал более хитрую тактику, я сказал громко, так, чтоб этот сукин сын меня отчётливо услышал, что, кажется, корейские войска наступают. Он всполошился, стал озирать близлежащие кусты, и пока этот бедолага был переполнен незбыточными надеждами, я таки умудрился стащить у него из под носа пистолет. А затем гордо преподнёс его Ахерну, который вместе с Аблином руководил процессом размировки.

– В знатока моды решил сыграть? – угостил он меня подзатылем, но затем при виде пистолета его кудлатая физиономия расплылась в широченной улыбке, – ай, да молодец, Тостер, можешь же включить героя, когда хочешь, хоть мозги у тебя и набекрень.

Аблин приобнимает меня за плечи, и толкует что-то о переходе в их отряд, что обязательно замолвит перед высшим начальством за меня словечко. Ахерн же в это время, отчаянно жестикулируя у него за спиной, знаками даёт мне понять, что этого мне делать не стоит.

Через пару минут, как раз в то время, как с ног ребят были сняты последние шашки, Ахерн интересуется у меня, обыскал ли я Куан Лыка, как следует, на что я отвечаю отрицательно. Ахерн рвёт и мечет, и бурчит что-то, типа, «Идиот, он и в джунглях идиот». И только он идёт по направлению к нашему пленному, как в этот самый момент Куан Лык пулей вылетает из-за танка, и далее события развиваются так стремительно, что я толком ничего не успеваю сообразить.

Только замечаю, как Аблин орёт что-то своему взводу, а затем Ахерн навзничь опрокидывает нас обоих в траву. А сразу после раздаётся оглушительный взрыв и нас всех с ног до головы окатывает трехстами фунтами еврейского мяса. Когда дымка рассеялась, и спал первый шок, мы обнаружили, что сидим в ассорти из людских конечностей, которое раньше, предположительно, было командой спецназа. Вот так поворот!

У Ахерна из правого уха сочилась кровь, и он все время что-то балякал, как сумасшедший, видимо настраивал частоту звука. Аблин, сидевший неподалёку, подобрал с земли чью-то руку, оторванную до локтя, и просмотрев номерной знак на запястье, с отвращением откинул её обратно в траву.

– Черт, Шапиро! И что мне теперь прикажете посылать жёнам этих несчастных? Мешки с руками и ногами?!

Я замечаю Соленто, в недоумении высунувшего свой итальянский нос из-за куста папоротника. Похоже, на этот раз, его неисправный желудок спас ему жизнь.

Я интересуюсь у Ахерна, все ли с ним в порядке, на что он мне орёт, что у него напрочь заложило ухо. И пока он пытался всевозможными усилиями его пробить, а Аблин бродил по местности и просматривая номер на очередной конечности, тяжко вздыхал, я отправился на поиски Бучеса. На встречу мне, тяжело ковыляя со стороны рощи, попался Брайнт, с его головы ручейком струилась кровь. Я спросил его, не встречал ли он Бучеса, на что он кричит, что с момента взрыва его не видел. Похоже ему тоже хорошенько ударило по ушам, потому что он вопил так, что волосы дыбом вставали. Он направляется к Ахерну, и вопит, какие дальнейшие указания, тот в ответ вопит, что он и не подозревает. Он сидит в ошметках бывшего отряда повышенного реагирования и ни черта не слышит, кроме свиста. Но кое какие идеи есть. В общем, я зашагал оттуда как можно быстрее, потому что их разговор напоминал, скорее, какую-то адскую оперу.

Несколько минут бродил я по окрестным кустам и звал друга, пока, наконец, не услышал, как он сам меня тихо зовёт. Я побежал на голос, и обнаружил его за кустом дикого шиповника, лежащего в глубокой болотистой луже. Он держал голову над поверхностью воды, чтоб не захлебнуться, из последних сил тужился, а вода вокруг него была красная. Я отволок его как можно дальше от лужи, и поинтересовался, как у него дела. Из брюха у него выпирало два больших осколка.

– Плохи похоже, Эл. И имя моё меня не спасло, чувствую, что нашпигован этим дерьмо с ног до головы, все тело режет.

