Лора Олеева
Гамаюн – птица сиреневых небес

ГЛАВА 1. Сергей. Роль

– Что-нибудь еще будете?

Официант подобострастно склонился над посетителями. Двое немолодых мужчин посмотрели на него с недовольством. Один даже досадливо махнул рукой, и официант бесшумно отошел.

– Сколько, говоришь, Сереж?

– Год, наверное. Если все по плану.

Второй мужчина посмотрел на Сергея и покачал головой то ли осуждающе, то ли непонимающе.

– Точно год?

– Да ладно тебе, Миха, – усмехнулся Сергей. – Если корректировка плана и будет, то только на самом верху, – и он поднял указательный палец к потолку.

– Шутник, – снова покачал головой Михаил и покосился на коричневую папку, которая лежала на столе рядом с тарелкой. – Моя помощь требуется?

– Разумеется. Но по-тихому. Поэтому встречаюсь с тобой не дома и вне офиса.

– Да-а. Жаль, что по такому поводу. А ведь раньше могли вообще безо всякого повода увидеться.

– Когда это было? – нахмурился Сергей и посмотрел в окно, по которому стекал растаявший снег.

Настроение было отвратительным, ровно под стать этой серой московской слякотной пакости. Серое небо, серые заляпанные дома, серые дороги с разлетающейся из-под колес жижей, серые лица торопливо бегущих прохожих, старающихся не попасть ногой в ловушки с темной водой и крошевом льда. «Этот город Бог оставил давно, – вдруг подумалось ему. – Что ему тут делать? Хотя, нет, возможно, Бог оставил только меня».

Сергею стало зябко, несмотря на то что в ресторане было тепло и уютно. Он перевел взгляд на Михаила, сосредоточено просматривающего бумаги. «Старый Миха. Все такой же надежный друг. Верный оруженосец, готовый всегда подать меч и щит». Что-то вроде ностальгической печали коснулось сердца Сергея.

– Хм, основательно продуманный документ, – наконец солидно изрек Михаил, бегло пролиставший коричневую папку.

– Что? – переспросил Сергей, отрываясь от своих невеселых дум.

– Подробно все обдумано, говорю.

Михаил наконец закрыл папку.

– Я заберу это с собой?

– Разумеется. Подготовь все нужные документы.

– Слушай, это, конечно, не мое дело, – осторожно заметил Михаил. – Но зачем ты опять тащишь все на себе?

– Это мое дело, Миха. А может, это мое искупление.

Сергей снял очки и устало потер веки. Михаил смотрел на него, и кончик языка обжигали язвительные слова, словно давно прибереженные для этой минуты. «Нет, брось, – одернул он себя. – Что за детство?! Прекрати. Иначе все испортишь. В этой игре слишком большие ставки. Потерять все взамен чего? Секундного удовлетворения злорадства? Брось, уже не мальчик!» Он мысленно дал себе пощечину и бережно убрал драгоценную папочку в портфель.

– Хорошо, – сказал он, принимая условия игры. – Когда документы будут готовы, я привезу их тебе в офис, и ты подпишешь.

Сергей равнодушно кивнул головой. Скоро все будет кончено. Осталось доиграть свою роль до конца. Он так решил. Пусть так и будет.

ГЛАВА 2. Марина. Утро

На кухне опять громко бурлила музыка. Боже, что такого находят все эти подростки в бессмысленно-крикливых лозунгах, крепко пересоленных ненормативной лексикой, и подергиваниях, в этой техно-агрессивной какофонии? Марина не понимала этого. Ей казалось, что музыка должна быть такой же, как жизнь, – естественной и ненавязчивой, чтобы она сплеталась воедино с душевной канвой и создавала основу для настроения – радостного или грустного.

– Что слушаешь на этот раз? – спросила она, входя на кухню.

Но дочь, как всегда, не ответила, только буркнула недовольно, переключая песню. Непричесанная и неумытая, она сидела за кухонным столом и просматривала что-то в смартфоне.

– Боже, может, тебе его пришить к руке? Или вживить в мозг? – иронично поинтересовалась Марина, покосившись на смартфон, не ожидая, впрочем, от Татьяны никакой реакции.

Она уселась за стол напротив дочери, ненавязчиво разглядывая родное лицо. Нечесаные коротко стриженные волосы рассыпались по шее, по-детски чистой и беззащитной. Прядки были выкрашены в разные цвета и торчали во все стороны.

– А помнишь… – начала была мать и осеклась.

Разве детям интересны детские воспоминания, такие трогательные и дорогие для тебя, и такие банально-прошлые для них? «А помнишь, – хотела она сказать, – как я причесывала тебя в детстве? У тебя были тогда длинные волосы. Ты сидела на диване – еще вялая, с закрытыми глазами, погруженная в свое досонье, в тщетную попытку ухватить за хвостик неотвратимо ускользающее виденье, красочную картинку ночи, – а я расчесывала твои волосы, прядку за прядкой, такие спутанные после ночи, шелковистые и скользкие, собирая их затем в замысловатую прическу на голове: с бантами или с резинками. Иногда ты ворчала и дергала головой, когда зубья щетки застревали в особенно упрямом узелке, а иногда потом – гладко причесанная и аккуратная – ложилась ко мне на колени: «Мамочка, давай еще посидим пять минуточек», – и погружалась в дремоту, вычерпывая до дна последние золотые искорки ночных странствий, а я сидела и гладила тебя по гладкой головке, оттягивая начало суетливого и хлопотливого рабочего дня».

Марине хотелось бы снова взять щетку и провести ею по спутанным прядям дочери. Но разве та позволит? Она уже взрослая! Вырастая, мы сбрасываем с себя вместе со скорлупой детства и милые детские привычки, иногда жалеем об этом в глубине души, но упрямо заставляем себя идти вперед, уверенно хрупая ногами беззащитные осколки.

Таня завтракала «Нутеллой», щедро намазывая ее на ломти хлеба.

– Неужели нельзя позавтракать чем-нибудь более полезным? – снова начала ворчать Марина, но сердито одернула себя. Боже, ну к чему это нудное и никому не важное ворчание, к которому взрослые прибегают ежеминутно, общаясь с детьми? Разве это что-нибудь изменит?

Она сидела и молча смотрела на дочь, которая, не обращая на нее внимания, скользила пальчиком по экрану, как будто отбивая одной ей известный ритм. Бутерброд она держала на отлете, подальше от экрана.

На буфете пробили с хрустальным звоном часы – единственная старинная вещь на этой сверхсовременной кухне – и Татьяна встрепенулась.

– Черт! Опаздываю!

Она сорвалась с места, закружилась по квартире, выхватывая в полете разные вещи и одежду.

– Все! Я побежала! Пока-пока!

Поспешный воздушный поцелуй в сторону буфета и стоящей около него матери, и вот дверь уже захлопнулась, и в квартире воцарилась тишина, звенящая и давящая на сердце.

– Пока, доченька, – прошептала вслед мать и опустилась на диван в этой остро опустевшей квартире.

ГЛАВА 3. Ксандра. Клиентка

Девочка сидит передо мной, развалившись в кресле и нарочито положив ногу на ногу, как будто черпая в своей наглости и хамовитости недостающую ей уверенность.

– Татьяна, давайте спокойно и еще раз. Что вас беспокоит?

Девочка оглядывается по сторонам и складывает руки на груди. Жест, который психологи трактуют как максимальную закрытость и нежелание контактировать. Она медленно осматривается вокруг.

Комната провидицы в четвертом поколении Ксандры – так я себя называла в объявлении – полностью соответствовала заявленному антуражу. Проходы, завешанные качающимися подвесками, полки, уставленные множеством фонариков, хрустальных шаров, бронзовых с патиной подсвечников и прочей ерундой, якобы являющейся магической атрибутикой. Между прочим, все куплено за три копейки в Икее и художественно раскрашено мною лично. Окна зашторены глухими занавесями и не дают проникнуть ни малейшему лучику света, а тройные стеклопакеты наглухо закрыты: уличный шум, от которого круглосуточно вибрирует город, не должен проникать сюда – в обитель мистического покоя и отрешенности от мира. Как там было у Джерома К. Джерома? «Орлиное гнездо на скале времени, куда лишь едва-едва доносится прибой девятнадцатого… нет, уже двадцать первого века»? Вот-вот, что-то в этом духе, но только без орлиного гуано. Его хватает и за порогом квартиры, стоит лишь оказаться во дворе нашей потертой временем хрущевки, стоящей на отшибе города в окружении высотных человейников современной архитектуры.

Пара торшеров, стоящих в углу, не столько рассеивают, сколько сгущают темноту, царящую в комнате, на столе горит светильник с лампочкой в виде свечи, в воздухе пахнет тлеющими ароматическими палочками, а тихая, почти на гране слышимости медитативная музыка должна создавать расслабляющую атмосферу. Обычно создает.

А если придет откровенный психопат, то для него у меня приготовлен перцовый баллончик, да и тревожная кнопка вызова полиции сработает. Надеюсь, что сработает. К счастью, мне еще ни разу не пришлось идти на такие крайние меры.

В конце концов, от гадалки обычно не требуют стопроцентного результата. Да и всегда можно отбрехаться: «Вы ритуал не в полночь провели, а чуть позже!» – «Как же так, я ровно в полночь!» – «А часы часто проверяете? По телефону «100» давно звонили?» – «Ну-у-у…» – «Вот видите, может, поэтому и не сработало, магия вещь тонкая, любое отклонение имеет значение…» И бла-бла-бла и тра-ля-ля…Короче, язык на что дан? Правильно, чтобы найти отмазку, а не загреметь на больничную койку с травмами большой и средней тяжести.

– Вы можете быть со мной полностью откровенной, Таня, – захожу я на второй круг и подпускаю в голосе доверительные нотки. – Все, что вы мне расскажете, здесь и останется.

– Вы, как адвокат, что ли? – усмехается девочка.

Вот ведь ни грамма уважения к взрослому состоявшемуся человеку, а тем паче к провидице в каком-то там поколении. Что за молодежь пошла! Да-а, с контингентом среднего и пожилого возраста работается легче. А эти еще романтики и максималисты, мир видят в двух красках, и если ты попытаешься им в реальности кисточкой полутона дорисовать, они тебе ее, не дай Бог, еще и засунут… ну, вы догадываетесь куда. Оно, современное поколение то бишь, к тому же и общаться с людьми не умеет. Считает, что поставленный лайк или дизлайк уже является проявлением сверхкоммуникабельности.

– Я не адвокат и не священник, – пытаюсь я донести до Татьяны очевидную вещь, – но тайны тоже хранить умею. Да и кто бы ко мне пошел, если бы я стала трезвонить направо и налево о семейных проблемах и личных неудачах людей.

– А вот у гадалки Земфиры даже блог есть, в котором она рассказывает о разных историях из своей практики.

Ну явно тянет время. Не хочет рассказывать или боится. Значит, действительно что-то серьезное. На это у меня нюх есть. Вот если тетка с порога бросает сумку на стол и кричит: «На меня невестка порчу навела: борщ вчера невкусный получился и в киоске мороженого прямо передо мной любимый пломбир закончился. А сына она, змеюка подлая, приворожила. Он, как дурак, посуду ей мыть помогает и квартиру пылесосит. Помогите спасти сына! Или порчу на нее наведите!» Вот в этом случае сразу понятно, что это типичное весеннее обострение, и от тетки придется после психологической обработки избавляться. А тут…

– Уважаемая Татьяна, – решила я взять быка за рога, – мне не хотелось бы обсуждать методы других коллег. Поэтому коснусь этого вопроса вскользь. Скажите, а вам хотелось бы увидеть рассказ о вашей проблеме, растиражированный в Интернете, а?

Качает головой. Ну что ж, хоть на этом сошлись.

– Вот и мне бы не хотелось. А некоторые люди, увидев историю о себе, пришли бы в ярость. Вы знаете, что истории болезней пациентов строго запрещено предавать гласности? Засудить могут. Законы о личной информации еще никто не отменял. А посему прихожу к единственно логичному в этой ситуации выводу, что все эти рассказы в Интернете, ну, или большинство их, просто-напросто… враки.

Девочка задумывается. Ох уж это современное поколение. Интернету больше матери родной верят. Впрочем, их дедушки и бабушки точно так же верят телевизору и радио. Видно, человеку нужна какая-то точка опоры для веры, что-то непреложное, незыблемое, пусть даже условно, на чем он будет строить дальше свое мироздание.

– Но вы же пришли ко мне, – доверительно заглядываю ей в глаза. – Поэтому расскажите мне о своей проблеме. Если я решу, что помочь вам не в силах, то так прямо и скажу. И денег не возьму.

Видно, как девочка начинает расслабляться.

– А вы правда сможете помочь?

Развожу руками. Мне что, еще расписку кровью дать? Девочка моя, если бы я могла людям хоть в одном из ста случаев помочь, то скакала бы от радости до потолка. Какие же они еще наивные в этом возрасте!

– А вы расскажите, там и посмотрим.

Девочка тоскливо оглядывается по углам. Видно, ее что-то явно мучает. Надеюсь, что не приворот на прыщавого парня из соседнего класса пришла просить.

– Ладно, чего там, – Таня машет рукой. – Я не очень верю, что вы мне поможете. Вангую, что дохлый номер. Это я от безнадеги к вам пришла.

– Понимаю, – качаю головой. – На безрыбье и рак рыба. Но ты все-таки попробуй. Вдруг получится.

Таня облизывает губы и смотрит на меня. Боже, какие грустные глаза! Что у этого ребенка случилось? Если родители обижают, то контору закрою и тут же в полицию пойду. Сама через это прошла и поклялась себе, что ни за что равнодушно не пройду мимо ребенка, которого обижают в семье. С деньгами явно проблем нет. Видна дорогая модная одежда, сумка, стильная прическа. Правда, так и хочется сказать этой дурехе, что сейчас волосы в разные цвета красит и портит, а потом, лет через двадцать, губы кусать будет, что испортила такую красоту: до чего густые и шелковистые. Ну да ладно, если уж родители не могут отговорить, то куда мне соваться со своим рылом да в калашный ряд.

– Короче… – девочка снова нервно облизывает губы, – странное у меня происходить в квартире стало. Вещи сами собой передвигаются. Какие-то странные звонки по телефону. И несколько раз со мной чуть не происходили траблзы разные.

Я невольно напрягаюсь. Если девочка не врет, то с ней действительно происходит что-то нехорошее.

– Давай поподробнее.

– А крезой меня считать не будете? – усмехается Таня.

– Ты видела санитара со смирительной рубашкой у входа? – так, очко в мою пользу.

Таня смеется, но смех какой-то нервный, нехороший.

– Ну я предупредила. Короче так. Началось все две недели назад. Родители на отдых свалили. Мать целый год папахену плешь проедала, чтобы он ее в круиз свозил. Папахен не особо рвался. Все отмахивался, но она его допекла. Вот они и отправились в длительный круиз. Кучу бабла на это угрохали.

– А тебя почему не взяли?

Удивительно. Ребенку лет шестнадцать всего. Можно сказать, что взрослая, но я бы ни за что не оставила свою дочь одну на большой срок. Мало ли что.

– Да в гробу я их круиз видала! – сразу ощетинивается девочка. – Чтоб с родаками безвылазно на посудине этой торчать? Подохнуть с тоски можно.

– И что, родители вот так легко согласились тебя оставить одну?

– Не сразу, конечно. Отец поскандалил немножко: «Да другие бы душу продали, чтобы в такой круиз поехать! В двадцать стран корабль заезжать будет! А ты!.. Неужели отцу родному навстречу пойти не можешь? Ты что, смерти моей хочешь?» За грудь стал демонстративно хвататься. Ага, сердце у него, типа, болит. Да жрать надо меньше и за компьютером не сидеть допоздна.

Какие же все-таки подростки жестокие и циничные. Жутко ранимые – до прыжка с четырнадцатого этажа, до шага вперед под колеса, до судорожно проглоченного пузырька таблеток – но при этом безапелляционно циничные и жестокие. Наверное, это в них заложено природой, и так и должно быть, но все же слушать страшно и неприятно. Хотя у Татьяны сейчас переходный период. Наверное. У одних он уже заканчивается в этом времени, а у других как начнется, так уже никогда и не прекращается.

– И что же? – мягко подталкиваю девушку к дальнейшему повествованию.

– Что-что. Поскандалил, полежал на диване, симулянт несчастный, но потом мать его уболтала: «Не хочет, ну и не надо. Только отдых своим нытьем испортит. Помнишь, как она нам нервы на Новый год вымотала? Ничего с ней дома не случится. Звонить каждый день будем, бабушка будет приезжать проверять, Ирка – это домработница наша – почаще будет приходить. А если что, то шкуру с нее спустим». Короче, дали мне зеленый свет, – Таня осклабилась и поудобней развалилась в кресле.

– То есть тебя оставили совсем одну?

– Аба-са-лю-тна! – торжествующе говорит девочка. – Сначала хотели с бабушкой на дачу отправить, но я отстояла свое право на свободу.

– И не страшно одной?

– Сначала было по кайфу. Представляете – сама себе хозяйка. Никто на мозги не капает. Ешь, что хочешь. Ложись спать, во сколько хочешь. Хоть целый день в «Сталкера» играй, хоть ужастики смотри. Ирка, конечно, пару раз делала замечания, что срач устроила, бабушка тоже пыталась в рамки загнать. Ну а я что – покиваю, посоглашаюсь, и все дела.

– И когда же все изменилось?

– Через несколько дней после их отъезда. Я в первые дни из дома вообще не вылазила, все поверить в свое счастье не могла…

ГЛАВА 4. Таня. Свобода

Глаза уже превратились в две красные точки, но вылезать из-за компьютера Тане не хотелось. В течение года родители не давали мне вволю поиграть, так что теперь можно наконец оторваться, устало радуется она, до сих пор не веря в свою удачу.

…Как же это все-таки здорово – остаться полной хозяйкой! И как достали родители! Ну, отец-то мало вмешивается в воспитание, у него работы невпроворот, но мать хуже кости в горле.

«Пока не сделаны уроки, никакого компьютера! Пока не съешь обед, никакого сладкого! С какой это стати тратить деньги на игрушку! У тебя же их полный компьютер. Что за дурацкая трата денег! Лучше на кружок дополнительный потратить! И в кого же ты такая дура выросла: сплошные тройки. Неряха – за собой бардак разгреби!» и т.д. и т.п.

Отец не особо вникал в суть претензий матери, но в выходные за завтраком всегда согласно кивал, поддерживая ее к вящему раздражению дочери, и равнодушно санкционировал наказания.

Тане казалось, что она уже давно не любила родителей, а только тащила на себе, как баржу, этот груз, называемый семейными узами. И эти узы иногда душили ее не хуже удавки. Мать разговаривала с ней полуприказным тоном, легко переходя на истеричный крик при малейшем выражении неудовольствия или возражения с Таниной стороны.

Как же она достала, эта гусыня! – думает Таня, слыша недовольные выкрики матери: «Что ты обувь разбросала, иди убери! А посуду в посудомойку я за тебя убирать должна?! И на что ты все деньги со школьной карты потратила, я тебя спрашиваю! Девчонок из класса угощала? Ты совсем обалдела? С какой это стати? Так, я на карте все эти пиццы и прочие вредные продукты блокирую. Хочешь – не хочешь, а питаться правильно ты у меня будешь!»

Тане подумалось, что в жизни каждого ребенка приходит момент, когда он понимает, что его родители, как оказывается, не всемогущие мудрые и добрые боги, а всего лишь колоссы на глиняных ногах. Однажды колоссы рушатся в прах, и кумир, видный вблизи, оказывается сплошным разочарованием: то, что ты принимал раньше за мрамор, всего лишь облупленное папье-маше, а в глаза вставлены не драгоценные камни, а тусклое бутылочное стекло с прилипшими остатками заскорузлой пивной наклейки. У кого-то это происходит раньше, у кого-то позже. И этот момент разочарования навсегда откладывается в памяти.

Таня не могла вспомнить, когда она впервые испытала это острое чувство. Когда ее наказали: лишили похода в гости к однокласснику из-за того, что она нарисовала на обоях? Когда мать отлупила ее крапивой за то, что она заигралась с подружками после уроков, а мать искала ее? Когда она обнаружила в мусорном ведре свой рисунок с подписью «Мамочка, я люблю тебя!»? Или когда мать дала ее любимую куклу поиграть приехавшей в гости маленькой дочери подруги? Таня рыдала тогда, сжимая в отчаянных объятиях сломанную пластиковую игрушку, и слышала, как мать иронизировала в соседней комнате, высмеивая инфантилизм дочери. Каждое слово, каждый поступок родителей врезался в память и оставлял кровоточащие метки, которые потом наливались чернилами злой памяти. Сколько таких татушек осталось на обнаженной коже ее души, Таня сказать не могла.

Подросшая Таня и сама стала жестче и циничнее, отмечая каждый промах родителей едкими замечаниями. Несколько раз взбешенная мать давала ей по губам, но по большей части результатом их конфликтов становилась напряженное враждебное молчание, которое длилось днями.

Мать молча швыряла дочери тарелки с едой и деньги, хлопала дверью и каждое слово, слетающее с уст, обдавало холодом Заполярья. Таня стойко боролась, сжимая трепещущее от боли сердце руками упрямства и отчаянья. Но бой был заранее проигран. Ночью девочка рыдала в подушку, чувствуя, как безъязыкая ночь таращит на нее едкие глаза, и беспомощно погружалась все глубже и глубже в ледяную бездну одиночества.

Не выдерживав пытки многодневного презрительного молчания, Таня капитулировала сама, сдаваясь на волю победителю, но в ответ слышала лишь брошенное с высоты материнского авторитета: «давно бы так», «неблагодарная ты все-таки тварь» или другие хлесткие слова, которые только растравляли обиду, и купленная путем унижения возможность общаться снова с матерью тут же обесценивалась.

Позже Таня перестала извиняться, предпочтя добрую ссору худому миру. От матери исходила аура злобы и недовольства, которая не выражалась отчетливо вербально, но каждый ее вздох, движение рук, резкое перекладывание предметов, – все говорило о крайнем раздражении, на которое Таня старалась не обращать внимания, окончательно смирившись с этим неблагополучием. Живут же японцы на своих островах, где каждые десять минут их сотрясает землетрясение, и как-то привыкают. Так же привыкла и Таня.

Последний год был особенно тяжелым. Резко обострившийся конфликт с матерью, выпускные экзамены, прохладные отношения с одноклассниками, – все это давило на Таню, не давая выпустить из рук сжатые в кулак воли нервы. Именно поэтому долгосрочная отлучка родителей была той манной небесной, которую Таня давно вымаливала, пробираясь через сыпучие барханы пустыни ее жизни с семьей.

