Александр Григорьевич Звягинцев
Меч возмездия

© Звягинцев А. Г., текст, 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

От издательства

В этой книге представлены только избранные исторические исследования и другие публицистические произведения А. Г. Звягинцева. Таких сочинений у автора, конечно, великое множество. Некоторые тексты, представленные в этом издании, печатаются впервые, но есть и те, которые выходили в газетах многомиллионными тиражами или публиковались в популярных журналах. Очерки, зарисовки, статьи, размышления и даже документальная новелла – материалы преподносились на суд читателя в разной форме, однако все они были востребованы временем и имели большой общественный резонанс. И нет сомнений: их абсолютное большинство никогда не устареет, потому что они интересны, ведь после их прочтения всегда узнаешь что-то новое. Они эмоционально выразительны и увлекательны, абсолютно достоверны и все так же продолжают волновать людей и отвечать на запросы общества, а не служить, как писал великий Бальзак, сладким десертом, без которого можно и обойтись.

В пользу этого аргумента говорит и тот факт, что острый ум писателя сумел не только талантливо проанализировать и изложить увиденное и услышанное, но и задержать уходящие мгновения, приоткрыв завесу нашумевших событий и политических тайн. Тени недавнего прошлого – с его правителями, кумирами, добрыми и злыми гениями, «серыми кардиналами» – предстанут перед читателем. А некоторые интриги давно минувших лет, о которых рассказывается под обложкой этой книги, оказались настолько значительными, что их отголоски ощущаются и в наши дни.

От автора

Veritas premitur, non opprimitar…

Правду притесняют, но нe уничтожают…

Писатель обычно переосмысливает истории, которые ему приходится слышать, добавляет в них что-то свое. Бывает, правда, что через призму своих писательских дум он ясно видит, как один герой не в меру превозносится своим временем, а другой, наоборот, недооценивается. И тогда писатель берет «игру на себя» и сам расставляет акценты. Но бывают сюжеты и встречи, к которым и добавлять ничего не надо, потому что самое главное в них – правда о времени и людях.

И тогда самое важное – эту правду сохранить. Итак, разные люди, разные истории, разные судьбы…

Операция «Энормоз». Наши в Лос-Аламосе

«До конца света осталось 100 секунд!» Этой новостью буквально взорвались все мировые СМИ в самом начале 2020 года. Новость пришла из Чикагского университета, где установлены так называемые «Часы Судного дня». Они отсчитывают время до глобальной катастрофы.

Стрелки могут переводиться и в обратную сторону. Так было несколько раз в истории. Например, когда СССР и США подписали соглашение о запрете ядерных испытаний. Или когда закончилась «холодная война» и две сверхдержавы договорились о сокращении стратегических вооружений.

Каждый год в Чикагском университете собирается специальная комиссия физиков-ядерщиков (среди них 18 нобелевских лауреатов), которая анализирует текущую обстановку в мире и решает, в какую сторону перевести стрелки. С момента создания часов (1947 год) человечество еще никогда не было так близко к глобальной катастрофе.

Парадокс часов Судного дня заключается в том, что созданы они были людьми, которые, по сути, их и запустили, – учеными «Манхэттенского проекта», авторами первой в мире ядерной бомбы. Вот что поведал нам в 2020 году, во время съемок документального фильма «Бомба. Наши в Лос-Аламосе»[1], Чарльз Оппенгеймер, внук Роберта Оппенгеймера, научного руководителя «Манхэттенского проекта»: «Дед, когда понял, что создал апокалиптическое оружие, сказал: „Человечество навеки проклянет само название Лос-Аламос – там находилась главная секретная лаборатория американского ядерного проекта“».

Первую в мире ядерную бомбу испытали 16 июля 1945 года на полигоне Аламогордо, в штате Нью-Мексико. Однако ученые «Проекта Манхэттен» не сразу поняли, какую «дубину» вложили в руки американского правительства. Понадобились Хиросима, Нагасаки и еще пара лет откровенно воинственной риторики со стороны Пентагона, прежде чем физики-ядерщики осознали, что несет миру их «детище». Стрелки часов Судного дня сразу установили на 7 минут до полуночи. А Альберт Эйнштейн (это он в свое время убедил Президента США Франклина Рузвельта начать ядерные разработки) всерьез заговорил о Третьей мировой войне: «Я не знаю точно, каким оружием будут воевать в Третью мировую, но в четвертую – точно камнями и дубинами».

Стрелка оставалась неподвижной целых два года, пока в 1949 году СССР не испытал собственную ядерную бомбу. Тогда стрелку на часах Судного дня перевели на три минуты до полуночи.

Вообще-то стоило перевести стрелки в обратную сторону. Потому что советская ядерная бомба не приблизила, а, наоборот, отодвинула ядерную катастрофу. Возник баланс. Американцы теперь знали, что они не единственные, кто владеет таким страшным оружием. И теперь им придется действовать с оглядкой…

Испытания советской ядерной бомбы стали для американцев, да и для всего остального мира полной неожиданностью. Еще недавние наши союзники в войне против национал-фашизма были убеждены, что обескровленному колоссальными потерями СССР потребуется минимум 10 лет, чтоб создать свою атомную бомбу. А за это время Америка, оставаясь единственной ядерной державой, могла бы установить повсюду свой миропорядок, путем ядерного шантажа или просто сметая с лица земли неугодных – неважно! Понимали это и в Кремле. Советскому Союзу во что бы то ни стало нужно было создать свою ядерную бомбу… пока не поздно!

Бомба была создана благодаря масштабной операции «Энормоз» – может быть, самой блестящей за всю историю советской разведки.

Летом 1945 года в мире появился новый научный термин – «тени Хиросимы». Его стали вполне официально использовать, когда хотели описать эффект воздействия ядерного излучения на живые организмы. 6 августа 1945 года, после того как американский бомбардировщик «Б-29» сбросил на японский город атомную бомбу под названием «Малыш», на мосту Айой (он находился в самом эпицентре взрыва) образовались пепельные тени в форме человеческих тел. Это все, что осталось от тех людей, которые в момент бомбардировки находились на мосту… Немногочисленные свидетели, находившиеся в тот день неподалеку от эпицентра и чудом оставшиеся в живых, потом рассказывали, что это было похоже на огненный шторм. Птицы на лету превращались в прах, а в двух километрах от эпицентра на людях самопроизвольно вспыхивала одежда. Через три дня ядерной бомбой «Толстяк» был уничтожен город Нагасаки. О страшных последствиях этих двух бомбардировок хорошо известно всем. Но вот о том, что у американцев была еще и третья цель, долгие годы не знал никто.