– Ничего, все будет ок, дружище, – говорю, – в этот самый момент Ахерн пытается вызвать вертолёты через задницу Брайнта, то ещё зрелище. Оглохли они оба, будь здоров!

Бучес прыснул, как сумасшедший, но от этого только потерял сознание. Всегда хочу, как лучше, а получается сикось-накось.

Через пару минут прибыли спасательные вертолёты, а с ними и генерал Кендалл, оказалось, что мы с ними разминулись. И в то время, как мы направлялись сюда, они втроём уже топали по направлению к американской базе. А по прибытии, Кендалл сразу подрядил нам в помощь несколько вертушек. Так что задница Брайнта тут не при чем. Правда, военные медики позднее прогнозировали ему, что низкочастотные звуки теперь будут сопровождать его всю оставшуюся жизнь. То приходить, то уходить. Такова доля того, кто три дня подряд таскал в своих внутренностях неисправную рацию. Удостоился порции облучения, или что-то, типа того.

Соленто рекомендовали есть больше мучного, оно способствует запорам, а затем его переформировали в горячую точку, за неимением там опытного стрелка, ну а Ахерн теперь получил статус контуженного, первой степени, ему в уши установили слуховые аппараты, и все теперь держались от него на безопасном расстоянии, дабы тоже не лишиться слуха, потому что орал он, будь здоров.

Капитан Хейз с двумя еврейскими рейнджерами канули в безвестность на просторах Вьетнамских джунглей. Сколько людей не было за все то время послано на их поиски, каждый раз пропадали и те, кто пытался их найти. Эта загадка, после Бермудского треугольника, впоследствии стала самой обсуждаемой темой человечества. Но что-то подсказывает мне, что капитан Хейз тот ещё старый вождь.

Ладно, вытащили в общем нас из всей этой заварушки, и засунули прямиком в старый задрипанный мотельчик, стоящий где-то на задворках за госпиталем, где лежал Бучес. Нам заявили, что мы проживем там как минимум с неделю, прежде чем правительство решит, в какую жопу мира нас закинуть на этот раз.

И поверьте мне, уже через пару дней я всей душой хотел вновь вернуться в джунгли на эту бойню с узкоглазыми, потому что капризы глухого Ахерна могли кого угодно с ума свести. По такому случаю я даже специально сходил на местный рынок и приобрёл себе парочку бируш, потому что не горел желанием лишиться слуха ещё до выхода со службы. Мы ютились бок о бок в тесной комнатенке, где только и умещались, что одна узкая кровать и один засаленный матрас, который очень любезно и с большой охотой уступил мне Ахерн.

Через пару дней мой ловкий ход потерпел фиаско. Ахерн обнаружил у меня в ушах эти треклятые бируши, когда предложил спуститься вниз на завтрак, а я ответил, что уже ходил писать. После того, как этот леший вылил на меня очередную порцию своего оглушительного бранья, следовал безоговорочный приказ капитуляции ушных затычек. По мнению Ахерна, я поступал очень неуважительно по отношению к старшему по званию. Не хотел я огорчать его лишний раз, и объяснять, что старшие по званию в этот самый момент времени бороздят просторы джунглей с автоматами в руках, а мы просто горстка неудачников, в услугах которых более не нуждаются, и он по сути мне больше не приходится сержантом. Но я просто молча выбросил свою последнюю надежду на лучшую жизнь в здешний ржавый бассейн, прям через окно.

Ещё через пару дней мы решили навестить нашего товарища в госпитале. Приходим мы, значит, туда, с утра пораньше, а лечащий врач Бучеса, узкоглазый лысый мужчина в годах, отводит нас в сторонку и сообщает, что дела его плохи.

– Но вы ведь ставили хорошие прогнозы! – говорю я, – вы говорили, что операция прошла удачно.

– Так и было, – кивает головой доктор, – операция и правда прошла на ура.

– Тогда что с ним, черт побери?! – рычит Ахерн.

– Видите ли, вчера утром он решил сделать первые шаги, но задалось все не самым удачным образом. Какой-то ночной санитар пролил под его кушеткой воду во время мытья полов. Он подскользнулся, упал и размозжил лоб о кафельные плитки.

– Он жив? – чуть ли не плачу я.

