Герман Мелвилл
Обманщик и его маскарад

Глава 1. Глухонемой садится на пароход в Сент-Луисе

На рассвете первого апреля[1] мужчина в кремовом костюме появился на берегу Миссисипи в городе Сент-Луисе, – неожиданно, как Манко Капак на озере Титикака.[2]

Он был светлокожим и белобрысым, с легким пушком на подбородке, и носил белую меховую шапку с длинным ворсистым начесом. У него не было при себе чемодана, саквояжа, ковровой сумки или даже узелка с вещами. Его не сопровождал носильщик. Судя по шепоткам, хихиканью, изумленно поднятым бровям и озадаченным пожатиям плеч, он был чужаком в самом радикальном смысле этого слова.

Не теряя времени, он поднялся на борт современного парохода «Фидель»,[3] готового к отправлению в Нью-Орлеан. Провожаемый взглядами, но никем не приветствуемый, с видом человека, равнодушного к вниманию или невниманию, который следует выбранному пути в гордом одиночестве или в многолюдном городе, он прошел по нижней палубе, пока не достиг плаката рядом с капитанской каютой, где предлагалась награда за поимку загадочного мошенника, якобы недавно приехавшего с Востока, – подлинного гения своей нечестивой профессии. Хотя из текста было не ясно, в чем заключалось его мастерство, там находилось подробное описание его внешности.

Вокруг плаката, словно это была театральная афиша, собралась целая толпа, в том числе определенные кавалеры,[4] чьи взгляды были прикованы к заголовкам, – или, по меньшей мере, пытались разобрать их из-за спин более удачливых зрителей. Между тем, их пальцы проделывали некую таинственную работу, и время от времени кто-либо из этих джентльменов приобретал у продавца денежных поясов одно из этих популярных защитных устройств. Тем временем другой расторопный торговец находившийся в средоточии толпы, успешно распространял истории о жизни Мизана, бандита из Огайо, Муррела, речного пирата на Миссисипи, братьев Харп,[5] известных разбойников из Грин-Ривер в штате Кентукки, и других подобных существ, подвергшихся поголовному истреблению, как стаи хищных волков в некоторых регионах, и почти не оставивших преемников своего дела. Это стало причиной большой радости для всех честных людей, за исключением тех, что имел основания полагать что в тех местах, где истребляли волков, умножалось поголовье лисиц.

Немного помедлив, незнакомец стал проталкиваться через толпу, да так успешно, что вскоре оказался рядом с плакатом. Там он достал маленькую грифельную доску, он начертал на ней несколько слов и поднял ее на уровне плаката, чтобы зрители могли прочитать и то, и другое. Слова были такими:

«Любовь не мыслит зла».

Поскольку ради завоевания своего места рядом с плакатом он проявил определенное упорство и даже некоторую настойчивость вполне безобидного рода, зрители без особого восторга отнеслись к такому посягательству на их внимание. При более внимательном осмотре они не обнаружили никаких знаков должностных полномочий, и даже более того: он выглядел необыкновенно простодушным, что делало его присутствие в это время и в этом месте весьма неуместным, а значит, наводило на мысль, что его надпись тоже не заслуживает внимания. Короче говоря, его приняли за какого-то странного простака, – достаточно безобидного, если бы он держался особняком, но довольно назойливого в своем нынешнем поведении. Поэтому его беспардонно оттолкнули в сторону, причем один из зевак, менее добродушный или более проказливый, чем остальные, ловко нахлобучил меховую шапку ему на лоб. Не поправляя ее, незнакомец молча повернулся, написал новые слова на грифельной доске и поднял ее над головой.

«Любовь долго терпит и милосердствует».[6]

Недовольные его упрямством (как им казалось), зеваки снова оттолкнули его в сторону, на этот раз не без бранных эпитетов и нескольких тычков, которым он не противился. Но, словно наконец отчаявшись в столь трудном мероприятии, где непротивленец стремится утвердить свое присутствие среди агрессивной толпы, незнакомец медленно пошел прочь, хотя изменил свою надпись на следующие слова:

«Любовь все покрывает».

Держа грифельную доску как щит перед собой,[7] посреди недовольных взглядов и насмешек, он медленно расхаживал взад-вперед, и в поворотных точках еще дважды изменил свою надпись:

«Любовь всему верит»,

А потом:

«Любовь никогда не перестает».

Слово «любовь», написанное с самого начала, оставалось неизменным, как левая цифра на печатном бланке, где оставлено место для заполнения даты.

Для некоторых наблюдателей необычное поведение, если не безумие незнакомца подчеркивалось его немотой, – возможно, еще и по контрасту с привычным и разумным порядком вещей, – скажем с присутствием на пароходе брадобрея, чьи владения под курительным салоном и напротив бара располагались через одну дверь от капитанской каюты. Создавалось впечатление, что вся длинная, широкая крытая палуба по обе стороны корабля представляла собой константинопольский торговый пассаж или базар с застекленными витринами, где были представлены всевозможные ремесла, и этот речной брадобрей в фартуке и парчовых туфлях, немного опухший и брюзгливый после сна, открывал свою лавочку и украшал витрину соответствующим образом. С деловитой сноровкой он опустил шторы и без особого внимания к толкучке установил перед входом натяжной клапан, опиравшийся на декоративный железный столбик, а потом отогнал людей еще дальше, когда, взгромоздившись на табурет, повесил на гвозде над входом аляповатую картонную вывеску собственной работы с позолоченной бритвой в исходной позиции для бритья и короткой надписью, какую часто можно видеть у входа в другие лавки, кроме парикмахерских:

«В кредит не обслуживаем».

Хотя сама по себе эта надпись выглядела не менее вызывающей, чем надписи на грифельной доске незнакомца, они не вызвала никакого удивления, насмешек или раздражения. Тем более, она не выставляла автора в виде простака или недалекого человека.

Между тем, человек с грифельной доской продолжал неторопливо расхаживать взад-вперед. Его настойчивость приводила к тому, что некоторые презрительные взгляды сменялись насмешками, некоторые насмешки – толчками, а некоторые толчки – грубыми тычками. Неожиданно, во время одного из поворотов, его громко окликнули двое носильщиков с большим сундуком, а поскольку это не произвело никакого эффекта, они случайно или преднамеренно подтолкнули его в спину своей ношей, едва не опрокинув на землю. Он пошатнулся, издал невнятный стон и выразительными жестами пальцев невольно выдал то обстоятельство, что был не только немым, но и глухим.

Но потом, как будто абсолютно безразличный к недружелюбному приему, он прошел вперед и занял сидячее место на полубаке у подножия лестницы на верхнюю палубу, по которой то и дело поднимались и спускались моряки, занятые своими делами.

Судя по непринужденности, с которой он занял это скромное место, незнакомец был вполне осведомлен о своем положении, а его затруднительный проход по палубе не составил для него большого неудобства; поскольку он не имел багажа, то вполне вероятно, что он собирался высадиться на одном из небольших речных причалов, расположенных в нескольких часах плавания по реке. Но, даже несмотря на это, он как будто явился из очень далеких краев.

Хотя его кремовый костюм не был грязным или засаленным, он выглядел довольно поношенным и нечищеным, словно после долгого странствия из неких отдаленных мест за прериями он давно был лишен такой роскоши, как обычная постель. Его добродушное лицо было изможденным, а после того, как он приобрел сидячее положение, оно все больше приобретало выражение усталой отчужденности и сонливости. Постепенно его одолела дремота; его светловолосая голова склонилась на грудь, тело расслабилось, как у жертвенного агнца, и он неподвижно застыл у подножия лестницы, как снежный сугроб в начале марта, который, подтачиваемый талыми водами в своей белой безмятежности, заставляет фермера чесать в затылке на рассвете, когда он выходит на порог и осматривается по сторонам.

Глава 2. Демонстрирующая, что у разных людей есть разные мнения

«Странный тип»!

«Бедняга»!

«Кто же он такой»?

«Каспар Хаузер».[8]

«Будь я проклят!»

«Необычное лицо».

«Новоявленный пророк из Юты».[9]

«Лицемер!»

«Святая невинность».

«Он что-то затевает».

«Спиритический медиум».

«Просто дурачок».

«Жалкое зрелище».

«Он пытается привлечь к себе интерес».

«Нужно остерегаться его».

«Спит как младенец, а потом, несомненно, будет шарить по карманам у пассажиров».

«Дневное воплощение Эндимиона».[10]

«Беглый преступник, которому больше некуда податься».

«Иаков, дремлющий в Лузе».[11]

Такие комментарии, произнесенные вслух или мысленно членами разношерстной компании, собравшейся на балконе, выступавшем над передней частью верхней палубы, не были засвидетельствованы предыдущими событиями и отражали только умонастроение этих людей.

Между тем, словно заколдованный человек в темной гробнице, пребывая в блаженном неведении об этих сплетнях, глухонемой пассажир продолжал мирно спать, пока судно отправилось в плавание.

Великий судоходный канал Вин-Кин-Чин[12] в Цветущем Царстве местами напоминает Миссисипи, где она свободно и широко протекает между низкими берегами, ровными, как буксирные тропы и увитыми древесными лианами, и несет многопалубные пароходы, ярко разукрашенные и лакированные изнутри, словно императорские джонки.[13]

Изрешеченную двумя ярусами похожих на амбразуры маленьких иллюминаторов высоко над ватерлинией ее белого корпуса, «Фидель» издали можно было принять за побеленный форт на плавучем острове.

Коммерсанты свободно расхаживали по палубам, беседуя друг с другом, в то время как из невидимых недр парохода доносился приглушенный шум голосов, похожий на жужжание в пчелином улье. Широкие променады, куполообразные салоны, длинные галереи, солнечные балконы, служебные коридоры, чертоги для новобрачных, многочисленные роскошные каюты и укромные уголки, напоминавшие потайные отделения в секретере,[14] – здесь было все необходимое для уединения или для привлечения внимания. Аукционисты и фальшивомонетчики с равной легкостью могли заниматься здесь своим ремеслом.

Хотя ее маршрут составлял тысячу двести миль, – из одного климата в другой, от яблок к апельсинам, – как и любой маленький паром, курсирующий между берегами реки, огромная «Фидель» все равно принимала на борт новых пассажиров взамен тех, кто высаживался на берег. Поэтому, хотя она всегда была наполнена незнакомыми людьми, но в каком-то смысле, постоянно заменяла их еще более незнакомыми незнакомцами, подобно тому, как фонтан Рио-де-Жанейро, питаемый ручьями с гор Коковерде, всегда наполняется новой водой, удаляя старую.

Хотя до сих пор, как мы видели, мужчина в кремовом костюме не оставался незамеченным, но, удалившись на покой и продолжая спать, он перестал привлекать к себе внимание, что было не частым благодеянием для него. Любопытная толпа осталась далеко позади, смутно видимая вдали как стайка ласточек на крышах, и внимание пассажиров вскоре было привлечено высокими утесами и обрывами на берегу Миссури[15] или грубовато-добродушными уроженцами штата Миссури и рослыми жителями Кентукки среди толпы на палубах.

После двух-трех небольших остановок мимолетная память о спящем незнакомце улетучилась; вполне возможно, и он сам уже проснулся и сошел на берег. Как это обычно бывает, стечение народа стало разделяться на отдельные группы и в некоторых случаях распадаться на двойки, тройки, четверки и даже на отдельных субъектов, невольно подчиняясь естественному закону, который предписывает растворение пропорционально массе, вплоть до отдельных частиц.

Как и среди пилигримов Чосера или восточных паломников, пересекающих Красное море по направлению к Мекке в месяц Рамадан, здесь хватало разнообразия: коренные жители всех сортов и иностранцы; деловые люди и праздные гуляки; салонные эстеты и провинциальные фермеры; искатели правды и золотоискатели, охотники за славой и охотники за удачей, охотники на бизонов и охотники на пчел, искатели счастья и охотники за наследством а также еще более энергичные охотники на всех этих охотников. Светские дамы в туфлях-лодочках и индейские скво в мокасинах; северные спекулянты и восточные философы; англичане, ирландцы, немцы, шотландцы, датчане; торговцы из Санта-Фе в полосатых пончо и бродвейские щеголи в костюмах из золотой парчи с шейными платками; красивые лодочники из Кентукки и похожие на японцев хлопковые плантаторы с Миссисипи; квакеры в тускло-коричневых холщовых костюмах и американские солдаты в полковых мундирах; модные испанские креолы и старомодные французские евреи; бедные мормонские Лазари и богатые паписты;[16] улыбчивые негры и вожди сиу, напыщенные, как первосвященники; дьяконы и шулеры, суровые баптисты и веселые трудяги из южных штатов, шуты и кающиеся грешники, трезвенники и прожигатели жизни. Одним словом, это был птичий парламент, конгресс Анахарсиса Клоотса,[17] состоявший из паломников, всевозможных представителей человеческого рода.

Как сосны, буки, березы, ясени, липы, ели, и клены переплетаются кронами в мире природы, так и эти смертные смешивались в разнообразии лиц и одежд. Татарская живописность; некая языческая непринужденность и самонадеянность. Здесь царил бесшабашный, предприимчивый и объединяющий дух Запада, чьим воплощением служит сама Миссисипи, объединяющая реки и ручьи из самых дальних и противоположных краев и беспорядочно несущая их воды в одном всеобщем и уверенном потоке.

Глава 3. Где появляются разнообразные персонажи

Не самым привлекательным зрелищем в носовой части парохода какое-то время был гротескный чернокожий калека в подпоясанных бечевой лохмотьях и со старым тамбурином в руке, похожим на угольное сито. Из-за какого-то ножного увечья его рост не превышал холки ньюфаундленского пса; его короткие курчавые волосы и добродушное, честное лицо терлись о бедра проходивших мимо людей, когда он поворачивался, чтобы побрести туда или сюда, изображая музыкальные номера, вызывавшие улыбку даже на самых серьезных физиономиях. Любопытно было наблюдать за ним, ибо, несмотря на свое уродство, нищету и бездомность, он жизнерадостно сносил свои тяготы, пробуждая веселье в сердцах некоторых зевак, чьи кошельки, дома и прочие владения, в том числе здоровые конечности, не доставляли им никакой радости.

– Как тебя зовут, старина? – осведомился краснолицый гуртовщик, положив большую багровую ладонь на курчавую голову калеки, как будто она была рулевым веслом.

– Меня зовут Черной Гинеей, сэр.

– И кто твой хозяин, Гинея?

– Ох, сэр, я пес без хозяина.

– Бездомный пес, а? Ну, тогда мне тебя жаль, Гинея. Псам тяжело живется без хозяев.

– Правда, сэр, ваша правда. Но посмотрите на эти ноги, сэр, – видите? Какому джентльмену нужны такие ноги?

– Но где же ты живешь?

– Повсюду вдоль берега, сэр, где придется. Братишку на пристани собираюсь повидать, а так все больше в городе.

– В Сент-Луисе, да? И где ты спишь по ночам?

– На полу у доброго пекаря, сэр.

– У пекаря? Что за пекарь, интересно, печет такие черные сухари в своей печи вместе с со славными белыми булками? И кто этот милосердный пекарь?

– Да вот он, – с широкой улыбкой ответил калека и поднял свой тамбурин над головой.

– Это солнце, да?

– Точно так, сэр. В городе сей добрый пекарь греет камни для старого негра, когда он спит на мостовой по ночам.

– Но только летом, старина, только летом. Как же насчет зимы, когда холодные казаки звенят своими стременами да сбруями? Как насчет зимы, старина?

– Тогда бедный старый негр трясется и дрожит от холода, сэр. Ох, сэр, уж лучше не говорите о зиме! – содрогнувшись, добавил он и побрел в глубину толпы, как подмерзший черный барашек, ищущий уютного лежбища в средоточии белого стада.

Ему перепало совсем немного монет, и менее обходительные пассажиры, привыкшие к его странному облику, уже начали отворачиваться от него, когда негр внезапно оживил их первоначальный интерес, случайно или по умыслу, взывавшему одновременно к состраданию и разнообразию, поднялся на своих искалеченных ногах и принял собачью позу. Короче говоря, теперь он изображал собаку и стал вести себя подобно дружелюбному псу. По-прежнему шаркая среди толпы, теперь он то и дело останавливался, запрокидывал голову и разевал рот, как слон, которому кидают яблоки в зверинце. Люди расступались перед ним и наблюдали за причудливой игрой, где рот калеки служил одновременно мишенью и кошельком, когда он ловил монетки на лету и сопровождал каждую удачную попытку трескучим бравурным пассажем на тамбурине. Собирать подаяния – утомительная задача, а обязанность выглядеть радостным и благодарным во время этого испытания еще тяжелее, но, каковы бы ни были его подлинные чувства, он глотал монетки, одну за другой отправляя их в пищевод. При этом он почти всегда улыбался и лишь дважды поморщился, когда некоторые монеты, брошенные наиболее игривыми жертвователями, попадали ему по зубам, – впрочем, это досадное неудобство объяснялось тем обстоятельством, что вышеупомянутые монеты оказывались пуговицами.

В продолжение этой игры в подаяние, хромой, косоглазый и угрюмый индивидуум с постным лицом, – возможно, отставной таможенный чиновник, который, неожиданно лишившись средств к приятному существованию, вознамерившийся отомстить правительству и человечеству в целом за свою убогую жизнь ненавистью либо подозрением ко всем и вся, – этот жалкий бедняга, исподтишка наблюдавший за негром, заворчал о том, что его уродство, мол, есть обычное надувательство с целью наживы, чем вылил ушат холодной воды на добродушные забавы игроков, бросавших монетки.

Но, поскольку эти подозрения исходили от человека, который сам ковылял на деревянной ноге, его слова не произвели впечатления на присутствующих. То обстоятельство, что калеки более всех остальных должны дружелюбно относиться друг к другу, – или, по крайней мере, воздерживаться от ядовитых замечаний в адрес товарищей по несчастью, – не приходило в голову веселой компании.

Между тем, лицо негра, ранее преисполненное терпеливого добродушия, приобрело унылое и даже страдальческое выражение. Осознание физического уничижения по сравнению с надлежащим человеческим достоинством придало ему вид пассивной и безнадежной мольбы, как будто инстинкт подсказывал, что правда или неправда не имеют особого отношения к настроению, которому могут поддаться высшие умы.

Но интуиция, подкрепленная опытом, все же является учителем под покровами рассудка, который сам утверждает суровыми словами Лисандра, после того, как чары Пака сделали из него провидца:

«Ведь у рассудка воля в подчиненье».[18]

Поэтому, хотя люди и могут внезапно менять свое предрасположение, это чаще происходит не от своеволия, но от прояснения рассудка, как в это было в случае Лисандра.