Тридцатого августа 1945 года, всего через две недели после капитуляции Японии, генерал-майор Лорис Норстад, заместитель начальника штаба ВВС США по планированию, направил генералу Гровсу документ, где в качестве целей возможного будущего ядерного удара фигурировали «ключевые советские города», а также указывалось количество атомных бомб, необходимых для уничтожения каждого из них. Москве и Ленинграду предназначалось по шесть бомб.

О планах Пентагона нанести ядерный удар по СССР широкой общественности стало известно лишь в 1971 году в результате утечки. Тогда бывший консультант Минобороны США Дэниел Эллсберг опубликовал 500 страниц секретных пентагоновских документов. Планы нападения на СССР американцы начали вынашивать, когда еще были нашими союзниками в войне против фашистской Германии. И генерал Гровс, который курировал создание ядерной бомбы (он был ярым антисоветчиком), никогда не скрывал, что, по его мнению, ядерную бомбу США изначально начали разрабатывать именно против СССР, а не против Германии, как говорилось в официальных речах.

Планов уничтожения СССР было несколько. Первый – он назывался «Тоталити» – появился еще в октябре 1945 года. Американцы, правда, до сих пор отмахиваются: дескать, никто не хотел бомбить СССР, а «Тоталити» всего лишь «деза», тщательно спланированная генералом Эйзенхауэром по приказу Трумэна. Якобы руководство США таким образом хотело втянуть СССР в ядерную гонку вооружений.

И в это можно было бы поверить, если б не два «но». Во-первых, американцы тщательно скрывали ото всех (и в первую очередь от русских) сам факт того, что у них ведутся ядерные разработки. Во-вторых, после «Тоталити» были еще «Троян», «Пинчер», «Дропшот» и многие другие планы, подлинность которых уже никто не отрицает.

Эти операции против СССР множились год от года, отличались количеством целей и бомб, но в одном были схожи. В их основе всегда лежала доктрина безответного ядерного удара. Американцы просто не верили, что Советский Союз сможет что-либо им противопоставить.

Но в августе 1949 года самолет-метеоролог США, вышедший в очередной патруль над Тихим океаном, вдруг зафиксировал в воздухе недалеко от Камчатки изотопы. Это означало лишь одно: у Советского Союза тоже есть атомная бомба! Но как русские смогли создать сверхоружие всего за четыре года? Даже американцам потребовалось на это пять лет! И это при том, что к «Манхэттенскому проекту» были привлечены сотни ведущих ученых из оккупированной Европы и даже лучшие умы Германии, бежавшие от гитлеровского режима. А русские все это время тяжело воевали. Причем на своей территории. Им явно было не до науки… Американские аналитики даже подсчитали: Советский Союз не сможет приступить к разработке атома раньше 1952 года – будет занят восстановлением своих разрушенных городов и экономики. Так откуда у СССР ядерная бомба?

Июль 1945 года. Во дворце Цецилиенхоф, в немецком Потсдаме, собрались лидеры «Большой тройки» – Сталин, Трумэн и Черчилль, чтобы обсудить послевоенный миропорядок. К этому моменту между недавними союзниками уже наметилось ощутимое охлаждение. США начали «тянуть одеяло на себя», рассчитывая на роль общемирового лидера. И СССР, очевидно усиливший свои позиции в мире после победы над рейхом, категорически не устраивал ни американцев, ни англичан. 24 июля, на 7-й день конференции, Президент США Трумэн подошел к Сталину и как бы невзначай сообщил через переводчика: «УСоединенных Штатов теперь есть новое сверхоружие, невероятной разрушительной силы. Думаю, вы должны об этом знать…»

Накануне Потсдамской конференции, 16 июля, американские военные действительно провели первые в мире ядерные испытания. Это означало, что Америка с этой самой минуты обладает сверхоружием, аналогов которому нет ни у кого в мире. И, сообщая эту новость Сталину, Трумэн, конечно, ждал вовсе не поздравлений. В глазах советского вождя он рассчитывал увидеть страх, досаду, ну или хотя бы смятение. Но… не увидел ничего!

На Сталина эта новость будто бы вообще не произвела никакого впечатления. Он даже не спросил, что это за оружие. Трумэн был шокирован такой реакцией. Президент США даже предположить не мог, что американские ядерные разработки для Сталина давно уже никакая не новость и что в Москве о деталях сверхсекретного «Манхэттенского проекта» знают не меньше, чем на самом Манхэттене.

В Москве действительно знали все: имена ведущих специалистов американской ядерной программы, адреса главных проектных институтов, лабораторий и производств. Не говоря уже о планах применения сверхнового оружия. А у атташе советского посольства в Великобритании Владимира Барковского, например, был даже дубликат ключа от сейфа одного из руководителей английской ядерной лаборатории.

Владимир Барковский рассказывал, как у него появился этот дубликат: ему принесли ключ-оригинал, и он всю ночь сам выпиливал дубликат из болванки.

Все это, стало возможным благодаря операции «Энормоз» (на английском – «нечто чудовищное»), которая вошла в историю советских спецслужб, как одна из самых сложных и, без преувеличения, важнейшая за весь ХХ век. Ведь от ее исхода зависело, сохранится ли хрупкий баланс, установившийся в мире после Второй мировой, или планета вновь окажется на пороге новой, куда более страшной войны.

Семнадцатитомное дело «Энормоз» под номером 13676 долгие годы хранилось в архиве СВР под грифами «Совершенно секретно», «Хранить вечно», «При опасности сжечь». В послевоенное время в СССР мало кто знал о работе разведчиков по добыванию атомных секретов в США и Великобритании. Несколько десятилетий у нас в стране сам факт причастности советской разведки к атомному проекту являлся важной государственной тайной. И лишь недавно дело 13676 было частично рассекречено.