Сейчас она наслаждалась каждой минуточкой, проведенной в одиночестве. Никто не одергивает, не косится осуждающе, и тишина, звучавшая раньше неприязненно и менторски, стала просто уютной и домашней тишиной….

Таня собрала волю в кулак… нет, не получилось. Она прибила еще пару монстров. Блин, надо сделать усилие. Усилие никак не делалось, а воля валялась на столе растекающейся полудохлой медузой, вызывающей отвращение и гадливость. Черт! Уже три часа ночи. Спать, спать.

…Вчера легла в четыре и потом едва разлепила глаза, когда в двери заскрежетали ключи пришедшей домработницы.

Ира от порога весело пропела:

– Танечка, еще не встала?

И по полу прошелестели энергичные шаги.

– Ну как же так можно! Я уже с утра пришла, продукты принесла. Обед тебе приготовила. Убралась в гостиной, туалете и ванной. Не пылесосила только – тебя не стала будить. Уже и мусор вынесла. А ты все спишь и спишь. Как сурок. Уже час дня. Вставай.

Таня подняла на нее измученный взгляд – лучше сразу убей! – и со стоном попыталась прикрыть голову подушкой. Но ей это не удалось. Ирина разошторила окно и открыла створку, впуская в душную комнату вместе с теплым воздухом уличный гам: детские крики, гудки машин, шуршание шин по асфальту, протяжные крики дворников и гомон птиц, оседлавших шумной стайкой соседний клен. Квартира была на пятом этаже, и все июньские шумы легко проникали в гостеприимно распахнутые руки-окна квартир.

– Ты во сколько спать вчера легла? – укорила Ира, собирая на поднос грязные тарелки и чашки, брошенные прямо около компьютера.

Однако Таня проигнорировала ее вопрос. Голова гудела от недосыпа и от неполезного позднего сна в душной комнате.

– Танюш… – рука ласково легла на взъерошенную голову.

Танюша… Так в далеком и почти не запомнившемся раннем детстве звала ее мать. Танюша. Нютка. «Танюша-сплюша», «Нютка – сладкая минутка». Мать каждый раз придумывала разные веселые и трогательные прозвища. Таня так привыкла к ним в детстве, что так и представлялась взрослым: «Меня зовут Танюша. Или Нютка!» – вызывая этим гомерический хохот.

Нет, Ирка совсем не злая. Она хорошая. Если Тане в последнее время и перепадала минутка ласки и участия, то только от нее.

– Танюш, я тебе блинчиков испекла. Как ты любишь. И какао могу сварить. Давай вставай. Так допоздна спать вредно.

Таня честно попыталась открыть глаза.

– Хорошо, – зевнула она и потянулась.

Ира улыбнулась и вышла из спальни. Пока девочка завтракала на кухне, Ира доубралась в квартире, рассказала о своей красавице-дочери, которая училась на втором курсе института на далекой Украине, попыталась выведать настроение Тани и ушла, пожурив напоследок, что девочка мало ест оставленные в холодильнике суп и мясо, а вместо этого налегает на разные чипсы, стрипсы и прочие неполезные …псы. Таня обещала загладить свою вину и схомячить свежеприготовленный рассольник, который только что сварила домработница. Они дружески попрощались, и девочка снова осталась одна.

Таня облегченно закрыла дверь на замок. Нет, Ира, конечно, мировая тетка и относится к Тане с теплотой и сочувствием, которого ей так не хватает в родной семье, но свобода есть свобода.

Девочка неторопливо дозавтракала, потом аккуратно протерла пятно от какао, которое невзначай пролилось на идеально пустую и блестящую столешницу, и выбросила бумажную салфетку в пустой пакет для мусора. Если бы дома была мать, Таня бы и не подумала этого делать, но ради Иры можно было чуть-чуть пошевелить пальчиком. В кухне, пустой и начищенной до блеска, было неуютно, и Таня снова вернулась к компу.

И снова день прошел как и предыдущий. Немного телевизора, потом початилась и снова засела за компьютер…

Нет, если я не возьму себя в руки, то Ира или кто-то другой так и найдет меня за компьютером, умершую от истощения, подумала Таня. Она с трудом оторвала себя от игры. В воздухе явственно прозвучало чмокание – это душа отрывала от компьютера накрепко приставшие присоски. Так, надо попить на ночь. Девочка распрямила затекшую спину.

Таня прошла на кухню и зажгла свет. Налила себе сок, уселась за барную стойку и чуть не сбила на пол кружку, неудачно попавшую под руку. Черт! Вот же Ирка! Забыла кружку на столешнице. Покосилась на незнакомую веселенькую кружечку и машинально поставила ее в мойку вместе со своей. Все! Теперь спать!

Девочка с трудом дотащилась до спальни, зашторила окна, в которые нагло заглядывал рассвет, сбросила одежду на пол и упала, уже на ходу проваливаясь в глухой сон.

ГЛАВА 5. Ксандра. Чашка со слониками

– Стоп-стоп-стоп! Я не поняла. И зачем ты мне это рассказываешь?

Девочка скупо пересказала мне, чем она занималась в отсутствие родителей. Ничего особенного. Нормально. Я помню, как в моей юности семья тоже однажды свалила в деревню, и я к своему восторгу осталась одна в квартире.

…Лето. Жара. Мать оставила совсем мало денег, наказав на следующий день ехать к ним. Но редкий и потому необыкновенно ценный глоток свободы пьянил.

Деньги я потратила в первый же день, накупив на них разных фруктов на рынке, которые тут же и умяла. На оставшиеся крохи смогла купить только хлеб. В деревню ехать категорически не хотелось. А в квартире было пусто, можно было включить музыку и танцевать, не боясь, что кто-нибудь застукает в самый нелепый момент и отпустит уничижительный комментарий. На следующий день на мягких лапах подкрался голод и начал поскребывать коготком в желудке. После поисков в шкафах и в холодильнике я нашла: пакетики чая, сливочное масло и абрикосовое варенье. Через три дня я все-таки приехала на дачу, потому что диета из чая со сладкими бутербродами оказалась не такой заманчивой, как виделась вначале. Кстати, абрикосовое варенье не переношу на дух до сих пор…

Таня снова взглянула на меня испытывающе.

– Вы только сразу меня в дурку не гоните.

– Я же тебе сказала, что у меня не тот профиль. И сохранить в тайне все, что ты мне тут расскажешь, тоже обещаю.

Таня поежилась.

– Понимаете, Ксандра. Я когда на следующее утро… ну, днем, то есть, проснулась и пошла на кухню, то там снова эту гребаную чашку увидела.

– Где?

– Ну опять на столешнице этой гребаной.

– Подожди секундочку! И что в этом такого? Ну оставила чашку. Подумаешь!

– Да вы меня не слышите, что ли? – взрывается Таня.

Вот только хамить мне, девочка, не надо. Будь другая ситуация, я бы ей грубость, конечно, не простила, но подросток… Для них хамство и грубость – это броня. Сжимаю зубы.

– Можно спокойно объяснить, в чем дело?

– Да не было там этой чашки, не было! Понимаете?

– Нет, пока не уловила твою мысль до конца. Когда не было?

– Блин! Да говорю же вам! Я когда спать пошла, то эту чашку на столешнице увидела. Но я тогда совсем чумная была и не допетрила.

– Что?

– Да что не должна была там эта чашка дурацкая оказаться! Понимаете? Не должна была! Ира все чисто вымыла. Я еще утром, когда из кухни выходила, пятно от какао протерла. Так вот – столешница тогда была абсолютно голая, как задница у бабуина. Это маман такая у меня педантша. Все у нее по полочкам, по ящичкам разложено. На столешнице ничего не стоит и не лежит – не любит она этого. А я полусонная до этого не допетрила.

– То есть ты уверена, что чашку ни ты, ни домработница туда не ставили? Точно?

– Да точно, точно! Пусто там было! Я ела около компа. Не на кухне. А ночью эта чашка там оказалась.

– И куда ты ее дела?

– Кажется, в мойку поставила вместе со своей. Я же говорю: маман сдвинутая на аккуратности. Если оставить чашку на столе, то она сразу орать начинает. Я уже автоматически это делаю.

– Так, допустим. Это все?

– Да не все! – опять срывается в крик девочка.

Определенно надо будет ей пустырничка прописать. Скажу, что это травка отгоняет этих… ну, пусть будет … короче, потом придумаю.

– Я когда утром встала, – продолжила Таня, – и пришла на кухню, а там опять эта чашка стоит. Снова на столешнице. Как в прошлый раз.

Опаньки! Да, это тебе не тараканы к богатству или упавшая вилка к нежданной гостье. Тут чем-то посерьезней пахнет.

– Таня, давай успокойся. Хочешь, я тебе воды налью? Тебе с газом подойдет?

Кивает. В глазах страх. Руки сжимают ремешок сумки аж до побеления. Наливаю воды. Берет, а у самой руки так и трясутся. Смотрю на нее задумчиво. Или психопатка или…

– Прости за вопрос, а ты точно уверена, что чашки не было?

Смотрит на меня сердито, как солдат на вошь.

– Да я даже Ире позвонила, чтобы уточнить. Тоже сначала подумала, что это баг такой.

– И Ира?…

Качает головой. М-да, ситуация.

– И утром снова там стояла?

Кивает.

– А что за чашка такая?

– Да обычная, – пожимает плечами. – Я ее много лет не видела. Кажется, я из нее раньше пила, когда совсем маленькая была. Еще до школы. Она такая потешная, со слониками. Но край отколотый. Ее потом убрали куда-то, и я про нее забыла. Даже не думала, что маман сохранит.

– А чашку, извини, ты куда поставила?

– Убрала на самый верх шкафа. Спрятала.

– Ну хорошо, с чашкой мне понятно, – устало жмурю глаза, которые уже начали уставать, и передвигаю светильник, чтобы не светил прямо в лицо. – А кроме чашки что еще с тобой странного произошло в последнее время?

Таня передергивает плечами.

– Да много еще чего было. Вы ж не думаете, что я из-за кружки этой приперлась.

– Ну так расскажи.

– Во-первых, ко мне в последние дни как будто непруха привязалась.

– Поподробней, пожалуйста.

– Да чего там говорить! – опять начинает раздражаться Таня. – Говорю же – непруха! Деньги в магазине потеряла. С велосипеда слетела так, что еле по частям себя собрала. Телефон зазвонил. Я вдруг изо всех сил на передний тормоз нажала, а на задний нет. Вот с велосипеда ласточкой и полетела.

И Таня, задрав длинный рукав рубашки, демонстрирует содранный локоть.

– Во как! Это я об асфальт шандарахнулась. Рукой и головой. Летела красиво.

– Что еще?

– Потом чуть под колеса не попала, когда по зебре переходила. Водитель сказал, что машину вдруг повело, и он не справился, через переход понесло его. Если бы я его в последний момент не увидела и не свайпнула резко в сторону, не факт, что сейчас с вами бы говорила.

Если честно, несмотря на то, что девочка была реально напугана и растеряна, ничего особенно волнующего я не услышала. Чашка… Странно, но тоже бывает. Или показалось ей. Часами лупилась в свои игры, вот и крыша поехала. А неприятности, они с каждым случаются. И полосы невезения никто не отменял.

– А еще что-нибудь было особенное?

Кажется, в моем голосе Тане слышится то ли недоверие, то ли ненавидимое всеми детьми превосходство взрослого, потому что она вдруг хватает сумку и вскакивает с места.

– Зря я к вам пришла.

Девочка лихорадочно копается в сумке, находит смятые две тысячи рублей и бросает на стол.

– Вот вам! За беспокойство. До свидания!

ГЛАВА 6. Ксандра. Две силы

Я так опешила, что не сразу успела вскочить с места, и догнала Таню только у двери.

– Да стой же ты!

Я хватаю ее за плечо, и вдруг меня пронзает ток такой силы, что я даже ойкаю и отдергиваю руку.

– Погоди, говорю!

Девочка поворачивает ко мне гордо вздыбленный подбородок, и я вижу, что у нее в глазах стоят слезы, а губы дрожат.

– Погоди, Таня, ну что ты вскочила, ты же еще не все мне рассказала. Я чувствую. Погоди, сядь и расскажи обо всем подробно.

Девочка колеблется, но я осторожно обнимаю ее рукой за плечо, веду назад, как упрямого бычка, и чуть ли не силой усаживаю в кресло.

– Все, все, давай не будем пороть горячку. Рассказывай все до конца, и не надо думать, что я тебе не верю или смеюсь над тобой.

Девочка сидит и явно решает, стоит ли ей и дальше раскрывать мне душу или поискать кого-нибудь посимпатичней.

– А можно еще воды? – наконец выдавливает она из себя.

– Может, тебе чая?

– Нет, лучше воды.

Ну воды, так воды. Любые капризы за ваш счет. Две тысячи я, понятное дело, уже в шкатулку спрятать успела. А что? Очень даже пригодятся. Мне б еще квартплату в этом месяце осилить. И так уже задолженность за четыре месяца. Или вы думаете, что я деньги лопатами тут гребу? А от девочки не убудет. У нее с Мамоной явно гораздо более близкие отношения, чем у меня. Взаимная любовь, можно сказать. А у меня неразделенная. Так что угощайся, моя милая, я б тебе не только воды или чая, но еще и кофе налила бы. Вон у меня в укромном уголке кофе-машина стоит.

– Ну давай, давай, рассказывай, – мягко подталкиваю я Таню к дальнейшим излияниям, подождав, пока стакан опустеет.

– Я только два случая вам расскажу, – еле слышно начинает девочка. – А там уж сами решайте, что мне делать.

– Хорошо, хорошо, я тебя внимательно слушаю.

– Короче… слушайте. Сейчас полная жесть будет, – и на меня смотрит.

Ой, моя милая, мало ты жести в жизни видела. Если бы ты, как я, в восемнадцать лет из дома ушла, тогда бы тебе эта жесть драгметаллом показалась. Киваю ей головой: давай, мол, стреляй изо всех орудий.

– Короче, собралась я в магазин пойти. Из квартиры вышла, лифт нажала и по карманам шарю – ключи ищу, чтоб дверь закрыть. Нету. Ругнулась, пошла назад искать их. Благо, квартира не защелкивается. Слышу – лифт приехал, остановился, постоял и вниз поехал. А мне куда без ключей? Я их смотрю везде в коридоре. Нигде нет. Обычно-то я их или под зеркало кладу или в кармане куртки держу. Сейчас лето, поэтому под зеркало кладу. А то куртки разные, и меняю часто. Короче, пока металась по квартире, слышу – бум! Грохот страшный, потом крики. Я дверь открыла, вышла на лестничную площадку. Народ из квартир повалил, вниз бежит, кричат что-то. Короче, лифт упал. – Таня побледнела, посмотрела на меня широко раскрытыми от страха глазами и докончила уже шепотом, – А в нем люди были. Пара пожилая. Оба насмерть. Они у нас на восьмом этаже жили.

Вот ведь блин! Я ж читала об этом происшествии буквально вчера. Мутная история. Меняли все лифты в старых домах. Но в том доме лифт неожиданно рухнул в шахту вместе с находящимися в нем людьми. Производитель клянется, что лифт был новый и исправный. Гарантия на сам лифт и на работы по установке есть. Отчего упал – никто понять не может. Журналист в одной из статей высказывал предположение, что виной всему была самовольная укладка плитки на пол. Это, мол, могло привести к излишней нагрузке. Но так или нет, кто ж знает? Теперь не один год суды будут идти, виноватого, а вернее, стрелочника искать будут. Но каково совпадение, а?

– Понимаете, я тогда в шоке была, – продолжает Таня. – Из МЧС приехали, полиция, «Скорая», телевидение. Всем приказали по квартирам расходиться. Я в полном обалдении вернулась и в коридорчике на пол присела. Вы понимаете? Ведь если бы я ключи не посеяла, я бы в том лифте оказалась.

Действительно, совпадение достаточно неприятное. Не знаю, как девчушка это пережила, но я бы на месте Тани еще бы день себя успокоительными отпаивала, а потом в церковь метнулась бы и все свечки на корню скупила.

– Но это еще не все, – глаза девочки болезненно сверкают в полутьме. – Вы понимаете, Ксандра, я посидела-посидела в коридоре, потом смотрю, а ключи-то на полочке под зеркалом лежат. Прямо перед глазами.

Черт! Вот ведь черт! То чашки, то ключи блуждающие. Есть, есть микроскопический шанс, что все это вздор, но…

– Это все? – невольно вырывается у меня с надеждой.

– Не все, – Таня поджимает губы, опускает глаза и теребит ручку сумки. – Я вам сейчас самый последний случай расскажу. Он со мной вчера произошел. Я после этого и стала искать… Ну, вам позвонила.

Понятно. Мой номер был последним в ее списке борцов с подступающим хаосом и безумием. Все остальные коллеги были надежно обеспечены хлебом насущным и связываться с малахольной малолеткой не захотели. Я тоже не сразу склонилась разумом к тому, чтобы встретиться с девочкой. Помню, как она лопотала по телефону что-то невразумительное, плакала, ругалась и настаивала на немедленном приеме. Это Таня сегодня маленько поуспокоилась, а вчера меня терзали смутные подозрения, что ее кукуха уже в Шереметьево посадочный талон получает. И интуиция настоятельно советовала мне отойти в сторону и прикинуться ветошью. Но… Эх, если бы не мое безденежье и мертвый сезон… А также же доброе сердце, будь оно неладно. Ну да ладно, все, что ни делается, к лучшему.

– Понятно, – великодушно прощаю я Тане ее сомнения относительно моей квалификации. – Так что вчера случилось?

– Полная хрень, – буркает девочка. – Шла себе вчера домой и никого не трогала. Уже к подъезду подходила, как вдруг звонок по телефону. И сразу в трубке орут: «Стой, Таня! Немедленно остановись! Стой!» Я, конечно, от испуга на месте, как вкопанная, застыла. Стала оглядываться, кто это тут мной командует. И вдруг… – губы девочки задрожали, – бутылка. Прямо мне под ноги упала. Как бомба разорвалась. Даже осколками забросало. Один в джинсы впился. А если бы я еще шаг сделала, то… – девочка прижимает руку к губам.

– Чья-то шутка? – неуверенно предполагаю я.

– Я тоже так подумала, – кивает головой Таня. – Посмотрела вверх, но этот урод уже окно закрыл, конечно. Так что фиг его знает, откуда бросали. Это у нас уже не в первый раз такое. В прошлом году какая-то дура подгузники из окна выбрасывала. Нет, ну вы представляете, что в голове надо иметь, чтобы такое проделывать? На собрании жильцов даже хотели камеры поставить, чтобы смотреть, откуда ноги растут. Но так все в песок и ушло.

Согласно киваю головой. Очень знакомая ситуация. Даже непонятно, как это происходит, но почти в каждом доме есть такая свинотища, которая портит всем жизнь. В материнском доме все время канализация забивалась. Общая, на выходе из дома. Вонь такая в подъезде стояла, что ужас. Подвал вообще в поля фильтрации с помесью коровника превратился. Сантехники устали чистить трубы в подвале и материли жильцов так, что все местные таксеры съезжались и выстраивались в ряд с ручкой и тетрадкой в клеточку. Для расширения кругозора, так сказать, и углубления образования. Короче, вся беда была от двух дур. Из которых одна прокладки, а другая наполнитель для кошачьего туалета в унитаз выбрасывала. Не знаю, как там у матери сейчас в доме. К счастью, мне уже ни холодно, ни жарко.

Когда я ушла из семьи и переехала в Москву, то стала снимать комнату. Даже не комнату, а койко-место. Хозяйка пяти разным людям квартиру сдавала. До МКАДа двадцать минут на маршрутке. До центра города часа полтора-два. Но я радовалась низкой цене и хоть какой-то крыше над головой. Сначала радовалась. А потом, как говорится, здравствуйте. Нет, те, что со мной снимали, все нормальные люди были. Без проблем. А вот у соседки над нами явно был сортир в голове. Она, знаете, что делала? Сор и мешки от пылесоса в окно вытряхивала. Придешь домой, а в комнате все грязью засыпано. Одно спасало – окно не открывать. Но на подлодке же тоже жить не фонтан. Я даже ходила к этой женщине, по-хорошему просила. А в ответ столько про себя нового услышала, что мне этих знаний до конца жизни хватит при бережном расходовании. И без толку ходила, главное. Как выбрасывала, так и выбрасывает. Вот честное слово, до сих пор руки трясутся, как вспомню. Веселые ребята, которые со мной снимали, но которым повезло жить в другой комнате, советовали пойти и ей под дверь этого… самого… наложить. Но как меня ни колбасило, воспитание не позволило опуститься до вендетты питекантропов.

Нет, ну вот почему всех этих чудаков на букву «м» в одном месте не собирают? Переселили бы их в одно гетто, и пусть они бы в этом паноптикуме друг другу на голову какали. А так получается, что целый дом нормальных людей от одного страдает…

– Ну бутылка, понятно, откуда взялась, – говорю я вслух. – Бросил кто-то. Один нехороший человек, по которому статья Уголовного кодекса плачет. Но звонил-то тебе кто?

– В этот-то и дело, – разводит руками девочка. – Я была в таком ступоре, что ничего сообразить не могла. Но когда в квартиру поднялась, до меня дошло, почему мне номер телефона знакомым показался.

– Так чей же номер?

– Это наш домашний номер. Мне из квартиры звонили.

Последние слова Таня добавляет шепотом и выжидающе таращится на меня. Ну приехали. Или приплыли. Что не меняет сути того, что залетели мы… в нехорошее место. Господи, Ксюха, тут не надо быть провидицей в этом… как его… шестом поколении, чтобы понять, что все очень и очень запущено. Тут даже третий глаз не нужен для ориентации в пространстве, задница и та ощущает большую жизненную каверзу.

– Тань, а дома точно никого не было? – спрашиваю чуть ли не жалобно, понимая, что ответ не обнадежит.

– Я никого не застала, – качает головой девочка. – Квартира была на сигнализации. Пароль знают только родители, бабушка и я.

– А бабушка не могла?..

– Нет, я ей сразу же позвонила. Она точно дома была.

– А голос в трубке чей был?

– Женский, – уверенно отвечает Таня. – И мне даже чуточку показалось, что я его узнала. Но не уверена. Разве за секунду сообразишь? А потом бутылка эта…

Ну вот что это? Мистификация? Реальное покушение на убийство? Но как? Упавшим лифтом? Полный бред. А чашка? Ключи? Я чувствую, что у меня начинают кипеть мозги.