Тем не менее, они начали внимательнее приглядываться к негру. Тогда, расхрабрившись от этого свидетельства действенности его слов, человек с деревянной ногой захромал к негру и с видом церковного сторожа, обличающего самозванца, сорвал с него лохмотья и оттолкнул в сторону; но тут он был остановлен ропотом толпы, проявившей неожиданное сочувствие к бедному малому, против которого они совсем недавно ополчились. Поэтому хромой был вынужден удалиться, в то время как остальные, обнаружившие себя единственными судьями в данном вопросе, не могли удержаться от возможности исполнить эту роль, – не потому, что одной из людских слабостей является удовольствие решать судьбу человека на скамье подсудимых, каковым несомненно был этот несчастный негр, но потому, что человеческое восприятие странно обостряется, когда вместо того, чтобы стоять и смотреть, как предполагаемый злодей терпит жестокие нападки судебного чиновника, толпа внезапно сама желает выступить в роли судей. В Арканзасе законный суд однажды признал человека убийцей, но люди сочли такой приговор несправедливым и спасли его ради того, чтобы он предстал перед их собственным судом. Но получилось так, что они сочли его даже более виновным, чем законный суд, и вынесли смертный приговор; так что виселица стала воистину предостерегающим зрелищем – человека, повесили его же друзья.

Но здешняя публика даже отдаленно не дошла до таких крайностей, удовлетворившись ненавязчивыми и тактичными вопросами; в том числе, они спросили негра, есть ли у него документальное доказательство или хотя бы простая бумага с его описанием, которая могла бы подтвердить, что его плачевное состояние не является фальшивым.

– Нет, нет, у бедного старого негра нету никаких ценных бумаг! – причитал он.

– Но есть ли кто-нибудь, кто может замолвить за тебя доброе слово? – произнес человек, недавно подошедший сзади: молодой священник епископальной церкви в длинном черном сюртуке, облегавшем его фигуру. Он был невысоким, но величавым, с ясным лицом и голубыми глазами; его облик дышал простодушием, мягкостью и здравомыслием.

– Ох, да, да, джентльмен! – с готовностью отозвался бедняга, как будто его память, замороженная немилосердным отношением, вдруг оттаяла при первом ласковом слове. – Да, да, на борту есть очень славный и добрый джентльмен с траурной повязкой; и джентльмен в сером костюме с белым галстуком, который все про меня знает; и джентльмен с большой книгой; и джентльмен в желтом жилете; и джентльмен с латунной табличкой; и джентльмен в фиолетовом халате; и джентльмен вроде солдата, и еще много хороших, добрых, честных джентльменов, которые знают меня и будут говорить за меня, благослови их Господь; и еще один, кто знает бедного старого негра не хуже меня самого, благослови его Господь![19] Найдите, найдите их, – горячо добавил он. – Найдите их поскорее, и убедитесь, что бедный старый негр достоин доверия всех этих добрых джентльменов.

– Но как мы найдем всех этих людей в такой толпе? – спросил наблюдатель, стоявший рядом с зонтиком в руке. Это был человек средних лет, судя по виду, сельский торговец, чья естественная симпатия заметно поумерилась из-за неестественной враждебности отставного таможенного чиновника.

– Где мы найдем их? – с легкой укоризной отозвался молодой священник епископальной церкви, – Для начала я пойду и найду хотя бы одного, – поспешно добавил он и удалился, верный своему слову.

– Напрасная затея! – прокаркал хромой, который снова приблизился к ним. – Не верьте, что на борту найдется хоть одна живая душа, знакомая с ним. Откуда у такого попрошайки могла бы найтись целая куча добрых друзей? Он может быстро ходить, если попробует; он может ходить быстрее меня, но врет еще быстрее. Это какой-то белый прощелыга, скрюченный и перекрашенный под чернокожего. Мошенник, как и все его приятели.

– Разве вы лишены сострадания, друг мой? – сдержанный тон методистского пастора, подошедшего к ним, разительно отличался от его непокорного вида: это был высокий и мускулистый уроженец Тенесси с пылкой душой, который во время войны с Мексикой вызвался служить капелланом в добровольческом стрелковом полку.

– Сострадание – это одно, а правда – другое, – возразил хромой. – Я утверждаю, что он мошенник.

– Но почему бы, друг мой, не проявить хотя бы небольшое снисхождение к этому бедняге? – спросил воинственный методист, которому было все труднее сохранять миролюбивый тон по отношению к человеку, чья грубость выглядела совершенно неоправданной. – Он похож на честного малого, не так ли?

– Внешность – это одно, а факты – другое, – упрямо отрезал хромой. – Что до ваших толкований, какое снисхождение можно проявить к мошеннику, если он дурит головы честным людям?

– Не будьте колючим, как чертополох, – настаивал методист, начинавший терять терпение, – Милосердие, друг мой, милосердие!

– Пошли бы вы на небеса вместе с вашим милосердием! – злобно огрызнулся хромой. – Здесь, на земле, подлинное милосердие увядает, а ложное милосердие процветает. Милосердному глупцу хватает милосердия принимать поцелуй предателя,[20] а милосердный подлец дает милосердные показания в пользу своего товарища на скамье подсудимых.

– Поистине, друг мой, – отозвался статный методист, с большим трудом сдерживавший закипающее раздражение, – поистине, вы забываетесь. Попробуйте это на себе, – продолжал он с внешним спокойствием, хотя его голос подрагивал от сдерживаемых чувств. – Допустим, я не проявлю милосердия в суждении о вашем характере по словам, которые я слышу от вас; как вы думаете, что за отвратительным и безжалостным человеком вы предстанете в моем мнении?

– Без сомнения, я предстану неким безжалостным человеком, который потерял свое благочестие, – примерно так же, как обманщик утрачивает свою честность, – с ухмылкой ответил тот.

– И каково это, друг мой? – поинтересовался методист, все еще сдерживавший в себе Адамово искушение, словно мастиффа за ошейник. – Вы сеете сомнения на пустом месте.

– Не берите в голову, – все та же ухмылка. – Но лошади не более добродетельны, чем люди добры; и при близком рассмотрении вы со временем обнаружите, что некоторые вещи заразительны. Когда вы покажете мне добродетельного плута, я назову вас великодушным мудрецом.

– Это какая-то инсинуация.

– Вы тем больший глупец, если озадачены ею.

– Негодяй! – воскликнул пастор, чье раздражение наконец прорвалось наружу. – Безбожный негодяй! Если бы милосердие не сдерживало меня, я бы назвал тебя теми словами, которых ты заслуживаешь!

– В самом деле? – с наглой усмешкой.

– Да, и я научу тебя милосердию на этом самом месте! – воскликнул взбешенный методист, внезапно схвативший своего несносного оппонента за воротник его ветхого сюртука и энергично встряхнувший его, так что его деревяшка застучала по палубе, словно фут-блок.[21] – Ты принял меня за мирную овцу, а? Жалкий трус, ты думал, что можешь невозбранно оскорблять христианскую веру? Сейчас увидишь, как сильно ты заблуждался! – добавил он, сопроводив свои слова еще одной мощной встряской.

– Хорошо сказано, и еще лучше сделано, о церковь воинствующая! – крикнул кто-то.

– Белая манишка против всего мира! – крикнул другой.

– Браво, браво! – раздался целый хор голосов, с энтузиазмом приявших сторону решительного защитника веры.

– Глупцы! – выкрикнул человек с деревянной ногой, вывернувшийся из пасторской хватки и возбужденно повернувшийся к толпе. – Вы стадо глупцов, ведомое этим капитаном глупцов на корабле дураков![22]

С подобными восклицаниями, сопровождаемыми праздными угрозами в адрес своего увещевателя, эта жертва заслуженного правосудия заковыляла прочь, словно гнушаясь продолжения дискуссии с таким презренным сбродом. Но его презрение было с лихвой возмещено свистом и шиканьем собравшихся на палубе, а храбрый методист, удовлетворенный своей отповедью, был слишком великодушен, чтобы присоединиться к ним, не говоря уже о более высоких душевных побуждениях. Он лишь промолвил, махнув рукой в сторону удалявшегося диссидента:

– То что он хромает на одной ноге, символизирует его однобокое представление о человечности.

– Можете верить этому раскрашенному фигляру, – огрызнулся хромой с безопасного расстояния и указал на чернокожего калеку. – Но реванш будет за мной!

– Но мы не собираемся верить ему! – крикнул кто-то.

– Оно и к лучшему. Послушайте-ка, – обратился он к методисту. – Вот вы обозвали меня колючим чертополохом, да еще и сеятелем сомнений. Вы растрясли меня, и теперь эти семена рассеялись среди вас, и многие из них прорастут. А когда семя прорастает, вы срезаете молодой чертополох, но он прорастает снова, не так ли? Осмелюсь предположить, что когда ваши фермы зарастут моим чертополохом, вам придется покинуть их!

– Что он несет? – недоуменно спросил сельский торговец.

– Не обращайте внимания на вой побитого волка, – сказал методист. Уныние и раздражительность – рахитичные отпрыски дурного и неверующего сердца; оно доводит его до безумия. Думаю, он по своей натуре человек беспринципный. Ах, друзья мои, – он вскинул руки и повысил голос, словно находился на кафедре. – Ах, возлюбленные мои, пусть унылый фарс этого нечестивца послужит предостережением для нас. Давайте же извлечем полезный урок: если сначала нам нужно молиться о том, чтобы доверять Провидению, потом нужно молиться о доверии к нашим собратьям. Мне случалось бывать в сумасшедших домах, где полно трагичных безумцев, и там я видел конец подозрительности. Циник, в своем угрюмом безумии, много лет ворчащий в своем углу, словно живое пугало, время от времени получает в ответ на свои тирады судорожную гримасу идиота из противоположного угла.

– Что за блестящий пример! – прошептал кто-то.

– Он мог бы смутить самого Тимона,[23] – последовал ответ.

– Ох, добрые джентльмены, неужто вы не доверяете бедному старому негру? – простонал вернувшийся калека, который во время предыдущей сцены тревожно убрел прочь на своих обрубках.

– Доверять тебе? – откликнулся шептун, резко сменивший тон, когда повернулся к нему. – Это мы еще посмотрим.

– Вот что я тебе скажу, негр, – сходным тоном сказал тот, кто ответил шептуну. – Тот невежа, – он указал на ковылявшего человека с деревянной ногой, – тот грубиян, конечно, несносный малый, и я не хочу быть похожим на него. Но это еще не значит, что ты сам не можешь оказаться Джеком-пройдохой.

– Значит, не доверяете бедному старому негру?

– Прежде чем оказать тебе доверие, мы подождем известий от доброго джентльмена, который заступился за тебя и отправился поискать кого-то из твоих друзей, – сказал третий мужчина.

– В таком случае, весьма вероятно, что мы прождем здесь до самого Рождества, – вмешался четвертый пассажир. – Не стоит удивляться, если мы больше не увидим этого доброго джентльмена. После тщетных поисков он может решить, что его выставили дураком, и не вернется к нам со стыда. Признаться, и сам начинаю испытывать сомнения насчет этого калеки. В нем есть что-то подозрительное, поверьте мне на слово.

Негр снова заскулил, и отвернувшись в отчаянии от последнего оратора, умоляющим жестом ухватил методистского пастора за рукав его сюртука. Но перемена произошла и с этим доселе пылким заступником. С нерешительным и обеспокоенным видом он молча смотрел на просителя, первоначальное инстинктивное недоверие к которому, поколебленное недавней перепалкой, теперь возродилось и даже умножилось среди присутствующих на палубе.

– Никто не верит бедному старому негру, – снова запричитал калека, отпустив рукав методиста и натужно развернувшись кругом.

– Нет, мой бедный малый, я тебе верю, – воскликнул уже упомянутый сельский торговец, для которого мольбы негра, который так жалобно следовал за безжалостными, показались настолько человечными, что решили дело в его пользу. – и вот доказательство моего доверия.

С этими словами он убрал зонтик под мышку, запустил руку в карман, достал кошелек и вместе с ним случайно выронил свою визитную карточку, упавшую на палубу.

– Держи, бедняга, – сказал он и протянул полдоллара.

Лицо калеки, не менее тронутого добротой, чем щедрым подаянием, просияло как начищенная медная сковородка, и он принял монетку, прошаркав чуть ближе, причем его кожаная культя как бы неосознанно наступила на визитную карточку и прикрыла ее.

Благодеяние торговца, совершенное вопреки общему настроению, не обошлось без определенного неодобрения толпы, поскольку его поступок каким-то образом был воспринят как укор присутствующим. Люди еще упорнее стали возвышать голоса против негра, а он снова принялся повторять свои жалобы, перечисляя все новых друзей, готовых добровольно выступить в его поддержку, если кто-то найдет их.

– Почему бы тебе самому не найти их? – мрачно осведомился боцман.

– Как мне самому найти их? Друзья бедного безногого калеки должны прийти к нему. О, где же самый добрый друг бедного негра, человек с траурной повязкой?

В этот момент стюард прозвонил в корабельный колокол и объявил, что пассажиры, не получившие билеты, должны явиться в кают-компанию. После этого толпа вокруг темнокожего калеки быстро рассеялась, и вскоре он одиноко побрел прочь, – возможно, по тому же самому делу, что и остальные.

Глава 4. Обновление старого

– Как поживаете, мистер Робертс?

– А?

– Вы не знаете меня?

– Определенно, нет.

Толпа собравшаяся перед капитанской кают-компанией, вскоре растаяла, и вышеупомянутая встреча произошла в одной из галерей на корме судна. Первым заговорил мужчина респектабельной внешности в черных одеждах и с длинной лентой траурного крепа на шляпе,[24] обратившись к уже известному нам сельскому торговцу с фамильярностью старого знакомого.

– Возможно ли, мой дорогой сэр, что вы не запомнили меня? – спросил незнакомец в трауре. – Я же прекрасно помню ваше лицо, как будто прошло полчаса, а не полвека после нашей предыдущей встречи. Сейчас вы припоминаете меня? Посмотрите поближе.

– Признаться, я в замешательстве, – ответил тот, неподдельно изумленный. – Богом клянусь, сэр, я и впрямь не знаю вас! Но подождите, подождите, – поспешно добавил он, рассматривая траурный креп на шляпе незнакомца. – Сдается мне, хотя я не имею удовольствия быть лично знакомым с вами, однако совершенно уверен, что, по крайней мере, недавно слышал о вас, – да, совсем недавно. Бедный негр на палубе говорил о вас, наряду с другими, кого он называл своими друзьями.

– Ах, этот калека. Несчастный малый, но я хорошо знаком с ним. Меня нашли, и я сказал все, что мог сказать в его пользу. Думаю, я успокоил их недоверчивость. Между прочим, сэр, – добавил он, – позвольте спросить, могут ли жизненные обстоятельства одного человека, – сколь угодно скромные, – обращающегося за рекомендацией другого человека, – сколь угодно сокрушенного утратой, – в большей или меньшей мере свидетельствовать о моральных достоинствах последнего?

Добросердечный торговец был озадачен таким вопросом.

– Вы до сих пор не припоминаете мое лицо?

– Вынужден признаться, что нет, несмотря на все усилия, – последовал неохотный, но откровенный ответ.

– Возможно ли, что я так сильно изменился? Посмотрите на меня. Или это я ошибся? Вы – Генри Робертс, коммивояжер из Уилинга в Пеннсильвании? Пожалуйста, если вы пользуетесь рекламой или визитными карточками, и по случаю у вас есть то или другое, просто посмотрите и скажите, тот ли вы человек, за которого я вас принимаю.

– Полагаю, мне известно, кто я такой, – с некоторой обидой сказал торговец.

– Однако некоторые считают, что самопознание, или знание о себе – не такое уж простое дело. Кто знает, мой дорогой сэр, не принимали ли вы себя иногда за кого-то еще? Случаются и более странные вещи.

Торговец уставился на него.

– Если перейти к частностям, мой дорогой сэр, мы познакомились лет шесть назад в конторе «Брэйд Бразерс и Компания». Я тогда путешествовал по делам Филадельфийской торговой палаты. Как вы помните, старший Брэйд познакомил нас; последовала короткая деловая беседа, а потом вы самым решительным образом пригласили меня к себе домой на семейное чаепитие. Разве вы забыли об урне с прахом, о том, что я сказал о Шарлотте Вертера, о хлебе с маслом, и о вашей превосходной истории насчет большой буханки?[25] С тех пор я, наверное, сто раз смеялся над ней. По крайней мере, вы должны были запомнить мое имя: Рингмен, Джон Рингмен.

– Приглашение на чай? Большая буханка? Рингмен? Ринг…

– Ах, сэр, – это было сказано с грустной улыбкой. – Не стоит так повторяться. Вижу, у вас ненадежная память, мистер Робертс, но вы можете доверять моей крепкой памяти.

– Что ж, по правде сказать, моя память не из лучших, – признался торговец. – Но все же, я… – он озадаченно замолчал.

– О, сэр, достаточно того, что я уже сказал. Не сомневайтесь, что мы хорошо знакомы.

– Но я… мне не нравится, что это противоречит моим воспоминаниям. Я…

– Понимаю, понимаю; это изгладилось с восковой таблички. Но скажите, сэр, – с внезапным воодушевлением, – не случилось ли вам около шести лет назад получить травму головы? Такие случаи часто приводят у удивительным эффектам. Человек утрачивает память не только о событиях, последовавших за травмой в течение того или иного времени, но и каким-то странным образом целиком и полностью забывает о событиях, непосредственно предшествовавших ей. Иными словами, его разум функционировал нормально и был вполне способен запечатлевать текущие события в памяти, но увы, травма полностью изгладила эти воспоминания.

Первоначальное недоумение торговца вскоре прошло, и он слушал собеседника с возрастающим интересом. Тот продолжал:

– Когда я был мальчишкой, меня лягнула лошадь, и я долго пролежал без чувств. Но когда я пришел себя, в моей памяти открылся зияющий пробел. Я совершенно не помнил, как оказался возле лошади, что это была за лошадь, где это произошло, да и существовала ли эта лошадь на самом деле, или случилось что-то другое. Знанием этих подробностей я обязан исключительно моим друзьям, чьим словам я безусловно доверяю, – да и с какой стати они стали бы обманывать меня? Как видите, сэр, наш разум весьма пластичен; но образам, пластично внедренным в него, требуется некоторое время, чтобы затвердеть и оставить четкий отпечаток, иначе досадная случайность, о которой я рассказал, может стереть эти образы, как если бы их никогда не существовало. Мы – всего лишь гончарная глина, сэр, как сказано в одной хорошей книге, – вялая и податливая глина.[26] Но довольно философствований. Скажите, выпадало ли вам несчастье получить сотрясение мозга в тот период, о котором я упоминал? В таком случае, я с радостью заполню пробел в вашей памяти более подробным описанием обстоятельств нашего знакомства.