Пятнадцатого июня 1940 года в журнале «Физикал ревью» появилась свежая научная публикация на ядерную тему. Это была статья американского ученого Макмиллана. После нее в западной прессе наступило подозрительное «ядерное затишье». Будто и не было этого исследовательского бума во всем мире, вызванного открытием, которое еще в 1938 году сделали двое немецких ученых – Отто Ган и Фриц Штрассман, – они открыли деление урана. То, что ядерная тема исчезла со страниц ведущих научных журналов, бросилось в глаза начальнику научно-технической разведки СССР Леониду Квасникову. Он – инженер-химик по образованию – с детства мечтал стать крупным ученым. Но судьба распорядилась иначе. В 1938 году молодого аспиранта Московского института химического машиностроения неожиданно пригласили на Лубянку и сообщили, что он по всем показателям подходит для работы в НКВД. Это было не то, чего Квасникову хотелось, но говорить слово «нет» на Лубянке было не принято… К тому же разведка в тот момент остро нуждалась в кадрах. Ведь советские иностранные резидентуры фактически были обезглавлены во время «чисток» 1937 года. В отделе, куда пришел работать Квасников, были только он и машинистка – всех остальных репрессировали. Несостоявшийся ученый Квасников теперь уже по долгу службы прочитывал всю иностранную научную прессу. И, обнаружив пропажу публикаций по ядерной теме, он тут же заподозрил, что исследования по урану засекретили по военным соображениям. Он тут же доложил о своих подозрениях начальнику внешней разведки Фитину и попросил разрешения разослать срочные шифрограммы в западные резидентуры…

Мудрому и все ведающему Павлу Фитину не нужно было ничего объяснять. Он даже не пошел с докладом к всесильному Берии, просто дал отмашку Квасникову на работу с резидентурами…

Таким образом, внешняя разведка благодаря решительности ее руководителя по собственной инициативе начала разработку ядерной темы. Резидентам в США, Франции, Англии, Германии и Швеции были посланы шифровки: «Просим выявить научные центры, где велись и могут вестись исследования по урану, и обеспечить получение оттуда информации о практических работах». В течение года одно за другим из зарубежных резидентур поступали подтверждения того, что западные страны независимо друг от друга ведут ядерные разработки. В шифровке, полученной из Германии, говорилось, что в засекреченном исследовательском центре возле Пенемюнде немцы разрабатывают дистанционно управляемые снаряды «Фау-1» и «Фау-2», способные нести заряд большой мощности.

Одновременно из США вернулся Гайк Овакимян (оперативный псевдоним Геннадий). Он с 1934 года жил в Америке под видом инженера «Амторга», с 1938 года возглавлял американскую резидентуру, завербовал не один десяток агентов, но 5 мая 1941 года был арестован ФБР: его взяли с поличным, когда он получал документы от агента-перебежчика. Обвинение в шпионаже – это прямая дорога на электрический стул, но сотрудники советского «Амторга» пользовались тогда иммунитетом от уголовного преследования. Американцы были вынуждены Овакимяна отпустить. Он срочно выехал в Москву и увез с собой устное сообщение для «Центра».

Агент Овакимяна рассказал ему, что еще в 1939 году ученые Теллер и Сцилард уговорили Эйнштейна подписать подготовленное ими письмо Рузвельту. В письме теоретически доказывалась возможность создания атомной бомбы и разъяснялась ее особая опасность, окажись она в руках Гитлера. Высказывалась также просьба оказать финансовую поддержку экспериментальным работам, без проведения которых немыслимо перевести программу по урану на практические рельсы. Передать это письмо президенту взялся его личный друг и неофициальный советник Сакс. Хозяин Белого дома был потрясен этим письмом. Сакс убедил Рузвельта поддержать теоретические исследования, и в результате в конце того же 1939 года в США был учрежден правительственный Консультативный совет по урану.

Наконец, 25 сентября 1941 года из Лондона поступила ценнейшая информация:

«„Вадим“ передает сообщение Гомера о состоявшемся 16. IX. 41 г. совещании Комитета по урану. Урановая бомба вполне может быть разработана в течение двух лет, в особенности если фирму „Империал кемикал индастрис“ обяжут сделать ее в наиболее сокращенные сроки. Председатель Вулвичского арсенала Фергюссон заявил, что запал бомбы может быть сконструирован в течение нескольких месяцев».

Информацию о планах уранового комитета (эта правительственная организация курировала британскую ядерную программу) лондонская резидентура получила от одного из членов так называемой «Кембриджской пятерки» – Дональда Маклина (Гомера). Он и еще четверо англичан – Ким Филби, Энтони Блант, Гай Берджесс и Джон Кернкросс, – занимая высокие посты в британских госструктурах, годами передавали советской разведке бесценную информацию. Дональд Маклин передал эти сведения, опираясь на документы, которые он сумел похитить из Форин-офиса, в котором он работал. Еще через пару дней в распоряжении лондонской резидентуры оказался полный текст доклада уранового комитета, который принес другой член «пятерки» Джон Кернкросс. Кернкросс плохо понимал в технических делах.

И, чтобы не ошибиться, передавал все документы подряд.

В шифрограмме из Лондона, помимо прочего, сообщалось, что английские физики определили критическую массу урана-235, и в Англии начинают строительство завода по изготовлению урановых бомб. Весь проект получил кодовое название «Тьюб Эллойз» («Трубный сплав»). Со всей этой информацией начальник внешней разведки Фитин отправился на доклад к Берии. Но нарком донесениям резидентов не поверил. Решил, что это дезинформация, нарочно подброшенная нашим агентам иностранной контрразведкой, лишь бы оттянуть людские и материальные ресурсы на решение эфемерной ядерной проблемы. А они – ресурсы – так нужны сейчас на фронте. В этот момент действительно было не до науки: немцы взяли Ленинград в блокадное кольцо и вплотную подошли к Москве… Сталин тоже прохладно отнесся к донесениям внешней разведки. Но все-таки поручил Берии разослать материалы ведущим советским ученым, которые до войны работали по ядерной тематике, с тем чтобы получить экспертную оценку. Ученые, видимо, перестраховываясь, выносили очень обтекаемые заключения: «Создание урановой бомбы если и возможно, то в далеком будущем…», «Возможность получения желаемого результата является весьма сомнительной…», «Предложения об использовании урана в качестве взрывчатого вещества являются преждевременными…», «Теоретически созданы условия, при которых произойдет цепная реакция взрывного типа, но разработать атомную бомбу можно лишь через пятнадцать – двадцать лет…». И даже академик Иоффе (с ним Берия встретился лично) сказал, что в ближайшее десятилетие создать атомное оружие не сможет никто…

Фитин, Овакимян, Квасников и другие разведчики советских зарубежных резидентур целый год по крупицам добывали бесценную информацию. На свой страх и риск. Пока не накопилась критическая масса доказательств, с которыми уже нельзя было не считаться.