– Скажу так, – был ответ врача, – он жив, только благодаря нашим аппаратам искусственного жизнеобеспечения. На данный момент он в реанимации, в глубокой коме. Насколько долго это все затянется, к сожалению, никто не знает.

– Никто не знает?! – возопил Ахерн. – К сожалению?! Вы серьёзно, а?! Наш народ спасает ваши жалкие задницы, а вы бассейны устраиваете у них под койками! Это ваша благодарность?! Черт возьми, да это чистой воды геноцид!

Ахерн бы распинался ещё до вечера, если б я на силу не выволок его из госпиталя. Он потрясал кулаками, брызжел слюной и бранился на всех и вся – на врача, на глупых санитаров и даже на перепуганных медсестёр. В общем, совсем слетел с катушек. Я предложил ему пойти съесть немного креветок и успокоиться. Мой план сработал. Он немного вышел из состояния шока и что-то мурлыча себе под нос, поплелся за мной в местную забегаловку, словно голодный податливый котик.

Спустя двое суток нас в срочном порядке переправили в Вашингтон, на церемонию награждения. Я удостоился высшей военной награды сша – медали Почета, за выдающиеся храбрость и отвагу, проявленные с риском для жизни. А еще нам с Ахерном прилепили на грудь по серебряной звезде и вручили коробочку с пурпурным сердцем для Бучеса, так как в данный момент сам он получить свою награду был не в состоянии. Ахерн до того растрогался, что пока он со слезами на глазах распинался и благодарил высшие органы за оказанную ему честь, весь зал с добрых полчаса искал, что бы такое засунуть в уши, чтоб не оглохнуть.

А после всей этой кутерьмы нас ждал неожиданный сюрприз. А точнее – поездка в Филадельфию. Меня напару с этим ирландским детиной переправляли на тамошний морской военный авиазавод, так сказать, дожимать срок службы. И на следующий день после награждения, мы, двое южан, перекочевали на север с нашими скудными пожитками – всего по чемодану на брата.

Этот доисторический завод находился за чертой города, и стоял на полевых просторах с первой мировой войны, ни мало, ни много, с полвека. Чтоб вы понимали, насколько он был древний, поясню. Если как следует расшатать стену в своей комнате, то можно будет беспрепятственно очутиться в комнате соседа.

Администрация завода особо не считалась с нашими предпочтениями и медалями на военной форме, и выделила нам в качестве жилища комнатенку, размером три на два метра, которая считалась у них за коммуналку. Как мы поняли, эта характеристика должна была нас успокоить. Но мы не сразу смирились с совместным существованием длиною в девять месяцев, это было не так уж просто. Потому что Ахерн теперь напоминал разочоровавшуюся в жизни женщину средних лет, и соответственно все его капризы здорово разноображивали мои скучные заводские будни. Благо же, слух его, к нашему прибытию на завод, заметно поправился, благодаря радиоволнам и физиотерапии. Больше всего меня мое существование подрывала невесть откуда взявшаяся Фингер – на голове рыжая копна сена, над глазами – фиолетовые тени, неимоверно больших размеров грудь – вся ее внешность буквально кричала о ее знатном происхождении. Ума не приложу, зачем она понадобилась Ахерну, но не допекал его лишний раз вопросами. Он называл ее парашютисткой, хотя, по сути, никакая она вовсе и не парашютистка, а только их изготавливает.

В общем, обжималась эта парочка круглые сутки, везде и всюду, даже при мне, напрочь игнорируя мое присутствие. Если Ахерн не исполнял свои рабочие обязанности, то в стельку напивался или мусолил эту рыжую бестию. Похоже, все остатки своей совести он беспардонно оставил за оградой завода в день нашего прибытия.

И вот однажды, на своем первом заслуженном выходном, довелось мне побывать в самом городе. А случилось все так. Время уже было что-то около пяти, когда я уселся на наш допотопный диван первой мировой, с кружкой чая, как вдруг услышал в коридоре знакомый ворох пошлятских шуточек, а вслед за этим приторное хихиканье Фингер. И только я осознал, что этот сгусток обжиманий и трений сейчас вновь оккупирует нашу комнату, как дверь с треском открывается, и эта сладкая парочка заваливается к нам, и начинает обтирать все углы и поверхности, которые только возможно. Я же, прикрываясь первым, что схватил со стола, а именно, «Филадельфия Инкьюрер», делал вид, что мне безумно нравятся газеты.

