Александр Аксаков
Куда сбегают города

Глава 1

Сон

Я снова вижу сон. Этот сон, что появляется в моей голове в один-единственный день весны и сидит в ней до самого конца лета. Тополя отцветут, сбросят весь пух, а сон все еще в голове. Там я вижу другую жизнь. Свою, но не свою.

– Саш, ты чего залип? – говорит мне она, но я ее не слышу. Не слушаю.

Тополя цветут. И вот вроде бы пора прекращать думать. А я не могу.

Правда ли я свернул не туда? Или туда, но не понимаю этого?

– Саш!

– Да что? – огрызаюсь я, но даже и знать не хочу.

А что было бы, если бы я тогда поступил иначе? Тогда, очень давно. Был бы мой путь другим, был бы он лучше? Иллюзия другого, неизвестного мне исхода каждую весну превращает меня в подобие человека. В оболочку без жизни. Терзания не прекращаются до этих самых тополей. А потом как-то легче становится. Пока вновь не подуют теплые ветра посреди снегов.

– Ты че, обо мне думаешь?

– Нет.

Глава 2

Аксаков и Удилов

Хлоп. Кнопочная раскладушка закрылась и улеглась в кармане.

Я докурил, чиркнул окурком по стене и бросил его куда-то в траву. Плевать куда. Рваные джинсы, белая рубашка, что торчит из-под пиджака. И вот вроде бы одет-то ты по правилам заведения, а все равно мудак такой – выпендриться хочешь.

Потертые кеды пересчитали ступени, и я оказался внутри школы. Почему так поздно? Да все просто – это мой стандартный коктейль. Я хорошо выспался, посмотрел пару видеороликов, умылся, сделал все свои утренние дела и пошел. В автошколу. В обычную школу – потом.

Вот так и выходит, что я весь последний год практически и не просидел за партой целого дня. Ну оно и неудивительно. Я не сказать, что хороший ученик. Ну такой… Средний. Даже где-то из самого низа середняка. Такого… Хренового середняка.

Я покурил. Пообедал. Пора и честь знать.

– Аксаков! Стой! – донесся знакомый голос из-за спины. А я почти уже ушел.

– Доброго дня, Татьяна Александровна.

– Ты где был сутра?

– Тут.

– Где тут? Не было тебя тут! – она явно раздражена.

– Ну…

– Не можешь врать – не ври, – как всегда говорит она мне, еле сдерживая улыбку. – Выпускные экзамены через месяц. Зайди забрать свои пробники. И прорешай все еще раз! Ты один сдаешь такой набор экзаменов, так что давай уж как-нибудь серьезнее.

– Да. Извините, – мну пачку сигарет в кармане, думая о том, как сорвусь и побегу на улицу.

– Воняешь…

– Простите.

Оно и неудивительно. Какие развлечения еще могут быть у восемнадцатилетнего парня? Вот я и собираюсь пойти покурить, а дальше, если подуют попутные ветры, – пойду в ларек у дома и прихвачу пивка. Потом завалится Женя, со своим пивком, и мы с пивком посидим уже в куда более приятной компании.

Точно. Весна… Вот он, отправной момент. Я все еще не верю, что жизнь окажется сложной.

– Привет, теть Наташ! – с сумкой наперевес, полной тетрадей, я врываюсь в маленькую будку. – Дай мне вот эту!

– Восемнадцать есть?

Я демонстративно достаю свой паспорт и протягиваю его продавщице.

– Есть!

Нет, конечно! Даже если бы его, паспорта, у меня не было, то она все равно продала бы мне пиво. Она уже года три как продает мне его, без зазрения совести. Я гневаюсь, что никто не пресекает детский алкоголизм, но сиську пива все равно беру. Не, ну как иначе-то? Если это не выпью я, то может появиться какой-нибудь добропорядочный школьник и по ошибке взять это вместо прохладного кваса. Чушь? Ну да – чушь.

– С тебя семьдесят.

– Ага, – высыпаю я мелочь из кармана и аккуратно раскладываю стопочки монеток. – Спасибо.

Стоило только выйти, как я повернул пробку, и бутылка зашипела, как гадюка. Красота… Весна.

Для меня весна всегда была временем, когда заботы отходят на второй план. Еще чуть-чуть, и начнется законный отдых. Годы режима превратили меня в собаку Павлова, и каждую весну, последние годы, я все с большим усердием начинал пить алкоголь, что льется в моем родном городе из всех щелей. Какой город? Да так я вам и сказал! А то натравите полицию на ларьки, что закрыты уже пятнадцать лет как.

– Еб твою… Сак! – вырулил Женька из кустов, попутно нацепляв где-то прошлогодний репейник.

– Ага. И тебе привет, – я пытаюсь не отрываться от пива, глядя на то, как мой друг ревностно отковыривает колючки от своего выцветшего балахона.

– Дай глотну, а?

– Бля, да ты задолбал! Ты один хрен ведь купишь сейчас! Иди купи и пей.

– Да ну и хрен с тобой… – Женька скрылся за стеклянной дверью магазинчика, а через минуту вывалился из него с улыбкой до ушей. – Семи рублей не хватило. Взял портвейн.

Я в этот момент демонстративно ударил себя ладонью по лбу. Это вот он портвейн взял, и не дай бог он открыть его сможет – начнет пиво мое сосать, лишь бы запить эту дрянь.

– «Три топора», да? – поглядываю я искоса на бутылку.

– Очко!

– Бля…

– У тебя ножа не найдется? – Жека рассматривает ебучую пластиковую пробку, которую придумали специально для того, чтобы ты, в пьяном угаре, охуел открывать это чудовище в бутылке.

– Нет.

Я тверд и непоколебим. Ножа реально нет.

Легкий взмах, и горлышко с характерным звоном разбивается об стальной уголок, которым был обшит магазинчик. Часть портвейна проливается на тротуарную плитку, давая понять, почему же тут так воняет. Женя недолго думал. Запрокинул пойло и начал цедить языком стекло, что упало внутрь.

Как хорошо, что я учусь с ним в разных школах…

Я – элита, волен носить пиджак и брюки, заматывая на шее удавку-галстук. Престижная гимназия каждый божий день рада приветствовать меня, тушащего окурки об ее светлые стены.

Женя учится в школе номер тридцать семь. Просто номер. Никакой элитарности. На нем джинсы и рваные кеды. И старый балахон, что из черного стал серым. Там, в их школе, можно носить балахон. В моей – только рубашку и пиджак.

Рубашка и пиджак… Это же так меняет сознание человека. Вот надеваешь ты «пиджак» и сразу понимаешь, что не лыком шит (не пальцем делан). Вот я надел пиджак и пью пиво. А Женя – выплевывает стекло, стоя в своем старом балахоне.

– Мать на смене, а, Сак? – обращается он ко мне по прозвищу. Три буквы куда короче, чем произносить все имя целиком.

– Да, а че?

– Моя тоже, – открыл мне Америку. Матери работают в одной смене, поэтому это кажется таким странным заявлением. – Че, может соберем кого-нибудь?

Кстати – да. Женьке – семнадцать. Он стоит и пьет дрянной портвейн. Ведь кто, как не он, будет бороться с избытком алкоголя, что так легко достается несовершеннолетним? Он мнит себя героем, каждый раз упоминая это ментам, что соскребают его, а заодно и меня, от лавочек в центре города, на которые нас приносит невиданным потоком людей прямо посреди ночи. Поток людей разбегается, увидев мигалки милицейских (полицейских) машин. А мы вот не разбегаемся. Гордо смотрим стеклянными глазами в толстые рожи господ, что потирают руки, думая, как же сильно будут орать наши родители.

Вот только в обезьяннике выясняется, что матери на работе и приехать за нами некому. Сидим – кукуем до утра. Потом направление в комиссию и свобода. Я, как старший товарищ, ставлю кривую подпись за Женькино тело, и мы бодро выходим на улицу, обсуждая, что и в этой ментовке стоят решетки на окнах там, где их быть не должно.

