Верея
Вера Водолазова

© Вера Водолазова, 2023

ISBN 978-5-0059-2399-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Багровый туман

Бирель У-Танг.

Обитель болотного Бога.

Стоя перед окном, я много думаю и не перестаю всматриваться в туманный горизонт. Сейчас он спасительный и умиротворённый, хотя раньше являлся лишь пустым. Никогда это место не видело света и тепла. Вокруг только сырые земли, покрытые водой и илом, влажным, вязким туманом. День и ночь здесь одинаковы, совсем не отличаются друг от друга. Всегда тишина, ни шороха. Даже шаги поглощает густой воздух, запечатывая его в земле без возможностей быть услышанным. Это оглушало.

Время в обители течёт иначе, чем в мире людей. Такое же тягучее, как и всё вокруг. Иногда, кажется, нет движения и нет вибраций, совсем ничего вокруг, что могло отличить этот мир от обычной, плоской и неподвижной картины.

Отец, сидя на троне, не шевелится вот уже много десятков лет. Рядом также неподвижно сидит мать. Я смотрела на них ежедневно, как на каменные памятники бывшим богам. Неподвижные, чужие, они не имели возможности даже вздохнуть.

Мне была незнакома ласка, забота. Я никогда не знала родительской любви. Всё потому, что не такая, как они. Маленьким облачком выйдя из чрева матери, обозначила непригодность к правлению болотами и заводями, ведь появилась на свет как явление природы. Я была туманной дымкой, которая висела спокойно над болотами на заре, в которой блуждали потерянные овцы по полям и корабли в море. Боги нашего и людского мира имели возможность подарить свету лишь одно дитя. Род болотного бога прервался на мне и застыл на сотни лет. А жители окаменели в своих домах, где давным-давно потух огонь, где слишком часто ничего не происходит.

Ничего в мире не случается просто так. Главный бог-правитель Воронвэ однажды сказал на собрании богов, что каждое действие и свершение – это его решение. Что бы ни происходило – у этого есть причина, предназначение. И вот уже восемьдесят лет задаюсь лишь одним вопросом: что же мне делать и какое моё предназначение? Я знаю, что существует огромное количество миров, где есть свои боги и их народы. Даже среди людей есть божества, которые живут на земле, а не в обители. И родившись божеством, никак не моглу понять, чем являюсь для конкретно этого мира?

Те земли, на которых я побывала и до которых дошла – либо мертвы из-за войны богов, либо отравлены человеческими пороками. Жадность, злость, алчность и полное пренебрежение жизнями друг друга, бесконечные войны, уничтожение мест их жизни. Я родилась над злым миром, погрязшим в нежелании слышать и жить в покое. Изо дня в день он душит. И одним из главных богов этого мира был мой отец, а я должна была сойти на землю и предаться жизни среди людского народа, чтобы посеять мир и свет. Но Воронвэ решил иначе. Он хочет чего-то иного.

– Я виновата, отец, – произношу, стоя на коленях перед молчаливыми родителями, в надежде на ответ. – Не знаю, как исправить всё и нет моих сил больше. Я задыхаюсь, растворяюсь безвозвратно и мучительно в вашем молчании. Мама, скажите хоть слово! Все эти люди, которых я погубила – они такие же. Они ни в чём не виноваты. Я не стала тем, кем должна была.

В конце почти шепчу.

Каждый раз, надеясь, разочаровывалась, но никогда не оставляю надежд. Что для богов жизни людей? Расходный материал, блохи на земном теле. Я не хочу быть таким богом. Почему же тогда моя душа так нещадно покрывается лозами и шипами?

Всю свою жизнь наблюдаю за людьми, за их бедами и радостями. Они были единственными, кто обращал на меня внимание. Я заводила их в болота и с интересом наблюдала, как захлёбывается невинная хрупкая плоть, утопает, погружаясь вглубь владений отца. Играла с детьми в прятки и видела, как проклинают матери за пропажу их чад. Я хохотала. Ведь никогда не знала эмоций и чувств. Родители предпочитали кормить меня молчанием и равнодушием, иногда казалось, что они существуют в каком-то другом мире, отдельном. Отчего я чувствовала себя плохо.

– Мама… – шепчу и касаюсь её неподвижной руки, впервые с момента, как они оба стали такими.

Испуганно отдергиваюсь, когда хрупкое тело распадается на легкие лепестки и исчезает в воздухе. Мне стало грустно, и в очередной раз чувствую себя плохо, виновато и одновременно облегчённо. Нет проблемы – нет переживаний. От этого хотелось коснуться и отца, но, когда я приблизилась, камень на моей груди засиял зелёным светом и зашептал.

– Не надо, Бирель, – тихо произнес голос из груди.

Это осколок от отцовского камня, который он всегда носил при себе. Когда я только родилась, его надели на меня, и с тех пор это единственное, что грело душу в этом тёмном и мёртвом месте.

Так, в одиночестве, я прожила ещё много лет. Изо дня в день вымещая злость на людях, научилась чувствовать себя живой, но не стала хорошей. В детстве мне говорили о том, что рано или поздно придётся сделать выбор, на какой ты стороне. Мне неоткуда было брать свет, и я укоренилась во тьме. Болото – это чёрный. В нём нет просвета и надежд, нет возможностей на что-то иное. Но я поздно поняла, что свет сама закрыла от всех, в том числе и от себя.

Чего же ты хочешь, Воронвэ? Ждёшь ли ты, чтобы я что-то сделала? Подай мне знак, прошу.

Сколько себя помню, люди блуждали рядом, потерянные, хмурые, ругались и просили убраться. Но испуганная и наивная, поначалу я ходила за ними по пятам, как за спасением, а после лишь из злобы. Возвращаясь домой, бросала хмурый взгляд на воинственного отца и бранилась теми словами, которые услышала от людей. Но однажды сквозь сон я услышала тихие мольбы, плач. Привстала и выглянула в окно. Зеленоватое небо посветлело, повеяло прохладой.

Что происходит?

– Отец? – поражённо воскликнула, обнаружив его возле двери в мир людей, из которой сочился яркий зеленый свет.

Он выглядит точно так же, как и много лет назад. Без мха и не обросший корнями, в чистых одеяниях. С длинными светлыми волосами казался чем-то невозможным, и я ловила каждое мгновение, впитывала в себя, как лучи солнца, прорывающиеся сквозь облака, его ожившее присутствие. Почти не дышала. Такое странное и приятное чувство. В этом взгляде что-то мне незнакомое, чего раньше никогда не видела. Оно греет душу, заставляет мокреть глаза.

– Бирель, – разочарованно произнес отец и протянул мне руки, – Здравствуй. Ты так выросла.

Я рухнула в его объятия с опаской и нескрываемой радостью. Слёзы хлынули из глаз. Кричала так громко, что эхо проносилось по всем владениям и поглощалось болотами, откликаясь лёгким колыханием на водной глади. Не могу почувствовать тепло, не могу ощутить плоть. Сейчас этого мне не хватало, как никогда. Я лишь жалкое подобие бога, которое в состоянии касаться только отца и матери и не иметь возможность ощутить их отпечаток жизни на том, что так доступно простым людям – теле.

– Мне жаль, любимая, – продолжал отец. – Если бы только мог, но был вынужден наблюдать. Таков божественный удел. Прости. Это всё было исключительно для тебя.

Он ласково гладит по отросшим молочным волосам и шепчет слова успокоения, хоть руки его и проходят часто сквозь. Отец не был тёплым, но согревал, никогда не дарил заботы, но казался самым любящим и всегда являлся мужественным, а сейчас плакал со мной в унисон. Я ждала этого почти бесконечность и даже не могла представить, что буду настолько счастлива. Кажется, именно в тот момент моё сердце, покрытое глиняной коркой, освободилось. Слышу треск и покой, ощущение свободы почти переполняло. Мир в этих зелёных мрачных красках неожиданно вспыхнул новым светом, который в сотни раз для меня ярче, чем самые светлые оттенки весенних рассветов.

– Я хочу, чтобы ты покинула болота и успокоилась в мире людей. Пришло время. Теперь, как и было обещано, ты спустишься на землю, – произнёс он, вытирая мои слёзы. – Настало время покинуть дом, дорогая. Надеюсь, что хотя бы так я могу успокоить твою душу.

– О чём ты, отец? – не могла представить, что вновь придётся расстаться. – Почему я должна… Моя мама…

Да что с тобой такое, Воронвэ? О чем ты думаешь и какой смысл во всех этих муках для меня и болот? Чем мы так провинились? Если дело всё во мне, то предай суду моё существование, приговори к исчезновению, ведь ты и есть судья.

– Бирель, – серьёзно продолжил Паэлиос. – Тебе здесь не место. Ты чахнешь и увядаешь, становишься с каждым днем всё мрачней. Я не хочу для тебя этого. Позволь просить довериться. Ты ведь знала, что этот миг случится, знала, что рано или поздно так и произойдёт.

Он достаёт из рукава белую глину и заботливо мажет ей мои руки. Я чувствую жжение, покалывание, глина ползёт по рукам вверх к лицу и обволакивает всё тело. Странное чувство стянутости сковывает тело и не даёт шевельнуться. Мне не подвластны такие ощущения, и я напугана. Кажется, что вот-вот исчезну.

Как же это случилось? Как, родившись в этом злом и порочном мире тем, что является исключением, можно мечтать о жизни и любить саму мысль об этом? Столкнувшись с одиночеством, нелюбовью, изгнанием – я всё равно хочу жить.

– Помни, кто ты, и нас с мамой. Никогда не сомневайся в нашей любви, хоть и мало её знала. Твоя мама отдала жизнь, чтобы ты могла обрести плоть. Гордись собой и не позволяй цвести злу в душе, – он берёт меня за подбородок и поднимает взгляд на себя. – Ты прекрасна, Бирель. Никогда в этом не сомневайся. Когда кажется, что твои действия неправильны и злы – помни, что на всё воля богов. А ты и есть бог для этих людей.

Задумчиво и грустно он касается камня на моей груди.

– Этот камень – лишь осколок и бесконечная память о нас. Храни его, и если что-то боишься забыть – вкладывай внутрь. Каждую мелочь, радость, горе, всё, что является важным. Я в любой момент смогу увидеть тебя. Настанет время, и мы снова встретимся, нам будет о чём поговорить.

Отец напоследок обнимает моё скованное глиной невесомое тело и идёт к двери. Поднимает руки. Освещает проход ещё более зелёным светом, который вспыхивает и зеркалит мир людей.

Чувствую, как трескается глина. По кусочкам тело рассыпается, и я проваливаюсь в сон. Становится тяжело дышать, впервые чувствую что-то подобное. Моё тело тяжелеет и одновременно испаряется. Хочу что-нибудь сказать, но не могу. Я скованна. Мне страшно. Быть кем-то так странно и больно. А ещё не сделано и шага.

Почему всё так произошло? Будет ли у меня когда-нибудь возможность принимать решения самостоятельно? Не потому что нет выбора или так хочет кто-то другой.

Свобода. О ней так часто говорили люди, которые идут за кем-то. Идут, потому что-то так нужно, кто-то решил, что так должно быть. Но можно ли решать самому? И виноват ли кто-то другой, кроме тебя, что нет сил остановиться, сказать нет? Жизни людей такие хрупкие и быстротечные. Разве моё рождение на этот свет принадлежит кому-то постороннему? Матери? Отцу? Раз я дочь бога – значит, имею право жить так, как считаю нужным, и обещаю, что однажды вернусь в обитель из людского ада. Даже если для этого придётся стать богом хаоса и смерти, которым уже стала случайно для самой себя.

Открыв глаза, вижу исчезающий свет в болоте. Слышу быстрое, шумное дыхание рядом. Здесь всё совсем иначе. Я впервые так чётко вижу мир, и глаза слегка побаливают от яркого света.

Передо мной существо, похожее на человека, но выше и больше, с кожей цвета растёртой в ладонях травы. Он смотрит на меня, как на что-то невероятное, слегка смущённо, испуганно. И мгновенно падает на колени. Под ним протестующе трещат сухие ветки, камыши суетятся, словно хотят сбежать.

Испуганно отступаю.

Неожиданно на меня бросается пёс, весь измазанный в грязи и тине. Он рад и весело лижет ладони. Такой пушистый, весёлый. Улыбаюсь, словно вижу что-то забавное. Всё сейчас мне в новинку.

– Впервые чувствую тепло, – завороженно шепчу. – Оно обжигает. Но это приятно. Обычно мне неподвластны ощущения чего-либо. Может, я и тебя могу коснуться? – обращаюсь к получеловеку и тянусь рукой.

Он поднимает взгляд и вздрагивает, когда моя рука касается его длинных волос. От него приятно пахнет, так же пахло у меня дома. Чем-то свежим и мокрым, как грибы или мох. Лёгкий треск на пальцах заставляет резко отдёрнуть руку.

Хохочу.

Так всё странно сейчас. Ощущаю покалывание на пальцах. От холода бегут по телу мурашки, и волосы развеваются на ветру, щекоча лицо.

– Унгал У-Танг, ваше величество! – произносит мужчина и берёт меня осторожно за руку.

У него большая и тяжёлая ладонь.

В первую нашу встречу Унгал показался маленьким и робким мальчишкой, несмотря на его внушительные размеры. Он тщательно подбирал слова, был вежлив, старался расположить меня к себе. От него не пахло угрозой, он был добрым и светлым, как ничто в моей жизни до этого момента.

Даже боги бывают неправы

Бирель У-Танг.

Болотная гора. Третья страна на континенте.

Вокруг все такие улыбчивые и осторожные, боятся сказать что-то не то. Знали бы они, скольких я погубила. Справедливости ради, подобных им еще не встречала. Судя по всему, это божественный народ, возможно, что даже моего отца. Поэтому он доверил меня Унгалу? Он создал это место для меня и нашего народа? Или же я всё-таки дар этим существам? Не могу знать наверняка.

Боги, которые спускаются с обители, не являются добровольцами. Бог, сошедший на землю – благословение небес, которое дарит тем или иным людям спасение и свет в лице божества, которое нарекает себя спасителем. Это великая честь, каждый и рад был бы, но мои руки по локоть в крови. Перед глазами мелькают бледные тела утопающих и изголодавшихся бедолаг, которые были убиты для забавы.

Небольшая деревня стояла у подножия огромной, скрывающейся за облаками горы. Складывалось впечатление, что всё здесь появилось мгновение назад, но многие делают вид, что живут у горы много лет. Странно. Иногда параллели миров настолько запутанны, что петли из одного просачиваются в другой. Это и произошло с болотной горой. Почему? Думаю, ответ на этот вопрос знает только отец. Придётся ещё о многом узнать. Никогда мне ничего не казалось настолько загадочным.

– Ваше высочество! – обращались ко мне слуги, а я лишь испуганно вздрагивала и пряталась за Унгала, от которого не отходила и на шаг.

Я боялась расплаты. Тело само по себе вздрагивало, и вскоре я привыкла им владеть. Раньше не приходилось перед кем-то отвечать или думать о последствиях, но сейчас всё иначе. Все вокруг совсем другие, не похожи на людей с берегов моря или за его большим и мокрым телом. Это говорит лишь о том, что их раньше не существовало в этом месте. Через время я прозрела.

– Вот почему, да? – говорю наедине с мерцающим камнем на груди, в тени шумных деревьев в саду. – Ты так долго добивался именно этого?