Торговец с неослабным вниманием выслушал этот рассказ. После некоторого колебания, сопровождаемого было подозрительностью, он признался, что хотя в указанное время не получал никаких травм подобного рода, но слег с воспалением мозга и довольно долго находился в беспамятстве.

– Вот видите, сэр! – энергично воскликнул незнакомец. – Я не вполне ошибся. Симптомы воспаления мозга все объясняют.

– Да, но…

– Прошу прощения, мистер Робертс, – вежливо перебил незнакомец. – У меня мало времени, и я должен сообщить вам нечто личное и особенное. Позвольте мне это сделать.

Как добропорядочный человек, мистер Робертс был вынужден согласиться, и они тихо отошли в более уединенное место, причем манеры человека с траурным крепом вдруг приобрели почти болезненную серьезность. Его лицо исказилось; казалось он боролся с какой-то мучительной необходимостью. Дважды он пытался заговорит, но слова застревали у него в горле. Его спутник с нескрываемым удивлением ожидал, что будет дальше. Наконец, он с усилием овладел своими чувствами и сдержанно сказал:

– Насколько я помню, вы масон, мистер Робертс?

– Да.

Отвлекшись на мгновение, словно чтобы окончательно прийти в себя, незнакомец взял собеседника за руку.

– И разве вы не одолжите брату шиллинг, если ему понадобятся деньги?

Торговец вздрогнул и немного отпрянул в сторону, готовый к отступлению.

– Ах, мистер Робертс, надеюсь, вы не из тех бизнесменов, которые предпочитают не иметь никаких дел с обездоленными людьми. Ради всего святого, не оставляйте меня одного. У меня на сердце много всего накопилось, и вот, – я оказался в прискорбных обстоятельствах среди совершенно незнакомых людей! Мне нужен друг, которому я могу доверять. Ваше лицо, мистер Робертс, было первым знакомым лицом, которое я видел за много недель.

Этот бурный всплеск чувств так резко контрастировал с окружающим пейзажем, что торговец, не привыкший к подобной невоздержанности, тем не менее был тронут словами собеседника. Тот, в свою очередь, резюмировал:

– Не стоит и говорить, сэр, что необходимость сопровождать возобновление нашего знакомства такими речами глубоко ранит мою душу. Я понимаю, что поставил под угрозу ваше доброе мнение обо мне. Но я ничего не могу поделать; необходимость не ведает закона и не признает риска. Мы оба масоны, сэр, и это сближает нас. Я расскажу вам свою историю.

Он начал свой рассказ низким, приглушенным голосом. Судя по выражению лица его слушателя, история представляла необыкновенный интерес и изобиловала невзгодами, от которых не могла уберечь никакая прозорливость, энергичность, принципиальность, одаренность или благочестие.

С каждым следующим откровением сочувствие слушателя возрастало. Оно не было сентиментальной жалостью. По мере продолжения истории он достал из своего бумажника банкноту, а через некоторое время, после еще более сокрушенного признания, поменял ее на другую банкноту, – вероятно, более высокого достоинства. Когда рассказ был завершен, он протянул деньги незнакомцу, старательно делая вид, что это вовсе не подаяние; в свою очередь, тот положил купюру в карман, старательно изображая, что он не воспринимает это как подаяние.

После того, как незнакомец получил деньги, его манеры приобрели характер благовоспитанной сдержанности, которая, с учетом недавних обстоятельств, казалась едва ли не отчужденностью. После нескольких фраз, уже не таких пылких, но достаточно уместных, он попрощался и откланялся с видом независимого человека, смирившегося со своим положением, как будто бремя нищеты не могло сломить его самоуважение, а глубокая благодарность не могла унизить джентльмена.

Он еще не скрылся из виду, когда остановился и погрузился в раздумье, а потом торопливым шагом вернулся в торговцу.

– Я только что вспомнил, что президент, он же трансфер-агент[27] угольной компании «Блэк Рэпидс», находится на борту этого парохода, а поскольку он был вызван судебной повесткой как свидетель по делу об акциях, которое готовится к слушанию в Кентукки, то трансфертный реестр у него при себе. Месяц назад, после паники, раздутой хитроумными алармистами, некоторые недоверчивые акционеры стали распродавать свои паи. Для противодействия их козням угольная компания, оповещенная об этой схеме, выкупила эти акции, так что моментальная паника улеглась, а ее подстрекатели ничего не приобрели. Теперь, насколько я слышал, компания готова перераспределить эти акции, а поскольку она приобрела их по заниженной цене, то теперь будет продавать по номиналу, хотя до начала паники эти бумаги стоили гораздо больше. То, что готовность компании еще не была предана огласке, подтверждается тем обстоятельством, что акции по-прежнему числятся в трансфертном реестре на балансе компании. Это предоставляет редкую возможность капиталовложения для человека со средствами. Поскольку паника с каждым днем успокаивается, становится все яснее, как и когда она возникла. Скоро уверенность восстановится с лихвой, и курс акций поднимется еще выше, чем до падения; акционеры поверят, что им можно не опасаться повторного кризиса.[28]

Торговец, слушавший эту речь с любопытством, а потом и с живейшим интересом, ответил, что он уже некоторое время знает об этой компании от друзей, но ему не известно и последних флуктуациях на бирже. Он также добавил, что не является биржевым спекулянтом и до сих пор избегал иметь дело с любого рода акциями, но в данном случае у него действительно возникло искушение.

– Скажите, пожалуйста, – обратился он к незнакомцу в трауре. – Как вы думаете, можно ли будет заключить сделку с трансфер-агентом прямо на борту? Вы знакомы с ним?

– Лично я, нет. Мне довелось слышать, что он числится среди пассажиров. Что касается остального, несмотря на неформальную обстановку, этот джентльмен, вероятно, не будет возражать против небольшой сделки на борту. Как известно, на Миссисипи бизнес не такой церемонный, как в восточных штатах.

– И то правда, – отозвался торговец, задумчиво опустивший свой взгляд. Потом он вскинул голову и недоверчиво произнес:

– Действительно, это выглядит как редкая возможность; но почему вы сами не ухватились за нее, когда узнали об этом? Я имею в виду, для себя?

– Я?.. Если бы я только мог!

Это было сказано с таким чувством, что торговец лишь смущенно пробормотал:

– Ах да, я и забыл.

Незнакомец окинул его степенным, серьезным взглядом, тем более огорошивающим, что он был преисполнен снисходительной укоризны, и это казалось очень странным со стороны получателя по отношению к своему благодетелю. Тем не менее, он ничуть не смутился этим обстоятельством и продолжал с достоинством человека, задолжавшего незначительную услугу:

– Укорять обездоленного человека в том, что он не воспользовался возможностью для выгодного вложения капитала… впрочем, нет: это лишь забывчивость, и сострадание к ближнему относит ее на счет побочных эффектов того злополучного воспаления мозга, которое заставило мистера Робертса забыть о событиях из более отдаленного прошлого.

– Что касается этого, я не… – протестующее начал торговец.

– Прошу прощения, но вы должны признать, что ваше доверие, пусть даже смутное, было неприятно для меня. Такая легковесная, но коварная вещь, как подозрение, иногда вторгается даже в добрейшие сердца и мудрейшие умы. Но хватит об этом. Когда я обратил ваше внимание на эти акции, сэр, то сделал это в знак признательности за ваш доброту. Я хотел лишь выразить признательность, но если эта информация ни к чему не приведет, вы должны запомнить мое намерение.

Он откланялся и наконец удалился, оставив мистеру Робертсу слабые угрызения совести за мимолетное потворство несправедливым суждениям в адрес человека, явно обладавшего самоуважением, которое воспрещало ему подобные мысли.

Глава 5. Человек в трауре оставляет открытым вопрос о том, является ли он великим мудрецом или великим простаком

– Что ж, в мире есть не только огорчения, но и добродетели, и доброта точно так же может происходить от неопытности, как и огорчения. Какой славный бедняга! Что за доброе сердце!

Так бормотал себе под нос человек в трауре спустя недолгое время после прощания с торговцем. При этом он потирал левый бок, как будто испытывал сердечную боль.

Размышления о чужой доброте смягчили его, пожалуй, даже в большей степени, чем можно было ожидать от человека, чье необычайное самоуважение в час нужды и при получении помощи, могло бы показаться неуместной гордыней; хотя гордыня, как известно, редко бывает сочувственной. Но наверное, те, кто наименее затронут этим пороком, помимо чувствительности к доброте иногда также обладают обостренным чувством приличия, которое заставляет их казаться холодными и даже неблагодарными в ответ на услугу. Ведь в такие моменты теплые слова, прочувствованные благодарности или бурные протесты приводят к драматическим сценам, а благовоспитанные люди испытывают неприязнь к подобным вещам. Может показаться, что людской мир не дорожит искренностью, но это не так; будучи искренним по своей природе, наш мир уважает искренних людей и откровенные сцены, но только там, где им находится место: на сценических подмостках. Прискорбно для того, кто не ведает об этом, изливать свою ирландскую искренность и пылкость перед благодетелем, который, будучи респектабельным и благоразумным человеком, может быть в большей или меньшей степени раздосадован таким проявлением чувств. А если благодетель имеет нервозный и щепетильный характер (такое тоже бывает), он может отнестись к одаряемому, который досаждает ему своими благодарностями, почти с такой же неприязнью, как если бы тот оказался хамом, а не просто невоздержанным человеком. Можно понять, как непоследовательны люди, которые жалуются, что теперь в мире осталось мало благодарности. На самом деле, ее осталось не меньше, чем скромности; но, поскольку и то, и другое предпочитает держаться в тени, они большей частью остаются незаметными.

По всей видимости, этим и объяснялась перемена в поведении человека с траурным крепом, который наедине с собой отбросил холодные одежды внешнего приличия и дал волю сердечной искренности, таким образом едва ли не превратившись в другого человека. Приглушенная аура его деликатности была окрашена нескрываемой меланхолией, – хотя это чувство и противоречило благопристойности, оно тем сильнее свидетельствовало о его искренности, ибо неведомо как, но искренность порой идет рука об руку с меланхолией.

В печальной задумчивости он прислонился к бортовому поручню, не замечая другую задумчивую фигуру поблизости, – молодого джентльмена в плаще с воротником, похожим на дамскую горжетку, который был откинут назад и перевязан черной лентой. Судя по квадратной броши с затейливой гравировкой из греческих букв, он был студентом колледжа, – возможно, второкурсником, совершавшим свое первое речное путешествие. В руке он держал маленькую книгу, обернутую в плотный пергамент.

Услышав бормотание своего соседа, молодой человек посмотрел на него с некоторым удивлением и даже с интересом. Очевидно, он был человеком сдержанным или застенчивым, поскольку в отличие от большинства других студентов не стал начинать разговор. Между тем незнакомец с траурным крепом усилил его застенчивость, переключившись с монолога на диалог в манере, странным образом сочетавшей воодушевление и фамильярность.

– О, кто это? Вы слышали меня, мой юный друг, не так ли? Как погляжу, вам тоже грустно. Но моя меланхолия не заразна!

– Сэр… сэр… – промямлил студент.

– Прошу вас, – с дружелюбной жалостливостью, – прошу вас, друг мой, что за книгу вы держите в руке? Дайте посмотреть, – он аккуратно забрал книгу. – Тацит![29] – и, открыв наугад, прочитал: – «В общем и целом, мне предстоит темный и постыдный период». Дорогой мой юный сэр, не читайте эту книгу, – горячо сказал он и прикоснулся к руке своего ошеломленного собеседника. – Это же яд, нравственный яд! Даже там, Где у Тацита есть правда, она приобретает действие лжи, поэтому является отравой для молодых умов. Я очень хорошо знаком с Тацитом, – во времена моего студенчества он едва не склонил меня к цинизму. Да, я стал подгибать воротничок и расхаживать вокруг с высокомерно-безрадостным выражением.

– Сэр, я… я…

– Можете мне доверять. Возможно, мой юный друг, вы находите в Таците, – как и во мне, – одну лишь меланхолию, но я скажу больше: он безобразен. Существует огромная разница между меланхолическим настроением и безобразием. Первое может показывать вам, что мир все равно прекрасен, но никак не второе. Первое можно совместить с благожелательностью, но второе – никогда. Одно углубляет наше представление о сущем, другое делает его более грубым и мелочным. Откажитесь от Тацита. С френологической точки зрения, мой юный друг, у вас хорошо развитый, пропорциональный и крупный череп, но наполненный отвратительными воззрениями Тацита, ваш обширный мозг, подобно мощному быку на скудной лужайке, будет мучиться от голода.

– Право же, сэр, я…

– Понимаю, понимаю. Разумеется, вы читаете Тацита ради лучшего понимания человеческой натуры… как если бы истину можно было постигнуть с помощью клеветы. Мой юный друг, если ваша цель состоит в познании человеческой натуры, выбросьте Тацита и отправляйтесь на север, к кладбищам Оберн и Гринвуд.[30]

– Честное слово, я… я…

– Не стоит: я предвижу, что вы можете сказать. Но вы носите с собой Тацита… этого презренного Тацита. Хотите посмотреть, что я ношу с собой. Видите? – он достал томик из кармана. – Эйкенсайд, его «Услады воображения».[31] Однажды вы познакомитесь с этими стихами. Какой бы нам ни выпал жребий, мы должны читать безмятежные и вдохновенные книги, внушающие любовь и доверии. Но Тацит! У меня уже давно сложилось мнение, что эти классики являются проклятием для студентов, – не говоря о безнравственности Овидия, Горация, Анакреона, опасной теологии Эсхила и всех остальных, – где читатель находит мнения, оскорбительные для человеческой натуры, как у Фукидида, Лукиана, Ювенала, но особенно у Тацита. Когда я думаю о том, что с начала просвещенного века эти классики были любимцами многих поколений студентов и пытливых людей, то с содроганием думаю о том, какая масса неожиданных и непредвиденных еретических взглядов накопилась за столетия в самом сердце христианства. Но Тацит… это самый выдающийся пример еретика; ему нельзя доверять ни на йоту. Что за насмешка, когда подобных авторов считают мудрецами и ценят труды Фукидида как руководство по государственному управлению! Но особенно я ненавижу Тацита; надеюсь, не греховной, а праведной ненавистью. Не доверяя себе, Тацит разрушает доверие у своих читателей.[32] Разрушает доверие, отеческое доверие, которое, – Бог тому свидетель, – и без того редко встречается в нашем мире. Дорогой мой юный друг, вы еще сравнительно неопытны, но приходилось ли вам замечать, как мало, ничтожно мало доверия существует вокруг? Я имею в виду доверие между людьми, а конкретнее – между незнакомыми людьми. Это самый прискорбный факт в нашей юдоли скорбей. Доверие! Иногда мне кажется, что оно скрылось от нас, что доверие – это новая Астрея,[33] – оно ушло, вознеслось на небо, исчезло!

Он с приятнейшей улыбкой подступил ближе, встрепенулся и посмотрел на собеседника.

– Принимая во внимание эти обстоятельства, не могли бы вы, мой дорогой сэр, – хотя бы ради эксперимента, – просто довериться мне?

Как уже было сказано, студент с самого начала боролся со все возраставшим смущением и замешательством, возникшим из-за странных слов незнакомца, чьи тирады были многоречивыми и настойчивыми. Он не раз пытался разорвать эти чары примирительными или прощальными комментариями, но все было тщетно. Незнакомец каким-то образом завораживал его. Не удивительно, что когда прозвучал последний призыв, он почти лишился дара речи, но, будучи застенчивым человеком, резко повернулся и ушел, оставив раздосадованного незнакомца, который побрел в другую сторону.

Глава 6. В начале которой определенные пассажиры оказываются глухи к зову милосердия

– Тьфу на вас! Почему капитан должен страдать от этих попрошаек на борту?

Эти обидные слова принадлежали ухоженному краснощекому джентльмену с тростью, в набалдашнике которой блестел рубин, и были обращены к человеку в сером костюме с белым галстуком, который, вскоре после вышеописанной беседы, обратился к нему с просьбой о пожертвовании в пользу «Приюта для вдов и сирот», недавно основанного для семинолов.[34] На первый взгляд этот мужчина, как и человек с траурным крепом, был одним из более или менее благородных неудачников, но при более пристальном рассмотрении его лицо выражало не меланхолию, а скорее осознание священного долга.

Добавив еще несколько обидных и неприязненных выражений, состоятельный джентльмен поспешил прочь. Но, даже грубо отвергнутый, человек в сером костюме не стал попрекать его или сетовать на судьбу, и терпеливо оставался в одиночестве, а его лицо постепенно приобрело выражение спокойной, непреклонной уверенности.

Спустя некоторое время к нему приблизился пожилой, довольно тучный джентльмен, тоже получивший предложение внести вклад в пользу вдов и бездомных. Он встал, как вкопанный, и грозно нахмурился.

– Послушайте, вы, – проскрежетал он выставив пузо перед собой, как болтающийся мешок с песком. – Послушайте, вы просите деньги от имени других людей, а лицо у вас длиной с мою руку до локтя! Вот что я вам скажу: существует такая вещь, как серьезность, и у осужденных преступников она бывает неподдельной. Но также существует три вида вытянутых лиц; из-за горестного бремени, из-за худобы и впалых щек, и наконец, лицо мошенника. Вам лучше знать, какое из них ваше.

– Пусть небо дарует вам больше милосердия, сэр.

– А вам пусть оно дарует поменьше лицемерия, сэр.

С этими словами жестокосердный пожилой джентльмен удалился.

Пока человек в сером костюме задумчиво стоял в одиночестве, ранее упомянутый молодой священник, проходивший мимо, окинул его взглядом и остановился, словно вдруг что-то вспомнил, а секунду спустя поспешил к нему.

– Прошу прощения, но с недавних пор я повсюду ищу вас.

– Меня? – это прозвучало так изумленно, что было ясно, сколь малое значение он придавал своей особе.

– Да, именно вас. Вам что-нибудь известно о негре, воде бы злосчастном калеке, который находится на борту? Он тот, за кого себя выдает, или же нет?

– Ах, бедный Гинея! Вы тоже с недоверием отнеслись к нему? Вы, чей сан взывает к человеческому милосердию?

– Значит, вы действительно знаете его, и он достойный человек? Рад слышать, это большое облегчение для меня. Давайте найдем его и посмотрим, что можно сделать.

– Вот еще один пример того, как доверие может оказаться запоздалым. Я сам помог ему высадиться на берег во время последней стоянки, когда увидел его на сходнях. Только помог; у нас не было времени на разговор. Возможно, он не сказал вам, но у него где-то здесь есть родной брат.