Это было отступление. Но пока я отступал, мы уже переместились домой. В маленькую однушку на предпоследнем этаже. Сверху, словно лошади, скачут соседи, а снизу – безумная бабка долбит по батарее, пытаясь унять музыку, что мы включили в самый разгар дня. Время до вечера еще есть, и мы готовимся как можем. Я пью, а Женька… он тоже пьет, только не так охотно, как я.

– Восхитительное вино, господин Аксаков… – Женька залил полстакана портвейна водой и пристально наблюдает, как на дне сверкает стекло. В его голове сейчас идут хитрые подсчеты того, сколько нужно отпить, чтобы не нажраться битого стекла. – Божественная амброзия…

Каждый раз, как ему в руки попадает дрянь, – он восхваляет ее, словно это лучшее, что ему доводилось пить. Он никогда не признается, что вновь обосрался в своих алкоэкспериментах. Тайно надеясь, что я, дурак, тоже решу это попробовать.

Как я и говорил – это одно из немногих развлечений для молодежи в нашем городе.

– Сак! Телефон звонит! – окосевший Женька уловил вибрации от моего бедра.

– Да.

На обратном конце «провода» – мать.

– Да нет, мам. Мы с Женькой посидим и разойдемся.

Искореженный голос динамиков недовольно хрипит.

– Да нет, мам. Нормально все. Я приготовлю че-нибудь. Не переживай, – отвечает хороший сын Саша Аксаков.

Голос снова недоволен.

– Да блядь! Не бухаем мы!

«Ну все, давай!» – доносится из трубки, и телефон с характерным хлопком обрывает связь.

– Че орешь? – тычет меня в плечо этот идиот. – Не ори на мать!

– Я, сука, щас твоей позвоню, если не прекратишь! – отталкиваю его кривую руку и сажусь за компьютер.

За окном – апрель. Голубое небо стало ближе к земле, и редкие облака, подхватываемые ветрами, вяло ползут. Трава уже зеленая, а снега осталось так мало, что его можно в музей выставлять. Запах-то какой… Открытое окно балкона доносит звуки улицы и ароматы весеннего воздуха.

«Вот бы так было всегда…» – проскальзывает в моей голове мысль и уходит куда-то в туман.

– Ну че? – задает пустой вопрос Женька, подкуривая сигарету прямо посреди комнаты.

Я с размаху бью по папиросе, высекая искры, а после – тушу остатки носком.

– Удилов, блядь! Иди нахуй отсюда – на балкон!

Глава 3

Аксаков и длинная ночь

– Вот же… – стряхиваю я, в полукоматозном состоянии, и попадаю на свои светлые джинсы.

– Сак, ну ты че, скоро? – орет Женька, уйдя далеко вперед. – Мы че, тебя, ссыкуна, ждать будем?

Покачиваясь, я выбрался из кустов, попутно полоснув по лицу острыми ветками. Противно. Глаза глядят во тьму, а видят лишь яркие вспышки фонарей, что мотаются туда-сюда и не дают покоя.

От тошноты я опускаю взгляд, чтобы приземлиться ближе к асфальту под ногами, и становится легче. Вот кто как, а я пить не умею. Пусть начинаю я неплохо, но конец всегда один, и он печален.

Чем чаще я поднимаю глаза, тем труднее держать равновесие среди этих кружащихся вокруг светлячков. Так и бреду, склонив голову в пол, пока не натыкаюсь на кроссовки Юрца.

– Сак, ты че? – говорит Юрец своим утробным голосом, будто в глотке у него коктейль: половина блевотины, половина сигаретного дыма. – Еще вся ночь впереди, а ты уже никакой.

«Да знаю я…» – проносится в голове, а выговорить не могу. Лень. Я достаю помятую пачку и вновь закуриваю. Дым спускает тошноту куда-то ниже, и снова становится лучше. Прекрасная ночь. Просто восхитительная.

Если вы подумали, что мне плохо, – это не так. Я всецело обожаю это состояние. В голове нет ни одной плохой мысли. Такая пустота, такая легкость. Я вот днем, хоть и отмазался от всех дел, но всей своей ответственной душонкой чувствовал тревогу. Сейчас тревоги нет.

Ночной бульвар вдоль городского пруда тащит нас в самый центр. Туда, где ярко и громко, снуют машины и суетятся сотни людей. Вот вроде будний день, а людей там всегда до хрена. Колхозники на своих удроченных «девятках» слушают музыку, синяки валяются в кустах, менты мочат ноздри и суют их во все возможные щели. Это прям консенсус всего людского, что есть в этом городе. Все биороботы спят или впахивают на заводе, а мы, люди, отдыхаем…

– Сак, да ты задолбал! – Женька отрывает меня от скамейки, на которой я примастырился отдохнуть.

– Женя… – вою я откуда-то из желудка. – Жекос… Ну вот как ты так?

– Как «так»?

– Аксакыч, ну в натуре, вставай уже, – подхватил Юрец, мой одноклассник, а за ним и Димка, с параллели, завыл. И все в один голос твердят:

– Сак, вставай, пойдем бухать.

– А я не хочу!

– Ты опять в своем репертуаре, – тормошат они меня втроем. – Задрал уже делать два взлета за ночь. Мы щас нажремся – ты отойдешь. И ведь ты до последнего будешь нас дрочить со своим бухлом и «Давайте еще, че вы как маленькие»!

– Буду, – с полной уверенностью отвечаю я.

Парни приподняли меня и уселись на лавочку.

– Не, ну тогда ждем полчасика, пока Аксак в себя придет, и тогда двинем. А то он всех телок там распугает.

А я – да. Умею портить настроение. Вот они шли такие воодушевленные, ждали чуда. А я – хуяк, и притормозил их. Пыл поубавил. Вот они тоже успокоятся и с холодной головой пойдут. А куда пойдут? Так в клуб, куда ж еще?

Честно говоря, клубом это место-то и не назвать. Так, гадюшник. Вот если и есть в городе место, что как подводная лодка, только наоборот, наполняется пролитым бухлом, мочой и блевотиной, так это вот и есть тот клуб. Этот клуб, думаю я, останется отпечатком на всю жизнь. Вот мне говорят «клуб», а я уже чую запах прелой мочи, пота и перегара.

– …тот раз нормально было, вообще! – говорит Димка, передвигая пиксельные ящики в своем старом телефоне.

Я тут же вскакиваю со скамейки, в ярости закуривая сигарету.

– Тебе, дебилу, может, и норм было! А я весь вечер наблюдал, как на танцполе дергается какой-то солевой, в огромных кроссовках. Он же там один был! ОДИН, блядь!

– О, пацаны! Сак-Сак очнулся!

– Ага, видать…

– Ну че, погнали тогда…

«Да ну и хрен с вами», – думаю я, вдыхая живительную сигарету так сильно, что фильтр губы начинает обжигать.

Мы прошли еще пару километров, окончательно выветрив алкоголь из крови, и наткнулись на огромную парковку, уставленную всяким отечественным хламом. Все звенело и дребезжало от хрипов дешевых динамиков, и казалось, будто на улице вечеринка будет явно приятнее. Вот только нам, стае шакалов, тут и огрести можно без проблем.

Вот и уперлись мы в двери одного из самых знаменитых и самых поганых клубов нашего города. Почему сюда? Да все просто. Их всего три в городе. В одном – тусуются мамки, всем уже под сорок, и стоит тебе туда войти, как тебя (взрослого мужчину в самом рассвете сил) начинают щипать за жопу, как старшеклассницу на выпускном. Второй клуб – вообще для отбитых, поговаривают, что зэки устроили блатхату и прекратить не могут, а кто-то случайно назвал это место клубом, вот и стрижет бабки за вход. Третий – перед нами. Хочешь бухла посреди ночи – сюда. Наркотики бесплатно – сюда. Кривые и косые телки – тоже сюда. Тут даже криворожему Юрцу и рыжему Женьке, может, че перепадет. Димону не перепадет.