Бог Воронвэ не признал меня как божество и изгнал из родовой обители, но отец какое-то время скрывал моё присутствие. До момента, когда Воронвэ явился сам. С тех пор они с матерью застыли в тронном зале, как и весь болотный народ. Болотная гора – часть божественной обители бога Паэлиоса и не являлась частью этого мира. Через камень отец рассказал мне, что всё это время он и мать находились в верховной палате и разговаривали с Воронвэ. Они хотели, чтобы меня пустили в обитель. Но главный бог лишь твердил о моих бесконечных проступках, в которые не верили родители. Как же стыдно было рассказывать отцу о том, что всё правда. Я слишком долго пробыла среди этих жестоких людей и стала такой же, как они. Рождённая явлением природы – превратилась в бога чего-то страшного и неизвестного. Надеюсь, мы никогда не узнаем, чего именно.

Прошло больше года, когда во мне зародилась новая жизнь. Я никогда не боялась, но теперь под сердцем носила дитя, которое было вынуждено появиться на свет здесь, среди неизвестности. Это неправильно. Мои мысли и знания слишком слабы. В планах было добиться встречи с Воронвэ, молилась ему каждый вечер. Но он был глух ко мне. И от этого я кипела в злости.

Как могу быть матерью, когда под ногами неустойчивая земля? И помощи не у кого было просить. К тому же тяжело притворяться святым и правильным, когда плоть вот-вот разорвёт на части от количества гнева. Но я училась быть другой, правда. В особенности для Унгала, который взял на себя ответственность, принял и доверился мне.

Не знала, что смогу быть сильнее. Воля стала крепче металла, а магия могла разрушить весь этот ничтожный мир. Отдав всю себя своим детям и учению о мире, могло показаться, что я совсем перестала говорить и замечать кого-либо, но нет. Я видела и слышала. Мои глаза повсюду. У каждой колыбели, у каждой постели больного и в покоях у страдающих влюблённых. Теперь я знала о чувствах каждого и пропускала их через себя, делясь знаниями с отцом. Он переживал и считал мою беременность опасной. Моих детей опасными. Но после их появления изменил своё мнение. Понимаю, что стала матерью для большего количества детей, для всех тех, на кого падал мой взор, наполненный долгом исправить прошлое, вымолить прощение за былые грехи. Болотная гора – это то, за что несла ответственность уже я, оставаясь в тени великого Унгала У-Танга. Я его незримая мантия, защита и компас.

***

Они излучали свет больше, чем огонь и даже солнце. Самбор, Волибор и Журри. Мои необыкновенные дети. Такие разные, не похожие друг на друга, благословлённые самим Паэлиосом, моим отцом. Я была ослеплена любовью и растила их, как самые редкие цветы. Казалось, что обязана дать им всё то, чего была лишена сама. Забыв о прошлом напрочь – забыла о цели вернуться в обитель, обрела что-то другое, о чём не подозревала.

Когда на свет появился Самбор – не знала, могу ли прикасаться к нему. Мне была неизвестна материнская забота, но я старалась понять его нужды и видела, как Унгал обращался с ребёнком. Умножив в себе его пример – подарила малышу всю себя. Ему было пять лет, когда родился Волибор, и ревности старшего ребенка не было предела. Маленький и капризный Самбор не отходил от меня ни на шаг, вечно хмуро и с подозрением смотрел на крошечного брата, который в ответ улыбался ему самой тёплой улыбкой в мире. Так странно. Никогда не могла подумать, что почувствую это. Непреодолимое желание дать кому-то больше, чем имеешь сам.

– Ты любишь его больше, чем меня, мама! – воскликнул старший сын однажды. – Я тебе больше не нужен!

Унгал легонько похлопал Самбора по голове и с улыбкой посмотрел на меня.

В тот момент даже он не знал, что сказать. Покоряла его лёгкая и заботливая улыбка в адрес детей. Унгал был прекрасным отцом и любящим мужем. Рядом с ним меня не посещал страх неизвестности и незнание, за что была бесконечно благодарна.

– О, нет, малыш, – засмеялась я. – Это не так! Он такой же, как и ты, поверь мне. Посмотри, он же совсем беспомощный и слабый.

Показываю сыну плачущего Волибора. Мальчик неохотно подходит ближе.

Улыбаюсь.

– Плачет просто так и не может ничего сказать, – продолжаю. – Я ведь говорила с тобой об этом. Тем более он твой брат. Знаешь, там, где родилась я, где появился на свет первый болотный житель, все друг друга поддерживали и стремились к отношениям на уровне родственных. Многие дети не имеют родителей, многие никогда ими не станут. Рождение на свет котенка, щеночка, человека – это дар, который не имеет право быть осужденным. А что нужно делать, когда кто-то нуждается в помощи?

Самбор надулся и посмотрел на отца. Он не был похож на меня, скорее на Унгала. Зелёная кожа, чёрные волосы и квадратное лицо. Маленький У-Танг. Еще один, который украл моё сердце.

Вот опять. Я с грустью думаю о доме. Там Самбор мог вырасти великим, править землями, которые до сих пор существуют без покровительства богов. Мои дети могли бы принести много полезного и нужного в любой мир, но вынуждены довольствоваться лишь петлёй, в которой застряли. Я могла бы создать для них все возможности, чтобы каждый из них мог быть правителем. Однако справедливо ли это? Могу ли в данном случае решать вместо кого-то? Здесь и так мало возможностей, путей, по которым они могут идти. Это не обитель, не святые небеса, не верховная палата, где существует огромное количество возможностей и времени, где ты имеешь право отстаивать свои цели и бороться за них. Здесь же выбора почти нет. По крайней мере, не для таких, как мы. В конечном счёте, это может уничтожить данный мир. Нам станет тесно и земля расколется, небо упадет прямо на головы.

– Не знаю, – буркнул мальчик.

Я опять засмеялась. Так приятно ощущать рядом с собой лёгкость и обыденность, без надумок о сложном, далеком. Хотя я и скучала периодически по чём-то грандиозном, важном. По тому, что могло бы характеризовать меня как божество, а не обычного жителя болотной горы.

– Подойди ближе. Посмотри на него. Он такой маленький, и ты должен учить его, защищать. Никто другой. Понимаешь? Учить дурачиться и баловаться, смеяться, быть таким же смелым, как ты, – я ткнула пальцем старшему сыну в грудь.

Мальчик заулыбался от щекотки и рассмешил этим Волибора.

Я чувствовала между ними неразрывную связь, братскую и судьбоносную. Что-то странное блестело в глазах Самбора. Что-то, на что я по глупости не обратила внимание. Но когда оба мальчика подросли, то продолжали делить родительскую любовь. Дух соперничества витал повсюду, ежедневные разборки и ссоры не давали нам с Унгалом расслабиться. Старший сын всегда задирал младшего, отчего я лишь из раза в раз устало вздыхала, надеясь, что годы всё исправят.

***

– Бирель? – слышу тяжёлые шаги за спиной.

Я не отвожу взгляд от озера, которое сегодня не блестело из-за грозовых туч и тонуло в шатающемся хвойном лесу.

Люблю такую погоду. Тихо и свежо. Скучаю по беззвучию и паузе. Абсолютной тишине. От которой бежала в родной обители и яростно желала разбавить молчание хоть чем-то. Кажется, что я никогда не буду довольна происходящим.

– Да? – тихо отзываюсь.

– Мне нужно уехать. Ненадолго, всего пару дней.

Унгал подходит ко мне и не прикасаясь, осматривает оконную раму. Всё такой же высокий, с молодым лицом, словно годы совсем к нему не прикоснулись. Иногда приятно представлять его в старости, с густой бородой, наполненного мудростью и жизненным опытом, не глупого, знающего уже меня наизусть.

– Не знаю, что и сказать, – тихо вздыхаю и потираю сухой лоб. – Мне всегда кажется, что ты не вернёшься, оставишь меня одну, и опять утону. Знаю, ты не любишь, когда я начинаю философствовать, но…

– Послушай, – перебивает Унгал, касаясь подоконника широкой ладонью. – Во-первых, мои дороги всегда сводятся в одну точку. Не представляю, как в конце пути могу не увидеть тебя, грустную и, как всегда, бледную, одинокую, скучающую. Хотя сто раз говорил тебе, чтобы ты не ждала меня каждую ночь у ворот. И во-вторых, не забывай, что ты больше не одна, даже когда меня нет рядом. Бирель, ты ведь сильнее, чем кажешься и думаешь.

Я отрываю взгляд от озера и смотрю на его серьёзное лицо. Он всегда так спокоен, ни одна проблема не подкосила его и не свела к грусти, к незнанию. Во многом я благодарна мужу, особенно в умении показать, что есть и другие, кто может сделать то, что я взваливаю вечно на себя одну.

– Поняла, – устало вздыхаю и улыбаюсь.

Делаю реверанс и слышу, как Унгал заразительно хохочет. Он резко отрывает меня от земли и поднимает выше себя за талию, словно я маленький ребёнок. Неужели эту легкость и нотки счастья на лице ему дарю именно я? Я и правда могу вызывать у него такие эмоции?

– Почему ты смеёшься? – улыбаюсь, пытаясь высвободиться и обнять его. – Почему ты такой дурак?

Он смеётся ещё громче.

Мы можем быть простыми и глупыми только наедине друг с другом, когда нас не видят слуги. В остальное время я переполнена грацией и сдержанностью, а Унгал строг и немногословен. В такие редкие моменты ощущаю себя совсем юной и свободной. Это наша крошечная тайна, что в душе мы маленькие дети, которые любят дурачиться и без повода хохотать. Мы ведь не статуи, в нас есть жизнь, как и во всех остальных. Не хочу больше становиться камнем, не хочу потерять Унгала. Иногда меня пугают мысли о том, что он для такой, как я, лишь капля в море, один из множества камней перед шумным морем в обществе всех остальных. Моя жизнь, долгая и тягучая. Она будет наполненная не только разными лицами, но и временами, эпохами, мирами, которые сменяют друг друга бесконечно. Так я думала до момента, когда поняла, что бессмертие мне не грозит.

– Ты такая красивая, – неожиданно выдаёт муж.

– Что? – растерянно воскликнула, заливаясь краской. – С чего это ты вдруг?

– Прости, что говорю это так редко, – Унгал касается моего лица теплой ладонью. – Иногда мне кажется, что совсем тебя не достоин.

– Не говори так… – хмурюсь.

– Но потом вспоминаю, какой я потрясающий, и начинаю завидовать уже тебе, – без тени улыбки произносит, перебив. – Даже не знаю, кто из нас в такие моменты лучше.

Я улыбаюсь и толкаю его в грудь.

Мы смеёмся, и меня переполняет свет. Так всё прекрасно рядом с ним, легко и просто, как лист бумаги или сухой знойной воздух, в котором теряется влага и колышется горизонт. Да, данный мир кажется мне простым и понятным, лишь Унгал – вечная загадка, та часть этого места, которая всегда дарит покой и счастье.

Пусть я и нахожусь не там, где должна, но не могу сказать, что мне плохо. Это далеко не так. Меня никто не заставляет чувствовать себя особенной. С недавних пор я просто-напросто слилась с окружающими, стала частью чего-то незнакомого раньше, простого, заурядного. Во мне теперь существуют две Бирели. Одна бесконечно сильно хочет вернуться в обитель, к своему отцу, в место, где стены до сих пор хранят мамин смех, где она может чувствовать себя собой и не ощущать вину. А другая Бирель счастлива на этой твердой, постоянной земле, где появились на свет её дети, где она была обручена и принята, как родная в земное племя.

***

– Самбор! – воскликнула я, найдя его в нашей с Унгалом спальне с камнем памяти в руках. – Что ты делаешь?

Он резко бросил мерцающий камень на постель и хотел сбежать, но я остановила сына, окутав нас туманом. Самбор зло смотрел по сторонам, понимая, что не сможет сбежать.

Тогда ему было уже восемь лет. Он начал показывать характер и ссориться уже со мной, с отцом. Вечно проказничал, всячески пытался показать, что кроме Волибора есть ещё и он. А я всегда удивлялась. Разве мы мало уделяли ему внимания? Мало играли или разговаривали? Совсем нет. Унгал часто брал его с собой в город, который ещё совсем недавно был крохотной деревенькой, на охоту и к озеру. Со мной сын проводил каждый вечер, спящего я относила его в кровать. Конечно, рядом всегда был Волибор, но как же могло быть иначе? Возможно, что на тот момент проблема была не во мне.

Маленький Самбор уже в детстве обладал теми самыми качествами, которые я ценила в Унгале. Он не был конфликтным, не умел сильно обижаться и понимал, что если одна из дорог к цели закрыта, значит, есть другие. Никогда я не допускала мыслей о том, что мои дети обычные, как болотные жители. В каждом из них были посеяны зерна, дары, которые они унаследовали от меня, как от дитя бога болот.

– И что это значит? – улыбаюсь. – Что за молчанки, любимый?

Он не был напуган, скорее злился от осознания, что его план сорван. Забавно, что он был тем, кто не вызывает жалости в моменты неудачи. Это важно. И я прекрасно понимала, от кого это у него. Старший сын выделялся всем тем, что когда-то давно подавила, замкнула и спрятала в себе я, пытаясь не вызвать у окружающих гнев, расстройство, обиды.

– Что ты делал, Самбор? – повторила я, пока туман поглощал нас всё больше.

– Хотел посмотреть, откуда взялся Вол, и отправить его обратно! – быстро и обиженно выпалил сын, отвернувшись.

Я ахнула и прикрыла улыбку ладонью. Какой же он ещё маленький.

Пришлось много читать и часто проводить время в городе. Я мечтала быть хорошей матерью. Мне не хватало мудрости, но знания других дали многое для понимания. Вскоре с детьми мы стали друзьями и проводили почти всё время вместе, кроме моментов, когда Унгал забирал мальчишек. Самбор уже в десять был воином. Сильным, с острым умом и тактическим мышлением. В десять лет уже вовсю по-детски командовал отцом в кабинете. Однако Волибор – его абсолютная противоположность. Спокойный и нерешительный, он создавал впечатление ребёнка старше своего возраста и был одарён моей белоснежной кожей, любил посмеяться над собой и другими. Но при этом они с братом стали прекрасно ладить и даже часто убегали из замка вдвоём, обретая общие приключения. Нам с мужем оставалось лишь любоваться и переживать уже о жителях города, который вечно страдал от их шалостей. Мои опасения не оправдались, и я была рада этому.

Однажды увидела его. Увидела Воронвэ в отражении озера. Он смотрел на меня высокомерно и строго, словно чего-то ждал. Проглотив злость, я поклонилась и ушла, оставив водную гладь нетронутой. Хотя кулаки наполнились яростью. Хотелось взять один из камней и с криком бросить, целясь во взгляд, наполненный неуважением и жалостью ко мне. Но я понимала, что камень скорее достигнет дна, чем верховного бога. Он не смеет так поступать со мной. Я хоть и изгнана из обители, но продолжаю оставаться божеством. А значит, имею право требовать к себе уважение.

Моё сердце смягчилось, прониклось этим миром. Даже те люди у моря сейчас вызывали лишь любопытство, желание помочь. Я много думала о том, что происходит на континенте. Спустя десять лет болотная гора разрослась и ежедневно развивалась, со своими правилами, обычаями, постепенно став частью этой земли. Мне было не с кем поговорить о родном доме, даже Унгал не знал, что наш дом далёк от этого места. Кажется, что и я частично забыла. Мои дети называли домом то место, где родились, и даже если это лишь петля из обители, мир вокруг – уже часть их. Смогу ли уйти одна? Я бессмертна. Мои дети и внуки будут жить дольше обычных людей, но рано или поздно всё равно умрут. Как бы я их ни любила – смерть настигнет каждого, а мне придётся наблюдать за этим.