– Мне действительно жаль, что я не смог еще раз встретиться с ним, – возможно, даже больше, чем вы можете подумать. Видите ли, вскоре после отплытия из Сент-Луиса он появился на полубаке, где собралась изрядная толпа. Там я увидел его и поверил ему, – причем настолько, что ради убеждения неверующих я откликнулся на его мольбы и отправился искать вас, так как вы находились в перечне имен, которые он назвал и снабдил более или менее внятным описанием. По его словам, эти люди могли поручиться за него. Но после усердных поисков, когда я так и не обнаружил вас и других перечисленных им людей, возникло определенное сомнение. Это сомнение также было подкреплено недоверием, в резкой форме высказанном другим человеком. Полагаю, это было естественно.

– Ха-ха-ха!

Этот смех был больше похож на стон, однако издавший его все же намеревался рассмеяться.

Оба собеседника обернулись, и молодой священник увидел человека с деревянной ногой, мрачно насупленного, словно судья по уголовным делам с горчичным пластырем на спине. В данном случае, горчичник был воспоминанием о недавних хлестких отповедях и пережитом унижении.

– Думаете, я смеялся над вами?

– Тогда над кем же вы смеялись, – или, вернее, пытались смеяться? – требовательно спросил молодой священник, раскрасневшийся от гнева. – Надо мной?

– Ни над вами и ни над кем за тысячу миль вокруг вас. Но наверное, вы этому не поверите.

– Если бы он страдал подозрительностью, то мог бы не поверить, – спокойно вмешался человек в сером костюме. – Один из скудоумных недостатков подозрительного человека состоит в том, что в улыбках или жестах каждого незнакомца он видит нечто оскорбительное для себя, как будто ему показывают голую задницу. В том же ключе, когда подозрительный человек идет по улице, то движение проходящих мимо людей он воспринимает как издевательскую пантомиму и насмешку над ним. Иными словами, подозрительный человек ставит себе подножки на каждом шагу.

– Тот, кто так поступает, в девяти случаях из десяти экономит кожу на подошвах ботинок у других людей, – сказал человек с деревянной ногой, попытавшийся неуклюже пошутить. Но потом он живо повернулся к молодому священнику и снова усмехнулся. – Сейчас вы все еще думаете, будто я смеялся над вами. Я докажу, что вы ошибаетесь, и расскажу, над чем я на самом деле смеялся, – эта история как раз пришла мне на ум.

После этого вступления, он в своем ершистом тоне и с язвительными подробностями, неприятными для повторения, рассказал историю, которая в более доброжелательном варианте могла бы выглядеть следующим образом:

Некий француз из Нью-Орлеана, пожилой человек с более скудным кошельком, нежели со слабыми конечностями, однажды утром посетил театр и был так очарован героиней в образе верной жены, что был готов на все ради того, чтобы жениться на этой девушке. В итоге он женился на прекрасной девице из Теннесси, которая сначала привлекла его внимание широтой своих взглядов, а впоследствии была рекомендована ему через ее родственников из-за ее не менее обширного образования и прогрессивных нравов. Однако щедрые похвалы во многом оказались необоснованными, и вскоре разнеслись слухи, что эта дама слишком уж либеральна. Многочисленные свидетельства, которые бывшие убежденные холостяки сочли бы более чем убедительны, в должные сроки поступали к пожилому французу через его друзей, но его доверие было таким прочным, что он ни на что не обращал внимания до тех пор, пока вернувшись домой однажды ночью после долгой поездки не увидел незнакомца, выпрыгнувшего из его постели. «Ах ты, попрошайка! – вскричал он. – Теперь я кое-что заподозрил!»

Поведав свою историю, человек с деревянной ногой запрокинул голову и издал хриплые, пронзительные звуки, нестерпимые на слух, как струя перегретого пара из паровозного гудка. Удовлетворившись этим, он враскачку зашагал прочь.

– Кто этот зубоскал, – участливо произнес человек в сером, – кто этот насмешник, который даже с правдивыми словами говорит так, что делает правду не менее оскорбительной, чем ложь?[35] Кто он такой?

– Я упоминал о нем как о человеке, кичившемся своим недоверием к негру, – ответил молодой священник, когда пришел в себя. – Короче говоря, это тот самый человек, которому я приписываю причину собственного недоверия. Он утверждал, что Гинея, – это какой-то белый мошенник, выкрашенный под негра. Да, это его собственные слова.

– Невероятно! Он не мог так заблуждаться. Пожалуйста, вы не могли бы вернуть его, чтобы я спросил, правда ли он так думает?

Священник послушался, и, после нескольких кислых возражений, все-таки заставил одноногого мужчину хотя бы ненадолго вернуться. Тогда человек в сером костюме обратился к нему со следующими словами:

– Сэр, этот достопочтенный джентльмен рассказал мне, что вы сочли некоего калеку, бедного негра, хитроумным мошенником. Разумеется, мне известно, что в мире есть люди, которые, за неимением лучших доказательств своего глубокомыслия, находят странное удовольствие в демонстрации злостной подозрительности к ближним, исходя из своих представлений о человеческой природе. Надеюсь, что вы не принадлежите к их числу. Короче говоря, я прошу вас сказать, были ли ваши обвинения в адрес негра высказаны в шутку, а не всерьез. Не будете ли вы так добры объяснить?

– Нет, я не буду так добр. Я буду зол.

– Как пожелаете.

– Так вот: он именно тот, кем я его назвал.

– Белый человек, замаскировавшийся под негра?

– Совершенно верно.

Человек в сером посмотрел на молодого священника и тихо шепнул:

– Думаю, вы представляете этого вашего знакомого очень недоверчивым человеком, но мне кажется, он наделен необыкновенной доверчивостью, – он повернулся к человеку на деревяшке. – Скажите, сэр, вы в самом деле думаете, что белый человек может так ловко изображать негра? Я бы назвал это блестящим актерским талантом.

– Все люди кем-то прикидываются; это ненамного сложнее.

– Вот как? Весь мир притворяется? И я, например, тоже актерствую? Можно ли назвать актером нашего преподобного друга?

– Да. Разве вы оба не выполняете действия? Действие – это акт, поэтому все деятели являются актерами.[36]

– Вы играете словами. Я снова спрашиваю: каким образом белый человек может быть так похож на негра?

– Полагаю, вы никогда не видели темнокожих священников?

– Видел, но они склонны преувеличивать свою черноту и тем дают наглядный пример пословицы «не так уж черен дьявол, как его малюют». Однако же, если тот обманщик не был калекой, то как же ему удавалось выворачивать и подгибать свои конечности?

– А как другие лицемерные попрошайки поступают со своими конечностями? Достаточно легко увидеть, как они подсажены или подвязаны.

– Значит, это очевидное надувательство?

– Для проницательного взора, – последовал ответ, сопровождаемый жутковатой ухмылкой.

– Итак, где же Гинея? – спросил человек в сером. – Где он. Давайте снова найдем его и безоговорочно опровергнем эту клеветническую гипотезу.

– Сделайте это! – воскликнул одноглазый мужчина. – Я бы и сам не прочь найти его и соскрести пальцами краску с его щек, как лев, оставляющий на кафирском охотнике следы своих когтей. Раньше мне не позволяли прикоснуться к нему. Да, отыщите его, и тогда я оставлю от него только пух и перья.

– Вы забыли о том, что сами помогли бедному негру высадиться на берег, – обратился молодой священник к человеку в сером.

– Да, я забыл; вот незадача! Но послушайте, – обратился он к другому собеседнику. – Думаю, что я и без персональных доказательств смогу убедить вас в ошибке. Подумайте, разумно ли предполагать, что хитроумный человек, способный сыграть роль презренного попрошайки, о котором вы говорили, – разумно ли, что он приложил такие усилия и пошел на такой огромный риск ради нескольких медяков, полученных за все его труды?

– Это неопровержимое доказательство, – заявил молодой священник и вызывающе посмотрел на человека с деревянной ногой.

– Эх вы, простаки! Вы думаете, что деньги – это единственный мотив для усилий и риска, для обмана и предательства в этом мире. Сколько денег выручил дьявол за соблазнение Евы?

С этими словами он повернулся и заковылял прочь, по-прежнему с нестерпимой ухмылкой на лице. Человек в сером немного постоял, глядя ему вслед, потом повернулся к своему спутнику и сказал:

– Это дурной и опасный человек; таких людей нужно осаживать и ставить на месте в любой христианской общине… Значит, это он заронил в вас зерно сомнения? Мы должны запирать свой слух от недоверия и держать его открытым только для веры.

– Если бы сегодня утром я вел себя в соответствии с вашим принципом, то избавил бы себя от моих нынешних чувств. Один одноногий человек вдруг получил такую зловещую власть, что одно-единственное кислое слово из его уст стало закваской для общего брожения. Я собственными глазами видел, как дружелюбное расположение многочисленной компании внезапно сменилось на нечто противоположное. Но, как я упоминал, для меня его злые слова ничего не значили ни тогда, ни сейчас; они возымели эффект лишь в промежутке, и это озадачивает меня.

– Не беспокойтесь. Дух недоверия воздействует на человеческие умы, как это происходит с определенными ядами; этот дух может проникать в их разум и в течение того или иного времени находиться там в дремлющем состоянии. Но тем более прискорбным становится его окончательное проявление.

– Это тревожный вывод. Поскольку этот пагубный дух только что возобновил своего пагубное воздействие на меня, то откуда мне знать, сколько продлится его проклятье?

– Нельзя знать точно, но вы можете бороться с ним.

– Как?

– Подавляя малейшие признаки недоверия, которые могут возникнуть в будущем при любых провокациях.

– Так я и сделаю, – потом, после некоторого размышления: – Конечно, я виновен в том, что пассивно стоял в стороне, пока одноногий распространял свою заразу. Моя совесть служит упреком. Бедный негр… вы время от времени встречаетесь с ним?

– Не часто, хотя в иные дни мои деловые поездки проходят недалеко от его нынешнего убежища. Тогда наш четный Гинея, благодарная душа, приходит повидаться со мной.

– Значит, вы являетесь его благодетелем?

– Благодетелем? Я бы так не сказал. Но я хорошо знаю его.

– Примите эту скромную лепту. Передайте ее Гинее, когда в следующий раз встретитесь с ним. Скажите, что это дар от человека, который твердо верит в его честность и искренне сожалеет, что хотя бы на короткое время усомнился в ней.

– Я принимаю ваш дар. Кстати, поскольку вы проявили такое милосердие, не откажетесь ли вы внести небольшое пожертвование в пользу «Приюта для вдов и сирот семинолов»?

– Я не слышал о таком заведении.

– Оно открылось лишь недавно.

После некоторой паузы священник нерешительно сунул руку в карман, но потом, уловив нечто в выражении лица своего спутника, пытливо и едва ли не тревожно пригляделся к нему.

– Ах, да, – робко произнес тот. – Если изощренное проклятье недоверия, о котором мы только что говорили, начинает работать так быстро, то мой призыв пропадает впустую. До свидания.

– Нет, – горячо возразил священник. – Вы несправедливо судите обо мне; вместо того, чтобы потакать нынешним подозрениям, я возмещаю обиды за прошлые. Вот кое-что для вашего приюта. Это немного, но каждая капля полезна, не так ли? Разумеется, у вас есть документы?

– Разумеется, – человек в сером извлек блокнот и карандаш. – Давайте запишем имя и сумму пожертвования. Мы опубликуем все имена. А теперь позвольте мне рассказать короткую историю о нашем приюте и о ниспосланной провидением случайности, когда он был основан.

Глава 7. Джентльмен с золотыми пуговицами

В одном из интересных моментов повествования, когда интерес и настоятельность момента требовали особых усилий от рассказчика, другой человек отвлек его и слушателя от истории. Этот человек с самого начала находился рядом, но до сих пор, судя по всему, на него не обращали внимания.

– Прошу прощения, – сказал он и выпрямился. – Здесь есть еще один, кто может существенно дополнить вашу историю. Не обижайтесь на мое вмешательство.

– Разумеется: долг прежде всего, – последовал добросовестный ответ.

Незнакомец обладал каким-то непреодолимым обаянием. Он стоял поблизости в расслабленной позе, однако его взгляд отвлек человека в сером от увлекательной истории. Обстоятельное изящество его манер, подобное лиственному вязу, стоявшему посреди луга, манило косаря отложить в сторону свои снопы, и обратиться за милостыней к его тени.

Но, хотя это качество нередко встречается среди людей и имеет общий смысл во всех наречиях, в незнакомце оно проявлялось с такой удивительной силой, что он казался пришельцем из далекой страны. Подобная добродетельность, в сочетании с немалым состоянием и жизненным опытом, вероятно, свидетельствовала о том, что он редко переживал физические или нравственные страдания, – а возможно, сама его натура противостояла таким обстоятельствам или вообще исключала их. Что касается остального, то на вид ему было от пятидесяти пяти до шестидесяти лет, но он был высоким, розовощеким, где-то между дородным и толстым по комплекции, с выражением оживленной доброжелательности на лице, – наперекор времени и месту, не говоря уже о его возрасте, – одетым с праздничной роскошью и элегантностью. Подложка его сюртука была из белого шелка, что выглядело бы особенно неуместным, если бы являлось частью портновского замысла, а не символом, – возможно невольным, но показывавшим, что внутри он был еще лучше, чем снаружи, несмотря на превосходную верхнюю ткань. Но одной руке он носил белую лайковую перчатку, но другая рука, без перчатки, выглядела не менее белой. Поскольку на «Фидели», как и на большинстве пароходов, тонкий слой копоти местами лежал на палубе и особенно на перилах, было удивительно, что его руки остались незапятнанными. Но если бы вы какое-то время наблюдали за ним, то заметили бы, что он старается ни к чему не прикасаться. Короче говоря, вы бы заметили, что некий слуга-негр, чьи руки от природы были черными, – возможно, с такой же целью, как мельники носят белое, – выполнял все указания своего хозяина и имел дело с грязью во всех ее проявлениях, но без предрассудков. Но представьте, каковы были бы последствия если бы джентльмен мог бы еще и грешить через своего представителя без последствий для своей репутации! Впрочем, этому не бывать, и даже если бы так было, то никакой рассудительный моралист не помел бы и заикнуться об этом.

Таким образом, есть причина полагать, что этот джентльмен, подобно прокуратору Иудеи, мог спокойно умывать руки, и никогда в жизни не сталкивался с торопливым маляром или неосторожным дворником; в общем, благодаря своей незаурядной удаче, он был очень хорошим человеком.

Не то, чтобы он был неким воплощением Уилберфорса;[37] такая высокая честь, по всей вероятности, не принадлежала ему. Ничто в его манерах не свидетельствовало о праведности. Он был всего лишь добрым, и, хотя это качество ставят ниже праведности, разница между этими двумя понятиями, как можно надеяться, не так уж непреодолима, ибо праведный человек не обязательно является добрым, и на проповедях с церковной кафедры можно слышать убедительные настояния о том, что доброта по своей природе далека от праведности, и природная доброта становится праведной лишь после духовного преображения и обращения к вере. Честные умы, понаторевшие в истории праведности, не станут это отрицать, поскольку сам святой Павел вполне ясно сказал, какому из этих качеств он отдает свое апостольское предпочтение: «Ибо едва ли кто умрет за праведника; за благодетеля, может быть, кто и решится умереть».[38] Поэтому, когда мы повторяем, что этот джентльмен был только добрым человеком, как бы ни возражали против этого суровые блюстители нравов, все же можно надеяться, что его доброта, по меньшей мере, не будет считаться преступным качеством. Во всяком случае, ни один человек, даже праведник, не сочтет правильным отправить этого джентльмена в тюрьму за преступление, каким бы экстраординарным оно ни выглядело, до выяснения всех обстоятельств; всегда остается шанс, что вышеупомянутый джентльмен в конце концов может оказаться таким же невиновным, как и его судьи.

Этот добрый джентльмен с достоинством ответил на приветствие праведника, – то есть, человека в сером, уступавшего ему не столько своим положением в обществе, но скорее, ростом и представительностью. Подобно раскидистому вязу, он распростер над просителем покров своего великодушия; не с чванливой снисходительностью, но с учтивостью, свойственной истинному величию, которое может быть добрым к любому человеку, не унижая его достоинство.

Выслушав просьбу о пожертвовании для вдов и сирот семинолов и получив должный ответ на два-три коротких вопроса, добрый джентльмен извлек объемистый бумажник в добром старом стиле изготовленный из зеленого французского сафьяна с шелковой подкладкой того же цвета и хрустящими новыми банкнотами, прямо из банка, не потертыми и без следов грязных рук. Вложив три девственных купюры в руки просителя, он выразил надежду, что его можно извинить за незначительность вклада; по правде говоря (и это, наконец, объясняло его нарядный вид), он собирался сойти на ближайшем причале, чтобы во второй половине дня присутствовать на свадьбе своей племянницы, поэтому не имел при себе много денег.

Человек в сером собирался выразить благодарность, но добрый джентльмен мягко удержал его от этого и сказал, что это он должен быть благодарен. По его словам, благотворительность была не трудом, но удовольствием а даже потаканием своим слабостям, за что его слуга, большой юморист, иногда журил его.

Последовала беседа на общие темы, связанная с упорядоченными способами творить добро. Джентльмен высказал сожаление, что многие благотворительные организации, существующие по всей стране, не согласовывают свои усилия таким образом, чтобы перераспределять свои средства ради достижения еще большего блага. Такая конфедерация, вероятно, могла бы достигнуть еще лучших результатов при политической поддержке администрации штатов.

Это предложение произвело на его сдержанного собеседника впечатление, наглядно демонстрирующее идею Сократа, что суть души есть гармония; как звучание флейты в гармоничном сочетании с арфой создает приятную мелодию, так и слова, затрагивающие внутренние струны души, воодушевляют ее.

С воодушевлением, более или менее нехарактерным для человека в сером, с учетом его изначально сдержанной манеры в разговорах с людьми, которые оставались глухи к его призывам и аргументам, он стал более энергично развивать свои взгляды, когда увидел благоприятную возможность для этого. Нижеследующий диалог служит примером его искренности, или того, что можно было принять искреннее намерение.

– Сэр, – оживленно сказал он. – Возможно, я опередил вас. Мой проект, похожий на ваш, был отвергнут на Всемирной ярмарке в Лондоне.[39]

– Всемирная ярмарка? Вы там были? Каким образом?

– Сначала позвольте…

– Нет, сначала расскажите, что привело вас на ярмарку.

– Я собирался показать инвалидное кресло моей собственной конструкции.

– Значит, вы не всегда занимались благотворительным бизнесом?

– Разве облегчение человеческих страданий – это не разновидность благотворительности? Я верю в благотворительный бизнес, как вы его называете, но благотворительность не булавка с головкой и острием; это работа, где хороший специалист должен быть компетентным во всех областях. Я разрабатывал мое кресло Протея урывками, между едой и сном.

– Кресло Протея? Пожалуйста, опишите его.