В феврале 1942 года под Таганрогом был убит немецкий офицер. В его походной сумке нашли дневник с формулами. Научная экспертиза установила: это были расчеты, свидетельствующие о немецких работах по делению урана. Сталин наконец поверил в реальность ядерного оружия. В феврале 1943 года была создана секретная лаборатория № 2, которую возглавил молодой ученый Курчатов.

Позже разведчик Леонид Квасников вспоминал слова Курчатова на их первой встрече: «Уамериканцев над атомным проектом работают двести тысяч человек. Унас только сто ученых и научных сотрудников. Мы оказались в роли догоняющих и очень полагаемся на вашу помощь. Нам необходима любая информация, которая отражала бы уровень проработки различных проблем учеными США и Англии».

Перед разведчиками теперь стояла вполне конкретная задача – максимально сократить путь советских ученых от начала ядерной программы до готовой бомбы, сделать так, чтобы в своих исследованиях и экспериментах они не пошли по неправильному пути. Для этого нужно было завладеть секретными ядерными разработками Англии и США. Советским разведчикам удалось не только в кратчайшие сроки наладить разветвленную агентурную сеть на Западе (в кругах, близких к американскому «Манхэттенскому проекту» и британскому «Тьюб Эллойз»). Они сумели внедрить своих агентов в Лос-Аламос – засекреченный ядерный город недалеко от Альбукерке, где велись разработка и производство первой ядерной бомбы. По образу и подобию Лос-Аламоса потом будут построены все советские «закрытые города» – «почтовые ящики».

К участию в «Энормоз» были допущены лишь несколько человек – сам начальник разведки Фитин, его заместитель Овакимян, Леонид Квасников (он уехал курировать нью-йоркскую резидентуру) и переводчик с английского языка Потапова. В США работали Зарубин, Семенов, Феклисов и Яцков; в Англии – Горский и Барковский. Это была практически круглосуточная работа.

Дочь Феклисова рассказывала: когда она родилась, ее отец не смог приехать за ней в роддом, потому что был на встрече с одним из своих агентов; в роддом приехал его коллега Яцков.

Днем разведчики либо выполняли свои прямые обязанности – работали как сотрудники «Амторга», после работы-прикрытия встречались со связными, а ночью писали рапорты, штудировали донесения или… учили английский. Среди коллег ходили слухи о «словаре Барковского»: он сам составил словарь терминов ядерной физики – науки, которой официально еще даже не существовало.

Перед разведчиками стояла сложнейшая задача: не просто найти нужных людей, допущенных к ядерным разработкам, но и обеспечить им «чистоту», то есть не подставить под удар. Имена большинства своих источников информации советские разведчики до сих пор не раскрыли…

Был жаркий летний день, когда к зданию советского консульства в Нью-Йорке подошел молодой темноволосый человек. Переминаясь с ноги на ногу, он сказал охраннику: «Я хочу встретиться с кем-нибудь из советских представителей». На вопрос «зачем?» он ответил, что у него есть важная информация для Советского Союза. Это был Теодор Холл, самый юный ученый лаборатории Лос-Аламос. Именно она была сердцем ядерных разработок, теперь уже совместных англо-американских. В 1943 году Америка и Англия решили объединить свои ядерные программы. Черчилль не очень-то хотел делить с американцами своими секретами, но Англию в тот момент регулярно бомбили немецкие люфтваффе, и строить ядерный завод на территории страны было опасно. А США согласились разделить с Англией расходы, и это было выгодно обеим сторонам. Все основные лаборатории и производства вместе с учеными переехали в Америку.

Совсем еще юного Холла пригасили в Лос-Аламос прямо из Гарварда. Парень с детства проявлял талант к точным наукам. В четырнадцать лет он поступил в Колумбийский университет, но преподаватели, разглядев в нем вундеркинда, порекомендовали перевестись в Гарвард. Холл окончил учебу с отличием и поступил на службу в Лос-Аламос. Ему было всего девятнадцать.

Теперь он стоял у входа в советское консульство в надежде, что его визит воспримут всерьез. Ему навстречу вышел высокий человек крепкого телосложения, назовем его Корняковым. Холл воодушевленно стал рассказывать ему о том, что он мог бы передавать Советам важные секретные документы из лаборатории Лос-Аламос. Сообщил, что еще в студенчестве увлекся социалистическими идеями и очень сочувствует Советскому Союзу, который так самоотверженно сейчас сражается с фашистами. «Вы тоже должны владеть ядерной бомбой… чтобы иметь возможность защититься», – добавил Холл в конце беседы и сунул в руки Корнякова сверток. Это были чертежи плутониевой бомбы «Толстяк», которая позже будет сброшена на Нагасаки. Так Холл стал работать на советскую разведку.

Проникнуть в Лос-Аламос было практически невозможно. По крайней мере, так считал военный куратор ядерного проекта генерал Гровс. Туда даже гражданам Америки вход был закрыт. Крупнейшие ученые, занятые в проекте, числились под чужими именами и фамилиями, сотрудники лабораторий – под номерами и даже не имели водительских прав на свое имя. Сотрудники лаборатории после 22 часов не могли покидать свои квартиры, их телефоны постоянно прослушивались. Даже письма от родственников они получали по надуманному адресу: «Армия США, п/я 1663». Генерал Гровс любил повторять: «Мы создали такую систему защиты, сквозь которую даже мышь не смогла бы проскочить». Ему и в голову не приходило, что в этой неприступной крепости работают советские осведомители.

В числе ученых было немало советских агентов. Они, как правило, не знали друг о друге. И работали на Советский Союз не за деньги, а исключительно за идею. Понимая, сколь разрушительное оружие вскоре окажется в руках США, они не хотели, чтоб оно стало инструментом политического шантажа. А кто мог тогда противостоять США? Только Советский Союз.

Теодор Холл пользовался огромным уважением коллег и имел допуск к самым секретным материалам. В операции «Энормоз» он получил псевдоним Млад.