Сидя в раздумьях высоко на балконе одной из башен замка, я наблюдала за суетливой жизнью у подножия горы. Никто не знает, но их благополучие и мир родились в момент моего прихода на эту землю. Должны ли они это знать? Не уверена. Их король – Унгал У-Танг. А я хочу быть в его тени. До определённого времени. До того самого момента, когда миропорядок изменится и во мне будут нуждаться также сильно, как в воздухе.

Сейчас я лишь наблюдаю и получаю удовольствие от того, что было создано мной, моей семьёй. Тогда, когда всё было в настоящем времени, я действительно считала, что всё вокруг это лишь условия. Мне казалось, что этот мир – моя комната с игрушками и ни о чём не беспокоилась. Всё это из-за того, что не ценила и не представляла, что могу потерять что-то. Мне никогда не был дорог кто-то кроме родителей, и по этому я не придавала много значения Болотной горе, её жителям. Это были дорогие игрушки, которыми было позволено играть. Но всё изменилась в мгновение. Однажды я просто на просто осознала, что в моих детях течёт кровь, в их телах бьются хрупкие сердца и они нуждаются во мне. Они меня любили.

– Это Журри, – тихо произношу, лёжа в постели без сил после родов.

Они не хотели оставлять меня ни на минуту, словно щенки, сонно лежали в ногах, когда принесли дочь. Все трое резко подняли головы и слипающимися глазами уставились на младенца. Самбор и Волибор быстро подскочили и начали рассматривать сестру, задавая миллион вопросов.

– Ты стал совсем взрослым, Самбор, – произношу вяло, поражённая его неожиданно вспыхнувшей в глазах заботой. – Теперь ты знаешь, что нужно делать с теми, кому нужна помощь? Посмотри на меня, сын. Скажи, что хочешь делать для любимых?

– Защищать, мама, – произнёс он тихо. – И даже тех, кому помощь не нужна. Это ведь верные мысли?

По щекам потекли слёзы. Мне показались эти слова очень трогательными. Но в тот момент я просто даже не понимала, как много Самбор имеет в виду и насколько он стал похож на меня. Где-то глубоко в душе родился страх и непонимание по отношению к словам сына. Я долго смотрела в его неморгающие глаза, которые изучали младенца, и прижимала к себе ближе Журри. На мгновение меня посетил ужас.

Оба мальчика легли со мной рядом и проспали так весь день. С тёплым умилением я наблюдала, как Унгал тоже сдался и угодил в плен сна.

Моя семья – это великий дар тех, кто тоже стремился стать родителями, но не смог. И я оценила их волю. Это больше, чем когда-либо ждала и не знала, что этот путь будет спасительным. В день рождения Журри я лишилась иллюзий и игровой комнаты, а взамен обрела реальность, в которой теперь было сложно существовать и не бояться.

Малышка Журри росла в ласке и заботе не только родительской, но и братской. Она унаследовала от меня магию, которая расцвела очень рано, и украла у девочки глаза, превратив их в две сверкающие, озаренные солнцем луны. Где бы она не прошла – пели птицы, и светило солнце, люди улыбались, а сама малышка источала изящество и природную грацию. Она была нашим хрупким, ярким лучом света, который снизошёл на гору болотного народа и никогда не переставал светить, греть. Я любовалась ей, словно чудом, и не могла представить, что Журри уготовано столько испытаний.

Наше счастье продлилось не так долго, как хотелось. Однажды у горы появился коротышка без ноги в обществе пары десятков людей с оружием. По моей просьбе Унгал впустил их в город и принял в замке. Я чувствовала, что в этом маленьком человеке есть магия и большая сила, знания. Он принёс мне в дар книги и семена редких цветов. Я очень удивилась, ведь это семена травы, которая не растёт на этой земле. Очевидно, что это был подарок. Божественный подарок. Выходит, этот низкий человек как-то связан с верховным богом? Неужели мы скоро встретимся, и у меня будет шанс поговорить с ним? Не то чтобы мне хотелось вымолить прощение и снова начать просить о возвращении домой. Нет. Мои цели уже кардинально другие.

– Я лишён манер, господа. Поэтому заранее прошу прощение, – произнес карлик, опираясь на кривую трость.

На моих руках сидела малышка Журри в детском пышном платьице и весело болтала ногами. Рядом Волибор приветствовал гостей высокомерным и серьёзным видом, от которого мне всегда было смешно. Его золотые волосы идеально уложены, и к своим десяти годам он слишком сильно желал производить хорошее впечатление. Самбор ушёл еще утром из замка. Это слегка беспокоило. Без сомнений, я смогу защитить всю гору, но что-то тревожно щекотало горло. Сильный поистине силен лишь тогда, когда умеет сомневаться и не ведёт себя слишком самонадеянно.

– Прекрасное дитя, – произнёс коротышка, представившись Гувером Рогнед. – Невероятная сила, потрясающее количество маны. Неудивительно, что она ваша дочь. Дочь…

– Вы за этим сюда прибыли? – громко произнёс Унгал, отчего я успокоительно тронула его за плечо.-Или вы настолько наивны, что думаете, мы рады вас видеть? Я понятия не имеею, кто вы, и не думал о том, чтобы найти возможность познакомиться! То, что сейчас вы находитесь в замке – это снисходительность и благоскронность королевы. Не более!

Он был стеной, сильным и прочным правителем. Каждый раз удивляюсь его воле и смелости, он тот самым мужчина, который больше делает чем говорит и превращается во что-то мягкое, гибкое находясь наедине с семьей. Унгал никогда не рассказывал о своём прошлом, он был скорее слушателем. Не могу сказать, что я была с ним максимально откровенна и рассказывала абсолютно всё. Мы оба понимали, что в рамках земного существования наше счастье очень хрупкое и не стоит на месте. По этому оба стремились вперед и прятались от надоедливого прошло, хотя втайне блуждали по его руинам в одиночестве, не подавая вида.

– Я лишь хотел сделать комплимент, – улыбнулся Гувер и переступил с одной ноги на другую. – Но вы правы, мы здесь не за этим.

– Ближе к делу, – пробормотал Унгал, не сводя глаз с незваного гостя.

– Мы в пути много дней. Я надеюсь, вы оцените старания и не станете сердиться. Конфликт – не входит в наши планы. А значит, я не намерен сделать что-то что могло бы навредить вам и вашим детям, всем жителям горы.

Унгал нахмурился.

Я ощущала его настроение. Он всегда был таким. Чужим не доверяет и в авантюры не лезет. Живёт ради нас и своего народа, развиваясь внутри страны, а не за её пределами. Ему не было нужно говорить с чужеземцами. Никогда не пытался казаться мягким и добрым ни для кого, кроме нас с детьми. Как король считал своей обязанностью быть таким.

– Конечно, – вмешиваюсь, поглаживая Журри по колену. – Мы предоставим вам ночлег, но после того, как вы огласите цель вашего визита. С чем бы ни прибыли – вы должны отдохнуть!

Я наградила гостей улыбкой, ведь сама не понаслышке знаю, каково это – чувствовать себя в чужом краю. От них пахло морем и ветром. Стремительным, свободным, который раздувает паруса кораблей и несёт их вдаль. Одежда покрыта разводами от солёной воды. Должно быть, они попали в шторм по пути на гору. Значит, прибыли из-за моря, а не с берега. Было бы очень любопытно услышать об их связи с богами. Гувер Рогнед – первый человек, с которым я встретилась на континенте, который имеет какое-то отношение к Правь.

– Да, – согласился он. – Но предпочёл бы говорить не в присутствии детей. Вы позволите?

Это задело и насторожило одновременно. Мои дети слишком прекрасны, чтобы прятать их. На тот момент я относилась со слепой любовью к ним, из-за чего впоследствии совершила ошибку. Хотя это даже сложно назвать ошибкой.

– Волибор, – обратилась я к сыну. – Забери Журри и найдите Самбора. Передай брату, чтобы не покидал замок без спроса и не оставлял вас одних.

Я взмахнула рукой и детей поглотил туман. Через секунду они исчезли, оставив после себя лишь легкий аромат беспокойства и любопытства.

– Ну и? – произнёс Унгал, а я расправила уставшие плечи.

– За морем я известен как маг, предсказывающий будущее. И мне было видение о короле орков в тумане. Это было очень давно, но судьба приказала ждать. Речь о том, что всё в нашем мире циклично и последовательно, но некоторые вещи можно предотвратить. Этим я и занимаюсь на пиратском острове.

Орки? Так нас называют за морем? Глупо и наивно. Впервые слышу о пиратском острове, хотя неудивительно. Я перестала интересоваться другими континентами с момента рождения Волибора.

Не могу сдержать улыбку, но она и не означала мою доброжелательность. Несмотря на всю лёгкость и ранимость, я была самой могущественной из магов на земле. Дочь богов, восставшая из земли, наделённая её силой, и многие недооценивают меня, видя лишь лёгкий ветерок перед лицом. Но этот ветерок – моё могучее дыхание, которое можно почувствовать везде, и в горах, и в пустыне и на борту корабля, который блуждает по морю. Я и есть бог на этой земле. Единственный бог, которого они заслужили. Пусть и не признанный остальными богами.

– Говори, – приказал Унгал.

– Боюсь, что королеве придётся спуститься домой, туда, где и была рождена. – уверенно начал низкий человек. – Знаю, что звучит странно, и…

Какое хамство. Во мне мгновенно вспыхивает ярость.

Кто он такой, что так небрежно рассуждает и приказывает мне? Все, кто рядом – это лишь существа, созданные отцом. Моя семья дала жизнь этому месту и детям, рождающимся в каждом доме Урунга. Никто не будет указывать мне! Если я терплю унижение Воронве уже на протяжении больше ста лет, это не значит, что теперь каждой его букашке я позволю так обращаться со мной. Ещё и так громко, выставляя в дурном свете перед теми, кто не имеет права думать обо мне плохо.

– Как вы смеете? – улыбаюсь и медленно встаю. В зал врывается злой и громкий ветер. – Что вы знаете о моем доме и по какому праву так серьёзно распоряжаетесь судьбой? Я позволила тебе предстать перед Унгалом У-Тангом не для того, чтобы ты раскрывал свой рот и позволял литься грязи из него! Твоя случайная связь с богами не даёт тебе право так по-хамски считать, что ты можешь указывать мне! Дочери бога! Кто ты такой и по какому праву считаешь, что говоришь правду, в которую призываешь верить?

Теперь уже Унгал пытался успокоить меня. Но это бесполезно. Сейчас я видела угрозу, и как прежде, во мне нет ответственности за убийство, за разрушение. Так я прожила много лет в одиночестве, приучив себя лишь обороняться и уничтожать, не давая возможности на исправление ситуации ничему живому. На болотной горе мне ни единого раза ничего не угрожало. Наверное, по этому сейчас Унгал так удивлён.

Гувер Рогнед нервно улыбается и взмахом руки испаряет мой ветер, который заставлял его придерживать шляпу на голове. От этого я ещё сильнее улыбнулась. В голове слышен звон. Он играет со мной. Думает, что его поверхностная магия сравнится с моей? Я ураган в этой крохотной комнате, и только ещё хоть одно лишнее слово – разнесу здесь всё. Все эти люди будут плакать и кричать, их тела будет пронизывать настолько сильный ветер, что будет казаться иглами. А потом…

Что?

В моей голове резко появляется свет, и я испуганно смотрю на себя со стороны. Вся словно призрак, качаюсь и парю, сжимаю кулаки до бела и продолжаю улыбаться. Это будто не я, а колыхающееся отражение в треснувшем зеркале.

Стой, Бирель. Что ты делаешь? О чём думаешь? Неужели за долгие годы нахождения здесь ты не подавила в себе зло и разрушение? Что с тобой происходит? Разве это больше не чуждо тебе?

– Вы безумны, ваше величество, и никогда не избавитесь от этого. Безумны, жестоки, неукротимы. Вы, ваши дети и муж будут расплачиваться за глупости Паэлиоса, – коротышка был серьёзен. – Однажды это погубит вас и вашу семью. Я лишь хотел помочь, но, судя по всему, вы действительно сильнее всех, так же как сильнее вас ваше безумие. Вас спасёт лишь смирение и уход. Вы ведь сами знаете, что лишь он может ответить на все ваши вопросы. Только тот, кому вы молитесь. Даже боги бывают неправы, Бирель. Сейчас они вами недовольны и ждут вашего сокрушения. Вы слишком долго пробыли не на своём месте, ощущая себя счастливой. Кара будет преследовать вас. Я лишь хотел помочь.

– Вон! – взорвался Унгал, но Гувер и без этого уже собрался уходить.

– Моё дело – предупредить! – напоследок бросил морской человек и ушёл со всей своей командой. – Спасибо за ночлег!

Последнее уже было лишь эхом.

Девочка, которая поёт

Бирель У-Танг.

Болотная гора.

Унгал запретил говорить о том, что произошло. А я лишь с опаской смотрела на своё отражение в зеркале. Мой идеальный мир пошатнулся, не успев обрести до конца реалистичные краски. Я боялась и знала, что в глубине души разрушительна, во мне ярость, гнев. Но с появлением детей перестала об этом думать и, казалось, запечатала в себе зло. Сейчас же всё словно в трещинах и вот-вот рассыплется. В очередной раз я на грани и совсем ничего не понимаю. Не знаю, чего именно ждут от меня. И ждут ли вообще.

Что ожидало меня в этом месте и то ли случилось? Знает об этом что-то отец? О чём говорил Гувер? Неужели это приглашение в палату? Как можно говорить о том, что мне не место на этой земле, если в обители тоже быть нельзя? Почему прошлое так пристально шагает следом и даёт о себе знать каждый раз, когда я хоть немного счастлива? Что, если я сама хочу этого?

– Неужели?.. – шепчу тихо в темноте перед сном, пока Унгал укладывает Журри в соседней комнате.

Неужели меня проговорили к смерти? Для этого я должна вернуться? Что будет с моими детьми? С народом? Я не плохая и никогда не хотела быть такой. Всё то, что во мне живет – это лишь последствия. Это ведь так, верно? Кто-нибудь верит мне? Я никогда не хотела быть плохой и не стану ей. Но есть вещи, которые способны помешать в этом. И это тоже я.

***

Прошло много лет с того момента. Я позабыла о тревоге и умиротворённо наблюдала, как моя семья радуется каждому новому дню. Это и было истинным счастьем, даже когда знала, что умру и не буду бессмертна, как боги. Уже нет.

В одну из ночей Воронвэ всё-таки явился ко мне лично и лишил божественной силы, оставив лишь магию. Она являлась символом моей принадлежности к небесам, но не более. Святые небеса для меня теперь навсегда закрыты. Весь небесный простор. Это причиняло боль. Теперь я там лишь посмешище и урод. Всех, кого лишают божественности, принято называть комелями от слова комель. Это нижняя часть дерева, которая находится выше корней. Таким образом, на святых облаках считают, что лишенцы достойны жизни лишь в самом низу, но не там, где корни. Наш удел лишь наблюдать за цветущими ветвями и не иметь возможности сдвинуться с места. Мы лишь нижняя часть чего-то возвышенного и обязаны сохранять ему прочность, ровную осанку, непоколебимость.