Через некоторое время Ахерн, как бы, между прочим, обнаруживает мое тело, сидящее на диване, и оставив Фингер на журнальном столике, подходит ко мне, упирая руки в бока.

– Тостер, сегодня чудесная погода, шел бы ты немного развеялся, а то дыру скоро протрешь в этой старой колымаге, она и без тебя много притерпела.

Я чуть выглянул из-за газеты, а этот черт дергает бровями и взглядом делает мне какие-то знаки в сторону Фингер.

– Можете делать свои дела, на меня не обращайте внимания. Я вам не помешаю, – говорю я.

– Он что, совсем того? – спрашивает Фингер.

– Я всегда подозревал, но и не думал, что настолько все запущено, – сказал Ахерн, ухватившись за виски, – слушай, болван, иди проветри свою задницу.

Тут он видит, что я продолжаю сидеть на жопе ровно, выхватывает у меня газету и просмотрев ту страницу, которую я якобы читал, усмехнулся и показал Фингер.

– А наш парень, оказывается, очень интересуется поддержаными холодильниками, – язвительно ухмыльнулся он, а затем громко, так, что казалось, сейчас стены нашего ветхого убежища сложатся одна на другую, – ТОСТЕР, СЕЙЧАС ЖЕ ВЗЯЛ СВОЮ ЗАДНИЦУ И ПОЕХАЛ РАЗВЛЕКСЯ, А ЗАОДНО И НАМ С МИСС ФИНГЕР ДАЛ РАЗВЛЕЧЬСЯ!! ЭТО ПРИКАЗ!

– Ну сразу бы так, – говорю я.

В общем, погодка и в самом деле была что надо, несмотря на то, что уже декабрь был на носу. В город и обратно возил лишь один единственный маршрутный автобус и только раз в день. И когда я добрался до остановки, то как раз посчастливилось его застать.

В город братской любви я прибыл через какие-то двадцать минут, и стоя на остановке у вьезда в город, раздумывал, куда же податься. Тут я заметил довольно интересную личность. Один бородач, в потресканной старой кожанке, сидел в огромной картонной коробке, высунув наружу полуголые ноги в засаленных кроссовках без шнурков. Я поинтересовался, не будет ли он так добр облегчить мне маршрут и подсказать, какие достопримечательности можно посетить у них в Филадельфии. Но этот прохвост был не так то прост. Он согласился написать мне подробный путеводитель в обмен на мою почетную медаль Почета. Что ж, я поразмышлял и решил, что от куска бесполезного железа мне толку никакого, а вот город посмотреть было бы в самый раз. И не особо канетелясь, променял медаль на календарь с Мэрилин Монро, где на полуголой актрисе этот леший начиркал мне довольно внушительный список. А потом он ломанул от меня так, что потерял по дороге свои вековые кроссовки и бежал босиком до самого перекрестка, пока не скрылся за поворотом. Видимо счел, что я задумаю вернуть свою медаль обратно, дурачина.

Ладно, первым пунктом этот дикий нацарапал Зал Независимости. С полчаса я еще щурился, пытаясь разобрать его каракули на мятом календаре. А прохожие, особенно старушки, проходя мимо, очень строго так на меня поглядывали. Наверное думали, что я из тех извращенцев, что развешивают себе над кроватями плакаты звезд в купальниках.

Я прошелся до главной местной достопримечательности, до Зала Независимости, где в позапрошлом веке была принята декларация независимости, а затем и конституция США. Поглядев на Зал, я прошел до небольшого павильона, где располагался главный символ независимости – Колокол Свободы. В павильоне я был совершенно один, что радовало. Я мог спокойно беспрепятственно рассмотреть большую знаменитую трещину, которая, согласно истории, напечатанной в небольшой рамке, образовалась во время первого пробного удара. Обойдя вокруг, я прочел надпись, которая гласила: " И объявите свободу на земле всем жителям ее». Книга Левит 25.10