С «Лесли» Холл встретился в Альбукерке, курортном городке недалеко от Лос-Аламоса. Она ждала его вечером на лавочке в парке. Придя на встречу, Холл увидел красивую статную женщину в безупречном костюме. Он передал ей непроявленную пленку. Как он потом рассказывал, таково было указание сверху, чтобы пленку в случае чего можно было засветить. «Лесли» положила ее в коробку с гигиеническими салфетками и ушла.

Это была Леонтина Коэн – еще один советский агент. В тот вечер, после встречи с Младом, она сразу отправилась на железнодорожный вокзал. Но на подходе к вокзалу увидела, что перед поездом у каждого вагона стоят полицейские и проверяют личные вещи у каждого пассажира. Мгновенно у Лесли родился план. Она дождалась, пока до отхода поезда оставалась минута, и помчалась к своему вагону. Полицейский ее остановил, она позволила ему обыскать свой чемодан. А потом сунула полицейскому прямо в руки коробку с салфетками, в которой была пленка от Млада, и стала изображать, что не может найти билет на поезд. Она судорожно искала его в дамской сумочке, пока поезд не тронулся. В ту же секунду она «нашла» билет, схватила чемодан и запрыгнула на подножку вагона. Коробка с салфетками осталась в руках у полицейского. Тот кинулся вслед за Лесли с криком: «Мадам, ваши салфетки» – и отдал ей коробку. Позже Леонтину спрашивали: «Почему вы были так уверены, что коробка в итоге окажется у вас?» Она отвечала: «Я знала, что настоящий джентльмен поступит именно так».

Американка Леонтина Коэн и ее муж Моррис работали на советскую разведку – как и Холл, работали за идею. Когда они познакомились, Моррис уже был нелегальным агентом (оперативный псевдоним Луис). Поначалу Леонтина ни о чем не догадывалась, пока Моррис сам во всем ей не признался.

Вот как рассказывали об этом сами супруги Коэн.

Леонтина: «Однажды Моррис пришел домой с букетом красных роз и украдкой положил их на столик в прихожей. Чувствую, что он вроде бы чем-то поделиться со мной хочет, а сказать не решается. Вижу, терзают его какие-то сомнения. И вдруг слова у меня будто сами вырвались: „Ну говори же, Бобзи“».

Морис: «Да, я тогда долго не мог решиться, привлекать или не привлекать Лону к сотрудничеству с советской разведкой. Я, конечно, понимал, что играть и дальше в прятки не имело смысла. А тем более мне к тому времени уже сообщили о принятом в Москве решении, согласно которому я и Лона могли вместе выполнять задания. Хорошая супружеская пара – это наилучший вариант для ведения совместной разведывательной работы».

Леонтина: «Он так и сказал: „Ты должна помочь мне, Лона: когда муж и жена будут заниматься одним делом, так будет надежнее и безопаснее для обоих“. Когда я спросила: „Зачем русским нужна разведка в Америке, когда у них идет война с Германией?“, он, не задумываясь, ответил: „Может, это прозвучит и странно, но для России разведка сейчас – это передовая линия обороны, и потому мы должны помочь ей“. – „Но ведь это же шпионаж?!“ – упрекнула я его. „Мне плевать, как это называется“, – ответил он».

Для супругов Коэн операция «Энормоз» была одной из главных в их жизни: они отдавали себе отчет в том, что от нее в конечном итоге зависела судьба всего человечества.

Супругов Коэн арестуют, когда операция «Энормоз» будет завершена. Это случится в 1961 году в Англии: там они продолжали выполнять поручения советской внешней разведки, изображая коллекционеров антикварных книг.

По словам Мориса Коэна, «книги – самая удобная вещь для передачи данных. Между строк можно писать невидимыми чернилами. Посылки можно спокойно отправлять почтой куда угодно. Книги не проверяют пристально. Получателю достаточно указать только зашифрованный номер страницы, где хранится скрытая информация».

За работу на советскую разведку в Великобритании Морриса осудят на двадцать пять лет тюрьмы, а Леонтину – на двадцать. В 1969 году их удастся обменять на арестованного в СССР агента МИ-5 Джералда Брука.

Теодор Холл тоже будет разоблачен в 1960-х годах в результате американской контрразведывательной операции «Венона». Но, поскольку сама «Венона» была засекречена и предъявить секретные документы в суде было невозможно, Холла не посадили, а просто уволили. Он уехал из Штатов в Англию и спокойно работал в Кавендишской лаборатории Кембриджа, пока в 1995 году не рассекретили документы «Веноны». Пикантные факты биографии Холла вспыли на поверхность, и в 1997 году он признался в том, что работал на советскую разведку. Холл был вынужден до конца жизни объяснять западным журналистам, почему принял такое решение. А после его смерти в 1999 году продолжила оправдываться уже его жена Джоан. В своих мемуарах она писала: «К октябрю 1944 года Тед принял решение передавать информацию о проекте Советскому Союзу. Когда я спросила его почему, он объяснил, что боялся, что Соединенные Штаты станут очень реакционной державой после войны и, имея ядерную монополию, начнут использовать это подавляющее преимущество, чтобы диктовать остальному миру свои условия».

Холл, Луис и Лесли были далеко не единственными агентами советской внешней разведки в «Манхэттенском проекте». Еще до официального начала операции «Энормоз», в конце 1941 года, в советское посольство в Лондоне зашел долговязый человек и попросил провести его к послу Ивану Михайловичу Майскому. Посетитель сообщил послу, что у него имеется для советского правительства важная информация о разработке ранее неизвестного в мире мощного оружия, что Англия разрабатывает его втайне от своего союзника СССР, и потому он решил эту несправедливость исправить. Это был немецкий ученый-эмигрант Клаус Фукс (в деле «Энормоз» фигурировал под псевдонимом Чарльз).

Фукс, выпускник Лейпцигского университета, осенью 1933 года бежал в Англию от разгула фашизма и гитлеровских репрессий. В начале 1941 года он, талантливый физик, примкнул в группе ученых, которые работали над уточнением критической массы урана и проблемой разделения изотопов. Так он оказался сначала в «Тьюб Эллойз», а потом в «Манхэттенском проекте». По иронии судьбе, переехав в Лос-Аламос, Фукс некоторое время жил в одной комнате с Холлом. Но о том, что они работали на советскую разведку, оба узнали только после того, как были разоблачены… Фукс передал СССР бесценные сведения о газодиффузионном методе разделения изотопов, назвал имена крупнейших физиков Европы, которые, как и он, спасаясь от фашизма и гитлеровских репрессий, эмигрировали в Англию и стали работать над атомным проектом. Это были Эйнштейн, Сцилард, Ферми, Франк, Фриш и многие другие.