– Ты счастлива? – спросил верховный, укрытый тенью.

Возможно, от этого вопроса многое зависело, но я предпочла ответить честно.

– Да, благо богам, – тихо шепчу.

– Не смей! – зло шипит на меня Воронвэ, делая шаг навстречу лунному свету. – Даже и не думай говорить о том, что происходящее с тобой – это воля Богов! Ты здесь уже столько лет и всё никак не поймёшь, что это место непредназначенное тебе! Сколько раз я посылал знаки и предупреждения? Но нет. Ты настырно продолжала ждать и молча требовать, чтобы я пришел сам. Неужели ты совсем не понимаешь, чем это чревато для всех тех, в ком ты сеешь напрасную надежду, любовь? Это глупо, Бирель. Ты такая же, как твои родители. Творишь, что вздумается, и не думаешь о последствиях! Этого всего не случилось, если бы твои родители сразу подняли тебя в Верховную палату. К остальным!

– Они любят меня! – закричала я, роняя кристальные слёзы.-Они хотели для меня только лучшего! Не осуждайте их волю, пожалуйста!

Его длинные светлые волосы лежат на полу, как притихшие змеи, вальяжно свернувшись клубками вокруг густого подола тёмных одеяний. Сидя перед ним на коленях, я в который раз ощущала страх и желание исчезнуть, лишь бы не находиться в поле зрения этих глаз. Сколько себя помню, его тень всегда где-то мелькает и наводит ужас, который перехватывал дыхание и леденил душу. Впервые за долгое время я снова почувствовала рядом присутствие кого-то более сильного. Мне было ненавистно это чувство. Я ненавидела быть слабой, только по этому убивала людей, находясь в обители. Мне было важно ощущать себя всемогущей, той, которую не посмеют обидеть или предать…

– Любят? – произносит тихо Воронвэ и наклоняется, роняя свои пряди на моё каменное лицо. – Бирель, как давно ты мечтаешь о смерти? Неужели ты и правда думаешь, что я такой же, как твои муж и дети? Думаешь, я поверю в эту наигранную улыбку, в которой ты прячешь желание свернуть им шеи? О, я прекрасно тебя понимаю и помню, какой ненавистью горели твои глаза, когда ты еще была в обители. Я помню, как ты улыбалась, когда топила людей в болотах. Как смеялась, хлопая в ладоши, когда детскую невинную, заблудившуюся плоть рвали дикие медведи. Ты ведь тоже всё это прекрасно помнишь. Не так ли? Сама прекрасно знаешь. Знаешь, почему нужно вернуться, подняться в палату и занять свое место! Природа беспощадна и неукротима. Она вольна делать то, что пожелает, обязана сохранять баланс и возобновлять пересохшие истоки бытия. Но ты решила, что собственное счастье важнее. Так нельзя, Бирель. Есть на святых небесах вещи, которые обязаны быть тем, чем являются. Ты не сможешь стать чем-то другим. Неужели ты и правда хочешь и меня убедить в том, что изменилась?

– Замолчи! – кричу я, хватаясь руками за лицо, ногти зло впиваются в кожу. – Замолчи! Замолчи! Замолчи!

Он так жесток. Слова, словно лезвия режут медленно, нацелены на боль, а не на глубину пореза. Меня буквально разрывает на части от боли, обиды и злости. Я не в состоянии поддаться полностью мыслям о том, что поступила неверно, что обрекла многих на страдание и смерть.

– Чем дольше остаёшься здесь – тем хуже делаешь всем, в том числе и себе. Мне жаль видеть тебя такой. Я не хочу этого, но ты прекрасно знаешь, что происходит с комелями. Ты покинешь Явь и попадёшь в Навь. Правь лишила тебя божественности, но я могу помочь…

– Тогда почему Навь, находящаяся под вами, слепо верит, что на всё воля Воронвэ? Как вы можете винить меня и мою семью, когда это результат ваших решений? По какой причине мои родители решили, что их дочь будет в безопасности здесь? – кричала я, смотря в пол и щурясь от злости.

Тишина.

В тот момент я поняла, что осталась в комнате одна. Лишь лёгкий ветерок тихо шепчет о нахождении здесь кого-то кроме меня в прошлом.

Воронвэ говорил о мире, в котором существуют не все. В который верят лишь знающие боги, Комели или жители других миров, посвящённые в веру. Земля, на которой росли мои дети, была другой. Исключением из бытия сего. И всё потому, что боги никогда не спускались на неё. А если и спускались, то не дарили людям веру, знание и уходили, равнодушно отводя взгляд от жаждущих сердец. Нет моей вины в том, что отец хотел подарить этой земле Бога и привести сюда Явь.

Я обрела новые ценности и перестала с теплом вспоминать о прошлом, наблюдая за отцом через камень памяти. Неподвижен. Снова. В плену тишины и одиночества. Опять его настигло что-то необъяснимое и могущественное. Как бы мне хотелось, чтобы он хотя бы на минуту оказался рядом.

Прости, это моя вина. Ты снова бездушен и твёрд, лишён возможности жить, как раньше, до моего появления. Я разозлила Воронвэ, в очередной раз наслав беду на обитель.

С тех пор всё изменилось, я многое потеряла и пыталась думать лишь о том, что обрела. Род болотного бога прерван, усыплён, закрыт от глаз всего живого, среди людей и богов. Никто больше не вспомнит о нас, никто больше не помолится Паэлиосу. И в этом виновата лишь я. Это сводит с ума. Или уже свело.

***

На тот момент Самбору уже исполнилось двадцать пять, а Волибору двадцать. Нас всё устраивало. Изо дня в день я понимала, что вскоре они все покинут дом и обретут свои семьи. Запечатаю их в памяти такими. Рвущимися из родного дома на волю. Всех, кроме Журри, которая с детства была больна моими грехами. Слепа, но чувствительна к звукам, она хвостиком бродила за мной по замку даже в свои пятнадцать. Никто не мог её излечить, эти прекрасные, как зеркало, глаза были широко открыты, но не могли увидеть мир. Она невероятно чувствительна, всё трогала и пробовала, иногда горько плакала. Отчего моё сердце разрывалось на части.

– О, Журри, – я нашла её в который раз в саду, плачущую. – Моя долгожданная малышка!

Успокаиваю, глажу по светлым волосам, отчего она лишь сильнее и громче плачет. Я винила лишь себя во всём, что когда-либо происходило с моими детьми, и тучи сгущались над горой в знак печали. Опять. Опять кажется, что делаю что-то не так. Плохо. Это ежедневно терзает и режет.

В ту ночь я проснулась, задыхаясь и обливаясь потом. Унгал проснулся вместе со мной. Весь взволнованный, он взял мои руки в свои и попытался успокоить. Я вся дрожала. Перед глазами вспыхивали картинки, в которых угадываю верховную палату и статуи девяти главных богов, отца, мать. Всё там пропитано светом и теплом, между высоких колонн плывут безмятежно и сонно пухлые кружевные облака.

Что это значит? Я ведь уже стала никем, чего от меня хотят верховные? Почему я продолжаю бояться?

– Бирель? – беспокоился Унгал. – Что случилось? Не молчи, слышишь?

Камень, которым наградил меня мой отец при рождении. Память тянула к земле и заставляла думать о прошлом, даже о плохом. Поэтому мы спустили его в подземелье и заперли. Но я никогда не забывала о нём и ежедневно спускалась, чтобы оставить воспоминания и взглянуть на дом. Это стало уже ритуалом.

– Камень, – прошептала. – Покинул замок…

Унгал резко встал и накинул на себя плащ. Его аура изменилась. Она стала чёрной, скользящей сквозь пространство, следуя следом, как зверь на привязи, готовый кинуться и разорвать.

Время словно остановилось. Я тяжело встала и подошла к окну.

Ветер шумел, шатал гибкие ветви деревьев и подвесные горшки с цветами в саду. Мир, к которому привыкла, сейчас, куда-то стремительно мчался, стараясь не опоздать, не остаться там, где вот-вот что-то разразится. Кажется, что даже природа предпочла бы в этот момент быть подальше от королевы болотной горы.

Что, если Воронвэ прав? И мне не суждено нести что-то хорошее в этот заброшенный мир? Я прекрасно понимала, о чём он говорил при встрече. Существует правило, по которому я обязана была подняться в верховную палату сразу же после рождения. Явления природы появляются на свет крайне редко и не поддаются воле верховных богов, но только если поступают на службу. По этому во мне столько гнева и силы, столько желания разрушать. Я просто-напросто не способна сдерживаться и рано или поздно не выдержу. Тогда я однозначно буду винить себя, но ничего не смогу исправить. Надеюсь, это удастся кому-то другому.

Через полчаса муж вернулся весь бледный и упал передо мной на колени. Но это не могло помочь. Это стало последним испытанием для меня в этом аду. Да, я наконец призналась себе, что всё происходящее – огонь, который раньше лишь грел. Сейчас он сжирает до костей. Возможно, в тот момент мне нужна была помощь, кто-то должен был подать мне руку. Потому что это пламя ещё и ослепляло.

Я держалась лишь из-за возможности увидеть дом, родные болота, окутанные темнотой и сонливостью. И это было отнято у меня. Туман, холод навсегда окутает эту землю и год за годом будет всё больше поглощать города, страны, пересечёт море, горы, пустыни. Чужие руки украли камень, и чужие руки вернут его мне.

Я кричала так громко, что началась буря, и в замок ворвался ливень, сорвав с гардин шторы. Меня напитала ненависть, она же и сбила с ног. Замок наполнился тьмой. Ветер яростно кричал и заставлял биться хрусталь, рвал в клочья ковры и скатерти, уносил прочь всё то, что вставало у него на пути. Черный туман проникал в комнаты и подвалы, в башни, где испуганная прислуга пряталась под кроватями, в шкафах.

В ту ночь гора погрузилась в беспроглядную ночь и хаос. Болотный народ разжигал костры и пытался взобраться на гору, но все как один терялись в беспросветной темноте и лишь слышали крик. Крик, наполненный болью и отчаяньем, желанием прекратить мучения, обрести свободу.

***

Самбор У-Танг.

Болотная гора.

Я вернулся с похода к морю и обнаружил болотную гору, объятую грозовыми тучами, туманом. Когда поднялся в замок, растворившись в попутном ветре, то не обнаружил слуг. Было необычайно холодно в комнатах и коридорах, повсюду металась жухлая листва. Это место являлось для меня ценным, где горел огонь в камине, и еда всегда горячая, где я мог чувствовать себя хорошо. Мама каждый раз встречает с улыбкой и украдкой вытирает слёзы, обнимая. Мою усталость она скрашивала песнями, расчёсыванием волос перед сном, тихим шёпотом о том, как любит меня и брата с сестрой.

Я один любил её так. Даже отец, уверен, никогда не знал маму настоящую. Это сложно объяснить, но Бирель У-Танг являлась частью меня, она существовала не только за соседней стенкой, но и в моей голове. Бродила по моим снам, говорила о странных вещах, колдовала, касалась далёких и запретных облаков. Плакала. Её мысли и душевный голос брели в темноте непонимания и находили отклик только в моей голове. Сколько себя помню, мама существовала в отдельном от нас мире, наполненном тёмными образами и далёкими воспоминаниями. И только я знал об этом. Только я знал другую Бирель У-Танг.

– Мама? – тихо произношу, переступая порог беседки в саду. – Здравствуй.

Она отрывает взгляд от книги и улыбается, протягивая руки. Этот жест всегда казался мне прощальным. Будто я не успею коснуться её, и она исчезнет.

– Здравствуй, дорогой, – я наклоняюсь, и мама целует меня в лоб. – Рада, что ты нашёл меня. В последние полчаса я немного поддалась тоске.

– Я знаю, – бормочу, улыбаясь.

Это был весенний день, наполненный ароматами сирени и приторного абрикоса. Мне приятно видеть улыбку мамы, она такая же, как эта весна. Солнечная, холодная, обманчивая.

– Должно быть, хотел поговорить со мной? Если ты без причины, то я ещё больше рада, – улыбается.

Волосы спутались, бьются о сырую землю, на поверхность которой еле-еле пробилась молодая трава.

Обманщица.

Должен ли я дать понять матери, что знаю о её каждодневном вранье? Или оставить всё, как есть? Не слишком ли мал для этого? Пятнадцать лет – это время для взрослых разговоров? Иногда кажется, что я и не был ребенком.

Мы с ней очень похожи. Со стороны может показаться, что это один и тот же человек, только с разным цветом волос. У меня черные, а у неё белые. Мы одинаково смотрим друг на друга, говорим и устало вздыхаем. Рассматриваем окружающий мир и случайно ныряем в раздумья, из которых сложно выбраться. Мама не знает о том, что творится в моей голове, и никогда не задаёт наводящих вопросов. Это значит, она думает, что одинока в своих мыслях. Но это не так. С раннего детства я наблюдаю за темной мамой, которая появляется перед глазами каждый раз, когда я их закрываю.

– Просто хотел тебя увидеть, – сажусь напротив, роняя руки и голову на стол. – О чём думаешь?

– О чём? – мама перекладывает книгу с колен на стол. – Даже не знаю. О предстоящем сезоне, о всех этих скучных делах. Как королева я обязана думать по большей части об этом. В детстве мне казалось, что это весело, но сейчас приходит осознание.

– Поэтому ты сидишь здесь с утра? Эту книгу ты взяла только сегодня, а закладка уже почти в конце.

Она лишь на мгновение застыла и сразу засмеялась, прикрыв рот рукой.

Зубы сводит от злости. Зачем ты это делаешь? Почему не хочешь даже со мной быть откровенной? Хотя я ничем не лучше. Откровение мне даётся тяжело, но только когда дело касается мамы. Что-то закрывает рот и съедает слова, словно магия управляет моими губами и горлом. Я умнее многих своего возраста и часто убеждаюсь в том, что останусь непонятым, отчуждённым. Но это совсем не пугает. Единственное, чего я всегда хотел – это помочь маме, которую что-то сжирает изнутри.

– Ох, ты меня подловил. Всем нужен отдых, – смеётся.

Я молчу, не желая больше слушать враньё. Просто побуду с ней рядом немного. Ведь это единственное, что лишено обмана и притворства. Тишина и покой заставляли маму расслабить брови, прикрыть глаза, облачиться во что-то грустное.

Наклоняю голову и смотрю, как она тихо дышит. Ветер заставляет дрожать края тонких рукавов платья, смешивая их с локонами волос. Эта лёгкость и розовость не свойственна для той, что бродит в моей голове. Сейчас рядом та самая мама, которая дарит заботу и ласку с первых дней моего рождения, та, которая кутает в одеяло и беспокойно касается лба в дни болезни, та, кто никогда не плачет. Образ другой женщины холодный, но не злой, словно пасмурная погода, без дождя и ветра. Грусть и тоска ходят следом за худым хрупким телом этой незнакомой Бирель У-Танг в моей голове.

– Я люблю тебя, – тихо произношу, глотая в горле желание заплакать. – Слышишь меня? Какой бы ты ни была, все равно люблю.

Мама поднимает взгляд к небу и протягивает руку, хватаясь за прозрачный воздух. В этом далёком от меня жесте я узнаю незнакомку из головы. Так часто мама пытается быть собой, вырваться из плена правильного и нужного, обратиться птицей и свободно парить над всеми теми, кто не знает её в этом обличии.