Порассуждая над библейской фразой, я огляделся и недолго думая ударил в колокол, что, как оказалось в последствии, делать было строго запрещено. Звон был такой оглушительный, что не исключалась вероятность раскола и самого стеклянного павильона, а я думал, что лишусь слуха вслед за Ахерном. Увидев в окно двух полицейских, которые во весь дух уже мчались ко мне от Зала Конгресса, я пулей вылетел с павильона и припустил что было мочи, на ходу просматривая задрипанный календарь с Мерилин. Следующим пунктом шел дом-музей Бетси Росс, знаменитой швеи, которая, согласно легенде, сшила первый американский флаг. Это здание находилось неподалеку от Зала Независимости, поэтому я немного сменил курс, обогнул вокруг фонтана и рванул в обратную сторону, полностью игнорируя свистки и приказы полицейских остановиться.

Набегался я будь здоров. Мне удалось очень технично обдурить двух дубоголовых полицаев, юркнув за большой стенд с американским флагом у входа в музей. Особо то там и смотреть было нечего – только что сам ткацкий станок, с надписью «не прикасаться», большой макет первого флага в стеклянной раме с аналогичной надписью» не трогать, не лизать, не стучать» и фото этой самой Бетси со своим вышитым детищем, тоже в стеклянной рамке с похожими указаниями, в общем – скукотища.

Далее, удостоверившись, что полицейские убрались, откуда пришли, я пешим ходом добрел до церкви Христа, постоял там немного в проходе, перед алтарем, поблагодарив Иисуса за чудесное спасение на войне. Потом, мне почему-то захотелось оставить массивный крест тетушки Хуаниты, я достал его из кармана и положил на алтарь. А пастор этой церкви, который все это время за мной наблюдал, потряс пальцем и с улыбкой мне объяснил, что оставлять прихожанам что либо в церкви строго запрещено. Я тогда взял крест и повесил этому доброму старичку на шею. Раз в церкви оставлять запрещалось, то почему бы не одарить этой прекрасной вещью самого пастора. Он провожал меня долгим пристальным взглядом, сгорбившись под тяжестью железного креста.

Третьим пунктом в списке значится Аллея Элфорта, и я иду прогуливаться по старинной улице восемнадцатого века, редким сохранившимся примером района рабочего класса. Раньше здесь проживали кузнецы, стеклодувы и мебельщики. Затем шел Морской музей. Я с большим интересом глянул на бронепалубный крейсер «Олимпия» и парусник «Мошулу».

Когда я вышел с последнего, на улице крупными хлопьями валил снег. За мое прибывание в музее нападал уже прилично и продолжал набирать обороты. Я шел и ловил на язык снежинки, до того мне было весело. А вел я себя, как слабоумный от того, что отродясь еще снега не видел за всю свою жизнь, там, откуда я родом, его не бывает.

В общем, пока я добрел до последнего пункта, который как раз значился на купальных трусиках Мерилин, разыгрался настоящий снегопад, снега было уже по голень. Главный городской парк был до краев полон жизнерадостных, счастливых людей. Народ лепил снеговиков, перекидывался снежками, куралесил по озеру на коньках. Я так до конца и не понял, радуются ли они таким образом первому снегу, или в северных штатах люди мыслят более позитивно. У нас в Техасе если временами и стукает жителей град по головам, то те только ворчат и проклинают зимний сезон. Не знаю, в чем уж тут разница, ну да ладно.

Атмосфера заражающего веселья захватила меня, и я решил присоединиться к играющим. Слепил большой липкий ком и запустил в какого-то парня. Только, по обыкновению не подрасчитал, и провалился он ему прямо за шиворот. И только я открыл рот, чтоб извиниться, как мне туда куча снега набилась – прилетела ответка. В общем, как я понял, меня в игру не приняли. Да и к тому же стало изрядно холодать и я уже который раз ловил себя на мыслях о еде. У меня проснулся волчий аппетит и я побрел разыскивать какое-нибудь заведение. Набрел вскоре на одно такое, прям тут же, в парке. С экстравагантным названьицем – «Танцуй твист и кричи»!

Твист я танцевать не хотел, да и кричать особо тоже, но если там есть хоть кой хрен, напоминающий еду, то почему бы и нет, черт возьми.