– Тань, все это очень странно, и я с ходу ничего тебе не скажу. Во всем этом разобраться надо. Желательно спокойно.

– Но вы мне верите?

– Верю, верю, – говорю, уговаривая в этом то ли ее, то ли себя.

Таня чуть слышно выдыхает. Бедная девочка, еще бы: одной на себе все это тянуть. Тут точно свихнешься.

– А что мне делать-то теперь?

Хороший вопрос. Надеюсь, она не ожидает от меня прямо сейчас резких и решительных действий. Нет, правда, вот что она хочет, чтобы я сделала? Наказала распоясавшегося домового, пообещав ему дармовой вай-фай отключить? Или загадочного абонента из телефона путем трения, как джина, вызвала? Или сказала ей, проникновенно глядя в глаза: «Это элементарно, дорогая!» – и выложила имя убийцы песком на тарелочке с голубой каемочкой? Э нет, моя милая, даже Шерлок Холмс выезжал на место преступления. С фамильной лупой и с придатком в виде хромого армейского лекаря. А я тут вообще только примуса починяю. Благородное дело сыска не моя стезя.

– Сядь ко мне поближе, – говорю, – и руки мне свои дай.

Открывает широко глаза, но слушается. Чуть-чуть закатывает рукава.

– Это откуда у тебя?

На руке следы какие-то, давно зажившие, но до сих пор хорошо видные.

– Это с детства, – смущается. – Обожглась, когда маленькая была. Я не очень хорошо помню, но родители сказали. Даже в больнице тогда лежала. Больницу помню: было больно, страшно, и мама все не приходила.

– Понятно. Руки мне дай.

Вот единственное, что действительно у меня получается, так это ауру прочитывать. Особенно через тактильные ощущения.

Таня доверчиво протягивает мне свои руки. Кладу на стол и накрываю ее ладони своими. Закрываю глаза.

Я снова чуть не вскрикиваю и не отдергиваю руки, когда чужая сила обжигает меня. Энергия переливается через край, две стихии, как волны, бьются друг о друга. Одна теплая, легкая, и от нее кончики пальцев щекотно покалывает. Другая темная, вязкая, как расплавленный асфальт, но ледяная. От нее суставы тут же начинает сводить болью. Непреклонная, неторопливая. Такая действует медленно, но верно, засасывая в свой омут все живое. И энергия самой девочки: едва уловимая, сжавшаяся в жалкий клубок беззащитным воробушком, попавшим в эпицентр кровавого боя.

Отпускаю руки Тани, тяжело дышу, шевелю занемевшими кистями, прячу их под стол и потираю руки, стараясь вернуть им гибкость и подвижность.

– Что вы увидели?

Глаза распахнуты, как дверь в надежду. Молчу и собираюсь с мыслями. Рассказать все? А вдруг психанет?

– Танечка, понимаешь…

Блин, ну ведь совсем ребенок еще, кто же ее так? Девочка что-то считывает по моему лицу, потому что суровеет, и ее лицо становится старше и тверже. Она откидывается назад и прижимает к животу сумку, как будто надеясь этим защититься от кого-то. В глазах снова всплывают страх и боль, которые как будто только ждали этого момента, чтобы снова овладеть девочкой.

– Все так плохо? – пытается шутить она, но шутка падает на пол тяжелым стуком ружейной дроби.

– Таня, на тебя навели проклятие смерти, – не выдержав, признаюсь я и сжимаю руки.

Если честно, я такое в первый раз встречаю. Но хоть никогда раньше и не сталкивалась, ошибки быть не может. Слишком отчетливый след. Слишком сильное ощущение. Слишком ледяно стало в душе, когда почувствовала этот черный ветер, стремящийся только к одному – погасить слабо горящий огонек жизни.

– И что же мне делать? – Таня как будто даже ни на секунду не усомнилась в моих словах. Как будто шла и знала, что именно таким будет приговор.

Гляжу с болью на это юное лицо, обращенное ко мне с дикой надеждой на спасение. Жить. Во что бы то ни стало. Жить. Дышать. Держаться за эту проклятую землю всеми силами, всеми руками и ногами. Чувствовать. Любить. Страдать. Жить.

– Таня, мы во всем разберемся.

– Вы хотите денег? Сколько?

– Брось, – бросаю сердитый взгляд. – При чем тут деньги? Если бы это была просто обычная порча или что-нибудь в этом роде, тогда… Но тут посерьезнее. И одна я не справлюсь.

– А с кем?

– Не беспокойся. У меня есть друзья. Они помогут.

Смотрит так, как будто хочет душу во мне прожечь.

– Я вам не верю! Вы ничего не сможете сделать!

– Таня!

Вдруг срывается с места, и дверь за ней захлопывается. А я остаюсь сидеть одна в этой комнате, сразу же ставшей неуютной.

ГЛАВА 7. Марина. Воспоминания

Когда Марина смотрела на дочь, она видела в ней много дочерей. Они наслаивались друг на друга, как кольца на срезе древнего дерева, как подсвеченные солнцем листья на ветке, сквозь которые видны контуры других. И все они были где-то в ее глубине, спрятанные надежно временем и зримые только глазам матери…

…Марина помнила это. Стоило лишь ей затемнить глаза рукой, как она снова видела это, нет, не видела, но ощущала. Снова ощущала, как Танюшка пила молоко, высасывая его мощными рывками. Как дочь хотела жить, а Марина давала ей эту жизнь, и их связь – дающего и принимающего – ничем было не разорвать. Она была так крепка – эта нить, сотканная из белого сладкого нектара любви и нежности.

Глаза дочери закрыты, придавленные тонкими-тонкими веками, запутавшимися в сотне сиреневых венок. Как крылья бабочки, такие же огромные и прекрасные. Она пила, а дом хрупко покачивался в тишине, и Марина чувствовала, что земля медленно-медленно кружится в космосе. Но малышке было не страшно, потому что мать охраняла ее, удерживая от невесомости маленькое беззащитное тело.

Или вечер. Бьющие в стекла шумы улицы, ставшие сразу такими чужими и гулкими. Марина убирается в ванной, развешивает мокрое полотенце на сушке, а потом идет посидеть с Танюшкой и проводить маленького странника в неведомую страну снов. Священный ритуал, отменить который способно только пожирающее пламя всемирного катаклизма. Танюшка возится в кроватке.

– Мама, я кентавр.

– Кентавр?

– Ну, это который наполовину лошадка, а наполовину человек. Посмотри… – со смехом откидывает одеяло. – Я наполовину в пижаме, а наполовину голенькая.

– Ты скорее наполовину балда, а наполовину бестолковина. Короче, балдавр.

– Нет, – со смехом, – мама, пи-пи-пи, я мышавр. Нет, котявр. Мяу, мяу.

– Я думала, ты хомякавр.

– Хомякавром я вчера была. А сейчас я маленький котявр. Погладь меня по спинке. Мур-мур-мур…

– Спи, котяврик. А я тебе песенку спою.

– Тогда ту, про звезду, можно?

– Можно.

Тебе все можно, малыш. Марина обнимает дочь одной рукой, а другой гладит – выводит мягкие успокаивающие знаки на руке и на спинке. Охранительные руны, которые пишут на коже малышей все матери мира. Спать. Спать. Спи, малышка, спи! Пусть магия любви не даст тебе сбиться с пути на таинственной дороге, а ночь благосклонно склонит к тебе все звезды и осветит далекий одинокий путь.

Утро. Марина приходит будить. Таня открывает сонный и недовольный глаз. Но выскользнувшая шустрой мышкой мысль тут же заставляет ресницы вспорхнуть, а глаза распахнуться навстречу дню.

– Мама, я подумала и решила: хочу и Кена, и попугая с клеткой.

Продолжают давний спор. Марина пытается поторговаться.

– Слушай, а давай мы купим тебе Кена и посадим в клетку. Будет у тебя кенарейка в клетке.

– Ну мам!

– А рядом Барби посадишь. Будет кенарейка с барбарейкой.

– Ну мам! Мне нужен и Кен, и попугай.

– Ешь ты, что ли, этих Барби и Кенов?

Марина возмущенно глядит на русое лохматое чудо с отпечатавшимися на щеке полосками. И где это в постели можно найти такие узоры и орнаменты? Хотя если спать поперек, положив подушку на спинку кровати… Вечная история: придешь будить, а в постели запутанный клубок из одеяла. С одной стороны торчат голые ноги, а головы вообще не видать. Ни дать ни взять бабочка в куколе.

– Давай, раскуколивайся, горе мое, вставать пора!

– Мамочка, полежи со мной!

Откуда-то из недр требовательно тянется еще сонная розовая ладошка. Как можно отказать? Этот нежно сопящий нос, уткнувшийся в щеку, Марина проводит кончиком пальца по плечу и по спинке и думает: «Черт с ним, с супом, пусть весь выкипит к чертовой матери!» Только пусть это будет всегда, пусть каждое утро будет вот это: солнечный луч, касающийся щекотливо дергающихся ресниц, горячее тельце, прильнувшее к боку, неторопливый утренний разговор о таких неважных девчачьих делах. И каждая секунда проваливается в копилку времени со звоном золотой монетки.

Марина помнила, как шла по улице, держа в руке Танюшкину крохотную липкую ладошку, как дочь доверчиво держала ее за два пальца, а Марина шла и молилась Богу: пожалуйста, не разорви эту связь, пусть она длится вечно, нет, я знаю, что вечного ничего не бывает, ну пусть не вечно, но я хочу длить это долго-долго, всю жизнь, я знаю, что этого не может быть, ну пожалуйста, ради всего святого, пусть, пусть, пусть…

Да, Марина знала всегда, что рано или поздно это произойдет. Это свершится. И вот оно. Связь разорвалась. Навсегда. Она лишь отработанный материал. Куколка, из которой вылетела сверкающая бабочка. Сухая, отброшенная за ненадобностью ветошь. Тлен и пыль…. Тень, просто тень на стене, к которой можно повернуться спиной, чтобы не видеть боль в глазах… Просто не видеть…

ГЛАВА 8. Ксандра. К чему снится бред?

Я сижу в машине и слушаю длинный бредовый сон, который приснился сегодня Сашке.

– …И вот выхожу я из магазина и вижу, что припаркованный мною трамвай…

– Что-о? Трамвай?

– Ну да, трамвай. Такое экономически-выгодное средство индивидуального передвижения. А что? Экологичненько и миленько. Я его припарковала на рельсах посередине улицы и пошла в магазин. Из-за того, что копалась там долго, мне уже гудеть начали: рельсы-то одни. Смотрю: за мной уже шеренга стоит. Водители трамваев все гудят раздраженно. Ну, я скорее вскакиваю в трамвай и трогаюсь с места. Подъезжаю к перекрестку. А там – мамма миа! – все рельсы сбиты и теряются в траве и гальке. Ну, вышла я из трамвая, держусь за руль и давай его толкать вперед. К счастью, он не такой тяжелый. Трамвай, зараза, естественно, еле в рельсы попадает, буксует, а посему продвигаемся мы медленно. Рельсы доходят до подъезда и идут вверх по лестнице. И тут до меня доходит, что мне его вверх на шестой этаж тащить. Представляешь?

Сочувственно хмыкаю. Ну почему Сашке всегда такие сны снятся? Полная бредь, жуть или детектив с расчлененкой. Нет, я понимаю, что работа у нее тоже непростая – всякую чертовщину разгребать. Но ее сны – это просто поток параноидально-шизоидного воображения. В прошлый раз она рассказывала мне, что луна превратилась в отрезной диск – как у «болгарки» – и гонялась за ней по лесу, пытаясь распилить.

– И чем закончилось? – спрашиваю, искренне надеясь, что кровавая развязка на сей раз меня минует.

– Чем-чем? Посмотрела вверх на ступеньки и… проснулась в недоумении.

Я прыскаю. Саша касается дворников, чтобы смахнуть струи дождя, превратившие ветровое стекло в картину импрессионизма с едва угадываемыми мазками реальности. Дождь льет сегодня с самого утра, как заведенный, и ожидать опаздывающую участницу нашего трио мы решили в тепле и сухости.

– И где это Лу черти носят? – недовольно спрашивает Саша и снова включает притушенный на время пересказа сюрреалистического сна звук радио. – Ведь договорились же на одно время.

Договорились мы встретиться около дома Татьяны и вместе двинуть на разведку. Девочка убежала так быстро, что не оставила никаких координат, но найти ее оказалось делом простым. По крайней мере, Саша управилась с этим на раз, даже, как мне кажется, ни разу не почесав в затылке.

Вчера после разговора с Таней я тут же позвонила Саше, как всегда делала в тех случаях, когда дело приобретало серьезный оборот, и все подробно ей пересказала.

– Понятно. Завтра выдвигаемся. Встречаемся около дома девочки, – не терпящим возражения тоном сказала Саша, которую, похоже, зацепила история Тани. – Возьму с собой Лу. Адрес пришлю. Ждать нельзя – каждый час может стать для девочки последним.

Ну так я же не спорю. Наоборот рада, что Саша сейчас свободна, рвется в бой и готова тащить все на себе, как паровоз. А я и на роль вагончика сгожусь. А если бы в этом вагончике еще удалось тихо присесть к окошечку и вздремнуть чуть-чуть под мягкий перестук колес…

– А зачем Лу? – осторожно спрашиваю я, усилием воли сбрасывая сонливость.

Я знаю, что Лу – подруга Саши, но видела ее всего пару раз, к тому же особого общения не получилось. Лу по большей части молчала, изредка поглядывая на меня прозрачными зелеными глазами, в которых стояла внимательная тишина и легкая улыбчивая грусть. А если и подавала голос, то ее слова всегда звучали спокойно, тактично и ненавязчиво.

Удивительно, что они подруги. Настолько разные. Сашка – солнце: горячее, пылающее, жадное до эмоций, а зазеваешься, то получишь или ожог, или по темечку. В фигуральном смысле. Хотя и в прямом эта девица тоже может. Но при этом люди к ней тянутся, как к солнцу, и рядом с ней хорошо, тепло. А Лу я бы скорее сравнила с луной. Тихая, бледная, за ветками прячется…

– Зачем Лу? Не знаю, Ксюш, – пожимает плечами Саша. – Может, и незачем. Но моя интуиция шепчет, что Лу может понадобиться. А я своей интуиции доверяю. Этот шепот не раз меня из беды вызволял.

Пожимаю плечами. Я разве спорю? По мне так, чем больше народа, тем веселей.

– А тебе что сегодня снилось? – чтобы поддержать разговор и переждать время до прихода Лу, интересуется Саша.

– Ничего не помню. Я обычно ночью как в омут проваливаюсь. Да что тебе дались эти сны! Вот Лу что снится?

– Лу часто мертвые снятся, – спокойно заявляет Саша, и я радуюсь, что сижу в машине, где со стула падать просто некуда. В крайнем случае, можно попытаться сползти на резиновый коврик, но это так неизящно…

– А почему ей они снятся? – спрашиваю дрогнувшим голосом.

– Не знаю, – пожимает плечами Саша. – Ей с детства разная нечисть и мертвые являются. Может, у нее порог чувствительности к таким явлениям высок, а может, они ее любят. Дар у нее такой. Поэтому и пригласила. На всякий случай.

Ничего себе дар! Да я бы от такого дара не только бы отказалась, но еще и за свой счет отправителю отослала. Перевязав ленточкой. Бр-р-р… Надо же – мертвые к ней во сне приходят. Нет уж, извините, мой сон – это моя крепость, моя цитадель, куда я никого не приглашаю, никого не зову, а тем паче жмуриков. Ночью я хочу просто погрузиться в приятное забвение без неприятных визитеров. Чур меня, чур!

– И когда у нее это началось?

– Вроде она рассказывала, что ее в детстве русалки чуть не уморили. А потом подросла, и началось.

– Русалки? Понятно, – даже не пытаясь выудить хоть что-нибудь похожее на смысл в мутной воде этой нелепицы, соглашаюсь, киваю, как болванчик, головой и отчаянно зеваю.

– Не выспалась, что ли? – косится Саша.

– Ага. Домой ночью уже вернулась. Клиентка постоянная позвала на дачу. Потребовала, чтобы я обереги ей новые привезла. Старые, мол, уже не действуют.

– Ну и ты…

Саша хитро щурится. Ненавижу, когда она так смотрит. Ведь насквозь видит, нутром чую. Это я другим могу мистического флера напускать, а Сашку этим не проймешь. Она столько всего в жизни повидала, что от него – флера, то есть – как от комаров отмахнется и дальше пойдет. Но делать-то что прикажете? Как на баранки с маком в жизни зарабатывать? Кто-то икебаны мастерит, кто-то павлинам хвосты крутит, ну а я… Я только одно умею.

ГЛАВА 9. Ксандра. Почему оранжевый пахнет шоколадом?

Способность чувствовать чужие ауры проснулась во мне в раннем детстве. Но тогда я не знала, что это ненормально – ощущать исходящий от человека нефизический холод, тепло, цвет и запах. Я просто думала, что все это чувствуют, и часто пыталась выразить доступными мне словами свои ощущения. Родители смеялись, когда я говорила: «Мама, этот дядя горький. А эта тетя розовая и пузырьковая. А та девочка оранжевая, как апельсин, и шоколадом пахнет. Можно я с ней подружусь?» Позже родители стали меня одергивать и ругать за странные сравнения и формулировки, говоря, что так не говорят, что я все выдумываю, что я, наконец, позорю их, потому что говорить так о людях бестактно. Я перестала высказывать вслух мои наблюдения, но ощущения никуда не делись. При тактильном контакте с человеком они лишь усиливались и становились более четкими.

До сих пор помню свою первую учительницу. Мать привела меня в школу на собеседование. Там были две учительницы. Одна была немолодая, с усталыми морщинками вокруг глаз и в мешковатом костюме, где подмышками темнели влажные пятна. Другая была среднего возраста, худенькая, как сосенка, с высокой сложной прической на голове, из которой торчал светлый длинный хвост, завитый в локоны. Когда она говорила с человеком, то улыбалась, и ее аккуратно накрашенные губы красиво изгибались. Молодая ласково разговаривала со мной, а пожилая внимательно слушала и записывала что-то в тетрадочку.

Я была в детстве достаточно стеснительным и забитым ребенком, поэтому отвечала робко и неуверенно.

– Назови мне, что это, – попросила красивая учительница и, разложив передо мной фрукты и овощи из папье-маше, чуть тронула тонким пальчиком грушу.

Я озадаченно посмотрела на грушу с белой дырочкой в боку. Потом перевела глаза на маму, надеясь на ее помощь, но мать только подтолкнула меня взглядом: говори, мол! Но я молчала. Слово вылетело у меня из головы, я тщетно пыталась вытащить его за шкирку на свет божий, но наэлектризованная атмосфера вокруг меня абсолютно не способствовала активации воспоминания. Я чувствовала, что краснею, а глаза постепенно наполняются слезами.

– А это? – спросила снова молодая учительница, и перед моим носом оказался ядовито-оранжевый апельсин.

Но я продолжала молчать, стараясь изо всех сил, чтобы слезы не пробили дорогу наружу.

– Я думаю, что вам стоит подождать со школой, – мягко заметила красивая учительница. – Девочка не может сказать даже элементарные названия овощей и фруктов. А это ведь программа младшей группы детского сада.

– Да знает она все, – не согласилась мать и слегка ткнула меня в плечо. – Давай Ксения, хватит тупить уже. Говори сейчас же!

Я посмотрела на мать и поняла по ее разъяренному взгляду, что как только мы выйдем из этого кабинета, мне устроят взбучку. Мать будет долго и со вкусом кричать: «Идиотка! Опозорила! Дегенератка! Вся в папашу своего тупого пошла!» – не обращая особого внимания на окружающих. Страх и обида обрушили плотину, и слезы ручьем полились из глаз.

– Подождите, мамочка, – в первый раз вмешалась пожилая учительница. – Вы выйдите пока, а мы с девочкой побеседуем.

Мать прошипела: «Смотри у меня!» – и вышла из кабинета. Я всхлипнула и шмыгнула носом. Ощущение полного провала всегда кажется ребенку концом света, и я уже начала тонуть и погружаться в бездонную Марианскую впадину отчаянья, как вдруг пожилая учительница положила мне на руку свою ладонь и, заглянув в глаза, сказала:

– Ну вот еще из-за чего реветь начала! Все иногда что-нибудь забывают. Я вон тоже недавно пошла в магазин и забыла, как нектарин называется. Представляешь! Так и спрашивала у продавца: «А где у вас тут лысые персики? Ну те, которые не волосатые?»

Молодая учительница сдержанно улыбнулась. Я недоверчиво посмотрела на них, снова шмыгнула и тоже робко сквозь слезы попыталась растянуть дрожащие губы в ответной улыбке.

– Вот и молодец! – сказала пожилая учительница. – Все нормально. Давай вместе вспоминать, – она взяла в руки новый предмет и стала читать стихи: – В огороде у Анфисы урожай большой…

– Редиса… – робко закончила я и смахнула слезинки с ресниц.

– Молодец! – похвалила учительница и взяла следующий овощ. – Ну, а этот? Сколько слез и сколько мук причиняет злющий…

– Лук! – уверенно закончила я и уже радостно показала на следующий овощ: – А это морковь. Про нее загадка есть: сидит девица в темнице, а коса на улице.

– Ну вот видишь! – развела руками пожилая учительница. – Все ты знаешь. Так чего ты молчала?

– Я слово не могла вспомнить, как это называется, – и я указала на овощи и фрукты, лежащие на столе.

– А теперь вспомнила?

– Ага.

– И как?

– Му-ля-жи! – твердо сказала я.

Пожилая учительница и молодая переглянулись и расхохотались. Я не поняла, над чем они смеются, но тоже улыбнулась, и мне стало легко и хорошо на душе. Я быстро справилась с другими заданиями и вышла из кабинета с гордо поднятой головой. А вслед мне раздалось напутствие пожилой женщины:

– Молодец! Будешь на одни пятерки учиться!

Перед школой выяснилось, что мать отдала меня в класс к более молодой и красивой учительнице. На мои робкие замечания, что мне больше понравилась пожилая, пусть и некрасивая, мать недоуменно отвечала:

– Как вообще можно учиться у такой старой кошелки? Она же, как чучело, выглядит. Учительница должна быть красивой. Вот Татьяна Николаевна у вас просто прелесть! И не спорь!

Разве мать поняла бы меня, если бы я сказала, что другая учительница, пусть и некрасивая, внутри вся переливается пульсирующим светом, при каждой вспышке отдавая тепло. И когда она коснулась моей руки, я словно погрузилась в это тепло. Тогда как другая показалась мне холодным желтым лимоном с коричневой корочкой, и запах от ее ауры был такой же: кислый, сухой и неприятный.