Тогда я и пообещал себе, что дам маме возможность делать то, что она хочет, и быть той, кем хочет»

– Отец, – застаю его в спальне, сидящего спиной к двери. – Что происходит?

Он медленно обернулся, и я увидел его печальное опухшее лицо. У отца ярко выраженная внешность болотного жителя. Темные волосы и густые брови. Черты лица острые, но не худые, а скулы слегка отбрасывают тень. Он был выше обычного жителя и куда шире. Всем своем видом показывал, что даже внешнее имеет право называть себя королём. И лишь изредка его плечи опускались, а шея сгибалась, давая возможность отдохнуть мышцам и скелету. Например, как сейчас.

На кровати, свернувшись калачиком, спали Журри и Волибор. Для этой кровати они были явно велики. В комнате так темно, что с трудом могу различить что-либо. По коже бежали мурашки от холода, ноги отказывались двигаться, в голове что-то тревожно пульсировало. Брат и сестра выглядели измотанно и помято. Оба не подняли на меня и головы. Лишь вяло приоткрыли глаза и снова закрыли.

– А где… – начал, но взглядом обнаружил бездыханное тело матери внутри сугроба одеял и подушек.

Я подошёл ближе и присел перед её лицом.

Такая бледная, болезненно припухшая, волосы спутались и были мокрыми. Совсем на себя не похожа. Когда мы виделись в последний раз, мама была очень расстроена и не хотела отпускать меня в поход. Но я лишь улыбнулся и поцеловал её в холодную щеку. Мне казалось, что ничего не может произойти плохого, пока она находится рядом с отцом, в пределах замка или хотя бы горы.

Что, чёрт возьми, здесь произошло?

Меня бросило в дрожь от её вида. Никогда не думал, что такое может произойти. Она всегда была бодрой и улыбчивой, согревала одним своим взглядом, не позволяла и тени печали коснуться лица. Мама часто именно нас заставляла избавляться от грусти и хмурых мыслей, именно она была центром всего и поводом улыбаться каждый день. Хотя сама переживала душевную боль изо дня в день и вынуждена была молчать. Я всегда заботился о ней и никогда не уставал, не ругал брата и сестру, за то не помогали мне, и был терпелив по отношению к отцу, который иногда не понимал, чего от него хотят. Все эти вещи и многие другие я знал лучше всех. Приходилось подмечать каждую мелочь, учиться присматриваться к деталям и чувствовать настроение мамы, которая с каждым разом умудрялась тщательней скрыть грусть и желание расплакаться.

– Мама, – тихо произнёс я. – Что случилось?

– Она не может ответить, – еле слышно сказал отец. – Мы почти не отходим от неё и не имеем ни малейшего понятия, как помочь. Никто из врачей не знает, что с ней. Всё случилось, когда в замок пробрались воры и украли камень памяти. Была сильная буря. Я был вынужден спуститься в Урунг и помочь жителям поднять детей, женщин в замок. Когда вернулся к вашей маме, то застал её окаменевшую у окна. Мы с Журри и Волибором уложили её в кровать, и с того момента ничего не изменилось. Я…

– Кто его украл? – прошептал я зло, поглаживая маму по холодной щеке. – Кто посмел? И почему до сих пор ты не решил эту проблему? Какие жители? Почему ты оставил её одну? А если ей нужна была помощь?

– Всех нас это подкосило, не требуй от меня многого, Самбор. Я не только отец и муж, но и король. Во мне нуждаются больше людей, чем ты думаешь! Ты не представляешь…

– Слишком многого? Не представляю? Что с тобой? – горько усмехаюсь, рассматривая мамино лицо. – Она так нуждалась в нас в тот момент. Я уверен. Она всегда, каждую минуту просила о помощи. А я как дурак тянул до последнего и не решался помочь.

Я был зол и неожиданно услышал в голове голос матери. Она просила меня вернуть камень, вернуть домой и убить всех, кто встанет на моём пути. Я прикрыл глаза и увидел её еле светлый образ. Она бродила в темноте и царапала грудь. Заметив меня, яростно закричала, и я испуганно открыл глаза. Но взгляд мой был уже другим. Голова наполнилась тяжелыми мыслями и потянула меня вниз. В горле стояла тошнота. Она была символом моего нежелания ощущать все те эмоции, которыми поделилась со мной мама и исчезла навсегда.

***

Журри У-Танг.

Болотная гора.

С момента ухода Самбора прошло три года. Однажды он просто ушёл и ничего не сказал. А тучи над горой лишь становились гуще, и я очень боялась, что следом, один за одним, уйдут и остальные.

В один из дней мама проснулась с криком и резко села в кровати. Её волосы вспыхнули холодным светом, кожа омолодилась, глаза побелели, а на лице появились странные узоры. По полу комнаты поплыл молочный туман, сочась из маминых узких ладоней и кончиков волос. Она никого из нас не узнавала, лишь бормотала странные вещи, тихо и зловеще. Волибор не мог этого вынести и почти не появлялся в покоях родителей. В тот день я узнала, что связь с Самбором оборвалась. Словно часть вырвали из груди.

С рождения я чувствую прочную нить. Связь между нами троими. Мы всегда знали, где найти друг друга, и что сейчас один из нас чувствует. Это сложно объяснить, но находясь в комнате, мы могли не разговаривать, но прийти к одному и тому же мнению. В тот момент, когда связь с Самбором оборвалась, я не удержалась на ногах и рухнула вниз. Внутри что-то болезненно царапнуло. Мне сложно было упорядочить мысли и прийти в себя. Окружающий мир сжался до размеров комнаты. Паника накрыла беспощадной волной, в которой я барахталась и не имела возможности позвать на помощь. Я сама себе не могла помочь. Никогда.

Пришлось именно мне наводить порядок в замке, следить за делами, пытаться помочь жителям города избавиться от бесконечного дождя и тумана. Трагедия матери была сильнее моего волшебства, и тучи возвращались. Отец запирался в своём кабинете, и я видела его крайне редко, за обедом и ужином, и то не всегда. Мне не дано было понять мать и ощутить всю боль от потери какого-то камня, где всего лишь воспоминания. Обидно, что ради них она предала наше будущее. Тогда я просто не понимала и была слишком наивной. Ежедневно бродила по обломкам её воспоминаний, рыскала в поисках ответов, но не находила ничего, кроме тьмы, ярости и зловещего смеха. Мама выталкивала меня из своей головы и угрожающе качала худым пальцем. Приходилось подчиняться.

Она иногда бродила по замку. Подходила к каждому окну и будто кого-то ждала. На белом лице всегда висела маска или безразличия, или злости. Для мамы мы стали незнакомцами. Преградой на пути в том или ином коридоре. Камнями, которые она перешагивала настолько равнодушно, что внутренности словно сжимали в кулаке.

Поздно ночью я ухожу из покоев родителей и спускаюсь в Урунг, где возле костров грелись жители, напевая что-то грустно и монотонно. После бури город очень пострадал. Вся скотина разбежалась или утонула в реке, многие деревья были с корнем вырваны и обрушены на дома, а сам народ точно так же впал в подавленность и угодил в плен бесконечной тоски. Краем уха я слышала последний разговор отца и Самбора, но сейчас его слова звучат глупо. Король уже несколько лет не выходил к народу, и всеми восстановлениями занимались я с Волибором, который пропадает на стройке днями и ночами.

Так странно. С трудом передвигаюсь сама, но, благо, ко мне относились с теплотой и заботой, кормили, заставляли чувствовать себя немного лучше. Не могу сказать, что я страдала. Тёмная и густая тоска наполняла до краёв, но боль не касалась тела, души. Кажется, что мне не до конца видно, что происходит, и лишь поэтому чувствую больше одиночество, чем что-то болезненное. Просто хочу, чтобы всё было как раньше. Хочу взять её за руку и не бояться упасть.

– Ваше высочество? – обратился ко мне кто-то из компании женщин, сидящих вокруг костра. – Вам не холодно? Погода меняется, а вы всё в легких платьях. Мы можем дать вам тёплую одежду.

– Спасибо, – улыбнулась я, видя перед собой лишь огромное яркое пятно костра. – Холодно. Но не телу. Не знаете, что происходит у моря? Нет никаких вестей о Самборе? Хоть что-то.

– У моря? – задумчиво повторил всё тот же женский голос. – Совсем недавно наши охотники видели в лесу чужаков. Они гнали наших до самого озера, но потом остановились. О Самборе нет вестей. Всё еще.

– Они уже так близко? – тихо бормочу. – Надеюсь, что брат скоро вернётся.

Я боялась. За себя и родителей, за Волибора, за пропавшего Самбора и народ, который остался в полном одиночестве при живых правителях. Стыд оглушал. В какой-то степени я была рада, что не могу видеть глаз и лиц этих несчастных. Уверена, что они очень печальны и одиноки. Они устали спрашивать меня о родителях и смирились со своей участью. Но я не могла смириться. Вот уже несколько месяцев думаю о том, что должна найти решение и сделать осознанный выбор.

– Журри, – обратились ко мне неловко и неожиданно. – Как здоровье ваших родителей?

– К сожалению, всё также, – тихо отвечаю, делая глоток горячего чая.

Тишина пронизывает, словно тысяча игл, и щёки вспыхивают от стыда.

Мой отец окончательно отчаялся и всё время теперь проводит в тронном зале в обществе пса Орту. Он, как и мама, стал молчалив, неподвижен, словно покинул этот мир вслед за ней. Нет, я не похоронила их, просто привыкла считать, что рядом уже не они. Волибор единственный, кто поддерживал меня, но вскоре и он решил исчезнуть. Словно назло. Народ от отчаянья призывал короля по данному при рождению имени. Но даже так он был глух. Казалось, что и леса шептали:

– Военег…

Когда брат пытался незаметно спуститься ночью с горы, только я его поймала. Чувствую грусть и боль на расстоянии. От этого хотелось выть волком.

– Волибор? – обеспокоенно произношу, проникая в его зрение и смотря сама на себя. – Прости, но мне тебя не понять. Почему ты уходишь? Тебя там ждут?

Он шумно вздохнул и медленно слез с коня. Тот громко заржал и поднялся на задние ноги, но Волибор успокоил животное. Он явно не хотел, чтобы кто-то узнал о его уходе.

– Журри, я не могу. И не жду понимания. Сам не понимаю, что делаю. Но город отстроен, Урунг снова может жить как прежде. Пусть и без короля с королевой. Разве я не сделал всё, что мог? Просто вернись в замок и позаботься о родителях. Большего не имею права просить.

– Почему ты принял такое решение? Самбор до сих пор не вернулся, теперь ты… Твоя память. Ты ведь помнишь хотя бы это? Помнишь, что говорила мама? Ты не вспомнишь всего этого. Ты поэтому уходишь? Ты хочешь забыть всё? Хочешь избавиться от плохих воспоминаний?

Он смотрит на меня с горечью. Тишина настолько оглушает, что начинает звенеть в ушах.

Не оставляйте меня. Это всё, чего хочу. Не бросайте в темноте на растерзание тишины и одиночества. Я утону в них и больше никогда не всплыву. Раньше мне помогала мама, Самбор, Волибор и отец. Сейчас же всех их нет рядом. Что мне делать? Как принять правильное решение и будет ли оно правильным для всех нас?

– Не помню. Поэтому и не могу больше находиться здесь, Журри. Я хочу забыть. Всё не может наладиться сейчас. Когда он явится к тебе, ты тоже всё поймешь. Хотя на самом деле я надеюсь, что этого никогда не произойдёт. Мне больно находиться здесь.

– Как ты можешь? Кто явится? – я срывалась на крик.

Очень жаль, Волибор. Может быть, ты и прав, тебе здесь не место. Ты с рождения был прикован к незначительному и легко испаряемому, не мог помнить то, что причиняет боль. Такие вот у нас дары. Безрассудство, забвение и слепота. Знали ли мы, что это значит тогда? Нет. Я тоже думала лишь о себе, боясь остаться одна в компании родителей, которые теперь казались совсем чужими. И о ком говорил тогда Волибор, я тоже не знала, и кажется, что лучше бы никогда не знала. Как он и говорил.

Вся наша семья хранила в себе много тайн и загадок. Все на горе прекрасно знали, что Бирель У-Танг не принадлежит по крови народу, который возглавляет. А значит, королевские дети являлись полукровками. Но со временем всё стало на свои места. Народ успокоился, когда на свет появился Самбор. Он был таким же, как и они: зеленоватым, крупным и черноволосым. Когда родились я и Волибор, никто уже не боялся, ведь по закону именно Самбор должен был взойти на трон после отца.

Иду к брату навстречу и касаюсь его лица.

– Как жаль, что не могу увидеть тебя. Моё искажённое болью лицо ты, скорее всего, забудешь, как и всех нас. Всё, что здесь происходило…

– Журри, – он берёт мои ладони в свои. – Я вернусь, лишь найду камень. Не считай меня дураком. Я постараюсь, слышишь? И даже если забуду, то буду помнить хорошее, ведь этого было так много. Пообещай мне одно. Не ищи ни с кем встречи и не верь тому, кого не знаешь.

Его глазами я видела, как отдаляюсь. Во мне не было горечи или жалости, словно знаю, что так будет лучше. Каждый из нас знал что-то, чего не знают другие. Моей тайной было то, что смерть матери неизбежна, как и отца. Я увидела это ещё в детстве, когда мир вокруг был таким счастливым и светлым, что просто не поверила. Волибору явился какой-то человек, Самбор и вовсе пропал. Что же происходит? Было ли мое видение о матери тоже связано с незнакомцем? И что породила наша семья? Смерть? Спасение? Для чего происходит всё так, как происходит?

Обернувшись на гору, я ничего не увидела. Может оно и к лучшему. Когда вернулась, меня сожрала тишина и холод, равнодушие отца и бред спящей матери. Когда всё так резко изменилось? В какой момент мать предала наше счастье, этого не желая, и позволила себе утонуть в беспамятстве? Она ведь так ничего нам и не рассказала.

Никогда не ощущала такого количества пустоты и молчания. Я осталась одна и не имела возможности даже увидеть мать или отца, ведь они не хотели видеть друг друга. Но чувствую чьё-то легкое, почти неощутимое присутствие рядом. Оно было тяжёлым и сильным по своей натуре, но преисполнено печалью. Кажется, мы очень похожи. Что-то родное и знакомое веет от духа, который иногда скрашивает моё одиночество за завтраком и обедом. У него есть запах и температура, даже звук. Каждый раз, когда комната наполняется ароматом сырости и болот, я понимаю, что не одна.

Всё вокруг перестало дышать, время словно застыло. Город замер, жизнь в нём остановилась. Несколько лет мне приходилось пытаться поддерживать её, но в конце осознала, что бесполезно. Волибор солгал.

Я почти не выходила из комнаты и лишь с надеждой всматривалась в горизонт глазами отца, где за озером росла чужая страна. Связь с средним братом никогда не прерывалась, и это единственное, что грело мне душу. Хотя иногда жалило.

– Прости нас, – произношу тихо. – Я лишь теряю себя. Мы скоро увидимся, матушка. И ты снова будешь любить своих детей, а не отчаянье. А пока заключи это в воспоминаниях и помоги мне. Я долго думала и слишком часто сомневалась, правда. Но настал и мой черёд уходить. Мои силы тоже почти иссякли.