Кстати! Наркотики – это вообще отдельная тема. Переписываюсь с парой пацанов из столицы Урала, так они скулят, на жизнь жалуются, мол, бабки на приколы найти не могут. А я в шоке сижу. У нас тут промоакция как началась, так все закончиться не может. Вот и суют всем по карманам, на халяву и много. Пацанчики дуют и умирают. А те, кто не умирает, – дуют, пока не умрут. Тут так и повелось. Вот уже года два как.

Я вот бухло люблю…

– Так, стопэ. Этот в кроссовках. Не пройдет, – здоровая туша преградила нам путь, а сзади уже начали собираться в очереди местные маргиналы.

– Сука, – вырвалось у меня. Интеллигенты ебучие, ну какой клуб в туфлях? Точнее: какие туфли в клубе? Я че, может, еще и пиджак с брюками надевать должен, чтоб нажраться и ублевать им все сортиры, пока в соседней кабинке кого-то усердно ебут?

– Блядь, Сак, говорили же, что не прокатит!

Я снимаю обувь и встаю босыми ногами на заплеванное крыльцо.

– Так сойдет?

– Шутник хуев, – сказал «фейс-контрольщик». – Че, думаешь, смешно? А вот иди-ка ты нахуй отсюда.

– Да, Сак, иди-ка ты нахуй! – смеется Женька и заходит внутрь.

Мудак. Вот просто мудак. Следом и Димасик, и Юрец. Вот вам – шайка слабоумных. Трус, балбес и пидорас. А вот как ни крути – все равно им ничего не перепадет.

Я засовываю ноги в свои кеды, попутно забирая с собой пару спичек и шелуху от семечек. Чуть притоптал, и все встало на свои места.

– Парень, я, в натуре, говорю – иди отсюда.

– Да понял я, понял.

Думаете, зассал? Думаете, спорить с ним не хочу? Ну да.

Мне разбитая из-за пустяка рожа уже так осточертела, что и думать противно. Ну вот поругаюсь я с ним, получу по голове, а через десять минут это трио дебилов выйдет со словами – «Там тухляк, погнали поближе к дому». И ради чего все?

Ой, да сдался мне этот клуб! Я вновь закурил и побрел обратно, к той скамеечке, на которой и лежать было приятно, и, может, че в оставленных там бутылках осталось. Женькин портвейн давно выбросили, но там ведь была беленькая, а зная, как пьют мои друзья, – не мудрено, что мне там как раз хватит. Если, конечно, сейчас местные бичи не обсасывают горлышко. Тогда я не буду.

Я бросаю взгляд влево и замечаю укромно припаркованную «восьмерку». Черную, отпидоренную, «красивую». В салоне горит дохлая лампа и с трудом проглядываются силуэты.

Стою и пытаюсь приглядеться. Она – не она?

Она!

Девчонка на пассажирском кресле сидит и с улыбкой слушает своего друга. Тот вцепился в руль, поглаживает его, откинувшись на спинку своего «спортивного» сиденья. Видать, че-то крутое говорит. Девушка переводит взгляд и обнаруживает, что я уже минуты две иступленно пялюсь на них.

«Ну точно, Романова! Ай красава! Вот же повезло мне!» – прыгает в голове мысль, и дебильная улыбка расползается по лицу.

Она меня узнала. Дружелюбно кивнула головой, будто через стекло говоря: «Хули ты пялишься, Аксаков? Вали давай!»

Позвольте представить: моя одноклассница, Аня Романова. Веселая, добрая девчонка. Вот только ко мне все время с оскалом. Ну так и я к ней. Если у людей и бывают злые шутки, то они все равно такие… добрые, что ли. У этой шутки злые, да еще и противные. Шутки про меня, про мать мою бедную. Про то, что я дурачком уродился, и все в том же духе. Вот обидно мне.

За себя обидно. И за друзей обидно. Ведь над ними только я могу шутить и считаю, что на это есть веские причины. А она, сука, к ним по-доброму, к этой шайке слабоумных шакалов. Вот так и повелось у нас, что на дух друг друга не переносим. Вместо того, чтобы приветствовать друг друга и прощаться, как делают это все нормальные люди, – стараемся держаться на расстоянии. Так тише и спокойнее всем вокруг. Ведь я девочек не бью. А вот она руки распустить всегда не прочь.

Вот порой пиздит она меня, я склонюсь в три погибели и на жопу на ее смотрю. Она еще леггинсы свои напяливает так, что чуть ли не до плеч тянет. Там не только трусы видно, там еще чего порой разглядеть можно. Но жопа – это да… Вот будь эта жопа у любой другой – не раздумывая, сделал бы предложение. И жил бы счастливо с жопой этой. Долго бы жил, пока в старости не подох бы от цирроза печени или еще какой благой болезни. Жопа там точно хороша. Сисек нет, а вот жопа…

Так и учимся мы с ней вместе уже три года, и как только у нее начался пубертат – общаться с ней стало совсем трудно. Но я попробую.

Я выплевываю окурок, высекая искры об асфальт, и пытаюсь спросить у нее издалека, отчетливо шевеля губами: «Отсосешь ему?»

А чтобы было понятнее – свободными руками жестикулирую.

«Да, Сашенька, отсосу», – озвучиваю в ответ то, что не могу разобрать через стекла закрытой машины.

– Смотри там! – уже вслух проговариваю я и пальцем грожу. – Чтоб блестело там все. Как «восьмерочка»!

В этот момент я сделал самую добрую, самую натянутую улыбку, что мог изобразить. Мне кажется, они слышали, че я сказал, но пока еще не поняли.

Дверь со скрипом открылась.

– Ты че, охуел?

Тип оказался куда крупнее, чем показалось сначала. Он и вправду был огромный. Ну ниче. Если и получать по морде, то хотя бы так.

– Иди, блядь, отсюда, выродок! – пытается подбирать благородные слова паренек.

Спортивные штаны выдают в нем спортсмена. Спортсмен – это хорошо. Кому еще плодить здоровую нацию, как не спортсменам? За рулем, трезвый. На вид лет двадцать семь, а клеится к семнадцатилетней девочке.

– Педофил, что ли? – полушепотом произношу я, чтобы если и прозвучало, то не так грубо. А вообще, лучше, чтобы и не дошло вовсе.

– Извините, обознался. Думал, друг сидит, у него такая же «восьмерка», – нагло вру я и не краснею, потому что бледный и блевать хочу.

«Вот блин», – наблюдаю я, как с хрустом и скрежетом открывается вторая дверь. Вот щас начнется… Она-то уж точно слова подбирать не будет.

– Ты че, Аксаков, совсем берега попутал? Ты думаешь, я не поняла, че ты там пиздел? – Она как-то стремительно преодолела расстояние между нами и шлепнула мена по башке открытой ладонью. Трезвая, наверно.

– Бля, прости, я пошутил! – извиняюсь я и тут же начинаю неистово хохотать.

– Кто еще сосать будет, сука ты, Аксаков! – Видно, что ей больно бить ладонью по черепу. Бьет, дура, больно ей, а ведь все равно бьет. А я на жопу ее смотрю. Вот не будь этого гнильца, что сверху, – женился бы на жопе этой, а так…

Тип смотрит с недоумением. Вот он-то точно по губам читать не умеет. Он точно спортсмен. Аня не спортсмен – прочитала. А спортсмен – нет. По губам не прочитал. Да и не по губам – тоже не прочитал бы. На мое счастье.

А она все верещит свои: «Иди нахуй, Аксаков!», «Чтоб ты помер в кустах, Аксаков!». Верещит и долбит по голове. Уже больно и мне становится, а она все колошматит. Жопа трясется в этих полупрозрачных «штанах», а спортсмен смотрит на нас и не понимает ничего.

– Чтоб блестел, сука? Да? – не перестает она, и мне тут же надоедает это представление. Я поднимаюсь и делаю два шага назад, с трудом держа равновесие от выпитого. – Урод, блядь. Мы с тобой завтра поговорим!

– Я не приду завтра. Посмотри на меня! – развожу я руками. – Я стою-то кое-как.