Не знаю, за что Татьяна Николаевна меня невзлюбила, но доставалось мне в начальной школе немало. Я научилась читать до школы, много читала и была в классе одной из первых по чтению. Но ни разу, ни разу за все годы она не похвалила меня, удостаивая похвалой других учеников, которые под ее чутким руководством научились читать по слогам или, сбиваясь ежесекундно, могли прочитать худо-бедно один-другой абзац.

На каникулах устроили конкурс, кто прочитает больше. Я освоила толстенную книгу в четыреста страниц и ожидала, что меня похвалят, но победителем стал мальчик, который прочитал пять сказок Андерсена.

– Татьяна Николаевна! Но я же больше других прочитала! – попыталась я с дрожью в голосе добиться справедливости.

Ледяной взгляд учительницы поставил меня на место:

– Гладышева! Ты только одно произведение прочитала, а Миша целых пять! Пять! Что тебе неясно?

Мой мозг отказывался принимать такую математику. Пусть пять, но ведь каждая сказка по три, ну максимуму десять страниц, а я… Но спорить я робела, и осталось только щемящее чувство беспомощности перед несправедливостью взрослого.

Постоянные придирки, иногда обидное высмеивание перед классом, снижение отметки за любую помарку, двойка, если забыла и не сделала хотя бы одно из десяти заданий, – все это превратилось для меня в рутину школьной жизни, от которой я не могла ни защититься, ни сбежать. Меня ругали за потерянную тетрадь, которую сама же учительница забывала мне отдать, а когда вспоминала, ругала снова меня, что не настояла и не напомнила. Аккуратно написанное сочинение, над которым я трудилась полдня, перечеркивали рваной красной чертой и приписывали: «Плохо думала! Двойка!» Могли забыть, что у меня День рождения и не поздравить. И лишь день или два спустя Татьяна Николаевна, спохватившись, отдавала мне на перемене забытый подарок, не находя нужным ни извиниться, ни добавить хотя бы пару пожеланий.

Глупая маленькая девочка, я снова и снова, глотая слезы, чего-то ждала, надеялась, что несправедливость рассосется, как мрачная дождевая туча, старалась изо всех сил, но уже понимала или догадывалась, что ничего не получится, потому что внутри Татьяна Николаевна такая – жесткая, холодная, желтая и кислая, как лимон.

Мать ни за что бы не стала меня слушать, даже если бы я попросила перевести меня в другой класс. Да еще бы и отругала за жалобы. Поэтому мне приходилось только терпеть. Как часто перед сном я перебирала в памяти полученные за день душевные царапки и плакала, отвернувшись к висящему на стене ковру, плакала беззвучно, чтобы никто в комнате, где спало пять человек, не услышал мои жалкие детские всхлипывания.

А по коридору школы проходила та, другая учительница, одаривая окружающих теплотой взгляда, и ее питомцы жались к ней, как цыплята к матери-наседке, стараясь не выходить из благодатной сени ее защиты и любви.

ГЛАВА 10. Ксандра. Роковой запах

Умение считывать людей, разумеется, срабатывало не всегда одинаково и в полной мере: иногда я чувствовала сильнее, иногда слабее. Но все же это умение помогало мне выбирать друзей, сторониться неприятных людей и чувствовать ложь и притворство. Я знала, что сосед по парте Антоха добрый и даже наивный парень, несмотря на его задиристость и хамоватость. Знала, что глазная врачиха в детской поликлинике ненавидит и своих коллег, и своих пациентов: ее аура горела гневным темно-лиловым цветом, выплескивающим порой на поверхность венозно-бардовые всполохи. Я знала, что соседка тетя Вера веселый и милый человек, аура которого всегда пахнет яблоками и карамелью. А вот сосед с первого этажа неприятный человек, от которого исходят жаркие сухие волны злости и зависти.

Особенно гадким для меня было ощущение ауры другого нашего соседа, вернее жителя соседней пятиэтажки, высокого худощавого мужчины, которого во дворе называли дядей Борей.

Дядя Боря имел располагающую к нему внешность, фигуру подтянутую и манеры самые подкупающие. В выходные, а иногда и в будни его можно было увидеть во дворе, где он в спортивном костюме отжимался от земли или подтягивался на единственном турнике, стоящем рядом с детской площадкой. Дядя Боря всегда был безукоризненно вежлив с соседками, которые дарили ему ответные улыбки, с удовольствием помогал ребятам накачать спущенное колесо велосипеда, порой угощал ребятню на площадке конфетами или другим – пусть недорогим, но для некоторых детей все же редким – лакомством.

Одна я не любила и избегала его угощений. Если я и брала подарок под давлением подруг, то старалась не касаться руки дяди Бори, но, выхватив конфету, поскорее отходила подальше, зажимая ненавистный леденец в потной ладошке, и потом тайком выбрасывала его или отдавала кому-нибудь другому.

В тот серый сентябрьский день я возвращалась из школы чуть позже обычного. Школьный год еще только начался, а настроение уже было донельзя гадким.

Сегодня Татьяна Николаевна вызвала меня к доске и отчитала перед всем классом за то, что весной я не сдала учебник по естествознанию.

– Гладышева, потерянный учебник ты должна компенсировать школьной библиотеке. Передай родителям, чтобы они связались с библиотекарем.

– Татьяна Николаевна, я сдавала этот учебник вместе с другими, – только и смогла пролепетать я, уже чувствуя, как губы начинают предательски дрожать, и размышляя с ужасом, чем может мне грозить страшное слово «компенсировать».

– И где же он тогда? – презрительно поджала ярко-красные губы учительница. – Все учебники лежали летом в классе, я понесла их в августе в библиотеку, но твоего учебника там не было.

– Я же вам их в мае принесла, – почти шепотом попыталась отстоять свою версию я.

– Ты из меня дуру-то не делай, Гладышева. И врать некрасиво. Садись, и чтобы родители немедленно связались с библиотекой.

Я не нашла, что ответить, и пошла на свое место под перекрестным огнем насмешливых, сочувственных, ехидных, зловредных или просто равнодушных глаз.

Я понимала, что доказать свою правоту не смогу. Что будет значить мое слово – слово бесправного ребенка, когда в противовес ему будет слово учителя? И родители заступаться за меня не будут. Мать, услышав, непременно надает мне пощечин. А если впадет в истерику, то будет рвать мои рисунки, ломать поделки или еще каким-нибудь жестоким образом вымещать на безвинных вещах свою злость.

Я шла домой, как на плаху, не надеясь ни на жалость, ни на милосердие. Путь мой пролегал, как обычно, по задам больницы, потом через сквер, через заброшенные ржавые рельсы узкоколейки, а потом мимо магазина и через полупустые гаражи. Возвращаться домой страшно не хотелось, я оттягивала миг казни как могла до последнего и направила заплетающийся шаг к родным пенатам только тогда, когда осознала, что своим опозданием еще больше усугублю ситуацию и увеличу амплитуду материнского гнева.

Я почувствовала это, когда дошла до середины гаражей. Чувство было подобно удару в грудь, так что я резко остановилась. Все тело закололо иголками, дыхание сбилось, а по спине пробежала дрожь. Я никогда не испытывала такого раньше. Ощущение было таким пугающим, что мне захотелось сразу же убежать с этого места. Но одновременно проснулось и подняло голову другое чувство, властно приказавшее остаться и узнать, в чем дело.

Я робко оглянулась по сторонам. Гаражи – жалкое наследие ушедшей в небытие советской эпохи – пустовали в это время. Часть боксов с проржавевшим металлом была давно заброшена: перед вросшими в землю воротами был навален мусор и рос нетронутый бурьян. Часть превратилась в свалку неважных и ненужных вещей, которые рука хозяина, дрогнув, не донесла до помойки, и эти боксы посещали по редким календарным датам ностальгии по барахлу. Автовладельцев тоже сейчас не было по той простой причине, что рабочий день был в разгаре.

Я посмотрела на ржаво-коричневый бокс в паре шагов от меня по правую сторону. Раньше этот бокс был заперт, но сейчас трава перед входом была затоптана, замок на двери отсутствовал, а между дверью и гаражом чернела узенькая кривая щелочка.

Я замерла, прислушиваясь. Вокруг было тихо, и только ветер шевелил пакетами мусора, громоздящимися в контейнере. Жизнь города проходила вдалеке от этих гаражей, которые я и другие ребята использовали в качестве кратчайшего пути от школы до дома, и прохожих здесь обычно было мало.

Тогда я осторожно сделала шаг к боксу. Остановилась. Сердце билось уже не в груди, а где-то в горле, вызывая удушье. Еще шаг. Теперь я была рядом с боксом.

Кривая трещина зияла стылой жутью. Из нее исходили неведомые мне доселе волны чего-то черного, вязкого, и оно временами взрывалось зелеными ядовитыми брызгами, отдающимися в сердце. Я протянула руку к двери и медленно потянула холодный, истончившийся от ржавчины металл на себя.

Дверь, скуля, подалась, и черный провал стал шире. Внутри по-прежнему царила абсолютная тишина, доводящая меня до спазмов в желудке. Тогда я толкнула дверь пошире, впуская лучи скупого осеннего солнца, и замерла.

Увиденное вонзилось в меня и ударило обухом по голове, заставив глаза вспыхнуть кровавым туманом, а ноги подкоситься. Я рухнула на ватные колени и стала отползать от бокса, наступая на подол юбки и пугаясь от этого еще больше.

Через пару секунд я уже неслась по знакомой дороге домой, не видя ничего и желая только одного – забраться, как улитка, в спасительную раковину квартиры.

Когда я ворвалась домой – измазанная слезами, соплями и с пятнами грязи на лице, – мать сидела перед телевизором. Она смотрела свой любимый сериал и чистила картошку к ужину. Увидев меня, она неодобрительно сверкнула глазами – первый признак надвигающейся взбучки. Но мне было все равно.

– Мама! – завыла я. – Мама! Мамочка!

– Что случилось? – спросила мать и брезгливо отстранила меня, бросившуюся к ней на шею.

– Там! Там! – зубы стучали, не давая выговорить страшную информацию.

– Да что такое? – мать начала заводиться. – Нормально, как человек, можешь сказать? Что ты мямлишь?!

– Там… Там… Настю убили.

– Что-о-о? – мать уронила картофелину в кастрюлю, вызвав этим небольшой фонтанчик грязной воды, и грозно воззрилась на меня. – Что ты мелешь, дурища? Кого убили?

– Настю-ю-ю, – провыла я, и слезы хлынули потоком.

– Где?

– Там. В гаража-а-ах… А-а-а! Я видела-а-а-а… А-а-а!

– Кого ты там видела?

– Настю-ю-ю. Она там ме-е-е-ертвая лежит. И кро-о-овь…

Попытав меня еще немного с пристрастием, мать поколебалась, но все же позвонила в полицию.

– На! Говори! – швырнула она мне трубку. – Сама объясни толком, что ты видела!

Я испуганно взяла телефон и в течение нескольких минут объясняла незнакомому мужчине, что я видела и где, постоянно срываясь на плач, путаясь в адресе и давая ненужные подробности.

– …А портфель в углу валяется. У-у-у… И гольфы все в крови… У-у-у. Да, знаю ее. Это Настя из первого подъезда. Я ее куртку узнала-а-а… У-у-у… Нет, не подходила. Нет, она мертвая. Совсем мертвая-а-а… У-у-у… Приезжайте пожалуйста-а-а…

Дежурный принял вызов и велел нам сидеть дома. Время, пока мы ждали полицию, не было потрачено зря: мать спешно переодевалась и одновременно с чувством орала на меня. Она допытываясь, какого черта я потащилась в гаражи, и объясняла популярно, что таких безмозглых дур, которые шляются по разным гаражам, чердакам и подвалам, там и следует убивать, и странно, что я, идиотка, еще жива, но если я буду продолжать таскаться куда не следует, то вселенная исправит это досадное упущение…

Но я не слышала ее криков, потому все это заслонял недавний ужас, вморозившийся в память траурным негативом снимка: скорчившаяся на бетонном полу жалкая фигурка с нелепо распяленными руками, выпученными навеки глазами и растрепавшимися волосами. И кровь, кровь везде. А также удушающие волны, исходящие от того места, – смерть, ужас умирающей Насти, ее отчаянье, ее страдания. Они больно ударили по моей оголенной страшным предчувствием душе, и этим воспоминаниям не дано было отныне стереться. А кроме прочего я почувствовала в гараже присутствие еще одного человека. От остатков его ауры тоже исходили отчетливые флюиды: с металлическим привкусом, доводящие меня до рвоты и головокружения.

Полицейские приехали быстро и, не тратя лишних слов, послушно потопали за мной и матерью в гаражи.

– Вон там, – издали шепотом показала я на открытую дверь.

– Стойте здесь! – строго приказал немолодой мужчина в форме и пошел с напарником к боксу. Я хотела ему ответить, что никакая сила в мире не заставит меня сейчас сдвинуться ближе к тому месту хоть на миллиметр, но только молча кивнула головой.

Заглянув в бокс, полицейские пару раз в сердцах упомянули чью-то мать и стали названивать по телефонам, вызывая на подмогу коллег из убойного отдела, криминалистов, труповозку и других причастных к этому действу лиц. Мне и маме было приказано остаться на месте, что мы и сделали.

Я слушала, как полицейские переговаривались, жаловались на то, что такое убийство видят в первый раз, что свидетелей, судя по всему, нет, что если не найдут совпадения образцов по ДНК в базе данных, то пиши пропало: будет глухарь.

– Дяденька, а убийцу найдут? – с надеждой спросила я, когда пожилой полицейский записал мои показания и велел идти домой.

– Конечно, найдем, девочка, – уверенно кивнул головой мужчина, но я почувствовала, что он врет.

Его аура источала насыщенно серый цвет, в котором мешались разные чувства: гнев, усталость от работы и жизни, грусть и обреченность.

– Идите домой, – сказал полицейский и закрыл папку.

– А вы мне не дадите?.. – вдруг всколыхнулось в моей отупевшей от переживаний и чувств голове воспоминание из фильма: полицейский протягивает визитку и бодро говорит: «Если что вспомните, звоните!»

– Что дам?

– Ваш номер телефона. Вдруг я что-нибудь вспомню, – подавленно закончила я и сникла под недовольным взглядом матери и удивленным полицейского.

– А, конечно, – легко согласился тот, написал на клочке бумаги свой номер телефона, имя и протянул мне.

– Возьми. На всякий случай. Зовут меня Вадим Михайлович.

Я тут же спрятала бумажку в карман понадежнее и дала матери увести себя домой.

Я думала об этом целую ночь, которую провела в полусонном-полусознательном состоянии. В короткометражных ночных видениях я пыталась выкарабкаться из какой-то ямы, куда-то ползла, срывая ногти и царапая руки о камни, пока не оказалась около небольшого бочажка, полного затхлой черной воды. Как зачарованная, смотрела я на воду, чувствуя заходящимся в бешеном ритме сердцем, что сейчас произойдет что-то страшное. И когда гладь воды подернулась от встающего из глубин нечто, я страшно закричала и перепугала всю семью. Разбуженная мать поворчала, но в виде исключения разрешила перелечь к ней в постель, где я и провела остаток ночи, прижимаясь к родному телу, обливаясь холодным потом и до рези в глазах вглядываясь в мучительно медленно сереющее окно.

Я думала об этом целый день, стараясь не выдать свою излишнюю осведомленность о трагедии, но настороженно прислушиваясь к перешептываниям взрослых и разговорам одноклассников. Город бурлил слухами и пересудами, тут и там раздавались гневные причитания женщин и проклятия мужчин. Однако во всем этом разноголосом хоре не прозвучало ни единого намека на то, что полиция близка к поимке человека, совершившего злодеяние.

На четвертый день я решилась. Придуманная мною ложь была тщательно подвергнута всестороннему испытанию на прочность и наконец обрела твердость кристалла. Открыться матери я решилась бы только в горячечном бреду, поэтому пришлось прибегнуть к помощи одноклассника.

Сосед по парте Антон был на перемене загнан в угол, где я вкратце шепотом доверительно поведала ему о своем затруднении, предварительно взяв клятву молчать и никому не рассказывать. Антон округлившимися глазами посмотрел на меня и безропотно протянул телефон, ради которого собственно и был мобилизован в ряды отряда по противодействию преступности.

Скрывшись от любопытных взглядов под лестницей и строго-настрого приказав Антону стоять на страже моей приватности, я постаралась укрыться от школьного гвалта под курткой. Потом набрала дрожащими пальцами номер телефона, коряво написанный на смятой бумажке. Каждый гудок в трубке отзывался в сердце, заставляя кровь новым рывком устремляться по венам. Но вот трубку взяли, и, услышав на том конце знакомый усталый голос, я испытала облегчение человека, который смог, балансируя, донести до конца комнаты стопку хрупких стаканов и тарелок.

– Вадим Михайлович, это я, Ксюша. То есть Ксения Гладышева, – голос сорвался и дал слабину. Я испугалась, что мужчина не помнит меня и мне придется объяснять ему, откуда у меня его номер телефона, но полицейский опередил меня.

– Я помню, девочка. Что у тебя случилось?

– Вы нашли преступника? Ну того, который сделал это с Настей? – произнести слово «убил» было страшно, к тому же короткое и емкое слово не могло вместить весь размах крыл ужаса, который я испытала, увидев дело рук неизвестного палача.

– Нет, деточка, пока нет. Но ты не волнуйся, мы обязательно его найдем…

– Я не поэтому звоню, – торопливо перебила я мужчину, боясь, что он не даст мне сказать самое главное, и просто отобьет мой звонок, закончив говорить привычную фразу.

– А зачем же?

– Понимаете, я вспомнила очень важное. Очень важное, – этими повторениями я словно пыталась заразить собеседника своим жаром. – И мне надо с вами поговорить. Это не пустяки. Это очень важно, – продолжала я повторять, как попугай, заготовленную фразу в надежде на отклик.

– Хорошо. Я приеду. Когда ты будешь дома?

– Ой нет! Только не домой.

– А куда?

– Вы можете подъехать к школе? Я заканчиваю в 13.20.

– Хорошо. Буду ждать тебя около входа в школу.

– Спасибо.

Телефон выскользнул из потных рук и вернулся к своему законному владельцу. В глазах Антона стоял невысказанный вопрос.

– Он приедет, – кивнула я головой, и Антон поднял вверх большой палец.

Я увидела Вадима Михайловича сразу же, как только вышла из школы. В своей синей ветровке и джинсах он ничем не выделялся из толпы встречающих первоклашек родителей, но в отличие от них его лицо не озарилось радостью встречи, а скорее стало более сосредоточенным.

– Вадим Михайлович! Это я, Ксюша, – снова повторила я ту же фразу, робко подходя к мужчине, и махнула Антону, чтобы он не ждал и уходил домой.

Друг послушно кивнул и пошел, ежесекундно оглядываясь.

– Где у вас тут можно присесть и спокойно поговорить? – спросил мужчина.

– Давайте за школой. Там скамейки есть.

И я, волнуясь, повела Вадима Михайловича за собой. Мы уселись на облезлую скамейку за кустами боярышника, и я сбивчиво и путано поведала полицейскому свою домашнюю заготовку. Дома мне казалось, что моя ложь будет отскакивать от зубов, а голос звенеть колокольчиком, но не тут-то было: в колокольной толще были скрытые от глаз тайные раковины, поэтому он звучал надтреснуто и фальшиво. Я мучилась, краснела и бледнела, однако упрямо продолжала идти по намеченному пути. К счастью, мое волнение и сбивчивость в конечном итоге пошли мне на пользу, поскольку Вадим Михайлович принял их за волнение искренности. Он достал блокнот и стал делать пометки, уточняя еще раз детали.

– Так ты говоришь, что видела, как он из гаража выходил?

– Да. Я за углом присела, чтобы гольф подтянуть. Он меня и не заметил. Оглянулся по сторонам, дверь притворил и быстро пошел.

– А ты уверена, что узнала его?

– Конечно. Там близко было. Можете сами проверить.

– А почему сразу не сказала?

– Испугалась я. И растерялась. Но это точно он был.

– Ну хорошо. Я проверю все.

– Вы только маме не говорите, пожалуйста. Заругает.

– Хорошо.

Дядю Борю взяли через двое суток. Весь двор наблюдал, как его посадили в машину и увезли в полицию. Соседки возмущенно обсуждали, как можно было вообще подумать на такого милого человека. Такой, дескать, безобидный и добрый человек. С ребятишками возился, угощал постоянно. Видимо, эти полицейские совсем отчаялись найти настоящего преступника, вот и взяли первого попавшегося невинного человека. А убийца уже давно за тридевять земель от нашего города.

Однако вскоре страшная правда прогремела во всеуслышание: образцы ДНК, оставшиеся на теле девочки, совпали с образцами дяди Бори, в его квартире нашли какие-то вещи Насти, измазанные в крови, и вина мужчины была неоспоримо доказана. И тут же двор взорвался в крике искреннего возмущения противоположного свойства. Дескать, всегда Бориса подозревали в нехорошем: и рядом с детской площадкой специально, мол, терся, чтобы за девчонками подглядывать, и конфетами подманивал, и вообще взгляд у него был подозрительный, да и не женат – короче, полный набор признаков маньяка.

Престарелая мать дяди Бори долго не хотела верить, что ее замечательного сына обвиняют в таком ужасном преступлении, но когда осознала чудовищную правду, попала в больницу с инфарктом, после которого еле оправилась и уехала куда-то из города. Их брошенная квартира зазияла выбитыми стеклами, а дверь всю измазали граффити. Кажется, жилье потом долго продавали, пытаясь копеечной ценой завлечь не особо брезгливого покупателя.

Я умолила Вадима Михайловича не выдавать меня и не говорить никому, что это я навела полицию на убийцу, которого без моей помощи вряд ли когда-нибудь смогли бы вычислить. Мне не хотелось привлекать к себе лишнего внимания, даже вообще говорить на эту тему мне было неприятно. К тому же обман, на который я пошла, все еще тянул за подол мою совесть.

Но разве могла я сказать Вадиму Михайловичу настоящую правду? Разве поверил бы мне взрослый человек, полицейский, если бы я призналась, что никакого дяди Бори я у гаража не видела. Зато сразу же, как только приоткрыла гараж, почувствовала на месте убийства присутствие знакомой ауры – этот мерзкий, с металлическим привкусом запах, запах беды и кровожадного вожделения. Запах, который я так хорошо помнила и который всегда вызывал во мне тошноту и ужас. Этот подспудно ожидавший своего подтверждения ужас давно валялся в дальнем ящике моего сознания недописанным листком, и только теперь был окончательно завершен и увенчан оттиском кровавого штампа.