Я поцеловала её в холодный лоб и собралась уходить.

– Убейте их всех, – прошептала мама сквозь сон с безумной улыбкой. – Каждого.

Я сошла с горы точно так же, как когда-то Самбор и Волибор. Без сомнений, раздумий, на одном дыхании, с надеждой в груди на хороший исход, на спасение. Но, судя по всему, от него и сбежала.

После я много думала о том, что очень изменилась, покинув гору. Эти мысли часто не давали покоя на протяжении многих лет, которые я провела вдалеке от дома, от всех тех, кто предпочёл упиваться горем. И мне было легче думать, что всё это из за дурацкого камня. Ведь правда таила в себе гораздо большие беды и разочарование.

***

Журри У-Танг.

Окраина Лагманского леса. Вторая страна на континенте.

В пути пришлось пробыть много недель так как я ничего не могла видеть и следовала лишь за нитью, которая связывала нас с братом. Когда упала с лошади, наткнувшись на гору, то слёзы наконец прорвали четырёхлетнюю дамбу, и я разрыдалась. Била руками о землю и кричала. Казалось, что вот-вот умру от боли. Мне всё это время сложно было сохранить спокойствие и равнодушие, от этого зависели другие, мой народ. Лишь поэтому сейчас так сложно, настолько, что горло резал крик. Ведь я оставила их, бросила одних. Устала и ушла.

– Что с тобой? – испугал меня чужой тяжелый голос.

Я выставила перед собой руки и создала щит, сконцентрировав ману в ладонях. Ориентировалась лишь на слух.

Куда ты пошла? На верную смерть? Как могла им помочь? Лишь стану обузой! Почему родилась такой бесполезной и слабой? Мои родители всегда являлись примером силы и могущества, шли напролом к своим целям. А что я? Бесполезный плод их любви. Жалкое подобие… Богов?

Почему именно это возникло в голове? Откуда я это слышала? Точно. От мамы в далеком детстве, когда мне было тяжело уснуть. Эти воспоминания дороги и очень хрупки. В рассказах мамы я чувствовала покой, свободу. Она была всегда очень вдохновлена ими. Боги, о которых мама говорила, всегда казались возвышенными и прекрасными, наполненными таинственностью и добротой. Но чем старше я становилась, тем меньше верила в их существование. Особенно сейчас, когда мы так нуждались в помощи. Даже дедушка до сих пор не посетил нас. В последний раз я видела его совсем маленькой. Уже и в его божественность веры нет. Мы с братьями выросли в месте, где боги являлись к нам лишь на картинки в книгах или именами на слух. Но мама всё равно убеждала всех в том, что мы должны проявлять уважение и искренность в их сторону. Иногда она казалась даже фанатичной, зацикленной.

Чувствую, как беспрепятственно кто-то проходит сквозь щит, и испуганно отползаю назад. Не могу нормально думать, мысли путаются. Мне в очередной раз тяжело принять решение. Это страх и беспомощность играли со мной.

Удивительно, как этот человек беспрепятственно прошел сквозь мою магию. У него внушающая аура. Напоминает молочную кашку, которую подают на завтрак в замке. Она теплая и не слишком густая, мгновенно окутывает и поглощает.

– Успокойся! – говорит спокойно, чтобы не напугать. – Я не желаю тебе зла.

Он магией поднял меня с земли. Ноги касаются ровной поверхности, и я стараюсь снова не упасть.

– Что за наглость! И кто вам позволил так обращаться с девушкой? – произношу, смахивая с ладоней пыль и листву.

Человек засмеялся. Я почувствовала его тепло. Он рядом. Сжимаю кулаки, как учил Самбор. Запахло потом и какими-то травами. Воздух загустел, тяжелей проникал в лёгкие. Это паника. Разрушительная и не щадящая.

– Надо было позволить вам влезть в лошадиное дерьмо? – смеётся человек.

Его смех был таким же тяжелым, как и голос. Не могу сказать, что он грубый, скорее наоборот. Тёплый, глубокий.

– А какой реакции вы ждали от слепой девушки? Что за выражения? Не позволяйте подобные разговоры в обществе дамы! Неужели вас не учили, как правильно себя вести? Невежа.

Я отряхнула локти и взглянула на себя его глазами.

Ох.

Вся в грязи и с листвой в волосах. Пытаюсь привести себя в порядок. Так неловко предстать перед кем-то такой беспомощной, но это было ожидаемо. Мы на болотной горе ничего не знали о людях с моря, но они вели себя агрессивно по отношению к нам. Выгоняли из леса, ставили капканы на тропах и у подножия, оставляли странные метки на деревьях. Часто народ жаловался, что скоту пускали кровь и огороды обливали странными водами, от которых на земле больше ничего не росло. Я не знала, чему верить, и не хотелось думать о том, что нам хотят навредить. Но теперь, когда направлялась прямо в центр их поселения – чувствую страх.

– Для незрячей вы слишком хорошо понимаете положение дел. Зачем манеры простому работяге? Тем более, что леди делать в лесу? Или вы принцесса этих земель?

Что за насмешка? У них так принято – быть грубыми с незнакомыми людьми?

Вижу, что он сохраняет дистанцию и всё ещё не хочет напугать. Я шатаюсь из стороны в сторону в его взгляде.

– Представьтесь! – говорю приказным тоном и по детски топаю ногой.

Моей глупости в тот момент не было предела. В силу своей наивности и простоты казалось, что камень может быть у первого встречного. Мир в моём представлении был проще и меньше. Отец часто говорил со мной о том, что за горизонтом существуют другие города и страны, но я никогда не слушала. Почему-то это казалось лишь болтовнёй и небылицами. Из нас троих я одна жила лишь в своих далёких и воздушных мечтах. Когда тебе недоступно зрение, а окружающий мир – это лишь список звуков и ощущений, приходится фантазировать. Однако, выходит, я воспитала в себе лишь глупость, которая сейчас выходит наружу.

– Даже так? – человек засмеялся и поклонился. – Хорошо. Меня зовут Деян Рогнед.

Я нахмурилась. Мне очень хотелось увидеть, как выглядит этот человек.

– Эта фамилия, она…

– Да, я из пиратского рода. Не бойся. Я давно не видел родственников и не имею ничего общего с ними, – он наклонил голову. – Я не плохой человек.

От частого рассматривания мира чужими глазами у меня начинала кружиться голова, тошнота подступала к горлу. По этому я покинула глаза этого человека и снова погрузилась в мир, где все цвета смешаны и даже не отображают силуэт.

– Я пожалею о знакомстве с вами? – настороженно произношу, ловя поводья лошади.

– Надеюсь, нет, – смеётся.

Что это за чувство? Меня словно обманывают, но почему-то я ведусь на ложь. Потому что это лишь выдумки? Потому что мне неизвестен этот человек? Я просто не хочу верить слухам, хочу сама понять, что это за люди, и могут ли они нам помочь.

«» – мир светлых богов, божественный закон. «» – обитель тёмных божеств, подземный мир, не только загробный мир, но и альтернативная вселенная, существующая по другим законам. «» – явный, земной мир, мир людей. Правь Навь Явь

«Отец, я хочу домой»

«Самбор У-Танг, 15 лет.

Болотная гора.

«Не спрашивайте, молю вас»

Блестящие камешки

Журри У-Танг.

Бронда. Первая страна на континенте. Город Лореул (столица).

Воздух очень тёплый и сухой, отчего хочется пить, постоянно смахивать пот со лба. Это было другое тепло, не такое, как в хорошие времена на болотной горе. Оно обжигало, и через несколько часов кожу начало пощипывать. Здесь совсем нет влаги, под ногами только песок и камни. Но этот шум… Вдалеке я слышала резвые волны и плеск воды. Так странно. Всё это ново и так загадочно, хотелось задавать кучу вопросов, свернуть в ту или иную сторону, поддаться любопытству. Но прошло ещё мало времени, чтобы я успела забыть о родителях. В какой-то момент даже решила, что просто сбежала, и особой цели в действиях нет. Лишь после осознаю, что цель настолько разрушительна и слепа к этому миру, что никакой стыд не оправдает наши с братьями поступки.

– Попей, – произнёс Деян. – До города ещё полчаса пути.

Мужчина вложил мне в руку сосуд с водой. Он тёплый и мягкий. Горячая вода плохо утоляла жажду и неприятно пахла, чем-то тухлым. Я сделала всего пару глотков. Усталость уже давно покалывала ноги, мне хотелось прилечь на что-то мягкое, но вокруг лишь твердая и пыльная земля. Впервые за долгое время позволяю себе так часто смотреть на мир чужими глазами.

– Спасибо. Ничего другого нет? Я хочу кушать.

Мужчина лишь посмеялся.

Не знаю, куда мы идём, но и выбора особо нет. Я не смогла описать место, которое ищу. Сказала лишь о том, что это город на берегу моря, объятый скалами и песком. Мужчина объяснил, что это Бронда, а город на берегу – Лореул. Солнечная, тёплая столица, закрытая стенами. Я лишь мельком упомянула о камне, но Деян отреагировал бурно и незамедлительно.

– И ты туда же, – усмехнулся он. – Все в этом краю вечно что-то ищут. Есть в мире что-то и ценнее драгоценностей. Лишь дураки думают, что, разбогатев, обретут счастье.

Я нахмурилась.

Такие странные мысли. Мне не приходилось думать о богатствах и выживании. На болотной горе всё в достатке. Неужели есть места, где люди голодают и умирают от жажды? И, чтобы выжить, нужны драгоценности?

– Драгоценность? Так называла нас мама, меня и братьев, – я улыбнулась мимолётным воспоминаниям. – Почему какой-то камень ты назвал именно так?

Могла ли его винить в незнании? Этот камень свёл мою мать с ума, а злодеи, которые его украли, забрали также с собой будущее у болотной горы. Моя семья, мои милые братья покинули дом, чтобы отыскать то, что для вас являлось лишь материальной ценностью, когда нам он нужен, чтобы снова увидеть улыбку матери и отца. Что могли знать эти люди, которые мнили себя благородными, но лишь уничтожали целую расу?

Мама часто рассказывала о том, что мы не принадлежим этому миру, и однажды нам позволят вернуться домой. А сейчас даже не понятно, кому возвращаться. Когда-то давно она была божеством, и после нашего рождения ее наказали. Она успела наделить нас троих божественной силой, но её волю о возвращении в истинный дом никто из нас не перенял. Хотя, что я могу знать о братьях и их знаниях? Мама не успела рассказать нам о том, кто же мы такие, и каково предназначение. Лишь поэтому я так равнодушна к людям в этом мире. Скоро нас не станет, мы вернемся домой.

– Этот камень, – продолжил Деян, – который ты ищешь. Зачем он тебе? Он лекарство от слепоты или виновник твоих проблем? Что в нём такого?

– Это больная память, от которой, избавившись, наша семья познала горе и раскололась, – прошептала я и дала понять, что разговор окончен.

Мы ещё немного отдохнули и двинулись в путь.

Я не знала, там ли Волибор, но даже если нет, то продолжу путь. И буду следовать за связью, пока она не оборвется. Ничего, кроме этого не держу в голове. Это моя цель. Мне было необходимо приложить руку к спасению нашей семьи. Хотя бы так могла чувствовать себя лучше.

Когда мы были на подходе к городу, то я почувствовала то же самое присутствие кого-то рядом, как и в замке. Казалось, на меня кто-то смотрит. Протянув руку, касаюсь тяжёлого воздуха, но рука лишь прошла сквозь и упала.

– Ах, – я прижала её к груди.

Кто же ты такой и почему следишь за мной? Злодей или же спаситель? Может быть, ты тот, к кому ведёт меня судьба, или наоборот, стремительно уносит прочь? Одно знаю точно – ты стараешься быть рядом. Благодаря тебе я не так сильно ощущаю одиночество.

Когда мы вошли в город, на нас обрушился бесконечный поток неясных слов и ржание коней. Всюду бродили люди, толкаясь плечами, пока Деян не завёл меня за спину и не дал конец своего пояса в руки. Здесь ещё душнее и жарче, почти невозможно дышать, губы пересохли от жажды. При этом я слышала смех и музыку. Не хотелось на всё это смотреть.

– Почему я не понимаю, что говорят люди? – кричу сквозь шум, чтобы Деян услышал меня.

– Не все в Бронде знают язык орков. Да и желания у многих нет. Большинство даже не знают об их существовании.

– Язык орков? Выходит, что здесь люди говорят по-другому? Тогда почему ты знаешь его? Ты как-то связан с болотной горой? – резко останавливаюсь. – И тебя совсем не смутило, что я говорю на языке болотных жителей?

– Болотной горой? Звучит внушительно! – хохочет мужчина и отводит меня слегка в сторону, где меньше людей. – Мама учила меня и сестру этому языку. Она никогда не объясняла зачем, но была уверенна в том, что это необходимо. До этого дня он мне никогда не пригождался. Даже удивительно. Я знаю много языков, но раньше не встречал тех, кто на них говорит. С твоим появлением даже облегчённо выдохнул. Было бы очень обидно, если бы мама учила меня выдуманным языкам.

– Твоя мама была болотным жителем? – я стараюсь не захватывать чужие глаза, иначе просто упаду и поддамся панике. – Сколько языков ты знаешь?

– Всего девять. Но на семи из них никогда не разговаривал с кем-то кроме матери. Такие странные вещи ты говоришь. – задумчиво протягивает Деян. – Моя мама была обычным человеком. О тайнах и загадках можешь не спрашивать. Сам мало что знаю. Но удивительно, что ты такая любопытная. Ты спустилась с горы. Верно?

Я промолчала сжимая ладони.

– Ладно, можешь не отвечать. У каждого могут быть секреты.

Мы продолжили путь. Музыка становилась громче, смех заразительней. Впервые чувствую подобную злость. Наверное, им было приятно танцевать на чьих-то костях. Хотя могла ли судить таких, как они? Оставлю это для Воронвэ.

Между прочим, я никогда не видела его наяву. Лишь из рассказов знаю, что он могуч и силён, знает всё обо всех и неустанно пытается сохранить равновесие в мире, даже ценой чего-то очень значимого для кого-то. Винила ли я его в пристальном участии в жизни нашей семьи? Нет. Я слишком далека от этого, и мой возраст – ничто по сравнению с существованием его устоев, убеждений. Есть нечто более важное, чем вкусная еда и жизнь близких. Я убеждена в том, что ради спасения мира можно пожертвовать чем-то незначительным, как одна невинная жизнь.

Кто меня этому учил?

– Воронвэ, – неожиданно для себя говорю тихо вслух.

Эти мысли. Они ничем не подкреплены. Эти мысли из будущего, или я вижу больше, чем остальные? Но всё же это учение, которое родилось во мне с рассказами о этом великом верховном боге. Пусть мама и говорила о нём со злобой, но это и очевидно. Мне очень хотелось увидеть его и остальных богов, которые существуют далеко от нас, там где начинается Правь. Если это реальность.

– Выходит, у нас разные боги? – мы продолжали прорываться сквозь толпу. – О каких ты знаешь? Каким молишься?

– Боги? – его голос полон удивления. – Если ты говоришь о вере, то она достаточно проста у нас. Мы верим в свои силы, в магию. В некоторых странах существуют те, кому поклоняются, но в нашей нет. У нас есть король, который следит за порядком и выстраивает стены. Он скорее кнут, но далеко не тот, кому мы могли бы поклоняться. Верить в картинки и куклы, в то, что никогда не являлась к нам – глупо.