– Мое кресло складное, с откидной спинкой и на поворотных шарнирах, с мягкой набивкой, упругой и эластичной, подающейся от малейшего прикосновения; оно имеет легко регулируемое положение спинки, сиденья, подножки и подлокотников, так что самое беспокойное, – нет, самое истерзанное тело, как физически, так и морально, может обрести в нем желанный покой. Я считал, что страдающим людям необходимо как можно больше узнать о моем кресле, поэтому и отправился на Всемирную ярмарку с моим изобретением.

– Вы правильно сделали. Но как вам пришла в голову идея с креслом?

– Я собирался рассказать вам. После того, как мое изобретение было размещено и внесено в каталог, я смог осмотреть выставку. Пока я наблюдал за блестящей процессией наук и искусств и продвигался через скопление разных народов, то думал, что здесь собралась вся гордость мира. При виде такого изобилия в огромном стеклянном павильоне, у меня возникло глубокое ощущение хрупкости мирового величия. И я сказал себе: «Нужно посмотреть, может ли эта ярмарка тщеславия послужить средством для большего блага и прибыли, чем это было задумано. Может ли она послужить общему делу ради всемирного благополучия?» Иными словами, вдохновленный этой сценой, на четвертый день Всемирной ярмарки я запустил в обращение мой план-проект Всемирного благотворительного общества.

– Впечатляющий замысел. Но, прошу вас, объясните его.

– Всемирное благотворительное общество должно стать организацией, состоящей из делегатов от всех существующих благотворительных обществ и миссий. Главной целью общества будет систематизация мировой благотворительности; для этого нужно отказаться от беспорядочных и нерегулярных добровольных пожертвований, и мировые правительства должны дать обществу полномочия для взимания ежегодного налога на благотворительность со всего человечества. Как и во времена цезаря Августа, весь мир будет платить налог, схема которого будет сходна с подоходным налогом в Англии. Этот налог, как уже говорилось, будет консолидированным сбором всевозможных налогов на благотворительность, – как здесь, в США, налоговые чиновники объединяют налоги штатов, округов, городов и избирателей. После тщательных расчетов я установил, что этот налоговый сбор будет ежегодно пополнять фонд Всемирного благотворительного общества почти на восемьсот миллионов долларов. Далее, этот фонд на ежегодных конгрессах общества будет распределяться по всем благотворительным обществам и миссиям в соответствии с постановления конгресса. Таким образом, по моей оценке, за четырнадцать лет работы на благие дела может быть потрачено одиннадцать миллиардов и двести миллионов долларов, после чего Всемирное общество может объявить о самороспуске, в связи с тем, что во всем мире больше не останется нищих и обездоленных людей.

– Одиннадцать миллиардов и двести миллионов долларов! И все из-за того, что вы пустите шапку по кругу.

– Да. Я не Фурье,[40] изобретатель невероятных схем, но филантроп и финансист, предлагающий филантропический проект с целесообразным финансированием.

– Целесообразным?

– Да. Одиннадцать миллиардов и двести миллионов долларов могут поразить любого обывателя, но не практичного филантропа. Что это такое, как не восемьсот миллионов за четырнадцать лет? А восемьсот миллионов, – что это такое, в среднем, как не один маленький доллар для каждого жителя нашей планеты? И кто, пусть даже турок или даяк, откажется пожертвовать один маленький доллар ради священной благой цели? Восемьсот миллионов? Это больше, чем человечество тратит в год не только для утоления своего тщеславия, но и ради своих несчастий. Только подумайте о войне, этой кровавой расточительнице. Неужели человечество может быть настолько тупым и злонамеренным, что при виде такой грандиозной возможности люди не изменят свои нравы и пожертвуют свои излишки и излишества ради того, чтобы мир стал благословенным, а не проклятым местом? Восемьсот миллионов! Людям не нужно зарабатывать эти деньги, они уже имеют их; людям остается только направить их во благо, а не на зло. И это не потребует никакого самопожертвования. Фактически, в своей массе они не обеднеют ни на фартинг, но несомненно, станут более довольными и счастливыми. Разве не понятно? Вы должны признать, что человечество в целом не состоит из безумцев, а мой проект имеет практическое применение. Кто, кроме безумца, не предпочтет творить добро вместо зла, если ясно, что и то, и другое возвращается к своему творцу?[41]

– Ваша линия рассуждений выглядит достаточно разумной, – сказал добрый джентльмен, поправив золотые пуговицы на рукавах сюртука. – Но со всем человечеством так не получится.

– В таком случае, люди неразумные существа, если они не хотят внимать гласу рассудка.

– Дело не в том. Кстати, судя по манере, в которой вы упомянули о численности населения, складывается впечатление, что согласно вашему всемирному плану нищий и набоб должны в равной мере вносить свой вклад в искоренение нищеты, а язычник должен усердствовать в искоренении язычества и обращении в истинную веру, чем любой христианин. Как это понимать?

– Прошу прощения, но это какой-то софизм. Никому филантропу не нравится, когда его слова превращают в шутку.

– Что ж, тогда я больше не буду шутить. Но в конце концов, насколько я понимаю ваш проект, в нем нет ничего особенно нового, кроме увеличения средств.

– Увеличения и энергичности. Например, я собираюсь кардинально реформировать благотворительные миссии и стимулировать их деятельность в духе Уолл-стрит.

– В духе Уолл-стрит?

– Вот именно. Надо признать, что ради достижения определенных духовных целей бывает необходимо пользоваться прагматическими средствами. Примеры прагматичной политики в мировых проектах не должны сталкиваться с пренебрежением духовных прожектеров. Иными словами, обращение язычников, – там, где это зависит от человеческих усилий, – в рамках мировой благотворительности нужно перевести на контрактную основу. Столько-то средств на обращение индусов, столько-то – на язычников Борнео, столько-то на Африку. Конкуренция послужит здоровым стимулом. Не будет никакой апатии или монополии. У нас не должно быть ни одной благотворительной миссии или общества, о котором клеветники могли бы с минимальным основанием утверждать, что такое-то учреждение выродилось из-за бюрократии и превратилось в нечто вроде таможни. Но главным архимедовым рычагом[42] будет сила денег, привлеченных к делу.

– Вы имеете в виду восемьсот миллионов долларов?

– Да. Видите ли, отдельные микроскопические благодеяния приводят к ничтожным результатам. Я выступаю за волевое благодеяние. Я за то, чтобы облагодетельствовать мир раз и навсегда, и покончить с этим. Только подумайте, мой дорогой сэр, о целом море язычников в Китае! Или о морозном утре в Гонконге, где нищих язычников находят мертвыми на улицах, словно рассыпанные бобы. Быть бессмертным существом в Китае, – не более, чем быть снежинкой в снежном буране. Что такое два десятка миссионеров для такого народа? Щепотка табаку для кракена. Я за то, чтобы послать десять тысяч миссионеров одной партией и обратить китайцев en masse[43] в течение полугода после высадки на берег. Покончив с этим, можно будет перейти к следующей задаче.

– Боюсь, вы слишком исполнены энтузиазма.

– Филантроп обязан быть энтузиастом; чего можно добиться без энтузиазма, кроме посредственности? Опять-таки, возьмем лондонских бедняков. Что такое для этой нищей толпы кусок мяса в одном месте или буханка хлеба в другом месте? Я за то, чтобы для начала выделить им двадцать тысяч коров на мясо и сто тысяч баррелей муки для выпечки хлеба. Тогда они будут сыты, и лондонские бедняки перестанут умирать от голода. И так далее, по всей стране.

– С учетом общего характера вашего проекта, это скорее примеры желаемых чудес, а не чудеса, которые могут произойти.

– Разве эпоха чудес миновала? Разве мир так состарился? Разве он превратился в пустошь? Подумайте о Саре.[44]

– Тогда я Авраам, оскорбивший ангела,[45] – с улыбкой отозвался добрый джентльмен. – Но ваш замысел выглядит смелым до безрассудства.

– Но если смелый план будет осуществляться с соответствующим благоразумием и осмотрительностью, что тогда?

– Вы действительно верите, что эта всемирная благотворительность когда-нибудь осуществится?

– Я уверен, что так и будет.

– Не самоуверенность ли это?

– Помилуйте, слышать такое от христианина!

– Только подумайте о препятствиях!

– Препятствия? У меня есть уверенность в преодолении препятствий, даже горных вершин.[46] Да, я настолько уверен во всемирной благотворительности, что за отсутствием лучшей кандидатуры я назначил себя временным казначеем, и буду рад принимать пожертвования, ибо в настоящее время я намерен распространить еще миллион экземпляров моего план-проекта для всеобщего сведения.

Разговор продолжался; человек в сером поведал о духе благожелательности, который, с учетом тысячелетней надежды для человечества,[47] распространился во всех странах, – во многом так же, как дух прилежного земледельца, воодушевленный предстоящим посевным сезоном, проводит его по полям вокруг фермы. Доминантная нота, затронутая в его душе, продолжала вибрировать с неослабевающей силой. Он стал удивительно красноречивым, энергично жестикулировал и демонстрировал талант убеждения, способный сокрушить гранитные сердца.

Как ни странно, его слушатель, несмотря свойственное ему на необыкновенное добросердечие, оставался невосприимчивым к подобному красноречию, хотя и откликался на откровенные просьбы. Послушав еще несколько минут с благодушным недоверием, пока пароход швартовался у очередного причала, этот джентльмен с жалостливым и наполовину юмористическим выражением вложил в руки собеседника еще одну банкноту; он был милосердным до конца, даже к восторженным мечтам.

Глава 8. Милосердная дама

Если пьяница в трезвом состоянии являет собой мрачнейшего из смертных, то энтузиаст в припадке рассудительности становится гораздо менее оживленным. Скажем об этом без предубежденного отношения к его значительно расширившимся познаниям; ибо если душевный подъем был вершиной его безумия, то душевный упадок был крайней степенью его здравомыслия. Судя по всему, нечто подобное происходило с человеком в сером. Общество стимулировало его, одиночество навевало на него летаргию. Как и все закаленные одиночки, он не ощущал бодрящей уверенности в одиночестве, которое налетело на него, как морской бриз из безмерной пустоты. Иными словами, когда он остался наедине с собой, и ничто не могло разбередить его внутреннюю флегматичность, он неосознанно вернулся к своему прежнему облику, – к пассивному спокойствию, состоявшему из печального смирения и сдержанности.

Спустя короткое время он вяло направляется в дамский салон, словно тщится кого-то найти там, но, после нескольких разочарованных взглядов, обращенных в его сторону, опускается на диван с унылым и меланхолически утомленным видом.

На другом конце дивана сидит пухлая и приятная особа, чей вид намекает на то, что если у нее и есть какие-либо недостатки, это может быть все, что угодно, кроме ее превосходного сердца. Судя по ее сумеречному платью, – ни предрассветному, ни предзакатному, – она была вдовой, только что вышедшей из кокона своего траура. Смутно отрешенная, она в благоговейном забытьи смотрит на книгу, где ее палец указывает на XIII главу 1-го послания Коринфянам, к которой недавно обратилось ее внимание после сцены с увещеванием на грифельной доске немого пассажира.

Священная страница более не манит ее взор; но вечером, когда западные холмы озаряются сиянием заходящего солнца, ее задумчивое лицо хранит нежную легкость увещевания, хотя имя учителя уже забыто.

Между тем, лицо незнакомца вскоре привлекает ее взгляд, но не находит отклика. Книга, позабытая в руке из-за ее вопрошающего внимания, неожиданно выскальзывает на пол, но тут же возвращается обратно в руках незнакомца. В этом движении нет навязчивой вежливости, лишь безыскусная отзывчивость. Ее глаза сверкают; очевидно, она больше не является пассивной наблюдательницей. Почтительно склонившись к ней, со сдержанной печалью в голосе, незнакомец шепчет:

– Прошу прощения за вольность, мадам, но в вашем лице есть нечто, странно привлекательное для меня. Можно спросить, являетесь ли вы сестрой Церкви?

– Почему вы…

– Вы могли бы по случаю довериться мне?

– По правде сказать, сэр… как мудро сказано, быть с незнакомцем… с… с совершенным незнакомцем… ну вот, я почти сказала это…

Женщина испытывала неловкость от своей приветливости и слегка отстранилась, хотя ее сердце тянуло ее в обратную сторону; обычная борьба между милосердием и благоразумием.

– Совершенный незнакомец! – с легким вздохом. – Ах, кто из нас не таков? Но мои поиски тщетны; никто мне не верит.

– Вы мне интересны, – с добродушным любопытством сказала женщина. – Можем ли мы как-то подружиться?

– Никто не может подружиться со мной, если не доверяет мне.

– Но я…я доверяю… по крайне мере, до определенной степени. Я хочу сказать…

– Нет, нет, не надо ничего говорить, – вообще ничего. Простите, но я вижу это. Между нами нет никакого доверия. Я глупец, завороженный глупец, искавший его!

– Вы не правы, сэр, – с возросшим интересом отозвалась женщина. – Должно быть, в вашей жизни произошло нечто предосудительное, несправедливо исказившее ваши взгляды.

– То есть, вы доверяете мне? Докажите это. Одолжите мне двадцать долларов.

– Двадцать долларов?

– Ну вот, мадам. Я же сказал: вы мне не доверяете.

Его слова необыкновенно взволновали ее. Она заерзала на месте, как неприкаянная, не зная, куда повернуться. Раз двадцать она пыталась что-то сказать, но умолкала на первом слоге. Отчаявшись наконец, она выпалила:

– Скажите, сэр, зачем вам понадобились двадцать долларов?

– А разве я не… – он посмотрел на ее платье, намекавшее на недавний траур. – Для вдов и сирот, разумеется. Я коммивояжер, собирающий пожертвования на содержание приюта для вдов и сирот семинолов.

– Но почему вы раньше не сказали об этом? – с немалым облегчением отозвалась она. – Бедные души, эти индейцы, как жестоко с ними обходятся! Вот, вот; берите скорее. Жаль, что я не могу дать больше.

– Не печальтесь об этом, мадам, – произнес незнакомец, забрав и сложив банкноты. – Пусть это и незначительная сумма, но… – он достал записную книжку и карандаш, – …в этой графе я запишу сумму, но есть другая графа, где я записываю намерения. Всего доброго; у вас есть доверие. Да, и вы можете обратиться ко мне со словами апостола, обращенными к коринфянам: «Итак, радуюсь, что во всем могу положиться на вас».[48]

Глава 9. Два деловых человека совершают небольшую сделку

– Прошу прощения, сэр, не видели ли вы человека с траурной повязкой, такого печального джентльмена? Странно, куда он мог уйти; я беседовал с ним не более двадцати минут назад.

Эти слова оживленного, краснощекого мужчины в дорожной шляпе с кисточками, державшего под мышкой нечто похожее на бухгалтерскую книгу, были обращены к ранее упомянутому студенту, стоявшему у бортового поручня, куда он вернулся вскоре разговора с человеком в трауре, и с тех пор оставался там.

– Вы видели его, сэр?

Выведенный из своей обычной застенчивости добродушной оживленностью незнакомца, юноша отреагировал с неожиданным проворством:

– Да, человек с траурным крепом недавно был здесь.

– Печальный?

– Да, и рискну добавить, немного помешанный.

– Это он. Боюсь, какое-то несчастье повлияло на его мозг. Не подскажете, куда он ушел?

– В ту сторону, откуда вы пришли, направляясь к трапу.

– Вот как. Значит, человек в сером пиджаке, с которым я недавно повстречался, сказал правду: должно быть, он высадился на берег. Какая досада!

Он немного постоял, раздосадовано крутя между пальцами кисточку от шляпы, свисавшую над его бакенбардами, и продолжил:

– Ну что же, мне очень жаль. В сущности, у меня было кое-что для него, – он наклонился ближе. – Видите ли, он обратился ко мне за утешением, – нет, я ничем не обидел его, дело не в этом, – но понимаете… он обратился ко мне с задушевными словами. Тогда я был очень занят и отказался выслушать его; боюсь, со стороны это выглядело довольно грубо и бесчувственно. Так или иначе, не прошло и трех минут, как я испытал раскаяние вкупе с настоятельным желанием вручить этому бедняге десять долларов. Ну вот, вы улыбаетесь. Наверное, это предрассудок, но я ничего не мог с собой поделать; слава Богу, у меня есть слабые стороны. Но опять-таки, – скороговоркой продолжал он, – в последнее время мы сильно преуспели в делах, – под словом «мы» я разумею угольную компанию «Блэк Рапидс», – и благодаря этому изобилию, как личному, так и индивидуальному, было бы только справедливо раз-другой потратиться на благотворительность, вы не находите?

– Сэр, – сказал студент без малейшего смущения. – Следует ли мне понимать, что вы официально связаны с угольной компанией «Блэк Рапидс»?

– Да, я являюсь ее президентом и трансфер-агентом.

– В самом деле?

– Да, но вам-то что с того? Хотите сделать капиталовложение?

– А вы продаете акции?

– Пожалуй, кое-что можно приобрести. Но почему вы спрашиваете? Вы ведь не хотите вкладывать деньги?

– Предположим, я хотел бы это сделать, – с невозмутимой сосредоточенностью отозвался студент. – Вы могли бы заключить сделку со мной прямо здесь и сейчас?

– Бог ты мой, – собеседник изумленно воззрился на него. – Вы и впрямь деловой человек. Я положительно боюсь вас.

– Ну, не стоит… Значит, вы можете продать мне несколько акций?

– Не знаю, не знаю. По правде сказать, часть акцией была выкуплена компанией при довольно необычных обстоятельствах, но это едва ли может быть поводом, чтобы превратить данное судно в офис компании. Думаю, вам лучше будет повременить с капиталовложением. Итак… – с равнодушным видом, – вы видели того беднягу, о котором я говорил?

– Пусть несчастные идут своим путем. Что за большую книгу вы держите под мышкой?

– Это моя трансфертная книга. Я должен доставить ее в суд, согласно судебной повестке.

Наклонные золоченые буквы на корешке складывались в надпись «Угольная компания Блэк Рапидс».

– Я много слышал об этом. Скажите, нет ли у вас официального отчета о текущем состоянии дел вашей компании?

– Такой отчет недавно был опубликован.

– Прошу прощения, но у меня любознательный характер. У вас есть с собой экземпляр отчета?

– Повторю, я не считаю возможным превратить это судно в деловую контору компании. Тот бедняга… вы утешили его?

– Пусть несчастливцы утешают себя сами. Так у вас есть экземпляр?

– Ну, раз уж вы такой бизнесмен, то не могу вам отказать. Вот – он протянул маленькую печатную брошюру.

Юноша глубокомысленно углубился в текст.

– Не люблю подозрительных людей, – заметил коммерсант, наблюдая за ним. – Но, должен сказать, мне нравятся осмотрительные люди.