Народу в заведении было не протолкнуться. Имелся лишь один полусвободный столик, за которым сидела кудрявая блондинка, и я понтересовался, можно ли присесть с другой стороны стола. Она поглядела на меня, как на дурака и молча кивнула. А я плюхнулся на стул и стал пролистывать меню на уровне голодных инстинктов древних людей, страницы так и мелькали. Наконец, остановив свой выбор на итальянских спагетти с тефтелями, я подозвал бармена. А заодно поинтересовался, что можно у них такое выпить, чтоб расслабиться после тяжелого дня, но чтоб позднее без последствий добраться до места жительства. Он сказал, что один бокальчик красного не помешает. Тогда, из чувства солидарности, я попросил принести второй бокал для моей соседки, на что она отказалась. Эта девица без конца курила какие-то тонкие белые сигаретки, дымила, как паровоз.

– Теперь я понимаю, почему вы сидите тут одна, – сказал я сквозь облако дыма, – очень умно.

Та только кинула на меня злобный взгляд, и стряхнула мне на ботинки горсть пепла. Тогда я интересуюсь, почему зал забит под завязку, и ее глаза вдруг округлились.

– А как же иначе? Сегодня здесь выступает сам Чабби Чекер.

– Что?! – опешил я.– Сам Чабби Чекер?! Хорош врать!

– Это правда, придурок.

– Это мы еще посмотрим.

Девица только глаза закатила и руки скрестила. А глядя, как я уплетаю свои спагетти, она не раз мне напоминала, что здесь приличное заведение. А я ответил, что раз здесь все дымят, как в каком-то кавбойском салуне, то слово «прилично» тут не уместно, за что я удостоился очередной горсти пепла на край своего ботинка.

Ладно, в то время, как я сытый и довольный, отодвинул пустую тарелку на край стола, на сцене уже начали появляться какие-то люди, настраивать аппаратуру и микрофон. В дальнем углу цепочкой выстроился оркестр трубачей. А вскоре на сцене, собственной персоной, возник и сам Чабби Чекер! Я просто не верил своим глазам. Сам популяризатор твиста выступал здесь сегодня.

– Это и правда Чекер, ты видишь его?! – спросил я у соседки.– Удачно однако я заглянул в ваш занюханный кабачок.

– Слушай, может тебе сигаретку дать, чтоб ты заткнулся?! – взъерипенилась она.

– Неа, я с ментолом не курю, это для девченок. Ты не отвлекайся, а то представление пропустишь, – говорю я.

Она только выругалась и схватив бокал, который я неосмотрительно отставил на середину стола, самым наглым образом допила остатки моего красного. Но мне уже было все равно, я во все глаза глядел на сцену, Чабби Чекер взял микрофон, и пожелал всем доброго вечера. После приветствия и продолжительной овации, началось что-то совсем несуразное. Этот Чекер начал нести какую-то околесицу, и сегодняшнее выступление стало принимать для меня совершенно новый оборот.

– Сегодня будет не совсем обычное выступление, дамы и господа, – начал Чекер, – сегодня мы устроим показательный номер с двумя желающими из зала. Итак… кто хочет выйти ко мне на сцену и станцевать озорной твист?! Есть желающие?

Не знаю, то ли половина моей винной порции дали о себе знать, то ли моя угрюмая соседка по столу и правда была фанаткой твиста, но прыгала она и трясла рукой, как сумасшедшая. Я аж удивился. От кого, от кого, но от нее никак не ожидал такого неистового желания танцевать.

– Очень хорошо, – поманил ее к себе рукой Чекер, – но мне нужен партнер для девушки, для лучшей картины. Раз больше нет желающих, может вы поддержите свою даму, молодой человек?

Я не сразу осознал, что Чекер смотрит на меня, растянув свой рот в широкой белозубой улыбке. На всякий случай я глянул через плечо, но сзади сидела лишь одна тучная дама и какой-то хипстер с зелеными волосами. Навряд ли кто либо из этой парочки претендовал на звание танцора.

– Да-да, ты, парень, – указал на меня пальцем Чекер, – я вижу он не может свыкнуться с тем, что он чертов счастливчик. Поднимайся к нам, ну скорее же!