– Да насрать мне! – Она прячет опухшую ладонь за спину, и мне становится ее немного жаль. – Ты сука…

– Ладно. Извини. Пошутили, и хватит, – я реально подумал, что мне ее жаль. Прям даже растаял, глядя на нее. – Прости еще раз, и хорошего тебе вечера.

– Перегнул?

– Перегнул…

– Вот именно, – она гордо разворачивается и садится обратно в машину.

Спортсмен тоже садится, и видно, как через это дешевое китайское стекло он начинает сыпать на нее вопросами. Эх… знал бы он, что я не конкурент нифига. Эта дрянь только со спортиками и тусит.

Я закуриваю еще одну, пусть даже угольки на асфальте от предыдущей не догорели. Пару шагов к скамейке с беленькой и слышу, как дверь «восьмерки» снова открылась.

«Ну все. Пизда…» – подумал я и развернулся, чтобы гордо начать драку, в которой мне не победить.

Ну вот кто ж знал, что спортсмен кастет с собой носит? Я вот не знал!

Кулак с черным куском стали прилетел мне в бровь. Не увернись я – уже заколачивали бы, потому что этот полоумный дегенерат целился прямо в висок. Из брови, чуть выше переносицы хлынула кровь. Ах если бы этот удар был не вскользь… Ну точно в гроб бы лег.

Спортсмен с каким-то звериным рыком продолжал на меня кидаться, я споткнулся и рухнул на асфальт, ободрав ладони.

Я уже с жизнью прощался, сидя на жопе, на мокром от воздуха и плевков асфальте.

Вот чего не ждал, так этого: с диким улюлюканьем, прямо из дверей клуба на спортсмена свалилась троица идиотов. Перепитые придурки просто уронили бедолагу на землю своей массой. Один не давал подняться спортсмену, другие занимали позиции, чтобы пинать его по голове. Женька, Юрец и Димон хохотали как гиены, пока били своими кожаными клубными туфлями спортсмена. Я вытер бровь и поднялся.

Аня выскочила из машины и подлетела ко мне, вцепившись в рукав.

– Останови своих подпиздышей! Живо! Они же убьют его!

– Да ладно тебе. Они же по голове его бьют. Уж от него-то не убудет, – отшучивался я, наблюдая за происходящим и ковыряя рассеченную бровь. Ковырять было неудобно, ведь Аня то и дело дергала меня за руку. А я все продолжал. – Видишь, как удар держит. Ну точно спортсмен.

– Да еб твою мать! – выругалась она. Прям грубо выругалась. Сурово так. По-уральски.

Мы еще несколько секунд посмотрели с ней на эту картину. Со стороны все выглядело так, будто она обнимает меня, глядя на падающие небоскребы, а на фоне играет «Пиксис – вере из май майнд?».

– О-о-отставить избиение лежачего! – громко и протяжно выдал я.

– Есть «отставить избиение лежачего»! – Все трое встали по стойке смирно ровно на тех местах, что заняли для удобства своей расправы.

– Ну вы и ебланы… – выругалась хрупкая девушка. Снова грубо. Снова по-уральски.

Аня начала соскребать своего спортсмена с земли, а мы направились к скамейке. К беленькой. Я еще пару раз невзначай посмотрел, как она нагнулась, а после и думать забыл про ее задницу. Бровь заболела.

– Сак, тебе если легче от этого станет, то там тухло было, – оправдывался Удилов.

– Ага, но вот твой солевой на месте был, – подхватил Димасик. – Весь танцпол занял…

Глава 4

Аксаков и кухня

– Саш, я поехала к Насте. Не уходи никуда, сегодня кухня приедет, – сквозь сон пробивается в мои уши мать.

– Во сколько? – я максимально помятый, кое-как приподнимаюсь над кроватью, не в силах открыть правый глаз из-за опухшей брови.

– Не знаю. Сказали – с двенадцати.

– И до конца, что ли?

– Ну… видимо.

Дверь с грохотом закрылась, и я рухнул обратно на кровать. Суббота не могла не радовать своим присутствием, но вгоняла в тоску тем, что послезавтра опять начнется суета. Пусть я и выпускник, но всякие противные заморочки, вроде выпускных выступлений, доставляют хлопоты.

Каким бы асоциальным я ни был – стараюсь участвовать в общей жизни класса. Выступления, инициативные группы. Как бы муторно это ни было – это забавно. Сидите вшестером и репетируете роли к предстоящей постановке. Вроде тупо, но что-то в этом есть. Мы с самых младших классов занимались подобной самодеятельностью. И знаете что? Я не боюсь рассказывать вам свою историю только потому, что уже давно перестал бояться людей. Бояться толпы, что смотрит на тебя.

Кто-то скажет, что это все чушь, и перестанет читать. Кто-то увидит здесь себя. Кто-то поймет, что это написали специально для него. Но все это неважно. Важно то, что я добрался уже хотя бы досюда.

Время – полдень. Я нехотя встаю и, почесывая голову, иду на балкон. Пачка сигарет, что всю ночь лежала под дождем, уже покоробилась от влаги и выглядит не так презентабельно. Ну а я что? А я закуриваю.

Я стою, и легкий ветерок раздувает волосы. Стою и думаю, что есть тут что-то красивое. И сколько бы я ни плевался на эту маленькую однокомнатную квартиру, хорошее – есть. И каждое утро, независимо от времени года, я смотрю на это хорошее. Смотрю на этот вид из окна.

Тут нет ни высоких человейников, ни блестящих офисных зданий, что уходят вверх. Тут только серые панельки, стоящие друг от друга достаточно далеко, чтобы между ними было просторно. И отсюда, с предпоследнего этажа многоэтажки, я вижу небо. Оно простирается до самого горизонта, вдалеке упираясь в другую панельку, что уже не выглядит так массивно, стоя на расстоянии. Неба тут много. Много зеленой травы и молодых листьев внизу. Я стою тут круглый год и наблюдаю, как природа меняется. Снег сменился зеленью, и скоро все вокруг будет таким ярким, таким солнечным, что глаз будет резать от этой красоты.

А потом придет осень, моментально меняя цвета. Я бросаю окурок вниз и смотрю на полянку, что простирается под моими окнами. Тут сплошь заросли кустов и людей, как и всегда, нет. Даже в детстве, кидая пакет с водой, я очень расстраивался, что под моими окнами никто не ходит. У Женьки оживленный тротуар и сбрасывать всякую пакость было весело. У меня не так. У меня можно любоваться красивым небом, в каком виде бы оно ни предстало.

Звонок в домофон застал меня, когда я с трудом выбирался с балкона. Изрядно окосев от первой за день сигареты. Я лениво подошел и взял трубку. На часах было двенадцать.

– Да?

– Доставка.

– Ага… восьмой этаж.

Никто ничего больше не ответил. В трубке хрипели помехи и слышно было, как хлопают двери. Лифт загудел, передавая вибрации через бетон, и выиграл мне минуту, чтобы я оделся.

Минута – это мягко сказано. Ребята тащили коробки с деревом довольно долго, задерживая лифт на приличное время. Начали слышаться ругательства и шаги, что семенили по ступеням.

«Да ну и плевать», – думал я о тех нетерпеливых, что сыпали проклятья. Подумаешь, пройтись пешком. Не вверх же. С другой стороны, у тех, кто поднимался вверх, не было сил ругаться. Они пытались отдышаться, радуясь, что добрались.

Два здоровых мужика быстро занесли в квартиру восемь увесистых коробок и протянули мне бумагу.

– Распишитесь. Вот тут, – здоровяк ткнул пальцем в лист. – И тут.

– Без проблем, – ответил я и поставил две синие закорючки в накладной.

Ребята аккуратно свернули листок и удалились, считая ногами ступени до лифта.

– Спасибо! – крикнул я, но ответа не последовало. Они то ли не услышали, то ли им было без разницы.

Я оглядел коробки и начал волочить их на кухню.

«Это меня жизнь так наказывает. За то, что я сделал позавчера со спортсменом», – гудело в голове. Так вот опять же: «Не я же спортсмена-то бил. Так, пошутил. Кто ж знал-то, что он вспыльчивый такой. И вообще, он первый начал!»