ГЛАВА 11. Сергей. Противостояние

Сергей отошел подальше в сторону от лежащих в шезлонгах людей и достал телефон. Ветер трепал рубашку: то просовывал свои ласковые прохладные пальцы под ткань и игриво оглаживал кожу, то облеплял ткань вокруг тела, чтобы через секунду попытаться сорвать одежду с детской непосредственностью. Море едва заметно колыхалось густой синей массой воды, а солнечные блики мельтешили в глазах даже при опущенных веках.

Сергей поставил ногу на нижнюю планку бортика, или как там его называют на корабле, – это он не знал и, если честно, не испытывал ни малейшего желания узнать. Если бы не жена, Сергей ни за что не поехал бы в этот дурацкий круиз по Средиземноморью. Больше всего ему хотелось сейчас уехать на дачу, завалиться там в траве среди тоненьких березок и лежать, слушая, как листья о чем-то перешуршиваются между собой на языке облаков, ветра и дождя. Глядеть, как вершины деревьев в плавном танце то соединяются друг с другом, то разъединяются, открывая в прорехе теплое, как парное молоко, небо, ласковое-ласковое, а не жгучее и пронзительное, как здесь. Возникшее вдруг желание прикоснуться рукой к гладкой, облезающей белыми лоскутами березке было таким сильным, что Сергей даже сжал руку в кулак.

Сергей усмехнулся. Старый дурак! Так удивлялся стойкому нежеланию Тани принять этот драгоценный подарок (да если бы Сергею в ее годы предложили в круиз поехать, то на голове бы скакал от радости!). Так кричал на дочь, когда она окончательно и бесповоротно отказалась, отрезав резкими и больно отдавшимися в сердце словами любые пути уговорить ее. А вот поди ж ты: сам он тоже не особо и рад баснословно дорогой каюте с прекрасным видом, изысканной еде, ежедневно открывающимся видам на новые города, которые лежат, как драгоценные фарфоровые игрушки, среди гор и зелени. Даже добродушная вежливость иностранцев и вышколенность обслуги стала раздражать. Даже ежедневная хорошая погода и ежечасно меняющее оттенки цветов прозрачное море надоело хуже горькой редьки.

Солнце обожгло плечо. Сергей ругнулся и подвинулся правее, чтобы снова оказаться в благословенной тени.

Кой черт он обещал жене год назад заказать круиз на следующую годовщину и тем выполнить ее заветное желание?! Но жена, сорвавшая обещание с его противящихся губ, ни за что не дала бы ему пойти на попятные. И вот теперь Сергею приходилось сопровождать ее в ежедневных экскурсиях, рыскать по магазинам, таскаться по раскаленным булыжным улочкам старинных городов, растягивая лицо в гримасе показного интереса. И чувствовать, что сердце колотится в груди, как набат, а рубашка становится насквозь мокрой от пота. Сергей сжал зубы в бессильной ярости. Эх, если бы не жена!..

Но нет, нет, супруга безусловно заслужила эту поездку, о которой мечтала так давно, и он бы считал себя последним подлецом, если бы не выполнил ее заветное желание. И может быть, даже и к лучшему, что Таня не поехала с ними, и они могут хоть немного отдохнуть друг от друга. Особенно жена.

Боже, как она устала, бедная! Он-то уходил каждый день на работу, общался там со множеством людей, был озабочен разными проблемами, загружающими его голову, а она… «Я на тебе, как на войне…» Эти слова известной песни как нельзя более подходили к ситуации в его семье. Ад кромешный, а не жизнь! Возвращаясь домой, Сергей иногда даже замирал перед входной дверью, не решаясь нажать на кнопку звонка, потому что знал, что там его ожидает все то же – ожесточенное противостояние двух близких людей: истерика жены и хамство дочери.

Таня смотрела на родителей исподлобья, как смотрит затравленный волчонок, и так же, как волчонок, скалила зубы и огрызалась. Огрызалась на все. Сергею даже казалось, что она полностью утратила способность нормально реагировать на слова и разговаривать в спокойном тоне.

…Сергей осторожно стучит в дверь, за которой слышатся звуки компьютерной игры и стук по клавишам.

– Можно войти?

Стук прекращается.

– Неужели нельзя меня хоть на минуту оставить одну?

– Таня!

Звук отодвигаемого кресла. Дверь резко распахивается, и Сергей едва не отшатывается от полоснувшего его ненавистью взгляда дочери.

– Ну чего еще? – бурчит она, опуская бунтующие глаза.

– Я могу с тобой поговорить?

Сергей старается держать себя в руках и говорит спокойно, но чувствует, как грудь стесняется, а сердце начинает покалывать.

Таня садится в кресло и скрещивает на груди руки. Наушники она не вынимает из ушей и постукивает ногой в такт музыке, булькающей в ухе.

– Ты могла бы хоть наушники из ушей вынуть?

Таня выдергивает наушники и бросает их, не глядя, на замусоренный стол, где среди книг и тетрадок стоят стаканы с недопитым соком и грязные тарелки, которые девочка не удосужилась донести до кухни. Рядом на полу валяется брошенная в кучу школьная одежда, которую жена покупала в дорогом бутике. Таня прослеживает взгляд отца, слегка смущается и перебрасывает ворох мятой одежды на неубранную кровать. Сергей морщится.

– Ты говори, пап, – подгоняет его Таня, – а то через пятнадцать минут у меня с одноклассниками в Майнкрафте игра на сервере начнется.

– Обождут твои одноклассники, – строго говорит Сергей. – Мне с тобой обсудить кое-что надо.

Таня нехотя кивает головой.

– Танюш, – мягко начинает Сергей, – мы с мамой договорились поехать летом в круиз по Средиземному морю.

Таня кидает быстрый взгляд на отца и поджимает губы.

– А мне-то что? – спрашивает она. – Я как бы в лагерь собиралась.

– Танюш, а может, ты с нами поедешь? Мне бы очень хотелось взять и тебя, и маму.

Таня смотрит на отца, и Сергей поражается, какой у нее отчужденный взгляд. Как будто это не его родная дочь, а подменыш, который заменил дорогого ему человечка. Но нет, это же она, Нютка, как он называл ее в детстве. Он сам выбрал ей это имя. Он это хорошо помнит.

…Вот он идет встречать Марину в роддом, волнуется, протягивая сестричкам одеяло и купленные розовые ленты. Ходит, мается, нервно поглядывая то на часы, то на телефон, вместе с другими такими же бедолагами, чувствующими, что жизнь перешла какой-то Рубикон, но еще не до конца осознающими всю эпохальность этого перехода.

Через час к нему выходит побледневшая и осунувшаяся, но счастливая Марина со свертком в руках. Сергей машинально сует деньги в ждущие руки, не понимая, кому и сколько он дает, и даже толком не видя лиц в крутящемся калейдоскопе поздравлений. Улыбки, фотографии. И вот наконец он остается наедине с семьей.

Сергей осторожно заглядывает в сверток, боясь даже взглядом напугать или разбудить. Боже, какое все крохотное и нежное! Причмокивает губками. И кто сказал, что все младенцы страхолюдины? Нет, это дитя – его дочь – прекрасно почти неземной красотой.

– Держи! – ласково шепчет Марина.

Сергей пугается.

– Ну что же ты! – смеется Марина. – Держи!

– А вдруг уроню?

– Не уронишь!

Сергей принимает сверток и обхватывает его руками, которые сразу же становятся неуклюжими. Держит осторожно, как драгоценную хрустальную вазу, наполненную живым теплым весом.

Глаза, еще мутно-голубые, с не до конца определившимся цветом радужной оболочки, смотрят на него удивленно.

– Танюшка! – говорит умиленный Сергей. – Нютка-незабудка.

– То есть прерогатива выбора имени – вся твоя? А вдруг у нее глаза будут не голубые, а карие – как у тебя? – лукаво спрашивает Марина и прижимается к его плечу.

– Нет, они будут голубые, как у тебя, – уверенно говорит Сергей.

Пальцы больно сводит от боязни не удержать эту хрупкую бабочку, каким-то волшебным ветром занесенную в его раскрытые навстречу чуду ладони…

…Вот Тане три с половиной года. Залитое небом июля лето на даче. Солнце пытается наспех высушить дорожку и зажигает золотые искры в мокрой после короткого дождя траве и листьях сирени. Сергей пробирается по тропинке сквозь густые кусты смородины, где гроздья ягод уже наливаются сочной чернотой. Тишина врачует измученные городским шумом уши благословенным бальзамом птичьего пения, стрекота кузнечиков и вздохов воды, которую впитывает земля.

Марина читает, сидя на веранде. Эта картина заставляет Сергея ускорить и без того широкий шаг. Он торопится. Ему не терпится поскорей обнять своих загорелых девчонок после целой недели разлуки.

– А Нютка где? – спрашивает Сергей, чувствуя, как на лицо сама собой наползает расслабленная улыбка нежности.

– Она в нашей постели лежит. Ест арбуз и смотрит мультики на планшете.

Радостная Марина встает, чтобы обнять мужа и принять из его рук пакеты с продуктами.

Отворяется дверь и появляется она, Нютка, измазанная по уши арбузным соком. Уверенным тоном с порога она заявляет:

– Папочка, я ела арбуз на кровати и пролила арбузный сок тебе на одеяло и простыню. Очень много. Извини. Так получилось, и с этим уже ничего не поделаешь.

Марина ахает, но Сергей начинает так смеяться, что она тоже не выдерживает педагогической позы, машет рукой и присоединяется к нему. Сергей разводит руками. Вот уж точно. Так получилось, и с этим уже ничего не поделаешь.

Эта фраза становится семейной легендой и определением любых жизненных невзгод…

Как же так получилось, думает Сергей, глядя на ставшую ему чужой дочь. Кто виноват? Он? Жена? Дочь? Или жизнь, расставившая все согласно каким-то своим приоритетам? И что – теперь уже совсем-совсем ничего не поделаешь?

– Я не поеду с ней! – категорически заявляет Таня. – Ты ей обещал, вот и выполняй обещание. А мне ваш круиз нужен, как кролику Виагра.

– Татьяна! – ахает Сергей.

– Ну что «Татьяна»! – взрывается дочь. – В гробу я этот ваш круиз видала. В белых тапках! И ее тоже!

Сергей хватается рукой за сердце. В комнату вбегает жена, которая подслушивала за дверью.

– Ты что делаешь, мерзавка?! – шипит она злобно на Татьяну. – Тебе отца совсем не жалко? Ты его в гроб вогнать хочешь?

Танино лицо белеет, но становится еще более упрямым.

– Да отстаньте вы от меня! Целый год меня изводили. Дайте хоть летом отдохнуть по-человечески! Без вас!

Сергей слышит в ее истеричном крике близко подбирающиеся слезы и обреченно встает. Поговорю с дочерью потом, решает он. Нет, ну вот зачем жена вмешалась?! Как будто нарочно, ну честное слово! Если бы она не вошла, он смог бы как-нибудь еще убедить Таню. Но сейчас… Это же, как красная тряпка для быка.

Сергей машет рукой и выходит из комнаты. Руки дрожат, и он никак не может набрать воды из кулера, чтобы запить таблетки, которые пьет украдкой от жены.

А из комнаты слышатся крики, кромсающие на неровные лоскуты тишину и мирный покой вечера.

– Ты!.. Дрянь!.. Неблагодарная!.. Да мы для тебя!..

– Достали!.. К черту!.. Подавитесь!..

Звук пощечины, от которого Сергею становится нехорошо. Потом рыдания Тани. Хлопает дверь. Выбегает разъяренная жена.

– Я так больше не могу. Я сойду с ума, – плачет она и бросается на диван. Ее плечи вздрагивают.

Сергей выходит на широкий балкон, прижимается затылком к прохладной кирпичной стене и замирает, невидяще глядя на скопление вечерних огней. За что это ему? Господи, ну вот за что ему это все? Впрочем, нет, он знает за что. Он слишком хорошо знает это. Слишком хорошо.

ГЛАВА 12. Сергей. Разговор

Мимо проходит стайка о чем-то весело галдящих испанцев. Они едва не задевают облокотившегося на бортик Сергея.

– Сорри!

Сергей подвигается, чтобы пропустить их, смотрит им вслед и наконец открывает телефон. Пробегается по разным чатам, не особо вчитываясь в сообщения и просто пытаясь этим ненужным действием оттянуть момент, ради которого он и пришел сюда: подальше от криков у бассейна, от людского гула и веселой музыки поговорить с дочерью. Сергей находит номер телефона Тани и звонит. Эта обязанность, которую они с женой по очереди исправно выполняют каждый день, не то чтобы тяготит его – ведь они реально переживают за оставшуюся в Москве дочь, – но все-таки исторгает из глубины души от самого себя тщательно скрываемый вздох.

Чаще всего Таня дает односложные и неохотные ответы, превращая их диалоги в некое подобие дежурного рапорта. Поела? – Поела! – Умылась? – Умылась! – Здорова? – Здорова! – Все нормально? – А то! И стул, кстати, папочка, тоже нужной консистенции.

Иногда отвечает с длинными паузами и невпопад, что сразу же приводит к провалу резидента: Таня явно играет на компьютере и не желает тратить ни одной драгоценной секунды компьютерного времени на общение с «любимыми» родителями. Но в ответ на прямой вопрос тут же замыкается, не желая сдавать явки и пароли.

Пару раз Сергей нарывался на прямое хамство и грубость и выныривал из пучины разговора, задыхаясь от злости и с бьющейся у виска жилкой. Ему хотелось расколошматить о палубу телефон, перенеся на него свой гнев, но вовремя подключалось рацио, и он только раздраженно убирал в карман ни в чем не повинный гаджет.

Сергей даже пытался обижаться и заменял разговор по телефону сухим общением в мессенджере, но подобные уловки не срабатывали. Таня по полдня игнорировала его сообщения, хотя посиневшие галочки и указывали, что послания дошли до адресата и были успешно прочитаны. И тогда снова приходилось звонить и этим обрекать самого себя на Сизифов труд: тащить в гору тяжеленный камень отцовской любви, надеясь, что он когда-нибудь достигнет вожделенной вершины – ответной ласки и внимания, – однако снова и снова с горечью видеть, как камень рушится вниз, в черную пропасть безразличия и неблагодарности.

Таня взяла трубку тут же, как будто ждала звонка, и пока звучало ее привычное «Привет, па!», Сергей попытался угадать по интонации, по какому из сценариев будет развиваться сегодняшний диалог, не смог этого сделать и удивился. Танин голос звучал непривычно мягко, чуть ли не ласково.

– Танюш, у тебя все в порядке?

Секундная задержка.

– Да, у меня все хорошо.

Однако Сергею что-то не нравится в этом искусственно бодром голосе дочери. Он хмурится.

– Ирина приходила?

– Да, конечно. Холодильник скоро треснет от еды, которую она мне наготовила.

Сергей улыбается. Да, с Ирой им повезло. Она и в самом деле относится к Танюшке с участием и вниманием.

– Бабушка навещает?

– Конечно. На дачу уговаривает ехать, но что мне на даче делать? Тут у меня друзья, занятия по фотошопу и вообще…

Сегодня Таня находится в каком-то необычно размягченном состоянии, и Сергею хочется и дальше лепить податливый разговор, но он не знает, что сказать, настолько давно они нормально не общались.

– А чем ты занималась сегодня?

– Да ничем, – чувствуется, что дочь пожимает плечами. – Па-а-ап…

– Что?

– Слушай… Я тут от скуки захотела пересмотреть наши семейные альбомы. Нашла все, начиная со школы, с первого класса. Но почему-то не вижу совсем детских. Когда я маленькая была.

На лбу Сергея, несмотря на иссушающую жару, вдруг выступает пот.

– Па-а-ап…

– Да-да, Танюш, извини. Я не понял. Какие альбомы?

– Ну, фотографий. Ты разве не фотографировал меня, когда я была совсем маленькой? У всех такие есть. Всякие там мимимишные младенцы в соплях с выпачканными лицами. Колясочки-фигасочки, игрушки-погремушки. Дитё на горшке в фас и в анфас. Встреча из роддома. И все такое, – несмотря на пренебрежительный сарказм человека, считающего себя безумно взрослым, в голосе Тани звенит странное нервное натяжение. – Я нашла фотки только с первого класса. И где более ранние? Я посмотреть хотела.

Сергей мнется. Мозг лихорадочно придумывает, что сказать. Если честно, Нютка первый раз спрашивает его об этом, и Сергей не знает, что говорила ей на этот счет жена, поэтому боится попасть впросак.

– Па-а-ап?

– Извини, Нютка, тут ходят всякие, разговору мешают.

Сергей нервно косится на проходящего мимо стюарта и переводит взгляд на дальний горизонт, где искрящееся море как будто испаряется прямо в голубое небо.

– Ты знаешь, – начинает он осторожно, – это давно было, поэтому я толком не помню. Когда мы переезжали из старой квартиры в эту, часть коробок грузчики потеряли. Мы тогда это не сразу обнаружили. Пока распаковывали коробки, пока вещи разбирали, много времени прошло. Короче, кое-чего по мелочам не досчитались. Предъявлять претензии было уже поздно, да и некому. Сами виноваты, что проморгали.

Удачно придуманная ложь окрыляет его, и он уже более уверенно продолжает.

– И самые первые альбомы, кажется, тоже там были. Твои дошкольные. Но я не уверен. Ты у мамы спроси. Она, может, лучше помнит, как дело было. Ты ей позвони и спроси.

– Ладно. Потом. А почему я не помню переезда? Совсем не помню.

– Ты? – Сергей стирает рукой пот со лба. – Да ты же тогда в больнице лежала. Не помнишь, разве?

– Да, помню, – задумчиво соглашается Таня. – Помню. И старую квартиру помню. Там окна на институт выходили.

– Точно, – вздыхает с облегчением Сергей. – Ты тогда в больнице лежала, а мы переездом занимались. А после больницы повезли тебя сразу же в новую квартиру. Мама тебе пирог испекла. Мороженого тебе накупили, игрушек. Ты помнишь?

– Нет, не очень, – с сомнением говорит Таня. – Я тогда маленькая была. Значит, ничего не осталось?

Сергей изо всех сил прислушивается к далекому голосу дочери, пытаясь понять причину, побудившую ее с такой настойчивостью расспрашивать об этом.

– Танечка, у тебя все хорошо? Точно? Что-то голос какой-то не такой, как обычно. Ты как будто в нос говоришь. Ты не простудилась случайно? Кондиционером тебя не продуло?

– Какой кондиционер, пап?! – усмехается Таня. – Сегодня в Москве всего 23 градуса. И дождь вот-вот пойдет. Это у вас там жара.

– Ах да! Конечно.

– Пап, а вы когда приедете? Какого числа? Я забыла.

Сергей снова удивляется. Неужели скучает?

– Нам тут еще десять дней плавать.

– Понятно.

Сергей слышит в голосе дочери явное разочарование.

– Танюш, да что у тебя случилось такое? Тебя кто-нибудь обидел?

– Никто меня не обидел. Вот еще! – огрызается Таня, но тут же снова смягчает голос: – Не бери в голову, па. Все у меня путем.

Ее нарочито бодрый голос не убеждает Сергея.

– Танюш, я тебя, знаешь, о чем попросить хотел?

– Говори.

– Я договорился с дядей Мишей, что он зайдет тебя проведать. Ты не возражаешь?

– Дядя Миша?

Молчание.

– Он ненадолго зайдет. Хорошо? Будь с ним любезна, пожалуйста. Ну для меня, котенок.

– Хорошо, – бурчит Таня, и Сергей снова удивляется ее покладистости.

– Тогда до завтра?

Снова пауза.

– Хорошо, папочка, – и почти на гране слышимости, как будто ветер шелестит в трубке: – Я люблю тебя.

– И я тебя, малыш. Очень сильно.

– Пока.

Сергей выключает телефон и стоит в задумчивости, нахмурясь. Потом набирает номер друга.

– Слушаю! – говорит Михаил.

– Миш, привет! Не отвлекаю?

– Да ты что?! Когда это ты меня от чего отвлекал? Вот вовлекал – да! Дело было. И привлекал. Факт. Не раз. Отрицать не буду.

Голос друга звучит весело и бодро. Заметно, что у него хорошее настроение, и он не прочь похохмить и поболтать.

– Я на минуту, по делу.

– Если ты о сертификации, то я все держу под контролем. Сейчас доделываем…

– Я не об этом, – морщится, перебивая его, Сергей. – Я же сказал: во время моего отсутствия ты всеми делами руководишь. Приеду – расскажешь.

– Да-да, конечно. Ты же отдыхаешь. Жене привет!

– Передам. У меня к тебе личная просьба.

– Слушаю. Говори, что надо. Все сделаю.

– Да тут даже и не дело, в общем-то. Просто съезди к Танюшке. Проведай ее. Что-то она там захандрила, похоже.

– Что-нибудь серьезное? – голос друга меняется, становится сосредоточенней.

– Да нет, не думаю. Но ты все равно проведай. Заскочи на минутку, поговори с девочкой.

– Конечно. Обещаю.

Сергей чувствует, как начинает расслабляться. Если Михаил сказал, то он это обязательно сделает.

– Ты меня очень обяжешь.

– Да о чем речь. Отложу дела и прямо сейчас поеду.

– Спасибо, Миш. И мне сразу же перезвони.

– Договорились. Ну будь здоров.

– Ты тоже. До связи.

ГЛАВА 13. Сергей.

Все будет хорошо, да?

Сергей медленно обходит палубу по кругу, стараясь унять взбаламученную душу, потом идет назад к жене. Она сидит в кафе на носу судна в компании с парой пожилых иностранцев и оживленно болтает. Вот жена – да! – она точно получает бездну удовольствия от их путешествия. Активно знакомится с пассажирами, предпочитая исключительно иностранцев и настороженно обходя вниманием своих соотечественников, бегает, высунув язык, за гидом по городам, накупает кучу нужных и ненужных вещей в каждой забытой Богом лавке и только иронически изгибает тонкие брови, видя растущее в Сергее глухое раздражение.

– Oh, it’s my husband! Come here, come here! (О, это мой муж! Иди сюда, иди сюда!) – она весело машет рукой мужу.