Да уж. Если бы в горле не стоял тугой ком, а колени не тряслись по дороге на сцену, может я бы еще мог на минутку внушить себе, что я счастливчик. Но танцевать при полном зале, да еще с этой фурией, помешанной на ментоле, я далеко не горел желанием.

Взобрался я на сцену и втиснулся между этой парочкой. А Чекер вдруг просит нас представиться в микрофон. И полностью игнорируя тот факт, что я стоял к нему первый, эта наглая девица перегнулась через меня и промурлыкала свое имя. Иззи Бред ее звали.

– Так, слушаем вас, молодой человек. Как ваше имя? – говорит Чекер, ткнув мне микрофоном прямо в нос.

– Это обязательно? – пробубнил я в микрофон.

Тогда Чабби Чекер убрал на безопасное расстояние микрофон и поднеся свое лицо вплотную к моему, прошипел мне в ухо:

– Сейчас же, дубина, представляйся чертовой публике, или тебя заставит это сделать мой секьюрити Нед.

После этого заявления он снова натянул свою белозубую улыбку, и улыбнувшись, помахал залу.

– Стесняется, парень, чтож, со всеми бывает!

Этот самого Неда я приметил за кулисами. И видок у этого чернокожего верзилы в темных очках оставлял желать лучшего. От греха подальше я произнес свое имя.

Ладно, с первым пунктом мы разобрались. И далее, после жидких оваций, Чекер объявляет вдруг, что нам сейчас предстоит самим станцевать твист. Он лишь покажет несколько движений. Он принял боксерскую позу и велел нам повторить. Одну ногу нужно было выдвинуть вперед, а руки согнуть в локтях.

– Затем, тщательно тремся полотенцем, – заявляет он.

И я, как полный кретин, стал оглядываться по всем закоулкам сцены в поисках полотенца, но это оказалось лишь названием очередного танцевального движения.

– Парень, чего размечтался, мы крутим бедрами! – орет мне Чекер.– И колени согни, будь добр!

В общем, еле поспевал я вклиниться в их сумасшедший ритм с боксерскими полотенцами и согнутыми бедрами. Смотрелся я на сцене, как и полагалось – по всем стандартам идиотизма.

Тут еще выяснилось, что я неправильно вращаю стопами, они должны жить отдельной танцевальной жизнью, как объяснил мне Чекер, только я ни черта не понял, что он имеет ввиду.

– Вращай ими, будто тушишь сигарету! Телом нагибайся спереди назад и из стороны в сторону!

А я и сигаретки в своей жизни ни разу не попробовал, поэтому даже не подозревал, как тушаться эти сигаретные бычки. Зато это блестяще удавалось проделывать ментоловой королеве. А мои вращения телом и того оставляли желать лучшего – я напоминал скорее пьяницу, чем танцора твиста. В общем – совсем беда!

Я был несказанно рад, когда Чекер объявил таймаут, и я избавился наконец от своего публичного позора. Но отдыхать было некогда. Чекер снова объявил танцы, только на этот раз мы должны будем проделать весь этот ад вдвоем и под музыку. Не успел я еще смахнуть с себя первый пот, как Чекер подает знак оркестру, а сам сверкая пятками, убегает куда-то за кулисы, предоставляя нас самим себе.

Оркестр загудел знаменитый «Твист» и Иззи дала мне знак начинать. Она танцевала отлично, это каждый подтвердит, а вот я большей частью времени просто обезьяничал у нее, потому что ни черта не разобрался в этих полотенцах и окурках. Да и какой нормальный человек в состоянии будет разобрать всю эту чепуху! В то время, как Иззи вытиралась полотенцем, я пытался потушить невидимый окурок, когда она начинала раскачиваться всем телом, я принимал боксерскую позу. Я был безнадежен.

И наконец, наше феерическое завершение всего этого балагана. Иззи делает мне какие-то знаки, и не успеваю я толком ничего сообразить, как эта безумная девица разгоняется и несется ко мне с другого конца сцены. Я еле успеваю подхватить ее на лету, и пока она висит надо мной, расставив руки ласточкой и лучезарно улыбаясь, меня начинает заносить по всей сцене, затем на всем ходу мы врезаемся в бархатный красный занавес и под громкие овации приземляемся за кулисами, прям перед носом самого Чабби Чекера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.