Фукса арестовали в 1950 году, когда он уже вернулся в Великобританию. Соединенные Штаты требовали выдачи Фукса, но англичане отказали и тем самым спасли ему жизнь. Он был приговорен к 14 годам тюрьмы за шпионаж. Но вышел досрочно и уехал к себе на родину, в Восточную Германию, и до конца жизни занимался преподавательской деятельностью.

К работе над бомбой оказались привлечены многие физики и математики левых взглядов, которые «сливали» секреты «Манхэттенского проекта» СССР. Надо сказать, что и Оппенгеймер одно время симпатизировал коммунистическому движению, ФБР подозревало его в шпионаже в пользу СССР, и великого ученого даже «вызывали на ковер» в комиссию по расследованиям антиамериканской деятельности.

Все сведения, полученные нашими зарубежными резидентурами, тут же отправлялись в Москву. Причем в 1943–1945 годах из сотрудников курчатовской «Лаборатории № 2», которая занималась атомным проектом, к материалам дела имел доступ только сам Курчатов. Бумаги передавались ему лично под расписку. А работать с ними разрешалось только в Кремле или в специальном помещении, которое было отведено для этого на Лубянке. Причем к подготовке отзывов на эти материалы и оценок, а также последующих заданий разведке Курчатову не разрешалось привлекать ни секретарей, ни своих коллег. Два-три года он все это делал сам. Сведения, которые он получал от разведки, рекомендовалось ему передавать коллегам в устной форме и без упоминания источников.

В рассекреченных недавно документах дела «Энормоз» есть несколько сотен страниц, написанных от руки неразборчивым почерком. Это записки Игоря Курчатова со схемами, формулами, уточняющими вопросами. Часть из них была передана Курчатовскому институту, где в подземном бункере до сих пор стоит законсервированный первый советский ядерный реактор. Сотрудники Курчатова даже не подозревали о том, что эти записки вообще существуют. И, по сути, это написанный от руки первый советский учебник по ядерной физике.

После успешных испытаний первой советской ядерной бомбы РДС-1 (она была взорвана в 7 утра 29 августа 1949 года на Семипалатинском полигоне) Сталин представил к наградам длинный список всех тех, кто участвовал в ядерном проекте. Известно, что Берия заранее подготовил этот список. И в случае провала он превратился бы из наградного в расстрельный.

Каково же было удивление Курчатова, когда он увидел в этом списке лишь пятерых разведчиков. Он, конечно, не знал их всех поименно, просто, увидев пять незнакомых фамилий, сразу понял – это разведка. В списке значились Семен Семенов (Твен), Анатолий Горский (Вадим), Александр Феклисов (Калистрат), Владимир Барковский (Джерри) и Анатолий Яцков (Яковлев). Курчатов прекрасно понимал, что на самом деле их – людей, которые все это время буквально впотьмах прокладывали путь советским ядерщикам, – было гораздо больше. Но, поскольку Курчатов лично общался лишь с одним человеком – Леонидом Квасниковым, – его глубоко потрясло, что в этом коротком списке не нашел его фамилии…

В тот момент Курчатов уже пользовался авторитетом невероятных масштабов и не побоялся обратиться к автору списка Берии с вопросом: «А как же Квасников?» Берия не нашелся что ответить и просто внес Квасникова в список задним числом…

Вернувшийся из тихоокеанского патрулирования американский метеоразведчик привез с собой пробы воздуха, взятые в районе Камчатки. Анализы этих проб не оставили никаких сомнений: на территории СССР произошел ядерный взрыв. Специальная экстренная комиссия немедленно доложила об этом Трумэну. Президент США был в глубочайшем шоке… Он понимал, что в эту самую секунду США утратили свое превосходство. В американской прессе началась истерия: «Невероятно, но Россия ликвидировала отставание, вызванное годами войны», «Советская атомная бомба положила конец американской ядерной монополии», «Рушится одна из главных подпорок „холодной войны“», «Большевики украли бомбу!»

В тот день, когда над полигоном Аламогордо поднялся первый в истории ядерный гриб, отец американской бомбы Роберт Оппенгеймер сказал: «Мы знали, что мир уже не будет прежним… Кто-то смеялся, кто-то плакал. Но большинство молчали». В том же молчаливом оцепенении пребывали ядерщики, когда с лица земли были стерты Хиросима и Нагасаки.

Более семидесяти лет назад ученые – создатели американской бомбы перевели стрелки часов Судного дня на три минуты до полуночи. Хотя и сами уже прекрасно понимали, что теперь в мире достигнуто равновесие. Опасное, но все же равновесие, которое сохраняется и по сей день.

Только двое участников операции «Энормоз» – Владимир Барковский и Александр Феклисов – дожили до звания Герой России. Остальным его присвоили посмертно. Как очень точно заметил в ходе разговора со мной во время съемок фильма об операции «Энормоз» директор Службы внешней разведки Российской Федерации Сергей Нарышкин, «семьдесят с лишним лет назад Третья мировая война закончилась, так и не начавшись. И во многом это заслуга советских разведчиков».

2021

Его звали Кент. Последний из «Красной капеллы»

В конце 1980-х годов наши кабинеты с Александром Филипповичем Катусевым, заместителем Генерального прокурора СССР, находились рядом – на пятом этаже в здании прокуратуры СССР по улице Пушкинская, 15-а. Так что встречались почти каждый день. Александр Филиппович был легким и жизнерадостным человеком. Много шутил. Часто до начала рабочего дня заглядывал на чашку чая и почти всегда рассказывал интересные истории или анекдоты. А один раз вообще удивил – «по секрету» спел частушку про перестройку. Было это, правда, летом 1991 года, когда он стал Главным военным прокурором. Сказал, что услышал ее от военных:

Перестройка – мать родная,
Горбачёв – отец родной,
На хрена родня такая,
Лучше быть мне сиротой.