Сергей подходит и знакомится с иностранцами – пожилой супружеской парой из Лиона. Французы говорят по-английски так же плохо, как и жена Сергея, время от времени совещаются друг с другом относительно того или иного трудного слова и постоянно вставляют французские выражения. Однако несмотря на языковые преграды, общий незамысловатый разговор легко струится по руслу светских тем: погода (собственно, о чем тут говорить, если погода каждый день одна и та же, как будто запрограммированная на долгий срок), впечатления от новых городов, легкое прощупывание друг друга на предмет социальной среды. И точно так же осторожно обтекает темы скользкие и могущие поставить всех в неловкое положение диаметральностью взглядов.

– …Ах нет, не говорите, Санторини меня совсем не поразил. Конечно, красиво: эти белые дома, вырезанные в пещерах, голубые крыши, – не поспоришь, да. Но эти толпы туристов! Вот уж удовольствие – толкаться локтями, чтобы увидеть хоть краешек неба. Я думала, что сойду с ума. Да и больше одного дня там делать абсолютно нечего.

– Вы не правы, милая Марианн, – французская дама мягко качает головой. – Просто на Санторини надо приезжать на несколько дней, брать машину и ездить по нетуристическим тропам. Мы с Жаном были там в молодости, – доверительно накрывает морщинистой ладонью француженка руку своего мужа. – И у нас остались совершенно восхитительные воспоминания. Мы останавливались в маленьких деревушках, ели в домашних тавернах, где лично для нас готовили огромных свежевыловленных рыб и креветок. Ах, это было бесподобно – закаты, пляжи с черным песком… Ты помнишь, Жан? N’est pa? ( Не так ли?)

– Oui ma cheri. (Да, моя дорогая.)

Старички улыбаются друг другу и своим воспоминаниям.

Сергей подмечает брошенный его женой завистливый взгляд и слегка поджатые губы. Ну вот, с усмешкой думает он, следующий маршрут путешествий ею уже выбран и обжалованью не подлежит. Ну нет, ма шери, на эту козлиную тропу ты меня не затащишь, с неожиданным ехидством решает Сергей, ничего у тебя не получится.

Французы вежливо откланиваются, машут рукой и доверительно сообщают, что теперь идут на массаж. Сергей остается наедине с женой. Ее лицо, долго изображавшее приторную любезность, разглаживается, сбросив утомившую его маску, и становится обычным повседневным лицом.

– Ну как там Таня? – с холодком в тоне спрашивает она и проводит пальцем по запотевшему стакану с коктейлем.

– Кажется, нормально, но мне показалось, что она то ли расстроена, то ли начала скучать по нам.

– Скучать? – жена рассмеялась с горечью. – Скажешь тоже – «скучать»! Да когда нас с тобой зароют, она придет сплясать на могиле.

– Ты к ней не несправедлива. Она же еще ребенок.

– Я достаточно натерпелась от этого «она-ж-ребенка». Наверное, нет такой грубости, какую я не выслушала в свой адрес. И это в ответ на все, что я делала для нее. Возила на кружки, помогала делать домашнее задание, в школе даже вступила в родительский комитет и занималась всякой фигней, чтобы только учительница была к ней полояльней. Но куда там! – жена досадливо машет рукой. – Все равно в конце концов на тройки скатилась. Лентяйка и бездарь!

– Прекрати! Как ты можешь так говорить? Ты понимаешь, через что она прошла?

– Да-а? – глаза жены становятся злыми. – И теперь нужно всю жизнь из-за этого с ней сюсюкаться и носиться как с писаной торбой? А она в ответ чуть ли не матом тебя кроет! Господи, сколько сил я угробила на все ее дополнительные занятия, которые потом ей разонравились, на теннис, который она бросила, на организацию ее дней рождения. Танечка, вот тебе блинчики, Танечка, дай я поглажу кружавчики, Танечка, то, Танечка, се! Вертелась, как юла. И швец, и жнец, и на дуде игрец! А в ответ – что? Нет, ну ты мне скажи: что в ответ? Спасибо? Держи карман шире! Не благодарность, а шиш с маслом! А ведь была таким чудным ребенком. Я так сильно… – губы жены начинают дрожать.

Сергей с сочувствием смотрит на нее.

– Ты позвони ей. Мне кажется, она с матерью откровеннее будет. Надо все-таки выяснить, что с ней происходит.

– А почему ты думаешь, что с ней что-нибудь происходит?

– Не знаю. Просто так показалось.

– А ты спрашивал ее об этом?

– Спрашивал.

– И что она сказала?

– Да нахамила опять, кажется, – покаянно признается Сергей.

– Вот-вот, – задумчиво кивает головой жена. – И снова здорово. Нет, Сереж, я звонить не буду. Позвоню, как обычно, завтра.

– Но как же так?! Тебе что – трудно позвонить? – Сергей начинает закипать.

– Ты знаешь… трудно. Устала биться о каменную стену. Уже такую шишку набила, что…– она машет рукой. – Извини, но перегорела. Переживала, бесилась, плакала, а потом взяла и перегорела.

Сергей молчит, не зная, что сказать. Да и что тут скажешь?

– Кстати… – вдруг вспоминает он. – Танюшка вдруг стала меня об альбомах фотографий спрашивать.

– Каких альбомах?

– Не знаю зачем, но она стала копаться в наших семейных фотоальбомах. Не нашла дошкольных и стала меня пытать, куда они могли запропаститься.

– И что ты ответил? – взгляд жены становится резким и требовательным.

– Соврал, что при переезде потеряли грузчики. А что мне еще оставалось? – он разводит руками.

– Правильно. Молодец, – кивает головой жена. – Хорошо, что ты тогда от них избавился. Не дай Бог Таня на них натолкнулась бы.

Сергей открывает рот и тут же захлопывает его. «Я не избавился от них, – едва опрометчиво не произносит он. – Я их оставил в квартире у мамы».

Как я мог вообще избавиться от них? – хочет возразить он. Это же наше прошлое. Это его прошлое. Его заплетенное в солнечные лучи прошлое. Пусть оно приобрело на фотографиях эффект засушенного листка из гербария, превратилось в жалкий трупик наколотой на иголку укоров совести мертвой бабочки, рассыпалось беспомощными частичками плоти заложенного между страниц и забытого на годы цветка… Пусть так! Но избавиться от него, поднять на него кощунственную руку, самому занести молот на возведенный в душе саркофаг памяти… Нет, это выше его сил, выше его сил! Вы-ше!

Однако вслух Сергей ничего такого не произносит и только послушно кивает головой.

– Слушай, а не может так быть, чтобы Таня… начала вспоминать… – осторожно предполагает он.

– Исключено, – поджимает жена губы. – С ней поработал высококлассный психолог. Как ты помнишь, очень и очень дорогой. Уникальный в своем классе. Просто гений. Исключено. Абсолютно.

Сергей соглашается. Да, этот человек сотворил просто чудо, но…

– Но может быть, со временем… – сомнения продолжают его терзать, и он робко высказывает свою боязнь.

– Ис-клю-че-но! – еще раз безапелляционно заявляет жена и, как бы подчеркивая окончание дискуссии на эту тему, берет в руки журнал, до этого втуне валявшийся рядом.

Что ж… Если она так уверена. Дай Бог, дай Бог! По крайней мере, они сделали тогда для Танюшки все, что могли. Все, что было в их силах и даже больше. Сергей откидывается на удобную спинку кресла, снимает очки и закрывает глаза. Ладно, ладно, все будет хорошо, – уговаривает он завозившееся в душе бесформенным хаосом волнение за дочь. Вот Миха сходит и проведает ее. И доложит ему. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо. Сергей повторяет это, как мантру, как припев навязчивой песни, как заклинание, как молитву. Господи, пусть все будет хорошо! Пусть будет!

ГЛАВА 14. Ксандра.

Голь перекатная

Эпизод, которому суждено было направить мою жизнь по извилистому руслу с берегами, кишащими крокодилами, случился в средней школе, вернее, уже ближе к концу оной. Мне было тогда примерно столько же лет, сколько сейчас Тане.

Когда я перешла в среднюю школу и с облегчением распрощалась со своей первой учительницей-мучительницей, многое изменилось. У нас появились разные педагоги, каждый со своим подходом, порой со своими тараканами, но и отношение ко мне как к ученице тоже изменилось. Я смогла наконец распрямить согнутую от унижений спину и попыталась заново протянуть ниточку доверия к учителю, которую так жестоко и резко оборвали в первые школьные годы.

Учеба мне скорее нравилась, чем не нравилась, хотя особых способностей к наукам у меня не открылось. Мой ровненький табель не вызывал придирок со стороны классного руководителя и, к счастью, также не вызывал особого нарекания в семье. Мать к средней школе окончательно уверилась в моей беспросветной серости и махнула рукой, не желая тратить время на поиски зарытых в землю талантов.

Единственное, что я делала с увлечением, – это читала книги, отдавая предпочтение любовным романам и приключенческим книгам со счастливым концом. В отличие от различных платных кружков и секций, эту мою страсть можно было удовлетворить без материального поощрения, и с благословения матери я стала завсегдатаем школьной и районной библиотек, методично прочесывая полки в поисках новых фолиантов.

К средней школе в классе произошло окончательное расслоение на «богатеньких» и «нищебродов» с тонкой прослойкой в виде ни-то-ни-сейных середнячков. «Богатенькие» щеголяли модной одеждой, с увлечением обсуждали новые марки телефонов, компьютерные игры, хвастались планшетами, а их сочинения «Как я провел лето» запросто могли лечь в основу прекрасных рекламных брошюр.

Я, увы, относилась к противоположной категории. Мне не удосужились купить даже простенький и дешевый кнопочный телефон. Доступный другим детям поход в кино или кафе казался мне чем-то из ряда вон выходящим и был объектом тоскливой мечты. А планшет и компьютер даже не значились в моем списке детских вожделений, поскольку обладание ими приравнивалось к полету на луну и лежало за гранью реальности.

Я понимала всю затруднительность материального положения нашей семьи и не высказывала матери никаких претензий. Отец через пару лет после рождения моей младшей сестры Нины ушел от нас. Счел ли он увеличившуюся семью непосильной для себя обузой или устал от постоянных истерик матери и левитирующих предметов домашнего быта – сложно сказать. Однако в один прекрасный день отец собрал чемодан и спешно скрылся из вида. Как выяснилось позже, запасной аэродром родитель начал готовить загодя, живя некоторое время на две семьи, и его бегство было отнюдь не экспромтом, а стратегическим маневром.

Мать не стала уговаривать отца вернуться. Найдя ренегата, предавшего веру в незыблемость супружеских клятв, она не стала растекаться мыслью по древу, а выразилась лаконично: прокляла отца и пожелала ему сдохнуть в приюте для бомжей от продолжительной и мучительной болезни. Потом собрала оставшиеся вещи, которые он не успел забрать с собой при поспешном отступлении, и отнесла их на помойку. Бабушка, крестясь, схватила меня и Нину в охапку и отвезла на пару дней к тете Ане, старшей дочери, чтобы мы переждали в укрытии бушующий ураган.

Я сочувствовала матери, сопереживала ее боли, даже разделяла ее гнев и негодование, но не понимала, почему они должны были снова и снова безжалостной лавиной обрушиваться на нас, на безвинных детях, которые в недобрую минуту напоминали матери своим лицом ли, своими жестами или чем другим предателя-отца.

– Мама, почему ты злишься на меня? В чем я виновата? – задала я, став постарше, мучающий меня вопрос.

Мать застыла с занесенной рукой, и ее лицо окаменело, увидев в моих глазах ясно выраженный укор.

– Вырастешь – поймешь, – угрюмо пробормотала она и ушла в другую комнату.

Мама, я выросла теперь. Я уже давным-давно взрослая, пережившая не одно предательство и обиду на людей. Но я так и не понимаю до сих пор, зачем ты вымещала на мне и на Нинке свою обиду на отца и ненависть к нему.

Ко всему прочему, мать была горда и хотела казаться независимой. Даже ради детей она не соизволила подать в суд на скрывающегося от алиментов отца. На все робкие замечания бабушки о «клоке шерсти с паршивой овцы» она отвечала презрительным фырканьем и добавляла, что лучше с детьми умрет с голода, чем протянет руку за иудиными деньгами. Помощь окружающих мать также принимала в штыки. Я помню, как однажды она чуть не спустила с лестницы добросердечную соседку, которая пришла с пакетом детских колготок, не подошедших ее дочери. Бойтесь данайцев и дары приносящих. Боюсь, что это изречение мать воспринимала в гипертрофированном виде, считая любое проявление милосердия изощренным издевательством над ее сиротским положением. Помощь мать принимала только от близких родственников, да и то на определенных условиях.

Поэтому неудивительно, что мы влачили убогое и жалкое существование. Дядя Костя, живший в деревне, привозил нам несколько раз в год мешки с картошкой, которую мы активно помогали ему сажать, окучивать и собирать и которой нам преимущественно и предстояло питаться до лета. Также он снабжал нас домашней засоленной капустой, огурцами и помидорами. Мясо – жареную курицу – мы ели лишь несколько раз в год по праздникам, а в остальное время основным рационом питания становились щи, сваренные на бульонных кубиках, макароны с майонезом, вареная картошка и изредка сосиски.

Подросла и пошла в школу младшая сестра Нина, и перемена в ее жизни потребовала определенных материальных расходов. К счастью, большая часть моей одежды и обуви доставались сестре в наследство в почти неизношенном виде.

На меня же у матери почти не оставалось денег. В школе я целый год ходила в одной и той же юбке и блузке, успевая освежить их во время выходных и каникул. Поношенная куртка, доставшаяся от кого-то из родственников, и лиловое пальтишко на тонком пуху, сначала непомерно большое, но потом напротив становящееся все более и более куцым, составляли почти весь мой гардероб. К скудному списку можно было бы еще добавить джинсы и пару свитеров.

Обувь мать ездила покупать на дальний рынок, куда привозили недорогую белорусскую обувь. С обувью следовало обращаться крайне осторожно, поскольку она в дальнейшем должна была перекочевать к сестре. Любая царапина или ободранная кожа на сапогах приводили мать в ярость, поэтому во избежание лишних упреков я старалась ходить по земле, как по минному полю, уберегая обувку от любых угроз и изо всех сил жалея, что не умею летать.

Я помню, что однажды мать достала из коробки мои туфли с тем, чтобы отдать их сестре, и увидела, что кожа на мыске правой туфельки порезана до дыр. Я пришла в ужас, не понимая, откуда взялись такие страшные порезы. Однако мать не стала особо долго вслушиваться в мой жалкий лепет и дала мне основательную затрещину на глазах испуганной сестренки, сразу же залившейся слезами.

Лишь спустя годы Нина призналась мне, что она нарочно испортила туфли, чтобы ей купили новые. Бедная Нинка! Она находилась в еще более тяжелом по сравнению со мной положении. Если я носила хотя бы более или менее новые вещи, то ей доставались в жалкое наследство обноски и стоптанные сапоги и ботинки. Какое унижение для ребенка, особенно, если этот ребенок – будущая женщина.

Теперь, когда сестра стала взрослой и может сама позволить себе покупать одежду, те детские комплексы вылились в неумеренный шопоголизм. Сестра не может зайти в магазин одежды или обуви без того, чтобы не купить себе какую-нибудь вещь, которая по приходу домой будет надежно погребена на дне шкафа под ворохом таких же ненужных и бездумно купленных обновок.

А та жалкая попытка испортить туфли в надежде на покупку новых была жестом отчаянья. И эта отчаянная попытка, кстати, провалилась, поскольку мать не пожелала ничего слышать о новых туфлях, а просто зашила порезы и заклеила их сверху кусками кожи, превратив и так не слишком симпатичные туфли в апофеоз уродству. Бедная Нинка! Как она, должно быть, мучилась и ненавидела эту несчастливую пару обуви!

– Ничего вы не понимаете, – ворчала мать, яростно вонзая иголку в беззащитную кожу туфель и сама, видимо, страдая от беспросветного нищенства, которое, унаследовав от родителей, теперь передавала, как редкую генетическую мутацию, своим детям, – Вот у меня в вашем возрасте даже юбки не было. Не верите – спросите бабушку. Нас три сестры было, и брат четвертый. Откуда столько одежды напасти? У нас была одна юбка на троих. Ее обычно старшая носила, тетя Аня. А нам давала только на праздник какой или в гости. Помню один случай. Пошла я с подругами гулять. Ну гулять-то легче было. Особенно зимой, осенью и весной. Надела рейтузы на колготы, а сверху пальто. Ничего и не понять – в юбке я или нет. Вдвоем с подружкой гуляли и встретили на улице нашу одноклассницу и одноклассника. Я тогда в этого мальчика влюблена была. Тайно, разумеется. И вот эта одноклассница и говорит вдруг: «Пойдемте ко мне в гости. К нам родственники из Ленинграда приехали. Они много вкусного привезли. И конфеты «Раковая шейка». Пойдемте ко мне. Угощу». Соблазн великий! Вам, нынешним, не понять…

Ха-ха, не понять, – посмотрела я на зареванную сестренку. Не слишком много сладкого мы и видели в жизни. Но сказать о этом матери мы с Ниной не посмели.

– Ну, все, разумеется, с радостью согласились, – продолжила мать, меняя нитку в иголке, – И я с ними пошла. Когда стали подходить к ее квартире, меня как обухом по голове ударило. На мне же юбки нету! Позор какой! В чужой дом идти, а я в колготках одних. А тут еще и мальчик рядом, который мне нравится. А придумать ничего не могу: от стыда и ужаса язык к гортани прилип. Короче, все раздеваться стали, одна я столбом стою. Красная, как рак. Думаю: лучше сейчас сквозь землю провалиться или умереть, чем раздеться. Хорошо, что у этой одноклассницы бабушка оказалась мудрым человеком. Подошла ко мне, осторожно расспросила, в чем дело, и тайком юбку дала. Чужую. Боже! Я этот случай до сих пор забыть не могу. Так что ты, Ниночка, не серчай на меня. Я бы и рада тебе туфельки купить, да нет возможности.

Заплаканная сестра только кивала, широко раскрывая страдающие глаза, и прижималась ко мне.

Разумеется, в этой ситуации и речи не могло идти о том, чтобы пригласить в дом кого-нибудь из одноклассников или даже друзей во дворе. Да и крошечный метраж нашей однокомнатной квартиры, заставленной убогой обшарпанной мебелью, не способствовал гостеприимству.

Так постепенно разрывались связи с друзьями в классе, возникшие в ранние детские годы. Других одноклассников сплачивали общие кружки, обоюдные приглашения на дни рождения, походы в кино и в магазины. Но для меня все это было недоступно по материальным соображениям. Выкинутая из ближнего круга, я не была изгоем, но и протянутой руки дружбы не дождалась. Высокомерные взгляды нарядных одноклассниц, подсмеивание одноклассников или же полное игнорирование, – все это в целом не тянуло на буллинг, но ранило и угнетало. К счастью, хотя для травли и была питательная среда, ее злые побеги начисто выпалывали заботливые и внимательные руки учителей. Школа была старая, с традициями, и она еще не успела к тому времени растерять свою воспитательную функцию, которой лишены нынешние школы.

Из всех одноклассников только Антон остался, в общем и целом, лоялен ко мне, но в то же время немного стеснялся нашего знакомства, а посему предпочитал не выказывать на людях свое покровительство «нищебродке». Кроме него, мне некого, пожалуй, и вспомнить с теплом и улыбкой.

Школьные годы лежат в моей памяти бесприютной серой каменистой дорогой с рытвинами и колдобинами, по которой я брела, глотая сухой острый ком в горле. Они навсегда оставили в моей душе горькое послевкусие и болезненные, лишь недавно совсем зарубцевавшиеся раны, которые тем не менее готовы в любой момент воспалиться при контакте с прошлым.

ГЛАВА 15. Ксандра. Чудная анкета

Переломное событие, прочертившее мне светящимся в темноте мелом взлетную дорожку в будущее, случилось в обычный школьный день на уроке истории.

После звонка, приглашающего к началу урока, вместе с учительницей по истории в класс вошли двое: высокий широкоплечий мужчина и совсем молоденькая девушка в строгом костюме с гладко собранными в пучок светлыми волосами.

Девушка была худощава, подтянута, и ее свежее лицо сияло открытостью и доброжелательностью. Она вошла в класс вслед за историчкой Натальей Александровной и остановилась у доски, внимательно оглядывая класс серыми лучистыми глазами. Мои не особо зашоренные правилами этики одноклассники тут же возбудились, и по классу пронеслись слабо притушенные шепотки:

– Ой, какая няшка!

– Молоденькая!

– Хороша телочка!

– Хороша Маша, да не наша.

Забегали смешки.

Мужчина, вызвавший невольные ассоциации с Халком или на худой конец с Терминатором, вошел вслед за коллегой, тоже рассыпая вокруг взволнованный шепот, но уже иного толка, однако не прошел дальше в класс, а остался подпирать стену у двери. Там он достал бумаги из тоненького файлика и начал их просматривать, время от времени одаривая окружающих широкой улыбкой. Учительница было предложила ему стул, но мужчина так потешно воззрился на сей предмет мебели, и его лицо выразило до того явное недоумение, что первые ряды прыснули, уже не стесняясь. Я тоже улыбнулась, поскольку представила себе, как гротескно будет смотреться этот гигант, оседлавший низкий школьный стульчик. Учительница смутилась и поставила стул к стене, сделав вид, что так и было задумано. Потом обвела класс строгим взором, пытаясь подавить в зародыше проклевывающийся смех, и звонким голосом сказала:

– Ребята, сегодня вместо урока истории будет проведен психологический тест. Район прислал к нам двоих специалистов для его проведения.

Ее взгляд невольно скользнул по мощной фигуре мужчины, выдавая выражением лица когнитивный диссонанс между представлением о внешности психолога и этим «шкафчиком», улыбающимся на все тридцать два зуба. Потом она перевела взгляд на девушку в строгом костюме, поколебалась, немного успокоилась и уселась на свое место, готовая помогать по мере своих скромных сил в проведении коллективного мозгокопания.

– Меня зовут Александра Станиславовна, – быстро и веско заговорила девушка-психолог, параллельно доставая из пакета кипу приготовленных распечаток. – Тест, который я буду проводить, отличается новаторством и неординарностью, и точно такой же неординарности я ожидаю и от вас. Пришпорьте свое воображение, откройте третий глаз, – тут она весело нам подмигнула. – Но пожалуйста, ответьте на все вопросы, какими бы странными они вам не показались. Отвечайте со всей искренностью и открытостью. Тесты никто, кроме нас, то есть специально аккредитованных на это психологов, читать не будет. Даю честное пионерское слово.

И она приложила руку ко лбу.

– Ну да, ответишь со всей искренность, а потом за тобой карета приедет и повезет в учреждение для скорбных главою, – раздался насмешливый голос записного шутника нашего класса, и многие подобострастно захихикали.