Пока я оправдывался – коробки нехотя и лениво перемещались на выделенное им место. Я даже забыл умыться и почистить зубы, так увлекся, что мало того – перетащил все, так еще и распаковал.

В доме никогда не было мужчины. Не было ни отца, ни отчимов, как у многих. Я взял отвертку и шестигранник и принялся читать инструкции. Все просто и предельно понятно. Откладывая одни элементы кухни в сторону, я принялся собирать другие. Время шло, и это маленькое дело захватило меня целиком. Я никогда не думал о том, что не должен таким заниматься. Позиция нахлебника в доме хоть и была мне ближе, но не до такой же степени. Мать всегда говорила: «Саш, будь ты, блядь, мужиком», и я пытался им быть.

Она хорошая. Мать моя. Она одна меня вырастила. Не искала всяких уродов, чтобы облегчить свою ношу. Растила, работала, воспитывала. Я очень благодарен ей, и пусть порой она бывает невыносима, но все же – благодарен. Я собрал один шкаф и придвинул его к стене. Пора собирать второй.

Я вот собираю это все, и гордость берет. Я в своей жизни хотя бы уже ящик собрать смог. Кто-то и таким не наделен. Мать придет и увидит, что все готово. И скажет «Спасибо». Скажет, потому что опять придет уставшая от своей сестры, которая ни детей воспитать не может, ни ремонт в доме сделать. Во всем ей нужна помощь. А я? А мать? А мы всегда как-то сами… Как-то справлялись.

Мне это от нее досталось. Эта самодостаточность.

Вот так всегда. Я сегодня расскажу Женьке, что собрал целую кухню, а он завоет: «А че меня не позвал?». Ну не позвал и не позвал. А зачем? Я тут и один хорошо справляюсь. А с Женькой вышло бы дольше. Если бы вообще вышло. Он бы по-любому вскочил посреди дня и умчался бы в магазин за пивом или еще какой гадостью. Ни поработать, ни побухать толком.

Завибрировал телефон, и я моментально подхватил его. Мать звонит.

– Да? – приложил я это старье к уху.

– А ты че не в школе? – ошарашенно спросила меня мама.

– Кухню собираю.

– Уже?

– Ага…

– Ну ладно, давай, не буду мешать!

Я хлопнул крышкой телефона и в очередной раз удивился. Если бы не кухня, то мне бы опять устроили лекцию. А так… Странно она отреагировала, конечно, ну да и ладно.

К школе у нее хоть и серьезное отношение, но долгие годы упорных попыток привить мне такое же отношение не увенчались успехом. Когда я был в восьмом классе, она вдруг осознала, что если я не хочу, то и впихнуть в меня знания не выйдет. И с тех пор я учился сам. Да и она уже не могла мне помочь. Программа становилась сложнее, и решать квадратные уравнения и дифференциалы ей давалось еще с большим трудом, чем мне.

Телефон вновь зазвонил.

«Забыла что-то?» – подумал я и не глядя взял трубку.

– Ты че вчера не пришел, а? – раздался знакомый голос. – Сука ты эдакая!

– Романова, ты? Ты где мой номер взяла?

– Твой рыжий опездал дал. Поймала его, пока терся в курилке. Ты в курсе, что тебя ищут?

Нет, ну так-то логично. Мы обидели пацана. Теперь и он хочет обидеть нас. Ну тут уж скорее – меня. Я не смог быстро придумать какую-то язвительную шутку и просто захлопнул свой телефон.

К тому моменту, как она позвонила вновь, я уже вовсю дырявил перфоратором стены, чтобы повесить антресоль.

Кухню я собрал в этот же день.

Вышло криво.

Глава 5

Аксаков и вальс

Парты были отодвинуты к самым стенам и сложены штабелями в два ряда. Места в классе оказалось очень много. Я всегда старался участвовать в жизни окружающих меня людей. Даже сейчас я пришел, зная, что на меня повесят подготовку к последнему звонку.

– Танец, да? – пытался переварить услышанное. – Ты же знаешь, что я не танцую.

– Саш, ты тоже меня пойми. Все парни разбрелись, – мялась Юля, староста класса. Невысокая, худая, совсем непримечательная девушка. Я часто смотрел на нее, и мне становилось ее жаль. Казалось, будто она прикладывает все свои силы, чтобы оставаться на учебном плаву. Я не прикладывал, но и тонуть особо не приходилось.

– Сколько нас будет? Парней, я имею в виду.

– Пока что три. Ты, Саша Тропиков и Ваня.

– Так ты меня уже записала, да?

– Прости…

– Ладно. Я попробую что-нибудь придумать. Еще двоих хватит?

– Думаю – да.

Мне-то долго думать не пришлось. Я спустился вниз, перепрыгнул турникет и вышел на улицу. Шаг вправо, шаг влево, и я в курилке. Лестница, что вела на крышу бассейна, всегда была открыта, и я поднялся наверх.

– О! Сак-Сак! – встрепенулся Юрец. Он всегда тут сидел, ведь дома ему курить не разрешали. Он перевалился через отбортовку и протянул мне руку. – Здарова. Ты че только к концу дня пришел?

– Ага. Автошкола. Водил сегодня впервые, – я пожал ему руку. – А Димон че вялый такой?

– Че я вялый, спрашиваешь… – Димасик процедил слюну и уронил ее на асфальт под зданием бассейна. – Это долгая история, братан…

– Ну тогда не надо. Юрец, пошли со мной.

– Куда?

– А главное – зачем! Подготовим номер к последнему звонку.

– Да больно надо. Я домой ща попрусь, – Юрец кинул окурок вниз и встал.

– И че ты там делать будешь? Дрочить?

– Угадал. Уж всяко лучше, чем заниматься танцевальной хуйней.

– Да ну тебя. Давай без этой фигни. Я не готовил убедительную речь.

– Готовь на ходу.

– Ну бля… Тебе это зачтется. Закроют плохие отметки в аттестате немного завышенным баллом.

Юрец помотал головой.

– Вообще насрать.

– Бля, Юрец, ну ты ведь ждешь, когда я тебя уговорю. Ну так ведь?

– Ну допустим…

– Ладно. Слушай! – Я присел на отбортовку и закурил. – Как ты думаешь, почему одиннадцатый «А» всегда ставит танец? Из поколения в поколение…

Бедолага уже было открыл рот, не учитывая, что я спросил лишь риторически.

– Да все просто, Юрец! Это традиция! А знаешь, на чем она основана? – я в этот раз постарался не давать ему паузу для раздумий, да он вроде уже и думать-то бросил. – Да в том-то и дело, что за всем этим стоит школьная легенда. Говорят, что те, кто будет танцевать, – останутся со своим партнером надолго. Работает, конечно, не в ста процентах случаев, но в пятидесяти точно. Ты хоть представляешь, сколько пар женились после этого танца впоследствии?

Димас молча встал и пошел к выходу. Мы с Юрцом еле заметили его безжизненные движения.

– Димас! – хором крикнули ему мы вслед. – Ты че, куда?

– Танцевать…

Бедолага прогремел ботинками по железной лестнице и скрылся за поворотом.

– Сак, ты ведь напиздел?

– Ага.

– Ладно, пошли. Че делать-то? – Юрец поднял свой потертый пакетик с тетрадкой и ручкой и потопал к выходу.

– Юр, ты вот скажи мне: ты за Димона переживал или ты просто гнида компанейская?

– Гнида компанейская. Че танцевать-то будем?

– Пока не знаю, ща староста введет в курс дела, – я внезапно остановился. – Я вот все время забываю, что Димон-то не из нашего класса.

– Он, видать, тоже.

И вот мы почти все в сборе. Сидим, раскинувшись на старых стульях, посреди просторного кабинета. Юрец залипает в свой новенький «четыре эс», что батя привез ему из Америки, а Димас пускает слюни, глядя на старосту.

– Так… – растерянно начала староста класса Юля. – Думаю, нам стоит разделиться.

– Да, староста, – добавляю я. – Давай, дели.