– Могу вас поздравить, – юноша вялым движением протянул брошюру обратно. – Как было сказано, я любознателен по характеру, но и осторожен от природы. Я не обманываюсь внешними признаками. Ваш отчет представляет дела в прекрасном свете, но скажите, не были ли ваши акции еще недавно переоценены? Не наблюдается ли нисходящая тенденция? Нечто вроде уныния среди держателей ваших акций?

– Да, наблюдался некоторый спад. Но что было причиной? Кто стоял за этим? Падение наших акций связано исключительно с ворчанием, – заметьте, с лицемерным ворчанием биржевых «медведей».

– Почему лицемерным?

– Потому что эти «медведи» проявляют самое чудовищное лицемерие; они лицемерно переворачивают факты с ног на голову, лицемерно выпячивают темные, а не светлые стороны. Они процветают не столько на биржевой депрессии, сколько на ее видимости. Это профессора извращенного мастерства биржевых спадов, поддельные Иеремии[49], фальшивые Гераклиты.[50] По окончании унылого дня они воскресают, подобно Лазарям посреди нищеты, и радуются прибылям, полученным из-за притворных недугов, – проклятые «медведи»!

– Вижу, вы неравнодушны к этим медведям.

– Если и так, это не более чем воспоминание об их стратагемах относительно наших акций. Это разрушители доверия, насквозь лживые сами по себе, но искренние в своей мрачной философии о конце мира. Те люди, которые, будь то на фондовой бирже, в политике, морали, метафизике, религии и даже на хлебном рынке – обрушивают свою темную панику на естественно установленный свет с целью получить скрытую выгоду. Их мрачная философия, шагающая мо трупам чужих бедствий, есть философия Моргана![51]

– А мне это нравится, – с знающим видом протянул юноша. – Эти унылые души для меня не лучше остальных. Сидеть на диване после ужина с шампанским, курить плантаторскую сигару и беседовать с одним из этих мрачных парней, – что за скука!

– Вы скажете ему, что все это выдумки, не так ли?

– Я скажу ему, что это неестественно. Я скажу ему: если ты доволен жизнью и знаешь ее, и все вокруг тоже довольны, и ты знаешь об этом, и мы будем довольны после того, как нас не станет, о чем тебе тоже известно, – зачем надувать губы и сидеть с мрачным видом?

– А вы знаете, откуда у таких парней берется их мрачность? Не от жизни, потому что они часто бывают затворниками, либо они слишком молоды, чтобы понимать жизнь. Нет они черпают уныние из старых пьес, которые видят на сцене, или их старинных книг, которые находят на чердаке. Можно поставить десять к одному, что такой отшельник тащит к себе заплесневелый томик Сенеки, приобретенный на книжной распродаже, и начинает набивать себя старым, залежалым сеном. А потом он думает, как мудро и старомодно выглядеть брюзгой, и как это возвышает его над современниками.

– Совершенно верно, – согласился юноша. – Я немного пожил на свете, но повидал множество таких мрачных воронов, которые каркают от чужого лица. Кстати говоря, довольно странно, что человек с траурной лентой, о котором вы спрашивали, принял меня за сентиментального рохлю, потому что я отмалчивался; а поскольку я имел при себе книгу Тацита, он полагал, что я выбрал такое чтение из-за меланхоличного стиля, а не из-за сплетен и кривотолков автора. Но я позволил ему высказаться и потворствовал ему своей мнимой застенчивостью.

– Вам не следовало так поступать. Это несчастный человек, а вы, похоже, выставили его глупцом.

– Если и так, то он сам виноват. Но мне нравятся преуспевающие и довольные люди, которые говорят спокойно и отличаются красноречием, как вы. Такие люди обычно бывают искренними. А теперь, поскольку у меня есть некоторый излишек денег в кармане, я просто собираюсь…

– …Выступить в роли брата этого несчастного бедняги?

– Пусть этот несчастный будет братом самому себе. Во что вы его втягивали все это время? Можно подумать, вам нет дела до оформления трансфертов или продажи акций; вы думаете о чем-то еще. Но повторяю, я готов вложить деньги…

– Постойте, постойте, – к нам приближаются какие-то шумные джентльмены. Давайте отойдем в сторону.

С бесцеремонной вежливостью человек с книгой под мышкой увлек своего спутника в уединенное место, куда не доносились звуки перебранки снаружи.

Заключив сделку, они встали и вышли на палубу.

– Теперь скажите мне, сэр, – произнес человек с книгой, – вернее, объясните, каким образом молодой человек, вроде вас, – а вы, на первый взгляд, похожи на степенного представителя студенческой гильдии, – вдруг заинтересовался акциями и подобными вещами?

– Некоторые второкурсники производят ошибочное впечатление, – с подчеркнутой медлительностью ответил студент, поправляя воротник рубашки. – Не последним из них является расхожее мнение о натуре современного ученого и о происхождении его научной уравновешенности.

– Да, похоже на то. Действительно, это новая страница в рукописи моего жизненного опыта.

– Жизненный опыт – это единственный учитель, сэр, – глубокомысленно заметил студент.

– Считайте меня вашим учеником; я готов слушать лишь измышления опытных людей.[52]

– Мои измышления, сэр, в основном руководствуются изречениями лорда Бэкона;[53] я рассуждаю о тех концепциях, которые близки моему бизнесу и моей душе… Кстати, у вас нет сведений о других хороших акциях?

– Вас, случайно, не интересует Новый Иерусалим?

– Новый Иерусалим?

– Да, это новый и процветающий город в северной Миннесоте. Он был основан некоторыми беженцами из числа мормонов, отсюда и название. Он стоит на Миссисипи. Вот, у меня есть карта, – он развернул свиток. – Вот, здесь вы видите общественные здания, – вот пристань, – вот парк, – вот ботанический сад, – а тут, где эта маленькая точка, находится постоянно действующий фонтан. Как вы можете видеть, есть двадцать звездочек; они обозначают лицеи с колоннадами из железного дерева.

– И все эти здания уже построены?

– Все стоят на местах, bona fide.[54]

– А эти квадраты по окрестностям, – они покрыты водой?

– Акватории в новом Иерусалиме? Все это terra firma… – но вы не заинтересованы в инвестициях, правда?

– Мне едва ли нужно объявлять свою ученую степень, как говорят в таких случаях молодые юристы, – зевнул студент.

– Благоразумие… вы благоразумный человек. Так или иначе, я предпочел бы иметь одну из ваших акций в угольной компании, нежели две из этого предприятия. Тем не менее, с учетом того, что первое поселение было основано двумя беженцами, которые переплыли реку в обнаженном виде… это удивительное место. Так и есть, уверяю вас. Но увы, мне пора идти. Да, и если вы случайно встретитесь с этим несчастным человеком…

– В таком случае, я пошлю за стюардом и поручу ему высадить этого человека за бот вместе с его несчастьями, – с растущим нетерпением отозвался студент.

– Ха-ха! Вот теперь я вижу некоего мрачного философа, теологического медведя, всегда готового задавить своим ворчанием слабости человеческой натуры (со скрытыми мотивами, как видите, ради солидных бенефиций в виде даров от почитателей Аримана[55]), он объявит это знамением ожесточенного сердца и размягченного мозга. Да, такова будет его зловещая умозрительная конструкция. Но ведь это не более, чем причуда настоящего, пусть и суховатого юмора. Признайте это! До свидания.

Глава 10. В кают-компании

Стулья, табуреты, кушетки, диваны, оттоманки, занятые группами людей, молодых и старых, умудренных и простодушных. Они держат в руках карты: пики, трефы, бубны и черви, их любимые игры – вист, криббидж и брак.[56] Среди отдыхающих в креслах и расхаживающих между столами с мраморными столешницами, сравнительно мыло тех, кто устранились от игры и держат руки в карманах. Возможно, это философы. Но тут и там можно видеть заинтересованные лица людей, читающих небольшую афишу неизвестного автора, составленную в витиеватых выражениях:

ОДА ОБ ПРИЗНАКАХ

ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО НЕДОВЕРИЯ

ПРОТИВ ВОЛИ ПОДТВЕРЖДЕННОГО

МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ОТКАЗАМИ БЕСПРИСТРАСТНЫХ ПОПЫТОК

ЗАВОЕВАТЬ ЧЬЕ-ТО ДОВЕРИЕ

На полу валяются многочисленные экземпляры, как будто разбросанные с воздушного шара. Но природа их происхождения была такова: некий пожилой человек в квакерском облачении тихо прошел через каюту и, на манер железнодорожных книготорговцев, предваряющих свои предложения прямыми или косвенными рекламными объявлениями о будущих томах, молча раздавал брошюры со стихами, которые, большей частью, после мимолетного взгляда были выброшены на пол, как очередная бредовая фантазия бродячего рапсода.

В должное время появляется и румяный мужчина с дорожной шляпой, который, оживленно расхаживая взад-вперед, с любопытством оглядывается по сторонам с видом радостного сродства с происходящими событиями, всей своей сущностью желая передать стремление быть душой общества и словно бы говоря: «Ну вот, ребята, теперь я лично знаком с каждым из вас, потому что мир прекрасен, и наше знакомство тоже прекрасно братья, о да, – и какие мы здесь все прекрасные и счастливые!»

И, как будто он на самом деле пропел эту птичью трель, он панибратски обращается к одному незнакомцу за другим, обмениваясь с ними приятными комментариями.

– Прошу прощения, почему вы здесь? – обратился он к маленькому сухопарому человечку, который выглядел так, словно никогда не обедал.

– Из-за какой-то диковинной поэмы, – последовал ответ. – Той самой, которая разбросана в брошюрах на полу.

– А я и не заметил! Давайте-ка посмотрим, – он подобрал бумажку и посмотрел. – Ну, довольно мило: жалобные откровения, особенно в завязке. «Увы тому, кто не познает меры / Реального доверия и неподдельной веры». Разумеется, можно лишь пожалеть такого несчастливца. Сложено весьма гладко, сэр. В этом есть неподдельный пафос. Но считаете ли вы такие чувства оправданными?

– Интересно, – ответил сухопарый человечек. – Я как раз подумал что это необычная вещь, и едва ли не стыжусь признать, что она подвигла меня на искренние чувства. Прямо сейчас я чувствую, что это искренние и правдивые слова Не помню, чтобы раньше я так расчувствовался. Видите ли, мои чувства притуплены от природы, но этот стих, странным образом, проникает через мое оцепенение вроде проповеди, – которая, оплакивая мою смерть во грехе и позоре, одновременно побуждает меня быть живым и благодетельным человеком.

– Рад это слышать, и надеюсь, что с вами все будет хорошо, как говорят доктора. Но кто распространил эти стихи?

– Не знаю, я пришел недавно.

– Стало быть, он прошел, как ангел, правда? Ладно, вы откровенны и расположены к отдыху; давайте перекинемся в карты.

– Благодарю, но я не играю в карты.

– Тогда бутылка вина?

– Спасибо, я не пью вина.

– Сигары?

– Спасибо, я не курю.

– Тогда, быть может, интересные рассказы?

– По правде говоря, не думаю, что у меня есть истории, достойные пересказа.

– Мне представляется, что искренность всколыхнулась в вас, подобно воде в земле без водяных мельниц. Полно, не лучше ли распечатать карточную колоду? Для начала мы можем играть по-малому, как захотите; лишь бы игра была интересной.

– В самом деле, вы должны извинить меня. Я не верю картам.

– Как, вы не верите картам? Обычным картам? Тогда я вынужден присоединиться к нашей грустной Филомеле[57] и повторить: «Увы тому, кто не познает меры / Реального доверия и неподдельной веры». До свидания!

Фланируя вокруг и останавливаясь поболтать здесь и там, человек с книгой наконец утомился. Он огляделся по сторонам, увидел свободное место на небольшой кушетке и опустился туда. Вскоре, как и его сосед, оказавшийся тем самым добродушным торговцем, он заинтересовался сценой, которая развернулась перед ним. Это была партия в вист, где двое бледных, легкомысленных, невоспитанных юнцов, – один с красным шейным шарфом, другой с зеленым, – противостояли двоим вежливым, степенным, хладнокровным мужчинам средних лет в благочинных черных костюмах профессионального толка; очевидно, респектабельным докторам правоведения.

После недолгого наблюдения за своим соседом добродушный купец наклонился в сторону и прошептал из-за смятой «Оды», которую он держал в руке:

– Сэр, мне не нравится внешность этих юнцов, а вам?

– Мне тоже, – последовал тихий ответ. – Эти цветные шарфы – признак дурного вкуса, по крайней мере, для меня, хотя мои вкусы не обязательны для всех.

– Вы ошибаетесь; я имею в виду двух других, и не манеру одежды, а их физиономии. Признаюсь, мое знакомство с подобными господами ограничивается тем, что я читал в газетах, но эта парочка… они шулеры, не так ли?

– Дорогой сэр, нам не подобает быть придирчивыми критиканами.

– Ваша правда, сэр. Не стоит выискивать недостатки, хотя я немного предубежден в этом смысле; но определенно, эти юноши не могут быть мастерами карточной игры, тогда как их противники выглядят очень внушительно.

– Надеюсь, вы не намекаете, что цветные шейные шарфы настолько бездарны, что обречены на проигрыш, тогда как черные галстуки настолько искусны, что обязательно будут мухлевать? Искаженные, озлобленные представления, мой дорогой сэр; гоните их прочь. Видимо, чтение «Оды», которую вы держите в руке, не пошло вам на пользу. Осмелюсь предположить, что возраст и опыт недостаточно расширили ваш кругозор. Свободное и прогрессивное мышление учит нас относиться к этим картежникам, – в сущности, ко всем, кто собрался здесь, – как к участником большой игры, где каждый играет честно, в меру своих сил, и победа достается каждому из игроков.

– Не могу поверить, что вы так думаете. Игры, где каждый остается в выигрыше, еще не изобретены в этом мире.

– Полно, полно, – говоривший расслабленно откинулся назад и окинул игроков небрежным взглядом. – Проезд оплачен, пищеварение в норме; тревоги, горести и нужда позабыты; когда вы отдыхаете на этой кушетке, распустив поясной ремень, почему бы радостно не предаться своей участи вместо того, чтобы капризно выискивать дыры в благословенных судьбах мироздания?

Выслушав эту речь, добродушный торговец долго и пристально смотрел на собеседника. Потом он провел рукой по лбу и погрузился в раздумье, поначалу тревожное и смущенное, потом более спокойное; наконец, он снова обратился к своему спутнику.

– Я нахожу полезным время от времени выяснять чужие потаенные намерения. Сам не знаю, почему, но некая смутная подозрительность кажется неотделимой от нашего представления о некоторых вещах и определенных людях. Однако, если поделиться этими смутными подозрениями, то обычный разговор с другим человеком может рассеять, или, по меньшей мере, видоизменить их.

– Значит, вы считаете, что я оказал вам добрую услугу? Возможно. Но не благодарите меня, не стоит этого делать. Если мои слова, без задних мыслей произнесенные в ходе непринужденного разговора, послужили тому или иному благу, то это невольное воздействие. Рожковое дерево услащает травяной покров вокруг себя, но в том нет его заслуги; это лишь благотворный инцидент, свойственный его природе. Вы меня понимаете?

Добродушный торговец еще раз внимательно посмотрел на собеседника, и оба снова погрузились в молчание.

Обнаружив, что его учетная книга, то сих пор лежавшая у него на коленях, причиняет ему досадное неудобство, владелец положил ее на кушетку между собой и соседом. При этом открылась надпись на ее корешке, – «Угольная компания Блэк Рапидс», – которую наш добрый торговец, скрупулезно честный, не удосужился бы прочитать, если бы она не бросилась ему в глаза. Внезапно, словно вспомнив о чем-то, незнакомец поднялся на ноги и пошел прочь, в спешке позабыв о своей книге. Обратив на это внимание, добрый торговец сразу же взял ее, поспешил следом и любезно вернул хозяину; при этом он не мог избежать невольного взгляда на корешок с изящной надписью.

– Спасибо, большое спасибо, мой дорогой сэр, – сказал незнакомец, принимая книгу. Он уже собрался пойти дальше, когда торговец заговорил.

– Прошу прощения, но вы каким-то образом связаны с… угольной компанией, о которой я наслышан?

– Мой дорогой сэр, есть много угольных компаний, о которых пишут в газетах, – незнакомец улыбнулся и помедлил с выражением болезненного нетерпения, замаскированного под безучастность.

– Но вы связаны с одной конкретной компанией, – «Блэк Рапидс», разве не так?

– Откуда вы это знаете?

– Ну, сэр… я слышал довольно соблазнительную информацию о вашей компании.

– Тогда прошу назвать вашего информатора, – последовал холодноватый ответ.

– Это… это человек по фамилии Рингмен.

– Не знаю такого. Но, несомненно, о нашей компании знают многие, кого мы не знаем; точно так же один человек может знать другого, но оставаться неизвестным для него. Вы давно знакомы с этим Рингеменом? Полагаю, он ваш старый друг. Но, прошу прощения, я вынужден покинуть вас.

– Постойте, сэр… Акции…

– Акции?

– Да. Это довольно необычно, но я…

– Боже мой, вы же не собираетесь вести серьезные дела со мной? Я даже не был представлен вам в моей официально должности. Эта трансфертная книга, – он поднял книгу и выставил корешок, – откуда вам знать, что она не фальшивая? А поскольку я лично не знаком с вами, как вы можете доверять мне?

– Потому что, если бы вы были другим человеком, а не тем, кому я доверяю, то вы едва бы усомнились в моем доверии, – с понимающей улыбкой заметил торговец.

– Но вы не просмотрели мою книгу.

– Разве это нужно, если я верю надписи на корешке?

– Но вам следует поостеречься. Все может быть источником сомнения.

– Возможно, что касается сомнения, но не знания; ибо как, изучив вашу книгу, я располагал бы более обширными знаниями, чем мне сейчас представляется? Если это подлинная книга, я так и думал; если же нет, я никогда не видел настоящей и не знаю, как она выглядит.

– Я не критикую вашу логику, но восхищаюсь вашим доверием, – и, честно говоря, я добиваюсь его в шутливой манере. Но хватит: давайте подойдем к вон тому столу, и если у вас есть деловое предложение ко мне, в личном или официальном качестве, пожалуйста, осведомите меня об этом.

Глава 11. Не более одной страницы

После заключения сделки оба остались сидеть, продолжая уже знакомый разговор, который мало-помалу склонялся к паузам из доверительного и сочувственного молчания, последнего убежища непритворной доброжелательности. Есть нечто вроде общественного предрассудка, предполагающего, что подлинное дружелюбие состоит в постоянном обмене дружелюбными словами или же постоянных дружеских услугах. Но подлинное дружелюбие, как и подлинная религия, не зависит от человеческих усилий.