– Карету мне, карету! – закричало сразу несколько одноклассников, не удержавшихся от демонстрации своих основательных познаний в русской литературе.

– Маркин! – хлопнула книгой по столу историчка.

– А что, Наталь Санна? – сделал дурашливое лицо Маркин. – Я же со всей искренностью.

Класс снова заржал.

– Уважаемые! – повысила голос девушка с пучком, и класс замер, пораженный необычностью обращения. – Никто не посягает на ваши гражданские свободы и тонкую душевную организацию. Тест вообще не об этом. Он совершенно уникальный. Спущен сверху, – тут девушка указала куда-то вверх, намекая то ли на администрацию, то ли еще выше. В классе кто-то присвистнул. – Не хотите писать правду – ваша воля. Однако искренность в ответах может послужить вам в будущем большим подспорьем, если вы вдруг вознамеритесь сделать серьезную государственную, административную, деловую либо какую другую карьеру. Я не шучу.

Тут девушка сузила глаза и медленно пробежалась ими по всем рядам, не выпуская из прицела ни одну цель. Ее взгляд пробрал меня до печенки, и мне вдруг показалось, что даже будь на моем месте бегемот, крокодил или какое другое трудно поддающееся дрессировке животное, оно бы по ее команде не отказалось прямо сейчас станцевать польку-бабочку, а то и канкан. Видимо, мои одноклассники испытали схожие ощущения, потому что класс выдохнул и присмирел. И только неугомонный Маркин, не желая терять лицо перед публикой, заметил:

– Тогда мне первому дайте. Я в президенты баллотироваться собираюсь.

Хлипкие и единичные смешки были недостаточным вознаграждением его сольному выступлению, поэтому Маркин на время взят тайм-аут и, последовав всеобщему примеру, вооружился ручкой.

Девушка прошлась по рядам и раздала листки бумаги с вопросами. Она потребовала убрать телефоны, и ее тихий голос почему-то так подействовал на ребят, что никто не стал спорить, даже Маркин.

Я взяла тест и просмотрела по диагонали. What the …? – чуть не прибегло к английской ненормативной лексике прущее из моей души недоумение. Рядом раздавались похожие возгласы.

– Э… э… – Маркин тянул руку.

– Да? – девушка-психолог подняла вверх тонкую бровь.

– Я могу уточнить?

Царственный кивок головой поощрил его на дальнейшее словоизлияние.

– Простите, вот тут пунктом десятым значится: «Опишите цвет, запах, вкус или другую стойкую ассоциацию, которую вызвал у вас интервьюер, в скобочках – анкетер, который проводит опрос». Это о ком идет речь, простите?

– В данный момент времени опрос провожу я, а посему речь идет обо мне.

– То есть мне писать, какие вы у меня вызываете ассоциации? – хищно прищурил глаза Маркин.

– По-видимому, да, – твердо ответила психолог.

– А если я напишу… – начал Маркин.

– Смелей, Маркуша, – бухнул басом Климовцев. – Пиши, чем душа озабочена. За порно-отзывы несовершеннолетних не сажают.

Класс грохнул. Даже здоровяк у дверей спрятал свою будку-лицо в бумаги, стараясь скрыть слабое похрюкивание.

Историчка побагровела и снова грохнула книгой по столу, но класс уже лежал в лежку, и стук книгой не возымел ожидаемого эффекта. Тогда историчка в надежде на помощь посмотрела на психолога. Из всего класса одна девушка даже не повела бровью.

– Пишите, что хотите, – отчеканила психолог, и ее голос не утратил ни на микрон своей титановости. – Отведите душу, ежели кроме психологического опросника вы не можете найти другого объекта для применения своего острословия и чувства юмора. Только помните: в жизни важна любая мелочь. Знаете, как бывает? Вот человек проливает сок на брюки… – легкий недоуменный шепоток по классу, – ну, он, понятное дело, ругается, потом торопливо меняет одежду или, может быть, быстро замывает пятно и проглаживает его утюгом, спешит, поскальзывается на льду, опаздывает на автобус, ждет на морозе следующего, негодует, а потом узнает, что это досадная задержка спасла ему жизнь, поскольку автобус попал в аварию, и все пассажиры погибли, – психолог сделала паузу, чувствуя, что полностью завладела вниманием класса, и понизила голос: – А может быть и наоборот.

Теперь класс наполняла мертвая, почти осязаемая тишина. Даже историчка, кажется, никак не могла поднять челюсть, которую уронила на парту.

– Я вас не запугиваю, не поймите мои слова превратно. Я просто хочу сказать, что порой любая мелочь может иметь серьезные жизненные последствия.

– Это как Аннушка с ее подсолнечным маслом? – вдруг спросила я и сама испугалась невольно вырвавшегося вопроса.

– Совершенно верно, – девушка сузила глаза и посмотрела мне прямо в лицо. – Очень верное сравнение. Помня о значимости каждой мелочи, пишите честно, пишите от души, от сердца. В вашей жизни это может иметь важные последствия. А лично вы, уважаемый…

– Маркин! – подсказал кто-то из задних рядов.

– А вы, уважаемый Маркин, – кивнула благодарно девушка и обратилась к застрельщику балагана. – Можете в работе над анкетой кроме основных задействовать и другие органы… м-м… чувств, коли вам так неймется.

Класс снова грохнул, но уже над Маркиным, который покраснел, что-то невнятно пробурчал и склонил голову над партой, поняв, что в этой словесной баталии его войскам нанесен гораздо больший ущерб, чем противнику, отделавшемуся лишь царапинами от картечи.

Теперь, когда сила и перевес оказались на стороне педагогического коллектива, историчке легко удалось восстановить пошатнувшийся порядок. Класс послушно погрузился в чудный тест, лишь изредка перешептываясь, когда замешательство от вопросов анкеты достигало своего апогея.

Анкета была чудная в прямом смысле этого слова. Вот, например, как вам это, а? Пункт двадцатый:

«Как часто вы видите во сне умерших родственников (других людей)? Какими они вам являются (настроение, вид, ощущение)? Кто из родственников снится чаще?»

Или:

«Ощущали ли вы, находясь в каком-либо помещении или на улице, внезапное и с виду беспричинное изменение температуры, как то: резкое похолодание или напротив резкое повышение температуры?»

И таких вопросов был вагон и маленькая тележка. Вокруг раздавалось задумчивое постукивание ручкой по парте и сосредоточенное пыхтение моих озадаченных одноклассников.

Хм, а действительно интересно, что Маркин напишет в пункте про впечатление от интервьюера? Представила, как он описывает свою эротическую фантазию и поржала про себя. Тайком скосила глаза на листок соседки по парте. Та, отгородившись от меня локтем, что-то быстро строчила. Вытянув шею, подсмотрела десятый пункт. Так. «Интервьюер вызвал у меня ассоциацию с Наташей Ростовой и…» Соседка покосилась на меня и перевернула листок.

Чуть не хмыкнула вслух. Наташа Ростова, значит. А у Маркина не иначе, как Леди Гага будет.

Хм, а мне-то что писать? Разве что… Посмотрела на девушку. Та стояла у окна и задумчиво поглядывала то в окно, то на склоненные головы одноклассников. Какая интересная аура! Но если не дотронуться, толком не поймешь. Подняла руку.

Девушка очнулась, кивнула и подошла ко мне.

– Что такое?

– Я тут не совсем поняла…

Нарочито показываю на какой-то пункт. Уловка срабатывает. Девушка наклоняется ко мне. Тайком прикасаюсь к ней. Потом задеваю рукой ее запястье. Как бы случайно. Ощущения переполняют меня.

Психолог что-то объясняет мне тихим голосом, но я ее уже не слышу, вся во власти своих ощущений. Молча киваю. Девушка отходит от меня.

Поразительно! Первый раз такое встречаю. Ни одного ярко выделенного цвета. Цвета мелькают, сменяя друг друга в стремительном хороводе. От этого аура кажется белой, даже не белой, а сверкающей, ослепительной для глаз. Запах? М-м-м, и не подобрать. Разве есть запах у, скажем, солнца или молнии, у нетоптаного ногами снега, покалывающего глаза мириадами крохотных бликов? Нет. Зато есть ощущение праздника, ощущение свежести и радости. Так бывает весной, когда вдыхаешь насыщенный юной, рвущейся в рост жизнью воздух, и радость просто быть окатывает тебя волной. Так бывает, когда просыпаешься ранним воскресным утром от ворвавшегося в окно непрошенным гостем луча солнца и смотришь в полной тишине еще не проснувшейся квартиры на хоровод золотых пылинок в луче света. Так бывает, когда в деревне услышишь летом на рассвете, как неуверенно пробует голос первая птица, а за ней весь мир вдруг взрывается радостным многоголосьем птичьего мира. Это как… Эмоции переполняли меня.

Но что писать? Вот это? «Пишите искренне, это важно!» – вдруг слышу я снова голос девушки. Колеблюсь буквально секунду и уверено берусь за ручку. Будь что будет, но писать про Наташу Ростову тоже не собираюсь. Это же не сочинение, в конце концов.

Быстро и сумбурно пишу, стараясь не думать об уже написанном, чтобы не сбиться с настроя. Заканчиваю анкету и протягиваю психологу. Не перечитывая, ничего не правя, как будто бросаюсь с разбега в холодную воду. Пусть!

Психолог смотрит, подписана ли анкета, и кладет странички к тоненькой стопке уже готовых. Собираю вещи в сумку и выхожу из класса вслед за счастливчиками, успевшими отстреляться раньше меня. Прощаюсь, киваю «шкафчику», который бросает на меня чуть насмешливый, но доброжелательный взгляд. Закрываю дверь класса и застываю на секунду в пустом коридоре. Вот ведь блин! Чудны дела твои, Господи! Чего только не напридумают!

Хорошо, что этот урок последний. Можно наконец расслабиться и домой пойти. Медленно спускаюсь по ступенькам, еще вся под впечатлением от чудного опросника. Но Маркин… Снова хихикаю. Ай да Маркин, ай да сукин сын! Готова отдать свой грядущий обед – гречку с капустой – за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на его опус, а также на лицо психологини, когда она будет его читать. Кино и немцы! Вздыхаю от невозможности увидеть этот шедевральный кадр, выбрасываю из головы всю сегодняшнюю нелепицу и радостно выбегаю из школы.

ГЛАВА 16. Ксандра. Путевка в жизнь

Когда я вышла из ограды школы на следующий день, меня уже поджидали.

– Ксения! Гладышева!

Я обернулась на незнакомый голос и увидела девушку, которая спешила догнать меня по обледенелой улице. Я подождала, пока она подойдет ко мне.

– Здравствуйте!

Сегодня я ее едва узнала. Куда делась строгая прическа? А костюм? Сегодня психологиня была одета в удобную курточку с капюшоном и джинсы, а волосы свободно лежали на плечах, выбиваясь из-под вязаной шапки.

– Здравствуй, Ксения, – сказала мне психологиня. – Ты сможешь уделить мне полчаса?

Я с подозрением поглядела на нее. Вот ведь чувствовала во всем этом действе какой-то подвох, ведь чувствовала. Слова Маркина невольно всплывают в памяти. Я затравленно озираюсь по сторонам, как будто ожидая, что меня тут же повалят в грязный сугроб, свяжут и повезут, чтобы запереть в какой-нибудь комнатушке с небьющимися стеклами и пружинящими стенами.

– А где ваш… – с языка чуть не срывается «шкафчик», но я вовремя прикусываю бескостного болтуна и заканчиваю, – коллега?

Девушка морщит нос, как будто пытаясь удержаться от смеха.

– Я ему сегодня выходной дала. Он тут третьим лишним будет. В нашу компанию не вписывается.

– А-а, понимаю, – глупо отвечаю я, ничего не понимая, но все же вздыхаю с облегчением: пока, по крайнем мере, этот костолом не будет меня хватать, вязать и в психушку везти.

– Ксюш, мне с тобой посекретничать надо, – доверительным тоном говорит психологиня. – Где бы это поудобней сделать?

Я пожимаю плечами. О чем нам с вами секретничать, тетя? Хотя… На тетю она явно не тянет. Ненамного старше меня самой. Ну, может, ей лет… Но не старше двадцати, двадцати трех уж точно.

– Слушай, – вдруг оживляется девушка. – А давай в кафе пойдем. Посидим, поговорим, чего-нибудь сладенького съедим. Я тебя угощаю, разумеется.

Увидев мое окаменевшее лицо, она тут же с беспокойством уточняет.

– Что-то не так?

Я сурово качаю головой. Вы знаете первое правило бобового клуба? Вот то-то же. Первое правило бедности – никому не говорить о своей бедности. Второе правило… Второе правило – вовремя отдернуть руку, если кто-то вознамерился вложить в нее подаяние. Да, мы нищие, но гордые. И ваши подачки нам не нужны. Мы, если понадобится, и сами можем вас в кафе позвать. Нам просто сейчас недосуг. Нас на приеме ждут. В этом, как его… Ну там, где бордовый ковер на лестнице, где зал сверкает от хрустальных люстр и мраморных полов.

– Мама запрещает мне куда-либо идти с незнакомыми людьми, – строго выговариваю я психологине. – Вы разве не знаете элементарных правил безопасности?

Гордо задираю подбородок. Знай наших! Ишь ты, возомнила тут себя птицей дальнего полета. В кафе она меня, благодетельница хренова, приглашает. А то я без нее сходить не могу. И в кафе, и в ресторан, и вообще…

Психологиня снова морщит нос и на секунду прячет лицо в шарф. Я смотрю на нее с подозрением. Она что, смеется надо мной, что ли? Но девушка уже выныривает из шарфа, и ее лицо безмятежно, как у младенца.

– Извини, Ксения, это я, не подумав, предложила. Мне просто показалось, что ты совсем взрослая – как-никак уже среднюю школу оканчиваешь, поэтому и позвала. Но да, ты, разумеется, права, правил безопасности никто не отменял. Извини, не подумала.

– Я уже взрослая, – снова обидевшись, отвечаю я.

Тоже мне ребенка нашла. Да я уже такая взрослая, как вам и не снилось. Да я…

– К тому же я ведь не с неба свалилась, – уговаривает девушка. – Ты меня уже видела в школе. Какие тут могут быть подозрения на мой счет?

– Никаких…

– Тогда лады?

Психологиня в ожидании согласия молчит, чуть наклонив голову. Внимательно присматриваюсь к ее ауре. Нет, точно не обманывает. Когда врут, глядя в глаза, то… Нет, эта точно не врет. Немного расслабляюсь.

– В кафе не пойду. Но поговорить согласна.

– Вот и прекрасно!

Девушка вдруг расплывается такой улыбкой, что я невольно улыбаюсь в ответ. Вот дал же Бог кому-то обаяние и шарм! Честное слово, даже мне захотелось для этой фифы что-нибудь сделать. Представляю, как мужики от нее дуреют. Дуреют, падают к ногам и в штабеля укладываются. Эх, мне бы хоть малую толику таких природных данных.

– Раз в кафе ты не хочешь, пойдем в сквер? От мороженого ты же не будешь отказываться?

– Не буду, – неуверенно киваю я головой. – Но я его сама куплю.

– Как скажешь.

Иду и вспоминаю, сколько мелочи у меня за подкладку запрятано. В нашей семье только так: учет и контроль каждой копейки. Вот и приходится прятать крохи. Хотела сестренке чупа-чупс купить. Ну да ладно. Иногда и на себя, любимую, можно толику тугриков потратить. Главное, чтобы хватило.

Купив мороженое, присаживаемся на спинку скамейки, как школьницы. В сквере малолюдно. Вороны каркают. Вдалеке слышно, как дворники скребут свежевыпавший снег. Кошусь на психологиню, поедающую мороженое. Вот как ей удается его так эстетично вкушать? Я, что бы ни ела, непременно обтявкаюсь по уши. Из-за того, что отвлеклась, еле успеваю в последний момент поймать языком вытекающую из дырки внизу струйку мороженого и шумно всасываю. От стыда вжимаю голову в плечи. Однако психологиня даже ухом не ведет.

– Ксюш, а ты секреты хранить умеешь? – вдруг спрашивает она тихим голосом.

Застываю с приоткрытым ртом. Смотрю на нее. Похоже, серьезно говорит. Киваю и задеваю мороженое в стаканчике. Торопливо отворачиваюсь и вытираю кончик носа. Краснею.

– Ты знаешь, – доверительным тоном продолжает вещать психологиня, не глядя на меня, – мы ведь к вам в город не для тестов приехали.

– А зачем?

– Понимаешь, у нас с напарником работа особая, необычная.

– Какая работа?

– Работа у меня такая, о которой на каждом углу трубить нельзя, – строго замечает психологиня и наконец поворачивает лицо ко мне.

Вот тебе и поворот сюжета! Сейчас-сейчас! Знаю! Она скажет, что она на секретном задании и шпионов ловит. А один шпион в нашу школу затесался. И она не может его поймать без моей помощи. Yes, yes, yes! Горячая волна воодушевления поднимается и затапливает меня. Разумеется, я не откажусь помочь. Я его разоблачу, ох как разоблачу! Вы же тут все просто так, а я… Я – Ксения Гладышева. И потом меня наградят! Прямо перед школой награду вручат. Какая школа?! Меня в Кремль пригласят, и там сам прези…

– Ну так что, обещаешь все в тайне сохранить? – глядит на меня испытывающе.

Отвечаю преданным взглядом.

– Конечно. Вам подписку о неразглашении подписать?

– Зачем? Мне и твоего честного слова достаточно.

– Да я… Я никому! Клянусь здоровьем… отца, – вовремя вспоминаю я жертву семейного остракизма. А что? Даже если и проговорюсь потом, отцу уже терять нечего. Ему после материнского проклятья и так свой век с повышенным холестерином доживать. Пусть радуется, если проклятье на простату не перекинется.

– Верю, что не выдашь, – с улыбкой говорит разведчица, и я уже начинаю всерьез размышлять над вопросом, что бы такое приличное надеть на прием в Кремль. В голову приходит разве что только бабушкино парадное платье, которое она отложила для своих похорон. Колеблюсь буквально секунду и с сожалением отметаю этот вариант.

– Так что делать-то надо?

– Тебе? А почему ты решила, что тебе надо что-то делать? – девушка смотрит на меня, и я ясно вижу, как ее губы подрагивают, готовые вот-вот изогнуться в улыбке.

Вот тебе раз! А я уже и дырку себе для ордена провертела.

– Так зачем вы меня позвали? Разговоры разговаривать? – надуваюсь я.

– Ага, – бессовестно соглашается девушка. – Я тебе одну историю рассказать хотела. Послушать не откажешься?

Молча киваю головой. Вот так всегда. И в кафе не отвела, и мороженое за свой счет пришлось покупать, а теперь еще и всероссийская слава с пожизненным бесплатным проездом на городском транспорте мимо меня просвистели. Се ля ви. Ну ладно, ладно, вещайте, истории я люблю слушать. Вешайте ваши макаронные изделия, благо уши-то у меня большие и развесистые.

– Работа у нас с напарником необычная, – снова начинает девушка. – Есть такие люди, которые разбираются со странностями всякими.

– Со странностями? – морщу лоб.

– Да, ведь ты не можешь не согласиться, что не все в нашей жизни так просто и очевидно, как описывают в учебниках. Есть уйма вещей, которые лежат за пределами линейных закономерностей. И ладно бы они там лежали и никого не беспокоили. А они таки иногда беспокоят. Людей беспокоят. Пошаливать порой начинают. И всерьез так.

– Они? – непонимающе переспрашиваю я.

– Они, – смотрит на меня строго и веско.

Ну… По мне так, это странность нашего разговора уже превышает всякую линейную… всякое вероятие. Ой! – вдруг пугаюсь я. А вдруг она психованная? Свихнулась на почве анализа своих безумных тестов? Точно! Это ее Маркин так доконал. Подтолкнул к черте. Довел до точки кипения мозгов. Невольно отодвигаюсь подальше. Смотрю: вроде глаза, как у нормальной. Хотя кто ж их разберет? Говорят же, что не существует нормальных, есть только недообследованные.

– И вот в нашей работе, – продолжает психическая, – используются разные нетривиальные методы. А также привлекаются люди, имеющие не совсем обычные способности.

Девушка кидает на меня быстрый взгляд, и я начинаю чувствовать себя неуютно. О чем это она?

– Ты про экстрасенсов ведь слышала? – спрашивает в лоб.

– Да враки это, наверное, – неуверенно говорю я, боясь, что голос выдаст меня, и ерзаю на месте. Что-то как-то холодать начало. Не пора ли нам на зимние квартиры?

– Да нет, Ксения, это все чистая правда, – замечает девушка. – Такие люди есть, и я с некоторыми из них знакома. По работе.

– Ни фига себе, – стараюсь изо всех сил выжать из себя удивление.

– А кроме прочего, нам приходится контактировать с органами.

– Какими… органами?

Этот разговор мне нравится все меньше и меньше, но как прервать его и уйти с гордо поднятой головой, я не знаю.

– Ну, с полицией, например. Не со всей, а лишь с некоторыми конкретными людьми, которых поневоле приходится посвящать в наши секреты.

Да не нужны мне уже ваши секреты. Отпустите душу на покаяние. Робко кошусь на собеседницу. Как там ее историчка назвала? Старательно припоминаю имя. Алевтина? Алиссия? Нет, там что-то попроще было. Александра, кажется. Отчество не помню.

– Мне летом пришлось по работе пересечься с одним очень умным полицейским, – как ни в чем не бывало продолжает Александра. – Его по службе из вашего города в областной центр перекинули. Там мы и столкнулись, когда пришлось одно дело расследовать.

– Какое дело? – спрашиваю чуть ли не шепотом.

Александра хмурится.

– Да нехорошее это дело было. Кровавое. Тебе о нем знать незачем. К счастью, все уже в прошлом. Убийцу поймали и обезвредили. Дело не в этом. Следователя, который вел это дело, звали Вадим Михайлович.

Вздрагиваю и тут же старательно прячу глаза. По спине пробегает озноб.

– Ты его знаешь, Ксюша?

Мягко стелете, уважаемая Александра, но и мы, знаете, тоже не лыком шиты.

– Не, не помню, вряд ли, – отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно безразличнее.

– Странно. А вот он тебя очень хорошо помнит.

Тщательно рассматриваю обтянутые в перчатки пальцы. А сама лихорадочно прикидываю возможности ухода по-английски. Вот, скажем, если я прямо сейчас с места без предупреждения стартану и рвану наперерез через сугроб и заборчик, догонит? А если очень быстро? Потом вспоминаю «шкафчика» и сдуваюсь. Нет, такой, если надо, дверь нашей халупы одной бровью вышибет. И даже глазом не моргнет. Да и адрес мой у них наверняка имеется, подсказывает мне всхлип разума.