Спел и пригласил меня к себе в Главную военную прокуратуру – сказал, что есть очень интересное реабилитационное дело, которым долго занимались военные прокуроры, и вот теперь процесс завершен. А так как дело чрезвычайно интересное, уникальное и касается человека с совершенно необыкновенной судьбой, надо бы, чтобы о нем узнала вся страна.

Вот так я впервые познакомился с этой историей.

А 8 августа 1991 года о нем узнала уже вся страна. «Известия» тогда сообщили:

«В ряд легендарных советских разведчиков, таких как Рихард Зорге, Николай Кузнецов, Рудольф Абель, вернулось еще одно имя – Анатолия Марковича Гуревича, больше известного в различных книгах и статьях под разведывательным псевдонимом Венсен Сьерра или Кент.

Оболганный и оклеветанный, преданный соратниками… он был одним из руководителей глубоко законспирированной советской агентурной сети, действовавшей в предвоенные и военные годы на территории Западной Европы, той самой, что гитлеровцы называли „Красная капелла“.

Гуревич провел три года в застенках гестапо, затем десять лет в сталинско-бериевских лагерях и через три года после освобождения вновь заключен под стражу уже в хрущевское время. Более 45 лет он носил несправедливое и позорное клеймо изменника Родины. Сегодня оно с него снято.

Огромную работу проделали сотрудники Главной военной прокуратуры, чтобы помочь человеку вернуть доброе имя, чтобы реабилитировать его подвиг».

Вскоре все граждане великой страны увидели по телевидению, как в здании Главной военной прокуратуры, что в переулке Хользунова недалеко от метро «Фрунзенская», седой 78-летний мужчина, не скрывая волнения, слушал обращенные к нему слова: «Дорогой Анатолий Маркович! Сообщаем вам радостную весть, что Постановлением Особого совещания при МГБ СССР от пятнадцатого января тысяча девятьсот сорок седьмого года к уголовной ответственности вы были привлечены необоснованно… В соответствии с пунктом один Указа Президента СССР „О восстановлении всех прав жертв политических репрессий двадцатых – пятидесятых годов“ от тринадцатого августа тысяча девятьсот девяностого года Гуревича Анатолия Марковича считать реабилитированным…»

Тогда в здании Главной военной прокуратуры СССР я и познакомился с Анатолием Марковичем. Потом мы часто встречались, несколько раз я был у него в Ленинграде в его скромной квартирке, где он жил со своей женой Лидией Васильевной, милой и скромной женщиной. Мы много говорили о прошлом, о том, что, пока есть возможность, надо, чтобы страна узнала всю правду о тех, кто боролся с фашизмом.

И здесь требуется сразу сказать об одном важнейшем обстоятельстве. Реабилитация Гуревича пришлась на чрезвычайное время – уходило с исторической сцены государство, за которое он боролся, от которого много претерпел. Оно погружалось в пучину истории под проклятия одних, угрюмое молчание других, безнадежные сожаления третьих… В эти времена, когда слышнее всего были голоса тех, кто требовал расправиться с ним окончательно, помнить только темное и злое, когда очень многие припоминали или придумывали нанесенные им обиды, Гуревич со своей фантастической и трагической жизнью показался кое-кому весьма удобным персонажем для разоблачения и предъявления счетов разрушенной родине. Им казалось, что уж ему-то жалеть нечего и некого.

Но эти люди ошиблись. Анатолий Маркович, столько перенесший и перестрадавший, вовсе не собирался отказываться от государства, которому служил, идеалов, в которые верил и которые защищал. Да, были люди, которых он мог обвинить в своих бедах, но он не ставил знак равенства между ними и своей Родиной. Уже в конце жизни, когда Гуревич с женой впервые приехали в Испанию к сыну Мишелю, с которым он не виделся сорок пять лет, им предложили остаться там навсегда, жить в просторной вилле с садом… Он поблагодарил и вернулся в свою маленькую хрущевку в Ленинграде. Почему? «Я просто не представляю себе, что мог бы жить в другой стране. Конечно, если бы это было по заданию, я бы согласился, – объяснил он. – Но просто так? Зачем?.. Родину ведь не выбирают, она же одна на всю жизнь».

Никакая конъюнктура не смогла заставить его переменить взгляды, подкорректировать свою жизненную позицию для того, чтобы «соответствовать». Когда на телеэкраны вышел фильм «Красная капелла», он позвонил мне. И всегда очень уравновешенный, спокойный Анатолий Маркович вдруг с возмущением стал делиться впечатлениями от увиденного. В конце разговора сказал, что написал гневное письмо его создателям:

«Я, Анатолий Маркович Гуревич, 1913 года рождения, единственный, кто остался в живых из участников „Красной капеллы“, с радостью и надеждой ожидал показа этого фильма. Возможно, не стоило надеяться на точность событий, на глубинное понимание профессии разведчика, но то, что пришлось увидеть, неприятно удивило.

Увы, к большому сожалению, события, о которых рассказано в фильме, абсолютно не похожи на те, что были на самом деле. Оказались искажены место действия, биографии разведчиков, в карикатурном виде была показана их личная жизнь. Тяжелая, изматывающая работа наших разведчиков, которые каждый день рисковали жизнью, была изображена как занимательная зарубежная поездка, при этом в фильме наши разведчики постарались нарушить все возможные правила конспирации, причем делали это очень красиво. От реальных событий остались только имена.

Конечно, если целью было опорочить работу нашей разведки перед началом и во время Второй мировой войны, представить деятельность разведчиков в стиле фильмов о Джеймсе Бонде, то эта цель достигнута. Понятно, что сценаристы и режиссеры имеют право на творческий поиск, можно снять патриотический фильм, можно на этом же материале поставить водевиль или мюзикл, а то и пародию на шпионские фильмы, но меня волнует другое – нужно ли показывать неправду, даже в интересах искусства?!. И как быть с теми людьми, многие из которых погибли, в том числе после жестоких пыток в гестапо, и которые не узнали бы себя в этом фильме…»

И дальше:

«И уж совсем непонятно, зачем в фильме персонаж Кент (то есть я – Анатолий Гуревич) произносит странные фразы о том, что „победу над фашизмом одержали англичане и американцы“, что „Шульце-Бойзен – авантюрист“, что он, Кент, „собирался с женой бежать в Австралию“. Зачем нужен этот бред?!