– Угу… – подумала она и начала разглядывать присутствующих. – Так… Саша Тропиков с Настей… Юра, ты с Женей. Ваня… Ваня, давай ты с Эллой. Тогда, Дим, будешь со мной?

– Буду, – словно принял предложение, ответил Димон. Вот дебил.

Вообще, неудивительно, что староста оставила меня напоследок. Я тут не фаворит, и порой кажется, что все они меня избегают. С тех пор как сформировали наш класс, я ни с кем толком-то и не общался. Староста так вообще меня побаивается, честно говоря. И если бы ситуация позволяла, то она точно отстранилась бы на «вы».

– Так. Стоп, а я?

– Аня сейчас подойдет.

«Аня… Аня… В нашем классе всего одна Аня, и та Романова», – вдруг осознал я.

– Я совсем забыл, староста, – не обращая внимания на открывшуюся дверь, я продолжаю готовить план отступления. – У меня сегодня экзамен в автошколе.

– Ой! Тогда…

– Да пиздит он! – с порога заявила Романова. – Он от силы месяц туда ходит. Могла бы и догадаться.

Юля тут же сжалась от такого напора. Видимо, не с одним мной она хотела бы перейти на «вы», а в идеале – вообще сбежать.

– Ань, ну нельзя же так! Не выражайся такими словами, – в испуге сказала староста.

– К нему иначе нельзя! – Аня посмотрела на покрасневшего от блаженства Димасика. – А этот еблан че тут делает? Он вообще не из нашего класса.

– Дефицит, – развел я руками. – Выбирать нынче не приходится.

– Он хоть не бухой?

– Димас, ты бухой?

– Нет, – твердо и четко ответил он. Иначе я бы сам его выгнал, чтоб не позориться. Странно, что спросить это догадался лишь сейчас. Хотя бухой – это еще нормально. Он мог быть и под чем похуже.

– Так что получается? – посмотрел я на Романову, не вставая со стула. – Я с тобой танцевать должен?

– Не должен. Можешь валить на все четыре…

– Ребят! Ну хватит вам! – Юля внезапно подняла голос. – Нас и так с трудом набралось десять. Ну пожалуйста…

Аня отвела взгляд от меня и устремила его на старосту. Я вдруг понял, что она тоже с жалостью смотрит на нее. А еще понял, что я почему-то смотрю не на старосту. Я тут же перевел взгляд.

– Ладно, хрен с ним. Но трогать я его не буду, – выругалась Романова.

А Юля молодец. Ловко манипулирует всеми своим жалостливым видом. Мне б так, да я бы горы свернул.

– Тогда танцуем вальс! – взбодрилась Юля.

– Вальс? – отрезал я. – То есть: есть куча торжественных танцев, но ты выбрала вальс?

– Ну он…

– Не, погоди, – вновь перебил ее я. – Там же надо с партнером максимально синхронно двигаться. Мы же не будем как два варана в пылу сражения покачиваться, стоя на задних лапах?

– У тебя, я смотрю, проблемы? – вклинилась Романова.

– У тебя так нет? – я ткнул пальцем себя в грудь.

Тишина повисла в воздухе. Странно, что никто не встревал в эту идиотскую перепалку. Юрец все так же сидел в телефоне, а Димас уже встал наизготовку. Остальные ждали решения по танцу. Молчание все продолжалось и продолжалось. И было расценено неправильно.

– Ну так вот… Вальс… – староста начала разъяснять азы, и было уже поздно. Романова взяла стул и принялась слушать.

Юля подробно объясняла все движения, включая музыку на своем телефоне. Она подготовилась, даже не рассчитывая на то, что кто-то сможет изменить ее решение. Глядя на нее, я понимал, что это я ее должен бояться.

Время шло медленно. Я внимательно смотрел, как лениво передвигает ногами толпа народу, толкаясь в классе, что внезапно стал тесным. Одни наступали другим на ноги, третьи терялись в движениях, а я сидел и внимательно смотрел.

Я так и не сдвинулся с места.

– Саш, Ань, может, попробуете? – разминала отдавленные ноги Юля.

– Да не, – Романова не подняла даже взгляд от телефона, сидя в соцсети. – Мы потом, без вас.

– Ага, – подхватил я, – тесновато у вас тут. Я посмотрел на Юлю и слегка улыбнулся, чтобы разрядить обстановку.

– Ладно. Потом, так потом.

Еще час, на повторе, из динамика телефона хрипел вальс. Все уже изрядно устали, а на Димоне начало виднеться огромное пятно. Он мок, как грешник на сковородке, держа старосту за руки. Даже представить боюсь, что он рисовал своим воображением. Юрец, напротив, не особо напрягался, а вот партнерша старалась. Старалась держаться от его лица подальше, ведь от того разило сигаретами за километр. Все время курил какую-то крепкую дрянь.

У остальных было средне. Ни хорошо, ни плохо. Средне.

Вскоре, спустя пару проходов, ребята собрались и, попрощавшись друг с другом, разбрелись по домам. Каждый со своей парой. Я усмехнулся, глядя на это, ведь моя пара сидела и смотрела в телефон. Хвала Богам, что мне не пришлось с ней разговаривать все это время.

Я пришел налегке, а значит, налегке и уйду. Я встал и уверенно пошел к двери.

– Стоять, – вдруг подала голос Романова.

Я опешил.

– А?

– Стой, говорю. Или ты действительно хочешь свалить?

– Хм. Тогда потанцуем? – я протянул ей руку. Это блеф.

Романова встала и сняла с себя кожаную куртку. Куртка аккуратно улеглась на спинку стула и повисла.

Вот как так получилось? Почему мы танцуем, оставшись одни? Неужели она не могла подобрать момент лучше? Это точно какая-то ловушка. Я сейчас обосрусь, и она начнет издеваться. Я даже занервничал немного!

– Че замер? – раскинула она руки. – Бери и погнали. Раз-два-три. Раз-два-три. – Как староста.

Я подхватил ее руки и сделал шаг. Точно. Выверенно. Сделал второй. Она считала и шагала, а я вел ее ногу своей. Спустя минуту мы уже делали равные отшаги, вращаясь в центре обшарпанного класса. Еще чуть, и она перестала считать.

Внезапно она остановилась и вывернулась из моей руки, нарастив расстояние между нами. Она так и не отпустила мою ладонь. Она сделала оборот вокруг себя и завернулась в мою руку, прижавшись спиной ко мне. Я вдруг вспомнил, что она раньше занималась танцами. Даже в соревнованиях участвовала.

– Аксаков, а у тебя неплохо выходит. В твоем бомжатнике открыли кружок хореографии? – внезапно начала она, прижавшись ко мне спиной.

Я слышал, как ей весело. Решил подыграть.

Я сжал ее ладонь крепче.

– Да нет. Просто я стараюсь не думать, сколько членов ты сегодня трогала этими руками.

Звонкая пощечина эхом разнеслась по комнате. Дверь хлопнула, и я остался один.

Мало мне было разбитой брови. Сейчас еще и щека опухнет.

Грубо как-то получилось.

Глава 6

Аксаков и то, что осталось

Времени было достаточно, чтобы подготовиться, но я все еще нервничал. В автошколе меня сунули в группу, что занималась уже на порядок дольше меня, поэтому экзамен на вождение сегодня будет проходить в спешке. Я хоть и отъездил на учебке положенные мне часы, но все еще очень сильно переживал.

Нас тут целая толпа. Узбеки, женщины и я. Такое ощущение, что все мужчины уже давно ходят с правами на автомобиль, получая их в подарок и не сдавая никакие экзамены. Узбеки и женщины нервничают куда сильнее меня. Это радует.

Теоретическая часть была сдана без ошибок и с первого раза, а значит, дальше – автодром.

Я помню, как сидел на коленях отца и держал руль. Он сильно ругался, когда я загонял машину в сугробы, но всегда выезжал из них и вновь давал мне руль. Я тогда и не догадывался, что снизу есть еще и педали.