Наконец, наш добродушный торговец, чей взгляд задумчиво блуждал среди оживленных разговоров за соседними столиками, нарушил молчание и сообщил, что, судя по этому зрелищу, можно догадаться о происходящем в других частях корабля. Он привел случай, свидетелем которого он был не более двух часов назад, когда морщинистый престарелый скряга, облаченный в сморщенное кротовое пальто, напал на инвалида у палубы для эмигрантов, жадно хватаясь за жизнь и наживу и едва не задушив свою жертву. Он рассказал о беспринципном карманнике, тянувшемся за горлом и кошельком и не жалевшим ничего, кроме этого, ибо его разум, никогда не поднимавшийся над гнилью, теперь сгнил окончательно. Разумеется, в таком смысле он никому ни ничему не доверял, – даже своим бумажным облигациям, которые, для лучшей сохранности от нещадного времени, он упаковал в закатанной жестянке, словно банку с заспиртованными персиками.

Достойный джентльмен еще некоторое время распространялся об этих неприглядных подробностях. Его жизнерадостный спутник не мог совершенно отрицать точку зрения, в силу которой человеческий разум, испытывавший крайнюю нехватку доверия, изобретал средства, далеко не такие привлекательные, как вино с оливками после обеда. Тем не менее, у него имелись встречные соображения, и он, в окольной и доброжелательной манере, постарался развеять предубежденные чувства собеседника Он добавил, что по словам Шекспира, в природе есть и зерна, и труха;[58] по справедливому рассмотрению, труха как таковая не заслуживала порицания.

Его спутник не выказал намерения усомниться в словах Шекспира, но не признавал уместность этой цитаты для данного случая и тем более не собирался комментировать ее. Поэтому, после сдержанной дискуссии о жалком скряге, выявившей незначительные разногласия, торговец упомянул о другом случае, связанном с негром-калекой. Однако его спутник указал, что предполагаемые тяготы и несчастья прежде всего существуют в голове жалостливого наблюдателя, а не в восприятии наблюдаемого. Он ничего не знал о калеке и не видел его, но высказал мнение, что если бы кто-то мог распознать подлинное состояние его души, то обнаружил бы, кто калека не менее счастлив, чем большинство людей, а фактически так же доволен жизнью, как и наблюдатель. Он добавил, что негры по своей натуре являются особенно жизнерадостными людьми; что никто и никогда не слышал об африканском Циммермане[59] или Торквемаде[60]; что они изгоняют мрачное уныние даже из религии; что в своих потешных ритуалах они танцуют, обвешавшись перьями. Таким образом, казалось невероятным, что негр, даже низведенный Судьбой до обрубков ног, может отказаться от костылей своего юмора.

Снова побежденный, добрый торговец не отказался от своего и предложил рассмотреть третий случай, а именно человека с траурным крепом, чья история в его собственном изложении была подтверждена и дополнена показаниями человека в сером пиджаке, с которым торговец встретился впоследствии. Не умалчивая о подробностях раскрытых этим вторым информатором, он пересказал историю, но из деликатности обошел стороной личность бедняги.

Но, поскольку добрый торговец мог бы оказать этому человеку лучшую услугу, нежели пересказать его историю, мы рискнем передать эту историю иными словами, хотя и с таким же результатом.

Глава 13. История несчастного мужчины, по которой можно оценить, справедливо ли считать его несчастливцем

Складывалось впечатление, что женой несчастного человека была одной из тех необыкновенно порочных особ, которые искушают метафизического любовника мужского рода усомниться, является ли человеческий облик убедительным доказательством человечности, невостребованным и бездушным сосудом, или же, дабы окончательно прояснить изречение Тразеи[61] (необъяснимое, с учетом того, что он был достойнейшим человеком) что «тот, кто ненавидит грех, ненавидит людей», нельзя ради самозащиты придерживаться практичной сентенции, что людьми можно считать только добрых и сострадательных существ.

Гонерилья[62] была молодой, грациозной и прямодушной, – слишком прямодушной для женщины, – с естественным розоватым оттенком лица, который можно было бы назвать чарующим, если бы не определенная жесткость и неподвижность, подобно глянцевой расцветке керамических сосудов. Ее волосы были глубокого, насыщенного каштанового оттенка, но она носила их короткими кудрями вокруг головы. Ее фигура индианки несколько ухудшалась размером бюста, в то время как рот можно было бы назвать миловидным, если бы не след от усов над верхней губой. В целом, при помощи туалетных принадлежностей, ее облик был таким, что некоторые посчитали ба ее довольно красивой, хотя это был необычный вид красоты, наводивший на мысли о кактусе.

Гонерилье повезло, что ее самые необычные особенности были связаны с ее предпочтениями и темпераментом, а не с ее внешностью. Трудно было бы узнать, что, испытывая врожденную неприязнь к таким кушаньям, как куриная грудка, заварной крем, персики или виноград, Гонерилья в уединении довольствовалась завтраком из черствых крекеров с солониной. Она любила лимоны, а единственными конфетами, которые она предпочитала, были сухие палочки голубой глины, которые она тайно носила в кармане. Тем не менее, она была крепкой и здоровой, как индейская скво, с такой же решимостью и твердостью духа. Некоторые другие моменты сходным образом указывали на дикарский образ ее жизни. Несмотря на свою подвижность, она любила праздно лежать без движения, но при необходимости была выносливой, как стоик. К тому же, она была немногословной. С раннего утра до трех часов дня она редко произносила хотя бы одно слово; судя по всему, требовалось время, чтобы растопить ее душу для общения с ближними. В это время она почти ничего не делала; только смотрела на мир большими выпуклыми глазами с металлическим отливом, из-за которых недруги называли ее «каракатицей», но она сама считала их «газельими». Те, кто думал, что лучше всего знает ее, часто гадали, какое счастье подобное существо может обрести в жизни, кроме той радости, которую некоторые особы находят в простейших способах причинять боль окружающим. Те, кто страдал от необычного темперамента Гонерильи, описывали ее с преувеличенной обидчивостью и назвали ее «подколодной жабой», но даже худшие клеветники, по правде говоря, не могли бы обвинить ее в подхалимстве.[63] В широком смысле, она обладала таким достоинством, как независимое мышление. Гонерилья считала самообольщением любые намеки на похвалу, заслуженную или незаслуженную; она находила искреннее удовольствие в том, чтобы швырять людям в лицо их недостатки. Это считалось злонамеренностью, но определенно не было страстью. Страсть человечна. Подобно ледяному кинжалу, Гонерилья одновременно пронзала и замораживала (по крайней мере, так о ней говорили), а когда она видела, как искренность и простодушие превращаются в грустную нервозность под ее тираническим натиском, то мысленно жевала голубую глину и посмеивалась над окружающими. Эти особенности ее характера были странными и неприятными, но ей приписывали и другое, действительно непостижимое свойство. В обществе она имела странную привычку как бы случайно прикасаться к плечу или руке привлекательных молодых мужчин, словно получая тайное удовольствие от этого, но было ли это человеческим удовлетворением от соблазна или чем-то еще, – не менее поразительным, но столь же прискорбным, – оставалось тайной.

Не стоит и говорит, какое расстройство испытывал ее несчастный муж, когда, беседуя со своими знакомыми, он вдруг замечал, как его Гонерилья раздает свои загадочные прикосновения, особенно в тех случаях, когда внезапность этого жеста изумляла отмеченного человека, но благовоспитанность удерживала его от разъяснений и обсуждения случившегося со своими спутниками. В таких случаях несчастный мужчина потом не мог даже смотреть на отмеченного юношу, страшась обнаружить в его взгляде или облике более-менее понимающее и сочувственное выражение. После этого он с дрожью сторонился таких людей. Таким образом, для ее мужа прикосновение Гонерильи оказывало магическое действие языческого табу.

Гонерилья не выносила упреков. Поэтому в благоприятные моменты он крайне осторожно и деликатно касался этой сомнительной склонности в личных беседах. Она предугадывала это. Но, в своей холодной и отрешенной манере, говорила ему, что глупо потакать собственным неуместным фантазиям. Однако, если ее несчастному мужу нравится услаждать душу подобными химерами, то они не доставят ему супружеских радостей. Все это было печально и трогательно, но возможно, еще терпимо для несчастного мужчины, добросовестно исполнявшего супружеские обеты, который, – к лучшему или к худшему, – продолжал любить и лелеять свою дорогую Гонерилью, ниспосланную благосклонными небесами. Но потом в нее вселился бес зависти, – хладнокровный, навязчивый, глинистый бес, ибо никакой другой не смог бы овладеть ей, – и объектом этой невменяемой зависти стал ее собственный ребенок, маленькая семилетняя девочка, утешение и любимица своего отца. Когда он увидел, как Гонерилья искусно мучает невинное создание, а потом разыгрывает перед ней материнское лицемерие, то его многострадальное терпение дало трещину. Зная о том, что Гонерилья не признается в содеянном и не постарается загладить вину, а возможно, начнет вести себя еще хуже, чем раньше, он посчитал своей отцовской обязанностью забрать у нее ребенка. Но, поскольку он любил свою дочь, то не мог этого сделать, не отправившись в супружеское изгнание. Как ему было ни тяжело, он это сделал. Тем временем, местное женское сообщество, до тех пор не испытывавшее восхищения Гонерильей, разразилось возмущением против ее мужа, который, не предъявив обвинений, умышленно покинул свою верную жену и причинил ей дополнительную боль, лишив радости общения с ее единственным ребенком. Чувство самоуважения вкупе с христианским милосердием к Гонерилье, долго удерживали несчастного мужчину от аргументов в свое оправдание. И лучше бы он продолжал это делать, поскольку однажды, доведенный до отчаяния, он намекнул на правду, но ни одна живая душа не поверила ему. Между тем, Гонерилья объявила его слова клеветническими измышлениями. Вскоре после этого, по совету активистки борьбы за права женщин оскорбленная жена подала судебный иск; благодаря умелому адвокату и свидетельским показаниям в ее пользу, она не только восстановила опеку над ребенком, но и получила жилье с денежной компенсацией при разводе, оставив несчастного мужчину без единого пенни в кармане (по его утверждению). Кроме того, заручившись поддержкой и сочувствием во время судебного процесса, она хладнокровно уничтожила его личную репутацию. Что еще более прискорбно, наш несчастный мужчина, уверенный в том, что на суде его самой разумной и христианской позицией будет чистая правда, подал заявление о психическом расстройстве Гонерильи, которое, как он надеялся, с меньшей обидой для него и позором для нее, разоблачит ее странные причуды, которые привели к его отходу от супружеских радостей. В итоге ему с немалым трудом избежать того, чтобы обвинение в психическом расстройстве не обернулось против него самого, – особенно после того, как он присовокупил к другим аргументам ее предполагаемую связь с мистическими учениями. Его адвокат тщетно пытался установить факт помешательства, когда на самом деле утверждать противоположное, – настаивать на здравомыслии Гонерильи, – в логическом смысле было бы клеветой на весь женский род. В итоге несчастный мужчина впоследствии услышал о намерении Гонерильи навсегда упрятать его в сумасшедший дом. После этого он бежал и теперь был невинным изгоем, одиноко скитавшимся по широкой долине Миссисипи с траурным крепом на шляпе из-за утраты Гонерильи, поскольку недавно он узнал из газет о ее смерти и решил, что ему подобает соблюдать предписанный траур по такому случаю. В прошлые несколько дней он пытался раздобыть достаточно денег, чтобы вернуться к своему ребенку, а теперь отправился в путь почти без средств для достижения своей цели.

Все это, с самого начала, наш добрый торговец считал тяжким испытанием для этого бедняги.

Глава 13. Человек в дорожной шляпе проявляет немалую гуманность, выказанную таким образом, чтобы можно было представить его самым логичным из оптимистов

Несколько лет назад авторитетный ученый муж из США, будучи в Лондоне, заметил на вечеринке некоего фатоватого типа с абсурдной лентой на лацкане, сыпавшего легкомысленными шутками и расхаживавшего вокруг к восхищению тех, кто был расположен восхищаться его манерами. Презрение ученого мужа было велико; однако вскоре он оказался в уголке рядом с этим щеголем, который завязал беседу с ним, когда он был не готов к чужому остроумию, и впоследствии немало изумился, услышав шепотом от знакомого, что «фатоватый тип» был никем иным, как сэром Хамфри Дэви, не менее знаменитым ученым.[64]

Вышеупомянутый анекдот приведен здесь в качестве предупредительного напоминания для читателей, которые, в силу беспечного оптимизма, часто выказываемого человеком в дорожной шляпе, составили более или менее поспешное мнение о нем. Когда такие читатели обнаружат, что тот самый человек способен рассуждать на философские и гуманитарные темы, – не просто отдельными фразами, как иногда бывало до сих пор, но подробно и с солидной аргументацией в ходе долгой беседы, – тогда они, в отличие от американского ученого мужа, не будут введены в заблуждение внешними признаками и обмануты своим проницательным мнением, основанным на предыдущих наблюдениях.

Когда торговец закончил свой рассказ, его спутник не мог отрицать, что эта история произвела определенное впечатление на него. Он надеялся в подлинности своего сочувствия к несчастному мужчине. Но ему хотелось узнать, в каком духе этот бедняга воспринял свои несчастья. Утратил ли он надежду и впал в уныние, или сохранил веру в людей?

Пожалуй, торговец не уловил точный смысл последнего вопроса, но ответил, что независимо от того, смирился ли несчастный со своими невзгодами, или нет, он производил впечатление абсолютно смиренного человека, ибо не только воздерживался от категорических суждений о человеческой доброте и справедливости, но и выказывал признаки твердой уверенности, а иногда и умеренной жизнерадостности.

На это человек в дорожной шляпе заметил, что поскольку жизненный опыт несчастного мужчины не мог склонить его к лучшему мнению о человеческой природе, чем она есть на самом деле, то лишь благодаря своему великодушию и добродетельности при всех попытках разубедить его в пользе филантропии, он, в момент крайнего душевного волнения, все-таки не перешел в ряды мизантропов. Он также сомневался, что человек с таким жизненным опытом в конце концов мог претерпеть полную и благотворную душевную трансформацию и безусловно подтвердить свое доверие к человеческому роду. Более вероятно, что он (несчастный мужчина) в конце концов уверился в том, что его решение отвернуться от Гонерильи не во всех отношениях было честной игрой. Судя по описанию этой дамы и ее поступков, его милосердие было более или менее преувеличенным, а потому несправедливым. По всей вероятности, это была женщина, чьи недостатки в равной степени перемешивались с достоинствами. Но когда ее недостатки проявлялись с особенной силой, то ее муж, невеликий знаток женской натуры, пытался увещевать ее доводами рассудка вместо того, чтобы попробовать нечто гораздо более убедительное. При описанных обстоятельствах разрыв отношений с ней выглядел грубой неожиданностью. Короче говоря, было похоже, что мелкие недостатки обеих сторон более чем уравновешивались крупными достоинствами, так что не следует быть слишком поспешным в суждениях.[65]

Когда торговец, как ни странно, принялся возражать против такого спокойного и беспристрастного подхода, и не без горячности выразил глубокое сочувствие к судьбе несчастного мужчины, его спутник с серьезным видом прервал его излияния и счел их неубедительными. Он сказал, что лишь в самых исключительных случаях несчастье можно признать незаслуженным, а конкретно, – когда оно происходит в результате беспрепятственных действий злонамеренных людей. Но в данном случае такое допущение было бы по меньшей мере неблагоразумным, так как у некоторых людей оно приводило бы к прискорбному искажению их важнейших убеждений. Дело не в том, что их убеждения обоснованно подвержены такому влиянию; дело в том, что распространенные жизненные происшествия по самой своей природе не предполагают односторонней трактовки и единственной интерпретации, подобно флагам на пассатных ветрах. Если, к примеру, убежденность в воле Провидения в какой-либо мере зависело от подобного непостоянства повседневных событий, то степень этой убежденность в мыслящих умах была бы подвержена флуктуациям, подобным колебаниям биржевого индекса во время долгой войны с неясным исходом. Тут он посмотрел на свою трансфертную книгу, и продолжил после недолгой паузы. По его словам, суть убежденности в божественной природе вещей и правильных убеждений о человеческой натуре, основанная не столько на жизненном опыте, сколько на интуиции, возвышалась над всеми погодными зонами и аномалиями.

Теперь, когда торговец от всей души согласился с ним (будучи не только здравомыслящим, но и религиозным человеком, он не мог этого не сделать), его спутник выразил удовлетворение, что в эпоху взаимного недоверия по большинству вопросов еще можно встретить человека, который почти целиком разделяет с ним такую логичную и возвышенную вещь, как доверие.

Тем не менее, он был далек от узколобого отрицания допустимости иного, должным образом аргументированного объяснения. Он лишь считал как минимум желательным, чтобы при рассмотрении подобных случаев, когда они становились предметом философской дискуссии, собеседники не отвлекались на малозначительные подробности и относились к делу с ясным пониманием. К примеру, предположение о том, что в деле несчастного мужчины было много загадочного и даже мистического, подразумевало скрытый уход от главного вопроса. Что касается вольного допущения о победе зла над добром (по отношению к Гонерилье и ее несчастному мужу), то было бы неблагоразумно в полемическом рвении упирать на доктрину о будущем воздаянии как о каре за нынешнюю безнаказанность. Хотя конечно же, благонамеренному человеку такая доктрина представляется разумным и достаточным утешением, но при использовании в качестве превратного полемического аргумента она лишь провоцирует мелочную и тщеславную самоуверенность в том, что Провидение якобы не существует сейчас, но обязательно случится потом. Иными словами, для всех кавалеров и их окружения было бы лучше, если бы обладатель истинного света надежно укрепился на Млаховом кургане[66] уверенности, не поддаваясь искушению ввязываться в опасные стычки на открытой местности рассудка. Таким образом, он считал нежелательным для благоразумного человека, даже наедине с собственным разумом или же в союзе с близкими по духу, предаваться чересчур обширному философствованию или даже состраданию, так как это создавало привычку к несдержанности в мыслях и чувствах, которая могла неожиданно подвести его в неподходящее время. Поистине, в обществе или наедине с собой благоразумный человек в определенных вопросах должен был более всего опасаться эмоциональной несдержанности своих душевных порывов, ибо в определенных случаях сердечные склонности обманывают нас, о чем предостерегают авторитетные умы.

Но теперь ему хотелось промочить горло.

Торговец, преисполненный благодушия, возразил ему и сказал, что хотел бы целый день услаждать себя такими сочными плодами. Скамья под кафедрой философа была лучше скамьи под персиковым деревом в сезон урожая.