Шульце-Бойзен – настоящий герой, это человек, который не стал ждать падения фашизма, а сделал все, что мог, для подрыва мощи этого преступного режима. Если бы таких людей было больше, то миллионы жизней могли быть сохранены. И нужно ли порочить память о человеке, который был казнен в 1943 году по приговору военного суда Германии за деятельность в пользу СССР?»

Зачем говорить, что «победу одержали англичане и американцы», сегодня уже хорошо известно – чтобы опорочить, забыть подвиг советских людей, переписать историю войны, поставить на одну доску Сталина и Гитлера, вычеркнуть СССР и Россию, как его правопреемницу, из числа победителей. Но Анатолий Гуревич в такие игры играть не желал. Они возмущали его до глубины души.

«В жизни все было значительно сложнее и страшнее…»

Как-то во время очередной встречи Гуревич передал мне то самое письмо, которое написал после выхода пресловутого телефильма. В нем он по возможности кратко, но обстоятельно рассказал о своей работе разведчика, вокруг которой потом было сложено столько легенд, о которой ходило столько вымыслов и слухов. Письмо это практически неизвестно.

«Анатолий Гуревич (оперативный псевдоним Кент) в 1939 году проходил подготовку в разведывательной школе в Москве и 15 апреля 1939 года по заданию Главного разведывательного управления под видом мексиканского туриста выехал через Финляндию, Швецию, Норвегию, Нидерланды во Францию.

В Париже поменял паспорт мексиканского туриста на уругвайский, на имя Винсенте Сьерра, а затем прибыл в Брюссель, где встретился с Леопольдом Треппером (псевдоним Отто), который в 1939 году был руководителем резидентуры советской военной разведки в Бельгии, действуя в основном в целях легализации советских разведчиков, в том числе путем приобретения для них паспортов. Так началась моя работа разведчика.

Мне пришлось затратить некоторое время, чтобы легализоваться в Бельгии в качестве уругвайского бизнесмена. Для налаживания связей в различных кругах бельгийского общества, изучения этой страны и для приобретения экономических знаний, а также совершенствования знаний французского, английского и немецкого языков я начал обучение в привилегированной школе „Селект скул“ и в Брюссельском свободном университете.

В 1939 и 1940 годах я в качестве помощника резидента занимался расшифровкой указаний из Москвы, подготовкой донесений, предназначенных для передачи в Центр, путем связи с представителем Главразведупра в советском Торгпредстве Бельгии А. Большаковым. С сентября 1939 года, то есть с начала Второй мировой войны, наша резидентура получила задание осуществлять разведывательную деятельность.

В марте 1940 года мне пришлось выполнить особое задание Главного разведывательного управления – наладить прервавшуюся связь со швейцарской резидентурой, которую возглавлял Шандор Радо (псевдоним Дора).

Поэтому я выехал в Швейцарию, где встретился с Шандором Радо, научил его пользоваться новым шифром и передал программу радиосвязи с Центром, что обеспечило передачу очень ценной информации от наших разведчиков в Швейцарии в Москву вплоть до 1944 года. Не случайно после окончания войны некоторые иностранные аналитики не раз пытались доказать, что Вторая мировая война была выиграна в Швейцарии, а не на полях сражений.

Следует заметить, что такой организации, как „Красная капелла“, никогда не существовало. Это кодовое название сети антигитлеровского движения в Германии, присвоенное впоследствии разведгруппам в Германии, Бельгии, Франции, Швейцарии. Каждая из резидентур имела собственную связь с Директором, так в шифрограммах именовался центр в Москве. Это были и радиосвязь, и другие каналы передачи информации.

Каждая разведывательная сеть была автономна и могла выходить на контакт с советскими разведчиками в других странах только по прямому указанию Москвы и в исключительных случаях. Поэтому разведчики не ездили друг к другу в гости, не дружили семьями, не делали коллективных снимков и не брали радиостанции у своих друзей, как это показано в фильме.

Возможно, это неплохо смотрится в кино, но совершенно не профессионально с точки зрения разведки. В фильме Леопольд Треппер, который, по мнению авторов фильма, руководил всеми советскими разведчиками в Западной Европе и возглавлял несуществующую организацию „Красная капелла“, показан очень эффектно. А что же было на самом деле?

В мае 1940 года Бельгия была оккупирована немецкими войсками, после чего Леопольд Треппер и некоторые разведчики вынуждены были покинуть страну, чтобы не быть арестованными гестапо как лица еврейской национальности. По решению Москвы Треппер выехал во Францию и возглавил там советскую резидентуру, а мне было приказано возглавлять бельгийскую резидентуру, так как уругвайские граждане не имели оснований бояться немцев.

Моя легализация прошла успешно, еще до прихода немцев мне удалось установить нужные связи. Перед оккупацией Бельгии ко мне обратился чешский миллионер по фамилии Зингер, с семьей которого я проживал в одном доме, с просьбой покровительствовать его дочери Маргарет Барча. Она недавно стала вдовой и, имея на руках сына Рене, не захотела эмигрировать в США со своими родителями.

Господин Зингер обещал передать мне деловые связи, которые не ограничивались только Бельгией. О состоявшейся беседе я сообщил в Центр и получил одобрение.

Благодаря помощи Маргарет Барча в январе 1941 года в Бельгии мною создано акционерное общество „Симекско“, президентом и директором-распорядителем которого я был избран, о чем было официально опубликовано в бельгийском „Королевском вестнике“. Это была торгово-закупочная организация со связями в ряде стран Западной Европы. Она заключала договора с солидными заказчиками, и в первую очередь с вермахтом – командованием немецких вооруженных сил, на оптовые поставки оборудования, расходных материалов, инструментов и различных бытовых принадлежностей.

Благодаря успешной работе фирмы мне удалось вой ти в контакт с деловыми кругами Бельгии и других стран, наладить сотрудничество со старшими офицерами немецких интендантских служб, которые не только способствовали работе фирмы „Симекско“, но и были источниками информации, которая передавалась в Москву.

Мне и некоторым представителям фирмы „Симекско“ удалось даже получить пропуск для передвижения по оккупированным территориям Бельгии и Нидерландов и иногда осуществлять поездки в Германию, Чехословакию и другие страны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Художественный руководитель кинокартины А. Звягинцев, режиссер М. Ёлкин, сценаристы А. Звягинцев и А. Аносовская. – Здесь и далее – примечания автора.

Вернуться