Вообще, отца я знаю плохо. Он живет отдельно. Мне было года три, когда он от нас съехал. Ему тесно было жить в однокомнатной квартире с матерью и мной. Они так и не успели расписаться. Мама говорит, что он в тот же год нашел себе новую бабу. Женился на ней, дом купил. Я его видел, но никогда не видел ее, новую жену. Он всегда приезжал ко мне повидаться, но никогда не приглашал в гости. Ни меня, ни мать.

До моих девяти лет он был хоть каким-то отцом. Но потом… потом он запил и провалился в синюю яму. Это – закономерность какая-то. Ни у одного моего близкого друга нет отца. Кто-то умер, кто-то ушел за хлебом. Кто-то сидит. Только у Юрца есть. Но у него нормальная, полная семья, с братьями и сестрами.

Вот и я отца уже давно не видел. Года два-три. Он звонит поздравить с днем рождения, но не более.

Однако я до сих пор помню его машину. Лупоглазый «японец». Черный как ночь. Злобная морда и огромный спойлер. Звук от него исходил пугающий: грохот вперемешку со свистом. Было в этом автомобиле что-то. Он купил его на аукционе в Японии еще в те времена, когда бандиты на междугородних трассах не перевелись, но уже были в меньшинстве. Машине уже лет десять, и есть ли она сейчас – не знаю.

– Аксаков, – тихо произнес инспектор.

Я сел в старенькую измученную «Приору» и захлопнул дверь.

Эстакада.

Змейка.

Параллельная парковка.

Заглох.

Потом в гараж.

Разворот в ограниченном пространстве.

«Почему он погнал меня по всем упражнениям? Из-за того, что заглох?» – вертелось в голове, и я начинал переживать.

Узбеки стояли и смотрели на меня, ожидая, когда бедную «Приору» выгонят в город, чтобы завершить все испытания. А вот женщин поубавилось.

Это сложно. Осваивать что-то новое всегда сложно. Ты потеешь, стараешься, и в итоге у тебя получится, если ты не бросишь это на полпути. По крайней мере, у меня всегда было так.

Так я учился ездить на сноуборде. Так учился играть на гитаре. Так же и с машинами.

Я слукавил, сказав, что впервые начал водить тут. Однажды, когда нам с Юрцом было по четырнадцать лет, мы купили старый «Москвич». Ох и досталось же этому «Москвичу» от нас. Купили мы его недорого, тысяч за пять. Документов на него не было, и самым сложным было пригнать его на поле, что простиралось от нашего спального района и до самого конца. Какого конца? Да все просто! Для нас это был конец существующего мира. Конец города, страны, да неважно. Поле упиралось в лес, четко очерчивая границы всего сущего. В лес мы не ходили.

«Москвич» носился по полю, подкидывая в воздух грязь. Прыгал, крутился как сумасшедшая собака. И однажды перевернулся. Мы с Юрцом и Женькой попытались поставить его обратно на лапы, но он не поддался, и решено было прийти на следующий день. Следующим днем он сгорел. Кто-то поджег его, сняв с машины все ценное.

Так и умер наш «Москвич», а вместе с ним и мечта стать гонщиками. С тех пор денег на утиль мы не тратили.

– Молодец, иди ожидай «город».

– Спасибо, – еле заметно поклонился я менту и встал к узбекам. Еще пара человек, и мы поедем дальше.

Машины – это здорово. Пусть я и начал ими интересоваться совсем недавно. Это, видимо, часть становления мужчиной. Сначала интересуют девочки, потом машины, а к тридцати годам у тебя появляются дрель и циркулярная пила. И все. Ты готов, птенец.

Жаль, что купить машину у меня не выйдет. Аня права: я бедный. Она всегда смеется над этим, словно я для нее не человек, и в эти моменты меня наполняет ненависть. Жаль, что она уже знает, что это задевает меня за живое.

«А почему я вообще о ней думаю?»

Неважно. Узбеки уже пошли.

Вот молодцы ребята. Они по-русски ни полслова, а в город выезжают. Это следующее поколение маршрутчиков, таксистов и прочих представителей профессии. Они болтают что-то на своем, а я ничего не понимаю. А может, и не надо.

Мы плотно забиваемся в «Приору», а в машину впереди садится инспектор. Первый узбек проехал, потом второй. Я трясусь в этом замесе из людей и думаю о том, как быть дальше.

Интересы сменяются один за другим. Раньше я катался на сноуборде, но потом стало не хватать времени, чтобы собирать экипировку, ехать на гору. Да и желание пропало. Я выучил бэкфлип и охладел. К тому же дорого это.

Потом я собрал группу, нашел студию, где можно репетировать. Мы выучили с полсотни каверов и даже записали свою песню. А потом студию прикрыли. Покупать оборудование – непосильная ноша для школьников. И мы бросили. Вот так все и проходит мимо.

Даже сейчас я понимаю, что куплю себе самую красивую «восьмерку». Отполирую, вымою. Буду радоваться жизни, а потом… потом мне придется стать обычным человеком. Найти девушку, купить машину надежнее и презентабельнее. Возможно, даже «Короллу» или «Солярис». На большее рассчитывать я и не смею. Если повезет – «Дастер». Если нет – «Логан».

Смешно, что я, сидя за рулем учебной машины, с инспектором за спиной, думаю о всякой ерунде. Даже не так: почему я не думаю о важном? Почему в мою тупую голову все никак не придет понимание, что пора уже выбрать? Школа кончается, и я вынужден идти дальше. Но куда?

– Развернитесь где-нибудь.

Я дожидаюсь, пока зеленый замигает, и выполняю разворот. Выполняю и думаю, что я так и не определился. Эта тревога напрочь выбила из меня все переживания по поводу экзамена, на котором я сейчас нахожусь. Самое страшное, что я ВЫНУЖДЕН идти дальше. А я так хочу остаться. Вот бы этот май никогда не заканчивался.

Но дальше июнь.

– Найдите место для остановки.

Дальше экзамены. И все пути будут открыты. Но я как-то не хочу идти. Я сижу и смотрю на мента в зеркало заднего вида и думаю о том, кем я хочу быть. Вот как мент понял, что он хочет быть ментом? Или его, как и всех, принесло сюда течением? Он сидит и молчит. Так сдал я или нет?

– Выйдите из машины.

Я поднял ручник с характерным треском и отстегнул ремень.

– Все. Сдал.

– Как? Уже?

– Да. Выходи, не задерживай. И про ручник не забывай.

– Ого! Понял! Спасибо! – Я вылетел из машины и только вслед услышал, что за правами нужно подойти завтра.

Одно увлечение сменяет другое. Все движется – меняется. А я не хочу. Мне было хорошо и в нулевом году, когда я в своей шубе бегал по двору и зарывался в норы с Женькой. Тогда все было прекрасно.

Так и выходит, что я плыву сейчас по течению. А так хочется какой-нибудь знак.

Глава 7

Аксаков и апельсины

Юрец стоит у открытой дверцы шкафчика и подкидывает в руках апельсин. Раз подкинул. Потом второй.

– Ты есть-то его будешь? – спрашиваю я и отодвигаю Юрца от шкафчика. Обычного школьного шкафчика, в который школьники складывают личные вещи. Думаете, гоню? Да нет! У нас в школе стоят шкафчики. Правда, ротация на их получение была какая-то странная. По итогу они вообще оказались заброшены. Я купил замок и повесил его на один из самых приличных шкафов. И теперь он мой. Ну как мой. Еще Юрец упал на хвост.

Потом я показал этот трюк Димону, и он тоже захватил себе шкаф. Это был настоящий рэкет. Или мародерство. Я так и не определился с термином, но шкафчик все же имел.

Я положил свой учебник на верхнюю полку и уперся в гору апельсинов.

Апельсины нам давали раз в неделю.

– Сань, ты че застыл?

– Юрец, блядь. Выкинь ты свои апельсины.

– Да хрен там, а вдруг я решу их съесть?

Я потянулся вглубь и обогнул гору, что свалил Юрец.

Самый зеленый апельсин лежал в моей руке. Я ослабил хватку, и он упал на пол.

– Ну все, Юрец. Пора с этим завязывать.