Собеседник был доволен тем, что его речь не оказалась скучной декламацией; оне хотел бы, чтобы его рассматривали в качестве проповедника и предпочитал видеть себя в роли равного и откровенного компаньона. С каковой целью, вложив еще больше непринужденности в свою манеру речи, он снова обратился к вопросу о несчастном мужчине. Давайте представим наихудший вариант и допустим, что его Гонерилься была шекспировской Гонерильей; насколько благоприятным было избавление от этой Гонерильи согласно закону и человеческой природе? Если бы он бал знаком с этим несчастным мужчиной, а не обсуждал его поступки, то мог бы поздравит его. Этому бедняге выпала большая удача, и его можно считать счастливчиком.

Торговец ответил, что он искренне надеется на это, и в любом случае, он пытается утешить себя представлением, что если несчастный мужчина был несчастен в этом мире, то он хотя бы будет счастлив в ином мире.

Его спутник не усомнился в счастливом исходе для несчастного мужчины в обоих мирах. Он тут же заказал шампанское и предложил торговцу выпить с ним под шутливым предлогом, что какие бы благоприятные или неблагоприятные последствия не ожидали беднягу, его путь будет отмечен брызгами шампанского.

Так, в задумчивом молчании, они пропустили несколько бокалов. Наконец, выразительное лицо торговца раскраснелось, его глаза влажно блеснули, а губы дрогнули и сложились в сентиментальную, почти женственную улыбку. Вино не ударило ему в голову, но попало в сердце и начало свою утешительную работу.

– Ах! – воскликнул он и отодвинул бокал. – Ах это хорошее вино и превосходное доверие, но может ли вино и доверие проникнуть через окаменелые слои жестких соображений и направить теплую, целительную струю в холодный грот истины? Истина всегда будет неуютной. Ласковое милосердие, сладостная надежда, любвеобильные сочинения стремятся совершить этот подвиг, но тщетно: мечты и идеалы взрываются у вас в руках, не оставляя ничего, кроме выжженной земли!

– Ба! С чего бы это? – осведомился его собеседник, изумленный такой вспышкой. – Значит, правдивы слова In vino veritas, ибо за совершенным доверием ко мне, в котором вы открыто признавались, скрывается глубочайшее недоверие, умноженное тысячекратно, подобно Ирландскому восстанию,[67] и только теперь нашедшее выход! Только подумать, что может совершить действие доброго вина! Ей-богу, – полушутливо добавил он и забрал бутылку, – вам больше не стоит пить. Вино предназначено для сердечного увеселения, а не для душевного сокрушения; для укрепления уверенности, а не для ее угнетения.

Протрезвевший и пристыженный, смущенный добродушной насмешкой, которая в данных обстоятельствах была самым красноречивым упреком, торговец огляделся по сторонам со скорбной миной и сбивчиво признался, что не менее собеседника удивлен собственными словами. Он не понимал, каким образом это произошло, и затруднялся объяснить, как эта напыщенная речь самым непрошенным образом сорвалась с его уст. Едва ли дело было в шампанском; он чувствовал что его разум остался нетронутым. В сущности, если вино и произвело какое-то воздействие, то сходное с яичным белком в кофе, – проясняющее и укрепляющее.

– Проясняющее? Возможно, но не так, как яичный белок в кофе, а скорее, как вспышка пламени в дровяной плите. Честно говоря, я жалею, что заказал шампанское; оно не рекомендуется для вашего темперамента. Скажите, дорогой сэр, вы вполне пришли в себя? Ваше доверие восстановилось?

– Надеюсь, что да; думаю, так оно и есть Но мы долго беседовали, и кажется, мне нужно отдохнуть.

С этими словами торговец поднялся из-за стола, вежливо попрощался и вышел из кают-компании с видом человека, подавленного соблазном для своего искреннего великодушия, случайно побудившим его к неистовым разоблачениям, – как перед собой, так и перед собеседником, – эксцентричных и необъяснимых причуд его собственной души.

Глава 14. Достойная для обсуждения теми, кому она покажется достойной для обсуждения[68]

Предыдущая глава началась с напоминания о предусмотрительности; пусть эта глава начнется с необходимости оглянуться назад.

Некоторых может удивить, что человек, настолько преисполненный уверенности, как наш торговец, в последний момент поддался внезапному порыву и обнаружил такое глубокое неудовольствие положением дел. Его можно назвать непоследовательным, да так оно и есть. Но стоит ли возлагать вину на автора? В самом деле, вдумчивый читатель может полагать, что создатель художественного произведения должен быть более тщательным в изображении любого персонажа; нужно сохранять последовательность его характера. Но, хотя с первого взгляда это кажется вполне разумным, при более внимательном рассмотрении оказывается, что это не так. Ибо как это сочетается с другим требованием, – на котором, пожалуй, настаивают в равной мере, – что, хотя любой авторский вымысел предполагает свободную игру воображения, но вымысел, основанный на фактах, не допускает противоречий; а разве не факт, что в реальной жизни постоянство характера является rara avis?[69] Без этого обстоятельства неприязнь читателей к противоречивому характеру персонажей едва ли может возникнуть из-за ощущения их вымышленности. Скорее, оно может возникнуть от сложности их понимания. Но если даже величайшие знатоки часто теряют терпение в деле понимания живого человеческого характера, могут ли все остальные надеяться, что они будут с легкостью воспринимать и толковать намерения персонажей[70] в тех фантомах, которые мелькают на страницах, подобно теням на стене? Такой художественный вымысел, где каждый персонаж, по причине своей неизменности, может быть постигнут с первого взгляда, либо показывает лишь отдельные части характера, выдавая их за целое, либо вовсе не соответствует действительности. С другой стороны, когда автор изображает характер, даже для обычного читателя несообразный в своих проявлениях, словно белка-летяга, или же в разное время противоречащий своей природе, как гусеница и бабочка, в которую он превращается, он может быть не выдумщиком, но описателем реальных жизненных фактов.

Если бы рассудок был верховным судьей, никакой писатель не создал бы таких непоследовательных героев, каких создает природа. От читателя требуется немалая изощренность для нахождения различий между несогласованностью замысла и повседневной жизни. Здесь опыт служит единственным проводником, – но, поскольку ни один человек не может занимать единого положения во времени и пространстве с реальностью сущего, было бы неразумно в каждом случае опираться на свое мнение. Когда чучело австралийского бобра с утиным клювом[71] впервые привезли в Англию, то все натуралисты, обратившись к своим классификациям, единодушно постановили, что такое существо не может существовать в природе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

День Дурака, что имеет значение в контексте повествования (прим. пер.).

Вернуться

2

Считалось, что Манко Капак, основатель инкской империи, был ниспослан на землю его отцом, Солнцем (прим. пер.).

Вернуться

3

От латинского fides (вера). Авторская ирония очевидна, но название может также намекать на Фиделию в шекспировском «Цимбелине», на Фиделию в «Простодушном дельце» Уичерли или на «Фиделио» Бетховена; все эти персонажи действуют под чужими личинами. Возможна также аллюзия на правомерность латинского изречения in bona fide, то есть «добросовестно».

Вернуться

4

Отсылка к chevaliers d’industrie (аферисты, мошенники).

Вернуться

5

Сэмюэл Мизан был разбойником, о котором Джеймс Холл пишет в «Эссе о жизни, истории и нравах Запада». Джон Муррел был кровожадным и коварным бандитом, сколотившим шайку из тысячи с лишним человек под названием «Таинственный клан Муррела». Братья Харпы отличались особой жестокостью; младший из них обезглавил Мизана после вступления в его банду (прим. пер.).

Вернуться

6

Все цитаты на грифельной доске взяты из 1-го Послания Коринфянам, 13.

Вернуться

7

Отсылка к Посланию Ефесянам, 6:14: «Итак, встаньте, препоясавши чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности».

Вернуться

8

Каспар Хаузер (1812–1833), или «дитя Европы», – найденыш, обнаруженный в Нюрнберге в возрасте 16 лет, не умевший ходить и говорить. О его судьбе написано несколько книг. По мнению современных неврологов, он испытал жесткую сенсорную депривацию в возрасте от нескольких месяцев до пяти лет (прим. пер.).

Вернуться

9

Судя по времени повествования, имеется в виду Тейлор Джонс (1808–1887), третий пророк церкви Иисуса Христа Святых последних дней (прим. пер.).

Вернуться

10

Согласно некоторым источникам древнегреческой мифологии, Эндимион, любовник богини луны Селесты, ночью смотрел на звезды, а днем спал (прим. пер.).

Вернуться

11

См. Быт. 28.19. Иаков переименовал угартитский город Луз в Вефиль, нынешний Бейт-Эль в Израиле. Позднее там находилась статуя золотого тельца (3-я Царств, 12.28–30). Лестница Иакова соединяла землю и небо. – (прим. пер.).

Вернуться

12

В примечаниях к английскому академическому изданию «Моби Дика» указано, что Мелвилл имел в виду тот же канал, о котором там было написано: «Ведь в Китае на великом канале Хань-Хэ, или как бишь он называется, пять или шесть кули тянут вдоль берега тяжело нагруженную джонку…». На самом деле речь идет о китайском Великом канале (Даньюхэ), который соединяет Янцзы и Хуанхэ (прим. пер.).

Вернуться

13

Англо-канадский писатель Малькольм Лаури (1909–1957) использовал это описание в своем романе «Без груза к Белому морю» (прим. пер.).

Вернуться

14

Сравнивая «Фидель» с секретером, Мелвилл подчеркивает текстологическую сущность ее пассажиров, чьи истоии и характеры нуждаются в исследовании, анализе и интерпретации (прим. пер).

Вернуться

15

Миссури впадает в Миссисипи недалеко от Сент-Луиса (прим. пер.).

Вернуться

16

Намек на библейскую притчу о богаче и Лазаре (Лк. 16:19–31).

Вернуться

17

Барон Жан-Батист де Клоотс, (1755–1794), принявший греческое имя Анахарсис, был пруссаком и «гражданином мира», который во время французской Революции возглавил делегацию «человеческой расы» в Национальной ассамблее. Карлейль упоминает о нем во «Французской революции», а Мелвилл пользуется его именем в «Моби Дике» и «Билли Бадде».

Вернуться

18

Шекспир, «Сон в летнюю ночь», акт II, сцена 2 (перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник).

Вернуться

19

В этот перечне есть несколько личин Обманщика (прим. пер.)

Вернуться

20

Аллюзия на предательство Иуды (прим. пер.).

Вернуться

21

Одношкивный блок со стопором (прим. пер.).

Вернуться

22

«Корабль дураков» – сатирическая и дидактическая поэма немецкого гуманиста Себастьяна Брандта, опубликованная в 1494 году (прим. пер.).

Вернуться

23

Тимон из Флиунта (320–230 г. до н. э.) – древнегреческий философ-скептик и автор сатирических произведений. Но в данном случае речь идет о пьесе Шекспира «Тимон Афинский», где главный герой становится мизантропом, когда друзья покидают его после утраты богатства. (прим. пер.).

Вернуться

24

По мнению американского литературоведа Элен Тримпи, за этим проявлением Обманщика стоит известный поэт и редактор Уильям Кален Брайант (1794–1878).

Вернуться

25

Аллюзия на шутливое стихотворение Теккерея «Страдания Вертера», которое заканчивается следующим образом: «Несравненная Шарлотта, / Повздыхав при виде гроба, / Стала делать бутерброды, / Как тактичная особа» (пер. Е. Печерской).

Вернуться

26

Исайя, 64:8.

Вернуться

27

Трансфер-агент – агент по выдаче ценных бумаг и регистрации трансфертов (прим. пер.).

Вернуться

28

Критик Генри Ф. Поммер видит здесь аллюзию на речь Сатаны в «Потерянном Рае» Мильтона. «Пусть мы побеждены, / Низвергнуты, и все же Небеса / Утраченными почитать не должно, / И силы вековечные, восстав / Из этой бездны, явятся вдвойне / Увенчанными славой и грозней, / Чем до паденья, твердость обретут, / Повторного разгрома не страшась» (пер. А. Штейнберга).

Вернуться

29

Публий Корнелий Тацит (ок.50 – ок.120 г. н. э.) – один из величайших древнеримских историков. Они не писал никаких моральных трактатов, и его сочинения были никак не связаны с эстетическими категориями меланхолии и безобразия (прим. пер.).

Вернуться

30

Оберн и Гринвуд – кладбища в Кембридже, штат Массачусетс, и в Бруклине, штат Нью-Йорк (прим. пер).

Вернуться

31

Марк Эйкенсайд (1721–1770) английский врач и поэт; о его поэтических опытах с одобрением отзывался Алесандр Поуп (прим. пер.).

Вернуться

32

Здесь речь о том, что Тацит всегда был осторожен в количественных оценках и перекрестном анализе источников. Иными словами, неизвестный выражает ненависть к научному методу (прим. пер.).

Вернуться

33

Астрея – древнегреческая богиня справедливости, которая жила вместе с людьми в Золотом Веке и последней из богов вознеслась на небо, когда люди стали нарушать ее заветы (прим. пер.).

Вернуться

34

Семинолы – племя индейцев, коренных выходцев из Флориды, также проживающих в Оклахоме (прим. пер.).

Вернуться

35

Реакция человека в сером на эту «историю внутри истории» предваряет реакции других персонажей. Обманщик, всегда сознающий двусмысленность повествования, под разными обличьями выступает в роли сведущего литературного критика (прим. пер.).

Вернуться

36

Спорщик играет словами на том основании, что в английском языке глагол act (действовать) имеет контекстное значение «притворяться» или «лицедействовать» (прим. пер.).

Вернуться

37

Уильям Уилберфорс (1759–1833) – британский политик и член парламента, благодаря которому в Англии в 1807 году был принят закон о запрете работорговли (прим. пер.).

Вернуться

38

Послание к Римлянам, 5: 7 (прим. пер.).

Вернуться

39

Первая Всемирная ярмарка была проведена в 1851 году в лондонском Кристал-Пэлэс (прим. пер.).

Вернуться

40

Здесь речь идет о Шарле Фурье (1772–1837), французском социологе, философе и социалисте утопического толка (прим. пер.).

Вернуться

41

Вариация на тему Мф. 7:12: «Ибо во сем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки». Здесь человек в сером хитроумно превращает идеал христианского милосердия в апологию целесообразности (прим. пер.).

Вернуться

42

Имеется в виду изречение, приписываемое Архимеду: «Дайте мне точку опоры, и я переверну целый мир» (прим. пер.).

Вернуться

43

Здесь: в массовом порядке (прим. пер.).

Вернуться

44

Библейская Сара, жена Авраама, была бесплодна. Бог наградил ее за веру, сказав «И произойдут от нее народы, и цари народов произойдут от нее» (Быт. 17:16). Сара родила сына Исаака в 90 лет (прим. пер.).

Вернуться

45

Быт. 7:16–17. Когда Бог сообщил Аврааму, что его жена родит сына, тот посмеялся над Ним (прим. пер.).

Вернуться

46

Аллюзия на 1-е Коринфянам, 13:2: «Если имею всякое познание и всю веру, что могу и горы переставлять, но любви не имею, то я – ничто» (прим. пер.).

Вернуться

47

Откровение 20:1–3: «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от неба и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет. И низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, пока не окончится тысяча лет…»

Вернуться

48

2-е Коринфянам, 7:16.

Вернуться

49

Имеются в виду обличительные жалобы библейского пророка Иеремии, особенно «Плач Иеремии» (прим. пер.).

Вернуться

50

Гераклит (ок. 540–475 г. до н. э.) говорил, что все в мире постоянно изменяется (прим. пер.).

Вернуться

51

Джон Пирпойнт Морган (1837–1913) – американский банкир, доминировавший в сфере корпоративных финансов и промышленной консолидации в США (прим. пер.).

Вернуться

52

Во фразе содержится непереводимый намек на биржевые спекуляции (прим. пер.).

Вернуться

53

«В тяжелые времена от деловых людей толку больше, чем от добродетельных» (прим пер.).

Вернуться

54

Без обмана (лат.).

Вернуться

55

Ариман – злое начало в зороастризме, противостоящее Ормузду – воплощению добра (прим. пер.).

Вернуться

56

Брак – старинная игра, разновидность покера (прим. пер.).

Вернуться

57

Филомела (миф.) – дочь греческого царя, чей муж вырезал у нее язык; символ соловья в романтической английской поэзии (прим. пер.).

Вернуться

58

Шекспир, «Цимбелин», II: 2, 27. «Рождает труса – трус, злодей – злодея, / В природе есть и зерна, и труха» (перевод Н. Курошевой).

Вернуться

59

Иоганн Георг Циммерман (1728–1795) – швейцарский врач и философ, автор трактата «Об одиночестве», где он превозносит радости уединения.

Вернуться

60

Томас де Торквемада (1420–1498) – основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании.

Вернуться

61

Публий Клодий Тразея Пет (? – 60 г. н. э.) римский сенатор и стоический философ, обличавший злодеяния Нерона, который вынудил его, как и Сенеку, совершить самоубийство. Приписываемое ему высказывание содержится в «Письмах Плиния Младшего», VIII, 22.

Вернуться

62

Гонерилья – коварная и порочная дочь Лира в трагедии Шекспира «Король Лир».

Вернуться

63

Игра слов между «toad» (жаба) и «toady» (подхалим) – прим. пер.

Вернуться

64

Предполагается, что речь идет о Джоне Куинси Адамсе, который встретился с сэром Хамфри Дэви (1777–1829) 8 июня 1815 года. Дэви был химиком, поэтом и изобретателем (прим. пер.).

Вернуться

65

Здесь Обманщик снова привлекает внимание читателя (в образе торговца) к необходимости интерпретации вместо простого признания «фактов» (прим. пер.).

Вернуться

66

Малахов курган – господствующая высота на Корабельной стороне Севастополя, где во время Крымской войны был выстроен ряд фортификаций и размещены артиллерийские батареи. Французы взяли Малахов курган в сентябре 1855 года, практически одновременно с падением Севастополя (прим. пер.).

Вернуться

67

Ирландское восстание 1798 года – восстание ирландцев против английского владычества, которое пришлось на время Революционных войн и было согласовано с французами (прим. пер.).

Вернуться

68

Это первая из трех вставных глав (к другим относятся главы 33 и 44), каждая из которых посвящена вопросам стилистики или литературной теории Обращаясь к технике повествования, автор одновременно напоминает читателям о необходимости интерпретации, а потом разбирает интерпретируемые возможности (прим. пер.).

Вернуться

69

Редкая птица (лат.).

Вернуться

70

Парафраз на Аввакум, 2:2: «И отвечал мне Господь и сказал: запиши видение и начертай ясно на скрижалях, чтобы читающий легко мог прочитать его».

Вернуться

71

Утконос. Ф. Барнум в своем цирке представлял его как «связующее звено между тюленем и уткой» (прим. пер.).

Вернуться