– Это очень сложно, – бормочу. – Выходит ты ничего не знаешь о создателях земли, на которой живёшь?

– А должен? – смеётся. – Будто ты знаешь.

И правда. Я ведь тоже знаю о богах лишь из рассказов матери и вера в собственные силы, в магию звучит куда правдоподобней.

Мы шли не долго, и вскоре шум стих. Стало спокойно. Я услышала пение птиц, шелест листвы, лёгкий ветерок, который колышет траву. Воздух немного перестал душить, возможно, мы оказались в тени. Надеюсь, однажды смогу интересоваться незнакомыми местами, захочу путешествовать, узнавать людей ближе, чем могла сейчас позволить. Да и есть ли в этом смысл? Почему вижу себя в роли лишь инструмента?

– Где мы? – тихо спросила я, нащупав рядом лавочку и устало присев.

– У меня дома, – ответил Деян, звеня металлом. – Это двор. Почти окраина, поэтому не так шумно. Да и воздух здесь другой. Подожди немного.

– Какая наглость, – бурчу. – Хотя чего ожидать от такого, как ты? Даже и не думай ко мне приставать!

Мог бы и предупредить, куда идём. Хотя и я не особенно то интересовалась. Привыкла винить всех вокруг. Честно говоря, я совсем не понимаю, почему злюсь на Деяна. Но он вызывает во мне негативные эмоции, которые словно нельзя описать. Кажется, это называется предвзятость.

Слышу, как открывается дверь и после тишину. Стало беспокойно. Я словно перестала ощущать его присутствие и остаётся только прислушиваться. В таких ситуациях я обычно думала о братьях, представляла, где они и пыталась донести им мысленно о своем затруднительном положении. Но за три года привыкла к тому, что никто не придёт. Самбора не было в замке, а Волибор большую часть времени проводил в городе. Всё так незнакомо и холодно. Хочу избавиться от этого. Хочу, чтобы всё было как раньше.

Этот город находился на берегу моря и был необычайно жарким. Почти не удаётся медленно дышать. Я никогда не видела моря и не представляла его величия. Но по звуку оно было очень большим и шумным, распадающимся дождём по скалам и стенам. Так волнующе.

– Деян! – беспокоюсь. – Куда ты пропал?

Решившись, завладеваю его глазами и понимаю, что он смотрит на меня. Мгновенно обдаёт ещё большим жаром. Обычно так смотрели на меня братья или когда-то родители. С умилением и забавой. Но что-то подсказывает, что ненормально вот так глазеть на малознакомого. Ещё и скрытно!

– Ты чего? – я нахмурилась. – Ты пугаешь! Не смей так разглядывать меня, это неприлично! Разве ты этого не понимаешь? Что с тобой не так? Невежа!

– Разве любование кем-то – это что-то страшное? Такое ощущение, что до этой встречи мы жили в разных мирах. Неужели никто раньше не делал тебе комплименты?

Я хватала ртом воздух от недоумения.

– У тебя совсем нет манер! Воспитанность – это не мир! А, то есть, это должно было выглядеть, как комплимент? Неужели ты настолько невоспитан, что позволяешь себе думать о том, что я обделена мужским вниманием? – злюсь, хлопая ладошками по скамейке.

– Я лишь удивился такой реакции на моё внимание, а не хотел тебя как-то обидеть. И как до сих пор жил без должного воспитания, не представляю, – иронизирует Деян.

Смеётся и подходит ближе, обходя деревянные перила.

Выгляжу я на удивление достойно. Хоть волосы и похожи на птичье гнездо. Они у меня мамины. Длинные, светлые, никогда не вьются и блестят на солнце. Сложно было смотреть в глаза самой себе. В них я всегда видела растерянность и страх, вечную просьбу о помощи. Мне больше ничего не оставалось. Хоть мама и считала меня сильной, но я уж точно так не считала. И это было оправданно. Я всегда уверена в том, что мне помогут, не откажут, пожалеют. Правильно ли это? Не знаю. Но я буду всегда оправдываться. Пока не смогу видеть.

– Добро пожаловать в мои скромные хоромы! – мужчина протянул мне руку. – Знаешь, мне почему-то хочется тебе помочь, а пока… – он махнул на дом и посмотрел на него. – Можешь пожить здесь!

Я увидела маленький домик, в два раза меньше домов болотных жителей. Но он показался мне таким уютным и светлым, словно много лет в нём уже жила. Квадратные окошки закрыты розоватыми шторами, на подоконниках нелепо большие горшки с цветами. Вначале ступенчатый порог и небольшая веранда, которую оплёл дикий плющ и скрыл от солнца, а за ним резная красная дверь, сверху которой болталась странная связка бусин, колокольчиков.

Деян предоставил мне тесную, но отдельную комнату, в которой пахло плесенью и пылью. Зачем? Не знаю. У меня не было цели останавливаться где-то, просить ночлег. Хотя не о мягкой ли кровати думала всю прошлую неделю? Ощупав стены поняла, что они влажные. Странно, здесь будто побывал кусочек моря, который вымочил всё: пол, шкаф, твердую кровать. В замке я мало обращала внимание на свои покои и до сих пор не знаю, есть ли там что-то, кроме кровати и шкафа. Но здесь было пустынно, и ощущалось это из-за спёртого воздуха, эха.

– Как думаешь, я иду в правильном направлении? – шепчу в сложенные вместе ладони. – Знаешь, мне просто интересно, что же уготовано нам в будущем. Ты вернёшь мне Самбора? Неужели мама и папа действительно умрут? Ради чего ты испытываешь нас? Назови своё имя, прошу. Я хочу произносить его в молитвах.

Слышу, как сонно бьётся об окно занавеска, и в комнату проникает мокрый, сырой аромат. Этот запах – духи болот. Окрылённые землёй и мхом, застоявшейся водой, пьяными камышами, маленькие мотыльки, щекочущие нос и кожу лица. Так чудесно предвкушать возвращение туда, где я буду чувствовать себя не чужой. Мой дом. Там точно ждут нас родители, дедушка. Только дождитесь.

Меня не тревожили до самого вечера. Температура упала и стало свежей. Запела саранча. Стал громче звучать смех со стороны улицы. Он добрый и расслабленный, заставляет успокоиться. Даже удивительно, как быстро меняется моё мнение об этом месте.

Я выдохнула и на ощупь вышла из комнаты.

Пахло приятно, едой. Осторожно спустившись по лестнице, прислушалась. Тихо. Немного пугает.

– Деян? – осторожно зову.

Слышу запах цветов и молока. Это нежный аромат, который не щипал в носу, а был мягким и словно съедобным. Так незнакомо и странно.

– О, ты решила к нам присоединиться? – слышу чужой голос и испуганно вздрагиваю.

Это девушка. По голосу молодая.

– Простите? – я вцепилась в перила.

– Ты еще совсем дитя! – воскликнула она и резко приблизилась. – Ещё прекрасней, чем описывал Деян! Такая милашка!

Пугаюсь, когда она хватает меня за лицо. У неё тёплые и влажные руки, возможно меньше моих. Это её запах я почувствовала. Но было в действии девушки что-то странное. Руки её сжимали моё лицо, словно со злостью. Хотя, может быть, мне кажется. Ведь никто, кроме мамы этого не делал, а она была всегда нежна ко мне, как к хрупкому засушенному цветку.

– Не представляю, как ты в таком состоянии попала в Лагманский лес! Что за звери тебя туда отправили? Как можно так обходиться с девушкой?

Я резко убрала её руки от лица и отступила. Чувствую, как кожа горит там, где она касалась пальцами.

– Нельзя же так делать! – кричу. – Вы совсем лишены манер и хоть каких-то норм приличия! Не позволяйте себе больше прикасаться к незнакомым людям просто так, особенно к лицу! Неужели не встречу хоть одного, кто не будет меня трогать и пугать!

Сначала я удивилась молчанию, но после ещё больше удивилась громкому смеху. Что это такое? Как некрасиво! Я не могу увидеть её, не могу оценить, насколько девушка опасна и сумею ли сбежать. Всё в этом месте работает против меня. Либо это я слишком труслива.

– Ты ещё и смешная! – смеясь, произнесла девушка и хлопнула громко рукой по перилам.

Я захватила её глаза и увидела себя, всю бледную и напуганную, у последней ступени лестницы. Вокруг светло, позади в камине горел огонь и грелась вода в большой старой кастрюле. Мне хотелось рассмотреть всё немного лучше, но девушка смотрела исключительно на меня. Вскоре открылась дверь, и в дом ввалился мужчина с корзиной в руках.

– Деян! – воскликнула девушка, посмотрев на него.

– Деян? – тихо повторила я.

Он был высоким и широкоплечим. Волосы цвета кофейных зёрен, да и сам смугловат. Я не видела таких людей. Мой брат и мама бледнолицые, с ровными и блестящими волосами, а Деян кучерявый и тёмный. Через нос и правый глаз тянулся бледный шрам, который предавал мужчине свирепости. Не знаю, был ли он красивым. Я не так много видела людей, но он не вызывал во мне отвращения. Совсем нет. Его лицо доброе, напоминает свежий горячий хлеб с тыквенными семечками не корочке. Странное чувство. Хочется плакать, дать себе слабину и упасть, зная, что этот человек обязательно поможет. Но нельзя поддаваться этим мыслям. Каждый здесь может оказаться лжецом.

– Зачем ты её пугаешь? – произнёс Деян, поставив корзину на пол. – На её месте я бы ещё и ударил тебя! Просил же быть помягче!

Девушка возмущённо надулась и перевела взгляд на меня.

– Она бы никогда так не сделала! Да?

Что это за чувство испытываю, рассматривая себя её глазами? Мне оно знакомо. Так я смотрела на отца перед уходом. Мама запрещала говорить об этом вслух. Такие чувства она считала неправильными. Но это чувство точно жалость. Мне кажется, я не совсем понимала, куда шла и что делала. Но строила из себя самую умную. Взрослую. Почему так жестоко и слепо мне приходится винить только саму себя в происходящем?

Это важно. Говорить с людьми и быть ими услышанным. Многие могут не согласиться, но только так возможно избавиться от всего плохого, что может случиться не только с тобой, но и другими. Я не тот человек, который разбирается в людях и привыкла бояться чужаков. Лишь по этому мне сейчас себя жалко. Мне очень хочется сказать что-то откровенное, разрыдаться и упасть в чьи-то объятия, но опять сомневаюсь. Снова верю в то, что это лишь унизит.

Вижу чужими глазами, как по щекам текут слёзы, и не могу пошевелиться. Хватит. Не желаю больше видеть себя! Это слишком. Морально я не справляюсь.

Возвращаюсь в мир пятен и пытаюсь на ощупь найти выход.

– Журри! – весело подхватывает меня девушка, когда спотыкаюсь и чуть ли не падаю.

– Оставь меня! – кричу на неё и бью по рукам. – Я же просила не прикосаться ко мне! Что ты за глупое существо?

Пытаюсь скрыть слёзы и смотрю в пол.

С самого начала это была глупая затея. Я лишь её дочь и ведусь на поводу. И люблю. Что делать? Как вернуть всё назад? Как найти Волибора? Самбора? Почему я такая слабая, и мне некому выплакаться? Кажется, будто меня все бросили из-за того, что другая, а та самая любовь и ласка семьи была лишь ненавистной матерью жалостью. Именно поэтому сейчас кажется, что все смеются и считают глупой, слабой.

Но ведь я дочь богини… Не имею права быть слабой и неуверенной. У всего есть значение и цель. Или всё же я могу быть простым существом, которое есть в этом мире, как лягушка или упавший осенний лист? Столкнувшись с реальностью, понимаю, что ничего и ни о чём не знаю. Кто я? Что должна делать? Как быть достойным человеком и не потерять себя?

Мне никто не преграждает путь, поэтому медленно выхожу из дома. Осторожно спускаюсь по ступеням и иду вперёд, выставив перед собой руки. Без разницы, куда идти. Главное, чтобы никто меня не видел. Я дошла до первого препятствия и присела на сухой срубленный ствол дерева.

Чем-то мы похожи.

Успокоившись, спустя время, просто сижу в тишине. На прохладе и свежем воздухе быстро прихожу в себя и лишь грустно размышляю о неизвестности будущего. В какой-то степени даже мирюсь со своей ничтожностью. Я была молодой и глупой, думала, что мир проще. Но, столкнувшись с реальностью, поняла, что он ещё и безжалостен к таким, как я. Мой удел – это тихо существовать, радоваться еде и сну. Может показаться, что я преувеличиваю, но мне правда тяжело. Правда очень страшно и сложно. Не хватает дома, родителей, тепла близких людей. Я слабый человек. Так и есть.

– Журри, – позвали меня тихо.

От испуга пальцами цепляюсь за кору сухого дерева.

– Сколько можно пугать? – пробубнила я, вытирая слезы с щек.

Слышу тихий хохот. Рядом с моими ногами зашелестела трава, и Деян сел на землю. Чувствую запах табака. Режет нос. На болотной горе курили лишь старики. В общественном месте было не принято появляться с трубкой, особенно в присутствии детей и женщин.

– Ты ещё и куришь? – недовольно спрашиваю.

– Ну, я такой человек, что часто не могу расслабиться, и табак немного притупляет ум. Особенно крепкий. Я про табак, – смеётся и выдыхает. – Хочешь попробовать?

Я скривилась.

– Нет, спасибо. Совсем, что ли, не понимаешь меня? Больше не предлагай!

Молчание позволяло уловить некоторые звуки, как скрип кожи и лязг метала. Это его одежда, оружие. Он то и дело выдыхал, зевал. Для меня было возмутительным, что Деян продолжает курить.

– Что за необходимость курить именно здесь? Или люди тут в принципе делаю всё назло? Если ты думаешь, что я настолько беспомощна, что не могу побыть одна и час, то…

– Я совсем так не думаю, – резко перебил меня мужчина, громко выдохнув. – И хватит быть вечно недовольной. Как можно идти к цели с таким настроем? Страшно представить, к чему вообще можно прийти в таком состоянии. Или думаешь, все будут добры к тебе, как я?

– С чего вдруг ты решил судить меня? Добр? Странное у тебя понятие о доброте. Да мне и без разницы, какие здесь живут люди. Я здесь не для этого. И уж точно не надолго.

Он раздраженно вздыхает.

– Вечно недовольная. Разве я сделал что-то плохое? Теперь не так странно осознавать, что в лесу ты была одна. Ты же совершенно невыносима. Если бы знал – прошёл мимо.

Я злилась и понимала, что в чём-то он прав. Почему именно от него мне неприятно слышать такие вещи? Потому что он помог мне? Но что мог знать о моей жизни, когда видел лишь малую часть? Как приятно порой судить других. Наверное, это приносит им невероятное удовольствие. Но, честно говоря, я понимала, что веду себя как ребенок. Как сложный и противный ребёнок.

– Возможно, это странно, но я не знаю, что мне делать. Я застряла в прошлом, в погоне за будущим, потеряв и то и другое. Ты не можешь меня судить. Да и вообще кого-либо. Ты прав, я не из этих мест, и от этого вдвойне тяжело понять, думать. Всё кажется мне двусмысленным и странным. У меня нет возможности кому-то довериться и оголить свою слабость. Я жалею себя очень часто, но не могу позволить этого другим. Таких, как я, называют слабыми и беспомощными, – я улыбаюсь. – Но знаете, я и сама это понимаю.