Я выкидывал по одному апельсины на пол, а Юра прижался к моим коленям и выл.

– Сак, не выкидывай. Это мое сокровище! Я их полгода копил!

– Юрец, ты понимаешь, что еще чуть-чуть и они протекут на наши шмотки?

Юра кинул взгляд вниз шкафа.

«Вот блядь!» – подумал я, но делать что-то с этим было уже поздно.

– Сак-Сак, а че это ты остановился? – Юра потянулся за граненым стаканом, что лежал внизу. Он ухватился за стакан и швырнул его на пол. Тот разбился. – Ты сам-то не перебарщиваешь с количеством стаканов в нашем шкафу?

Был за мной такой грешок. Я выходил из столовой со стаканом чая и, допив, решал не возвращаться. Вот и складывал время от времени стаканы в самый низ. Обувь мы не меняли, а значит, нижние полки были без особой надобности. Я совсем забыл про эти стаканы. Ну ниче. Не кинет же он еще один. Я снова выбросил на пол апельсин. В этот раз совсем гнилой. Он упал и растекся по бетону.

Юра посмотрел на меня искоса и швырнул еще один стакан. Разбился.

Мы так и стояли, выбрасывая из шкафа хлам. На шум прибежала Татьяна Александровна и замерла в немом ужасе. Весь пол был улит гнилью и усыпан стеклом. А у шкафа стояли я с Юрой. Юра был чуть ниже и пытался освободиться от моих ладоней, которыми я намеревался его придушить.

– Я отчислю вас задним числом, если сейчас же не приберетесь здесь! И даже знать не хочу, откуда это стекло и эти долбаные апельсины!

Суровая женщина чуть охладила наш пыл. Я уж было намеревался покончить с такой бедой, как Юра, облегчив его мучения в этом мире. Мы немного постояли, глядя на кучу, что устроили посреди коридора, а после решили, что нужно убраться тут.

Я положил в шкаф свою ветровку, а когда обернулся – Юрца уже не было.

– Вот же сука! – крикнул я и хлопнул дверцей шкафчика.

Слева от меня стояла Романова, скидывая свои вещи на пустую верхнюю полку ящика по соседству.

– Нет, Аксаков… вы оба ебланы.

Добывать школьные шкафчики научил ее я. Вот только я не понял, почему она оказалась в соседнем.

Глава 8

Аксаков и отец

– Да? – я поднял трубку.

– Алло, сына?

В динамике отчетливо было слышно пьяный голос отца.

– Да, я. Что-то случилось?

– Да нет… – повисло долгое молчание. То ли он думал, есть ли у звонка причина. То ли пытался понять – зачем она мне.

– Как дела?

– Да нормально, – вдруг оживился голос, который я не слышал уже очень много времени. Настолько много, что у меня даже номера телефона его нет. – Мать звонила. Говорит, что ты на права сдал.

– Да.

– Что ж. Эт хорошо.

– Ага…

Мне никогда не было настолько некомфортно. Этот диалог был не просто натянутым. Он был как первая струна, что режет пальцы, собираясь лопнуть от натяжения. Звон: писклявый, протяжный, рвущийся из динамика в моменты молчания. Я хотел положить трубку, чтобы не испытывать этого чувства.

– Ну так че, можт приедешь?

– Зачем?

– Ну как зачем… – он на секунду задумался. – Мать твоя взбучку мне устроила. Просила помочь хоть чем-нибудь.

– А… Понятно…

– Ну так че? Приедешь?

– Не знаю, посмотрим, как получится.

– Да тачку я тебе отдать хочу. Хуль ты мямлишь-то? Ты что, настолько не хочешь ко мне ехать?

– Блядь. Заебал, скидывай адрес.

– Скидывать? Записывай давай! – На долю секунды я почувствовал, как разрядилась атмосфера.

Я не знаю, что он за человек. Он про меня тоже ничего особо не знает. Мать хоть и сдает ему все мои явки, пароли, достижения, но тоже ничего дельного не доносит.

На следующий день я уже ехал к нему.

Час на автобусе, потом электричкой еще час. И пару километров пешком. Мать хоть и отговаривала, но была вполовину менее настойчива, чем обычно. У нее тоже была надежда, что отец, пусть даже таковым является лишь косвенно, но сделает хоть какое-то подношение. Тачку он отдать решил…

Я еду и жду подвоха. Потом иду и тоже жду подвоха. Сворачиваю на нужную улицу, жду подвоха, но в глубине души надеюсь на лучшее. Даже «копейка», «пятерка», «шестерка», да что угодно из старого говна, но мне подойдет. Лишь бы ехало.

Я постучал в высокие синие ворота и только потом нашел маленькую кнопочку дверного звонка. Протяжный звон разбудил собак, и они начали лаять что есть сил.

К собакам у меня смешанные чувства. Лают – плохо. Не лают – сойдет. Главное, чтобы не кидались на меня.

Звук обуви не по размеру шарканьем приблизился к двери. Щеколда щелкнула, и я был готов увидеть отца.

Но открыл не он.

– Здравствуйте, – обратился я к женщине чуть старше средних лет.

Она не ответила. Рожу скривила и пошла в сторону дома. Большой двор зарос травой и сорняками, а местами валялись собачьи кучи. Все в таком запустении, что я и представить не мог. Окна в доме недосчитывались стекол. Шифер зеленый от мха, а штукатурка местами осыпалась, обнажив кладку.

– Ну здарова! – прохрипел седой старик, которого я даже не узнал. Он сидел на лавке у входа и, как только его жена скрылась в потемках внутреннего двора, достал бутылку водки. – Будешь?

В любом другом случае я не отказался бы.

– Нет. Я как-то не фанат.

– Это хорошо. Ну садись, что ли.

Я сел на лавку и достал сигарету. Все ждал, когда же он начнет говорить хоть что-то дельное. Я столько лет его не видел, а он просто глушит при мне водку. И молчит. Морщится иногда. И то не всегда.

Мне надоело сидеть и смотреть на это. Это было максимально некомфортно.

– Ты… Хуй с ним, че там с машиной?

– Ну ты даешь. Столько лет не виделись, а ты сразу так.

– Ты молчишь. Водочку вкусненькую попиваешь. Ты ведь и так все знаешь, наверное.

– Ну в целом-то да.

– Ну вот. Если что интересно – спрашивай.

А я спрашивать не буду. Я и так все вижу. Годы беспробудного пьянства превратили мужика, полного сил, в старого дряхлого алкаша, что даже сыну дверь открыть не может. Вся его жизнь стала дряхлой и старой. Жена, что стара не по возрасту, дом, что осыпался. Даже в заросшем дворе нет признаков здоровой жизни.

– Ты же школу заканчиваешь, да?

– Ага.

– Куда поступать будешь? Не в техникум же?

– Конечно, нет. Я же не просто так одиннадцать лет учился. Поступлю в универ. Не знаю, правда, в какой.

– Да хуйня это все.

– Не понял.

– Универы эти ваши и прочее. Я в твои годы сходил в армию, а потом работал. И ниче, хорошо жил. Ты пока учишься – мог бы заработать неплохо.

– Я пока в армии – тоже мог бы заработать. Но ты про это не сказал.

– Нет, ну в армию – это надо.

– Как скажешь, – решил я закончить диалог. Чует сердце, что ничем хорошим он для меня не кончится.

– Слушай… – я вдруг понял, что не могу назвать его отцом. – Так где машина-то?

– За домом, – он махнул рукой, давая понять, что не хочет идти вместе со мной.

Я встал и обогнул внутренний двор, обшитый досками. И перед моими глазами предстала машина, которую я так отчетливо помнил. Помнил не такой.

Передние стекла выбиты и осыпались в салон. Слой пыли и грязи въелся так плотно, что уже стал частью кузова. Гнилые арки, гнилые пороги. Черный сменялся рыжим, пусть и без сквозных дыр. Спущенные колеса и потрескавшаяся резина.

Я долго ходил вокруг, удивляясь, как такой прекрасный автомобиль превратился в это.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.