– И рассказал мне Вадим Михайлович прелюбопытную историю, – продолжает Александра. – Как одна девочка помогла ему поймать маньяка, жестоко расправившегося с ребенком. Школьница эта сказала ему, что якобы видела, как убийца уходил с места преступления. Однако Вадим Михайлович на человеческой лжи собаку съел. И вранье девочки той сразу же раскусил. Решил проверить и проследил ее путь от школы до гаражей. Подсчитал, сколько времени ей понадобилось бы, чтобы столкнуться там с убийцей. И получилась в результате несостыковочка. Ну никак не могла она на том месте в момент убийства оказаться. Врала та девочка…

Старательно разглядываю следы от рифленой подошвы сапог на снегу. Вот оно, значит, как. Раскусил меня Вадим Михайлович. А я-то, дура, думала, что уболтала его, убедила. Полицейского. Который почище любого психоаналитика в людях разбирается. Вот тебе, Ксюха, щелчок по зазнавшемуся носу. Думала, ты умнее других?

– И что этот полицейский сделал? – едва удается пропищать мне внезапно истончившимся голоском.

– Вадим Михайловича рассудил так. Разумеется, девочка могла с чужих слов рассказывать. Кто-то видел, но сам побоялся признаться. И ее попросил. А могла и специально на невиновного человека наговаривать. Все в жизни бывает. Только вот излагала та девочка так убедительно, с таким жаром, так упирала на то, что уверена в виновности убийцы, что Вадим Михайлович дрогнул. «Такая правда в ее глазах горела, – рассказывал мне следователь, – что я невольно заразился этой уверенностью. Может, сама и не видела, но в том, что убил именно этот человек, была убеждена на все сто поцентов. И я решил ей поверить. Стал подозреваемого проверять. И что вы думаете? Ведь права она оказалась. Действительно, сосед тот, на которого она указала, убийцей оказался». А теперь вопрос…

Ладно, добивайте. Ваша взяла. Хотя могли бы и без барабанной дроби обойтись.

– А вопрос такой, – голос Александры доносится как будто издалека. – Как эта девочка смогла понять, кто убийца?

Я давно уже перестала думать о бегстве. Зачем? Куда? Если даже прошлое догнало меня. Оно поймало меня врасплох, когда я забыла о нем и думать. Сижу, отвернувшись, и смотрю на серую урну с валяющимися вокруг нее окурками. Старательно молчу.

– Я приехала в город по работе, Ксюш, но решила немного задержаться, чтобы найти ответ на этот интригующий вопрос.

– И как? Нашли? – вяло спрашиваю я.

А что тут юлить? Я же уже догадалась, как они меня с этими анкетами обвели вокруг пальца. Я же сама, дура, голову в петлю сунула. Сама расписалась в своей тупости. Вот, оказывается, кто я – самонадеянная дура.

– Ксюша, у тебя уникальный дар. Такой бывает у одного на сотни миллионов.

– Разве? – криво усмехаюсь. – И что с того? Сову мне пришлете из Хогвардса?

– Ну, чего нет, того нет, – разводит руками Александра. – Такому нигде не обучают. Это врожденное. Так что тебе и обычного среднего образования за глаза хватит. А вот как использовать твой дар, это другое дело.

– Не надо меня использовать, – тут же пугаюсь я, и воображение услужливо рисует шокирующие картины: как меня похищают и увозят в тайные лаборатории, где ко мне присоединяют разные датчики, ставят эксперименты и…

– Никто тебя и не собирается использовать, – досадливо машет рукой Александра. – Твое дело, как жить. Можешь растрачивать свой талант втуне, а можешь людям помогать. Как того маньяка помогла вычислить.

– Это чистая случайность была, – говорю на автомате, понимая, что этим уже никого не проведу и не обману.

– Ксения, никто тебя ни в чем убеждать не собирается, – строго говорит Александра. – Твой дар, твоя жизнь, твой выбор и твоя ответственность за него.

– Опять про важность мелочей втирать будете? – потухшим голосом спрашиваю я.

– Какая мелочь, – задумчиво говорит Александра, – увидеть приоткрытую дверь, заглянуть за нее, а потом набраться смелости и заявить об этом в полицию. Какая мелочь, но какой огромный шаг храбрости. Ты сделала правильный выбор и спасла многих людей, которые, смалодушничай ты, струсь и отступи, погибли бы в будущем от руки маньяка. Но ты смогла остановить это чудовище. Ты герой, Ксюша.

– Да ладно вам, – вяло открещиваюсь я, чувствуя тем не менее, как уши становятся горячими.

– А представляешь, сколько еще ты смогла бы сделать? Скольких спасти?

– Да не хочу я никого спасать! – огрызаюсь я. – Я хочу жить нормально. Хочу свою комнату, одежду красивую, питаться нормально. Денег хочу много, чтобы и сестру вытащить с этого дна. Вот что я хочу. А на других мне…

– Плевать?

– Ну пусть не плевать. Но они-то для меня ничего не делают. Почему я должна?

– Да, ты не должна, – тут же соглашается Александра. – Никому и ничего. Но если сама вдруг однажды захочешь?..

– Не захочу, – упрямо говорю я. – Мне и одного раза хватило. Знаете, сколько лет я заснуть от кошмаров не могла? Да мне запах этот тошнотворный повсюду чудился. Снилось, что он лезет ко мне изо всех темных мест. Открою шкаф, а оттуда этот смрад, и руки ко мне тянутся. Или… Да я до сих пор из-за него темноты боюсь.

– Понимаю, – говорит Александра, – поэтому и не настаиваю. Это действительно не всем под силу. Хотя ты сильная.

– Это я – сильная?

– Сильная, сильная. И смелая к тому же. И для людей много чего хорошего сделать сможешь.

– Да чего я смогу-то? – горько усмехаюсь я. – Вы, может, себе вообразили, что я невесть на что способна? Да если хотите знать, я ничего особенного такого и не могу.

– А что ты можешь?

– Что? Ну… ауру у человека прочитать. Понять, какие чувства им в данный момент владеют. Какой он по характеру. Еще могу, взяв в руки предмет, понять, кто его держал в руках. Это если времени почти не прошло с того момента. Еще… Да все, пожалуй.

– Это потрясающе!

Смотрю на неподдельное восхищение в глазах Александры. Что, удивила? Знай наших. Распрямляю спину.

– Ты представляешь, что можно сделать с такими способностями?

Да представляю я, представляю. Я только пока не придумала, как это монетизировать можно. Тру замерзшие руки. Что-то мы засиделись. Смотрю на часы. Мама дорогая! Это столько времени прошло?!

– Что, уже пора тебе? – участливо спрашивает Александра. – Извини, что задержала так сильно.

– Ничего, – фальшиво отвечаю я. Ох, и будет мне от матери, если ужин не успею сготовить. А еще уроки. И прибраться бы неплохо было. Бабушка уже несколько дней в больнице лежит. Так что все на мне.

Мы поднимаемся со скамейки.

– Ксюш, я тебя больше беспокоить не буду. Сама решай, как жить. Никто за тебя дорогу не выберет. Но я почему-то уверена, что ты правильный выбор сделаешь. И по какой бы ты дороге ни пошла, ты не сможешь пройти мимо человеческой беды и горя. Непременно остановишься и подойдешь. И тогда, возможно, применишь свой дар. Но вот о даре своем ты лучше помалкивай. Разные люди есть. Плохих тоже немало. Так что будь осторожней.

– Хорошо. Обещаю.

– И вот еще что…

Александра роется в сумке и достает листок бумаги. Протягивает мне. Вопросительно смотрю на бумажку.

– Это тебе контакты мои. Если помощь потребуется. Ни к чему не обязывает. Сохрани на всякий случай. Как спасительный круг на судне. Висит, висит десяток лет, а потом вдруг, да и пригождается.

Смотрю на бумагу.

– А что за телефон такой странный?

– Это код города. Московский номер. Стационарный. Не поменяется. А это мобильный.

Верчу неуверенно в пальцах.

– Ксюш, ты мне очень понравилась. И я очень хочу, чтобы у тебя все счастливо сложилось. Но если что… Звони. В любое время дня и ночи. Ты мне веришь?

И руку протягивает. Беру руку, и меня снова пронзает то чувство. Смущенно убираю руку, как будто стыдясь своих подозрений. Зачем вы сами с полиграфом обнимаетесь-то? Я и так вам…

– Я вам верю, – говорю.

Убираю бумажку в дальний кармашек сумки. Ладно, сохраню на всякий случай. Убудет от меня, что ли?

– Ну тогда давай прощаться.

Киваю головой и смотрю, как Александра уходит от меня по скверу. Почему-то щемит сердце. Как будто друга потеряла. Но разве можно подружиться за каких-то полчаса? Наверное, нельзя. Тогда почему так одиноко и грустно?

Иду домой и думаю о нашем разговоре. Ловко она меня просчитала и на чистую воду вывела. Вызывает уважение своим нетривиальным подходом к вербовке. А может, и правда к ним податься? Нет. Качаю головой. Ни за что. Конечно, мимо человека в беде не пройду, тут и говорить не о чем. Но не более того. Я хочу простого человеческого счастья. И достатка. Которого у меня никогда не было. Разве я этого не заслуживаю? Еще как заслуживаю. Не меньше других. И я этого добьюсь. Раньше вот не уверена была, а теперь знаю, что у меня все получится. Как будто разговор с Александрой придал мне уверенности в себе. Подарил веру в свои способности. Как там говорилось в старых советских фильмах? Путевка в жизнь? Да, именно она. Александра своим неподдельным восхищением, своей верой в меня подарила путевку в жизнь. И я знаю теперь, что смогу идти дальше. Идти, не боясь, не сомневаясь, не оглядываясь, забыв прошлые обиды и горечи, веря в удачу, веря в счастье, веря в людей. Спасибо вам, Александра. Я пойду вперед. И может… когда-нибудь… однажды… судьба снова столкнет нас. По крайней мере, я буду на это крепко надеяться.

ГЛАВА 17. Михаил. Лестница в прошлое

Михаил совсем запыхался, пока поднялся на пятый этаж Таниного дома. Здание сталинской постройки было всем хорошо: высокие потолки, широкие коридоры, просторные кухни и высокие окна, но такая роскошь, как второй лифт в подъезде, там предусмотрена не была. Сейчас шахта лифта на первом этаже была огорожена щитами, и оттуда доносились голоса рабочих, которые разбирали последствия неожиданной катастрофы, унесшей жизни двоих людей. Было понятно, что как минимум на полгода жильцы были лишены привычного удобства, и вне зависимости от комплекции, здоровья и степени нагруженности продуктами, взбираться им придется вверх на своих двоих.

«Знатная зарядочка! – думал Михаил, останавливаясь на каждом этаже и утирая пот. – Совсем утратил форму. И ведь каждый год уговариваю себя: надо заняться собой, надо ходить в спортзал, но где там… То одно, то другое… А там и жизнь закончится».

Он вдруг вспомнил, как легко бегал по ступеням в молодости. Боже, кажется, что это было лишь вчера! Вчера или в далеком-далеком прошлом? Прошлом, провороненном хмельными июнями, оплаканном июльскими ливнями, отпетом хриплыми голосами осенних ветров и навсегда похороненном стылыми зимними рассветами. Да, пусть так, но все же, все же… оно ведь было?..

…Солнце, заливающее сочно-зеленую бухту, немилосердно жжет плечи. Неужели за сутки сгорел? – морщится Миха. Жилые корпуса «Буревестника», пансионата для студентов и преподавателей университета, раскинулись высоко на горе. Корпуса преподавателей в два раза ближе к морю и пляжу, чем студенческие корпуса. Но никому и в голову не приходит обижаться на такую несправедливость. «Буревестник» в Вишневке! Попасть сюда мечтает каждый студент, но удается далеко не всем. Мише и его однокурснику Ленчику повезло.

Единственный минус пансионата – его легендарная лестница, испокон веков служащая прекрасным тренажером для ног десятков поколений преподавательского и студенческого состава. В лестнице целых 204 ступеньки, даже не так – не ступеньки, а ступенищи! Высокие, каменные! Лестница уходит далеко вверх и время от времени заворачивает, снисходительно даруя для отдыха уютные терраски, на которых можно остановиться, перевести дыхание и полюбоваться темно-синим, масляно блестящим на солнце морем и обрамленной высокими горами бухтой. Июньское солнце палит нещадно, и тень от глянцевых листьев южных деревьев и лиан манит блаженством прохлады. Но с лестницы на пересушенную землю лучше не сходить: обколешься колючками, поцарапаешься сухими ветками. Нет, дорога к дому, то есть своему корпусу, одна: вверх и вверх по лестнице.

– Девчонки, постойте!

Миха с Ленчиком пытаются догнать Марину и ее подругу Ольгу, легко бегущих по ступенькам. Ребята приехали только пару дней назад и еще не привыкли к многоразовым подъемам и спускам, тогда как девчонки здесь уже больше недели и скачут по лестнице с проворством горных коз.

– Давайте, ребята! На обед опоздаем!

Марина останавливается на площадке и смотрит с прищуром сверху вниз на еле ползущих Миху и Ленчика. Ветер обнимает ее, прижимает легкий белый сарафан к животу и бедрам, отчетливо вырисовывая высокую грудь с влажными пятнами из-за неснятого мокрого купальника. Марина прижимает рукой подол, который готов в любой момент взлететь под порывом ветра и чрезмерно заголить аппетитно загорелые ноги. Миха с трудом отрывает глаза от стройных ног девушки и переводит их на лицо Марины. Девушка вздевает милый носик, слегка подрумяненный загаром, и ее серые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, искрятся смехом. Для нее не является секретом впечатление, которое она производит на Миху.

– Девчонки, давайте хоть минуту передохнем! – отчаянно взывает Ленчик, но в ответ ему слышится только задорный смех подруг, которые едва дождавшись ребят, снова принимаются карабкаться вверх по лестнице.

– Миха! – бросает на друга измученный взгляд Ленчик, но Миха только подмигивает ему и устремляется вслед за Мариной. И снова вверх по ступенькам, несмотря на колотящееся сердце, несмотря на мокрую от пота спину – кажется, что и не купались три часа в море, – сквозь зеленое буйство кавказской растительности. Как можно отказаться от этого: идти, погружаясь в сладкую усталость, бороться с искушением поймать рукой и погладить изящные лодыжки в легких босоножках, видеть перед собой танцующую фигурку с мокрыми извивами волос, которые оставляют на белой ткани и на серых камнях сорвавшиеся темные капли. Идти, без стеснения окидывая взглядом упругие формы, иногда ловить насмешливый, но все понимающий взгляд девушки, все вверх и вверх, в звенящий от цикад воздух, среди ароматов цветущих магнолий, как будто поднимаясь вслед за мечтой, вслед за счастьем к хрустальным неведомым вершинам гор…

Михаил досадливо морщится. То вчера давно отзвенело и затихло. Оно давно растеклось по ладоням и врезалось канавками навек неизменных линий жизни, судьбы и любви. Эти тонкие канавки, выйдя из одной точки между большим и указательным пальцем, бесповоротно разбежались в разные стороны, как радиальные линии метро. И нет той силы, которая снова могла бы заставить их пересечься в какой-то немыслимой и нереальной точке пространства.

Мужчина наконец достигает пятого этажа и останавливается перед знакомой дверью. Когда он был тут в последний раз? Да лет пять назад, кажется. В последние годы в тех редкими случаях, когда ему надо было встретиться с Сергеем не по работе, они предпочитали встречаться на нейтральной территории, например, в ресторане. Сергей не звал Михаила домой. Нехотя упоминал какие-то семейные неполадки, в чем-то извинялся, отводил глаза. Михаил не вникал и не настаивал. Жизнь неумолимо разводила и их тоже, переводя дружеские отношения в деловые. А вот сегодня попросил. Надо же! Значит, действительно беспокоится о дочери.

Михаил нажимает звонок и внимательно прислушивается. За дверью тишина. Нет дома? Зря приехал? Он морщится. Потратить час времени на пустое катание по пробкам – это неслыханная роскошь для занятого человека. Михаил снова звонит и снова прислушивается. Но разве что услышишь? По лестнице снуют люди, из шахты лифта слышатся голоса и звуки инструментов. Михаил едва удерживает себя от детского искушения приложить ухо к двери. Глупо, как глупо!

– Таня, ты дома? – не выдерживает мужчина и спрашивает громким голосом.

За дверью тут же раздается скрежет ключа, как будто девочка за дверью только и ждала этих слов, и дверь распахивается.

– Здравствуй, Таня! – говорит Михаил и тут же чувствует удар в сердце.

Боже, как же она похожа! Если бы Михаил не знал, что перед ним дочь Сергея и Марины, он решил бы, что это сама Марина. Та Марина, из его далекого прошлого, может, немного моложе той, но почти та. Те же огромные серые глаза, опушенные длинными ресницами, тот же изящный носик, чуть вздетый в милой заносчивости.

Когда Михаил видел Таню несколько лет назад, она еще пребывала в неопределенно-невзрачном состоянии подростка, состоянии, которое предшествует чудесному преображению в женщину. Но вот – вуаля! – это чудо произошло, и, несмотря на угловатость движений, на такую популярную среди подростков одежду унисекс, прячущую женские выпуклости, под всеми этими не до конца стесанными слоями камня уже видна прекрасная статуя, которой до совершенства осталось всего несколько крошечных ударов резца.

Таня смотрит на Михаила, нахмурив брови и слегка наклонив голову, и в этом милом жесте он снова видит ее – Марину из его далекого прошлого.

– Танечка, ты меня не узнала? Это я, дядя Миша.

Облегчение, которое отобразилось на ее лице, заставляет Михаила улыбнуться.

– Ой! Простите! Конечно же, меня папа предупреждал.

– Пройти можно?

– Да-да, разумеется.

Таня смущается, отступает назад, и Михаил переступает порог квартиры, в которой он давно не был.

– Вы чай будете?

– Не откажусь, – решает Михаил и снимает ботинки.

– Где? В большой комнате?

– Да зачем нам такой официоз? На кухне уютней.

Таня уходит на кухню, и оттуда доносится звон посуды и шуршание пакетов. Помыв руки, Михаил идет знакомым коридором и усаживается на стуле за барной стойкой. Он поглядывает на хлопочущую девочку и ищет в ней теперь уже не сходство, а отличия от матери. Их тоже немало, и его сердце постепенно успокаивается, возвращаясь к привычному ритму.

– Как же ты выросла, как изменилась, – не выдержав, признается он. – Я тебя сто лет не видел.

– Да, я тоже, – легко соглашается Таня без особого сожаления и ставит перед Михаилом чашку дымящегося чая и вазочку с конфетами, печеньем, мармеладом и пастилой.

– Я смотрю, ты тут с голода не пропадаешь, – кивает Михаил с улыбкой на горку сладкого.

– У меня много еды, – пожимает плечами Таня.

Михаил смотрит на замкнутое лицо девочки и не знает, как строить разговор. Да, задал ему Сергей задачу. Вряд ли Таня будет с ним откровенничать, даже если у нее и возникли какие-нибудь девчачьи проблемы. Да и какие проблемы могут быть? Поссорилась с подружками? Помирится. С парнем разругалась? Ну, об этом она точно не расскажет почти не знакомому ей другу отца. И вот что тогда Сергей от него хотел?

– Папа почему-то решил, что у тебя могло что-то приключиться, и попросил навестить, – решает он пойти напролом и пристально вглядывается в лицо девочки.

Таня меняется в лице и бросает на Сергея пронзительный взгляд. Господи, и взгляд такой же, как у Марины! Да, генетика великая вещь, но как же странно видеть одного человека в другом!

– Так у тебя все нормально?

Таня опускает глаза и нервно стучит ложечкой по блюдцу. Не отвечает. Сам черт этих подростков не разберет. Ведь наверняка же какая-нибудь чушь на постном масле.

– У меня все в порядке, – отчеканивает ровным голосом Таня. – Так папе и передайте. Все у меня хорошо.

– Ладно. Так и сделаю.

Разговор не вяжется. Михаил пьет чай и мучительно выискивает темы для разговоров. Но все его попытки разговорить Таню натыкаются на стену… нет, не равнодушия, а чего-то другого… Она как будто не слышит его, прислушиваясь к одной ей ведомым мыслям, но при этом не высказывает ни поспешности, ни желания избавиться от нежданного гостя. Однако через полчаса Михаил сдается. Выполнил просьбу друга, проведал и хватит с него.

– Ну тогда я поехал, Танечка, – говорит он.

Таня пожимает плечами. Провожает гостя до входной двери, стоит, прислонившись плечом к стене коридора, и наблюдает, как Михаил завязывает шнурки ботинок.

– А я вас помню, дядя Миша, – вдруг говорит она без всякой связи с предыдущим.

– Прости. Не понял.

– Я вас помню, – упрямо повторяет Таня. – В детстве. Я тогда совсем маленькой была. Однажды просыпаюсь утром, а рядом с постелью стоит огромная коробка, полная зеленых мандаринов. И кукла в них лежит большая. Я ее потом Соней назвала. А мама и говорит: «Это тебе дядя Миша привез с юга».

Михаил расплывается в улыбке.

– Точно. Было такое. Я тогда в Абхазию в командировку ездил. И привез тебе в подарок мандарины и куклу. Неужели помнишь?

Таня кивает головой. Глаза ее в полумраке горят болезненным блеском. Такой бывает у людей, долго болевших и уставших душой, которых долго качало над черной бездной, перевешивая гири судьбы то в одну, то в другую сторону.

– Дядя Миш…

– Что, моя дорогая?

– Дядя Миш, а вы не скажете, где находилась та квартира, где мы с папой и мамой до переезда сюда жили?

Михаил старательно наклоняется и заново распускает уже завязанный шнурок. Он медлит в попытке придумать ответ, в попытке скрыть свое перекошенное лицо и вспыхнувшую в глазах растерянность.

– Какая квартира, Тань?

– Я помню, – упрямо повторяет девочка, глядя в затылок Михаилу. Он чувствует это по тому, что руки вдруг стали потными, и шнурки скользят, не желая завязываться как надо. – Я помню, что мы жили в другой квартире. У нее окна выходили на институт.

– На институт?

– Да. И когда в институте раздавался звонок, ну, на перемену, я его слышала. А в окно был виден маленький двор с клумбой, и посередине двора огромный тополь и деревянный домик-горка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.