– Иногда нужно просто остановиться и осмотреться. Всё хорошенько обдумать, возможно, что застыть на долгие годы. Ведь это лучше, – он опять шумно выдыхает, – чем провалиться в пропасть и больше не сделать и шага. Подумай об этом и возвращайся. Мы беспокоимся.

Он хотел встать, но я остановила его.

– Что это значит?! – резко воскликнула. – Как прийти к чему-то, не двигаясь? Это же глупо.

Деян грустно хохочет.

– А какой смысл идти, когда не знаешь, куда? Мне хватило совсем немного времени, чтобы осознать, как далеки мы с тобой друг от друга. Извини, если прозвучит грубо, но я вытащил тебя из леса не из желания помочь. Ты мне понравилась, вот и всё. И это нормально. Так бывает у людей. Шёл ли я вперед в тот момент? Нет. Я проживал обычный день. В итоге ты здесь, в моем доме.

Я нервно потираю холодные ладони.

– С чего это нормально? А если тебе понравится чужая лошадь – ты украдёшь её?

– Не думал, что ты сравнишь себя с лошадью, – смеётся Деян и стучит трубкой о дерево. – Есть вещи, которые нельзя заменить. Лошадь – можно, человека нельзя. Не всегда, конечно, но я и не отношусь к тебе, как к лошади. Ты не прихоть, Журри. Я просто тебя нашёл. И рад этому. Кажется, мне тоже нужен был человек для откровений.

Тоже? Почему он сказал так? Словно прочитал мои мысли.

Деян ещё немного посидел рядом, а потом ушёл, накинув на меня плед. И правда, стало холоднее. Я почувствовала лёгкую обиду в его последних словах. Нашёл? Разве я потеряна? Что это значит? Он искал такую или…

Я всё думала о том, что было бы, останься я в замке. Лучше или хуже? Что сказал бы Деян, знай он, откуда я и кто? Насколько сильно мы с братьями изменились в глазах друг друга? И почему так мало времени нужно, чтобы самая понятная вещь стала величайшей загадкой в мире? Хотя знала ли я хоть что-то об этой вещи?

Опять он

Деян Рогнед.

Лореул.

«Не хочу. Не буду», – капризничала девушка изо дня в день. Она кушала отдельно и почти не разговаривала. С самого утра уходила в сад, обиженно смотрела в одну точку. А мне оставалось лишь ждать, когда захочет поговорить. Журри искала человека по имени Волибор, но я понятия не имел, кто это и как его найти, а капризы лишь заставляли не хотеть ей помогать. Было очевидно, что мы из разных семей и имеем разный статус. Знатного человека видно из далека по его речи, походке, знаниям, по тому, как он позволяет себе обращаться с другими. Пусть Журри и кажется мне доброй, но почему-то относится к низкому сословию с презрением и надменностью. Возможно, что у этого есть причина. Я надеюсь.

Мне не было её жаль. Я не считаю, что помог именно поэтому. Она понравилась мне ещё тогда, в лесу. У неё потрясающие золотые волосы и розовая кожа. Руки, как ветви, длинные. Сама маленького роста. В момент нашей первой встречи ей было не больше двадцати, и я ощущал разницу. Часто не мог понять Журри, но улыбался. Этим она и нравилась. Возможно, потому, что был простым и глупым. Не покидало ощущение того, что она совсем из другого мира, в котором таким как я нет места. Именно это и подогревало интерес. Желание обладать чем-то редким и неуловимым. Как же я был слеп. Мне хватило ума принять её за диковинку, но не хватило, чтобы заслужить доверие. Я поздно осознал, что, несмотря на все различия, мы с ней оба люди, которые часто нуждаются в понимании и принятии. Возможно, что Журри никогда и не хотела быть знатью.

Однажды, возвращаясь с кузницы, я увидел её возле ворот. Она осторожно щупала забор и шла маленькими шагами. Протянув ладонь, хватала воздух, словно ловила бабочек, и улыбалась. Прижимает руку к груди и так странно смотрит под ноги. Лицо румяное, слегка заплаканное. Волосы собраны в хвост и спрятаны под воротником платья. Она очень ошибается, когда говорит о себе плохо. Журри совсем не кажется слабой. Она кажется тем, кто не на своём месте.

Я человек недалёкий и грубый, привык много работать, не обращать внимание на мелочи, далёк от искусства. Но Журри заставляла восхищаться тем, что раньше уносилось мимо. Я начал прислушиваться к своим мыслям, часто уплывая далеко за пределы, лёжа в ночном саду в компании трубки. После наших вечерних разговоров во мне просыпалось желание узнавать мир и думать немного шире обычного. Хотя часто наши беседы были наполнены грубостью и оскорблениями. Девушка о многом умалчивала, но то и дело случайно говорила о странностях, о богах и обители, о священных дарах и народах, живущих над облаками. Она не просто так спросила о вере в первый день нашей встречи. Для неё это было чем-то важным и не дающим покоя.

– Меня встречаешь? – произнёс я, подойдя ближе к калитке.

Девушка испуганно вздрогнула.

– Вот ещё! – хмыкает и осторожно отворачивается.

– Не ходи никуда одна, – строго говорю, взяв её за неловкую руку. – Не заставляй меня переживать.

Журри зло отдёрнулась и прижала руки к груди. Вижу, как краснеет. Девушка постоянно съёживалась возле меня. Она не понимала масштабы и пространство таким, какими они были на самом деле. Наверное, по этому так сильно ценила своё личное пространство.

– Не смей меня трогать. Сколько раз повторять? Разве ты не понимаешь, что это может быть неприятно для человека?

После таких слов я каждый раз осматривал себя и удивлялся тому, что могу быть настолько неприятным. Конечно, красавцем назвать сложно, но и уродом тоже. У меня выразительное лицо и темные глаза, все зубы ровные, волосы блестящие. Ещё одна вещь, которую я осознал только после встречи с Журри, это то, что моя внешность потерялась в тени необразованности и заурядности. Даже эти слова раньше были мне незнакомы. Их постоянно употребляет Журри. Обязательно поинтересуюсь о их значении.

Я попросил Каэлин купить несколько платьев для Жур, и в простых вещах она выглядела всё так же замечательно. Заколки, ленты, в которых она была в нашу первую встречу, всё это время пылились в шкафчике её комнаты. Возможно, они много значили или заставляли думать о чём-то плохом.

– Ну извини, – обиженно произнёс я, проходя мимо. – А разве то, что ты говоришь, не может быть неприятным? Как можно просить помощи у того, кому ты даже не доверяешь? К тому же, давно было пора понять, что мы отличаемся друг от друга. Будешь меня перевоспитывать? Мне уже за двадцать семь, не тот возраст. Я сто раз сказал о том, что ты слишком груба, и мне это не нравится. Но ты игнорируешь. Как это должно тебя характеризовать? Как воспитанную девушку, которой ты так стараешься казаться?

Она ничего не ответила, продолжила одиноко стоять у калитки и слепо смотреть куда-то за пределы сада.

Мне приходилось работать больше обычного. Я забросил магию в пятнадцать лет, после того, как пьющий отец сказал нам с Каэлин, что магия убила нашу мать. В тот момент мы были детьми ранимыми и одинокими. Я скучал по матери, которую очень мало знал, и всю жизнь живу с виной в сердце. Отец умер в пьяной драке, на его похороны никто не пришёл. Он был тем, по ком я никогда не скучал, даже после смерти. И пусть у меня неплохие способности, хорошая магическая родословная, но о нас с Каэлин забыли после смерти мамы. Она была сильной и талантливой, одной из верховных магов в Академии. Сейчас её имя даже не произносят вслух, так как она променяла свои способности на тихое семейное счастье. Из-за отца теперь все думали, что мы виноваты в том, что её не стало. Как глупо. Каэлин тогда было немного лет, когда мы остались одни. Она вытягивала нас обоих из долгов и постоянно пропадала в городе, пытаясь достать еду и деньги. Иногда мне кажется, что она слишком сильная.

– Что ты делаешь? – тихо спросила Журри на пороге гостиной, появившись так тихо, что я вздрогнул.

Она суетливо водила рукой по спинке кресла и смотрела сквозь комнату. Девушка не умела скрывать беспокойство и очень часто казалась наигранной, словно до чертиков боится показать настоящую себя. Её можно было понять. Такие, как она, ощущают себя очень уязвимо в полноценном в обществе.

– Работаю, – отвечаю тихо.

Чувствую, как она мнётся и что-то хочет спросить. Я не отвлекаюсь от заточки столовых приборов и игнорирую её желание, чтобы сама спросила, что хочет. Меня злили переживания Журри о каком-то Волиборе, когда я так стараюсь ради неё. Совсем не замечает меня. А я, как дурак, на что-то надеюсь. Она ведь совсем ничего не говорит о нём, словно знает, что я откажу, если узнаю. Это злило. Вот уже почти месяц мы играем в эту глупую игру, название которой ещё только предстоит придумать.

– Что за насмешка? Знаешь же, что я не вижу, чем ты занят. Почему нельзя просто сказать?

– И что? – усмехаюсь, смотря на огонь в камине. – Ты могла бы уточнить. Или я должен всё разжёвывать тебе?

Её спокойное лицо не вздрогнуло, брови всё также презренно выгнуты, а подбородком достала бы до потолка. Вот зануда. Строит из себя принцессу, но не может быть чуть добрее к тому, кто ей помог, кто относится с теплом, заботой.

– Ты ничего не узнал? – спрашивает сухо.

– Нет.

Выводит из себя этот каждодневный вопрос. В последнее время она говорила со мной только по этому поводу. Словно я был чем-то ей обязан. Изо дня в день одно и то же. Как же надоело. Мало того, что приходится больше работать, приходить домой совсем без сил, так ещё и поддержки ноль. Хотя ведь меня никто не заставлял, я сам во всё это ввязался. Сестра и вовсе пропадает на работе, мы почти не видимся. Я обвиняю человека в том, что мои собственные ожидания не оправдались? Как глупо, Деян.

– Я знаю, что он рядом. Если бы ты действительно искал, то давно нашёл. Так сложно приложить усилие?

Я зло швырнул в огонь один из серебряных ножей и резко встал.

– Вот именно!

Она испугалась и потеряла спокойное лицо. Резко чувствую вину и страх. Я не должен так себя вести в адрес девушки, как она.

– Каково это – ощущать себя сильнее другого человека? – произнесла девушка сквозь зубы, наклонив голову. – Хотя нет, не так. Каково это – держать кого-то в плену и пользоваться его слабостью? Разве я похожа на старинную вазу или…

– Заткнись! – выкрикнул я, и девушка вздрогнула, отошла на шаг назад. – Тебе нравится выводить меня из себя? Почему ты так себя ведёшь? Почему говоришь такие вещи? Неужели я не заслужил хоть каплю доброты? Говоришь так, словно я тебя чем-то обидел! Даже выражение твоего лица вынуждает меня испытывать отвращение к самому себе!

– Не смей говорить со мной в таком тоне! – произнесла Журри, хватая ртом воздух от возмущения.

Я быстро обхожу кресло и подхожу к ней вплотную. Девушка выставляет перед собой руки, растерянно водит взглядом туда-сюда.

– Ты просто невыносима! Кто воспитал в тебе такое высокомерие? Считаешь себя лучше меня? Тогда ищи своего Волибора сама! А мне надоел твой приказный тон и презрение! Что я тебе сделал?

Отодвигаю её ладони своими и беру за лицо. Она пытается вырваться и бьёт руками мне в грудь.

– Да как ты смеешь? Ещё и за лицо!

Вырывается и лёгкой маленькой ладошкой даёт мне пощёчину. Я от неожиданности отступаю и хватаюсь за щёку. Кожа мгновенно начинает гореть.

Больно.

В тот момент я резко понял, что должен был писать романы, а не валить лес. Возможно, что тогда мы с сестрой разбогатели бы. Устроил тут не пойми что. Злюсь на девушку, которую знаю всего месяц. Уже присвоил себе её свободу и нагрузил обязательствами.

Что со мной не так?

***

Журри У-Танг.

Лореул.

– Ты ведешь себя как дикарь! – кричу зло, сжимая кулаки.

– Может быть, я и есть дикарь? И что с того? Не имею права на человеческое отношение к себе? Не забыла, что это ты ведёшь себя со мной, как с отбросом?

Чувствую снова беспомощность и жалость. Уже самой надоело это повторять. Звучит, словно оправдание.

Я на ощупь брела по дорожке из дома и поняла, что начинается дождь. Вдалеке раздался грохот молнии. Ветер несёт в себе сладкий запах сырости и прохлады.

– С чего ты взял, что я хочу испытывать к тебе теплые чувства? Разве это не мне решать? Ты ведешь себя ужасно, и я не изменю своего мнения! Все люди здесь не заслуживают хорошего отношения! И мне плевать на них!

Да что со мной? Почему я так сильно хочу оказаться правой? Потому что раньше никогда не знала недовольства и критики? Мои убеждения, мысли и знания, почему они так стремительно рушатся и растворяются в воздухе, словно никогда и не были значимы? Деян заставляет чувствовать стыд, неправоту, словно прошлое было ошибочным, лживым. Я не хочу думать, что именно болотная гора существует в неправильных моралях и целях. Это всё так сложно.

– А ты опять бежишь от меня, Журри! Тебе постоянно что-то не нравится, и ты же убегаешь! – он хватает меня за руку. – Остановись, наконец!

Ливанул дождь. Капли громко барабанили по крыше дома и листве. Резко под ногами раскисла земля. В миг стало холодно. Капли леденили пылающую кожу и заставляли чаще шмыгать носом.

– Журри, я правда не могу понять тебя! – произнес Деян, перекрикивая дождь. – Почему ты хочешь, чтобы все вели себя так, как ты? Почему ты так груба? Почему хочешь сделать из меня кого-то другого? Ты уверена, что я могу тебе нравиться, если стану таким, как ты?

– Да потому что ничего другого я никогда не видела! И мне не хотелось, чтобы ты менялся! – закричала я, и неподалёку ударила молния. – Я не знаю тебя! Не знаю людей, непохожих на себя и мою семью! Может, ты и прав, что мы жили в разных мирах! Но это не значит, что мой мир неправильный!

Этого я боялась больше всего. Увидеть тьму в месте, в котором выросла и была счастливой. Это означало бы, что я злодей. Если даже всё так и есть, то не хочу страдать и чувствовать вину. Даже если мир, в котором я существовала всё это время – неверный, то я не хочу переживать по этому поводу. Это мой дом. Моя семья.

Дождь оглушал, и казалось, что это было откровением, которое мне подарили боги. Я могла говорить и не быть услышанной. Могла, наконец, высказаться. Сейчас можно кричать и плакать, можно выплеснуть всё. В голове огромный ком спутанных ниток. Он давит на череп, и тот трещит, словно лёд. Это невыносимо. Кажется, что я ничуть не умнее Деяна.

– Я не знаю, как иначе! Я не вижу с самого рождения, и всё, что мне подвластно – это зеркало в глазах других, в котором вижу только себя! Я не имела права смотреть на мир глазами других людей и смотрела только на себя! Изо дня в день! Только я! Это и стало миром! Но ты другой, и мне страшно, непонятно. Я лишь хочу найти брата и вернуться домой! Я не хочу, чтобы мне что-то нравилось в этом месте! Не хочу!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.