Джессика Кьярелла
Пропавшие девушки

Посвящается Мэтту и Сьюзан

…Когда она наиболее тесно сочетается с красотой…

Итак, смерть красивой женщины, несомненно,

есть самый поэтический замысел, какой только существует в мире.

Эдгар Алан По

Серия «Психологический триллер»

Jessica Chiarella

THE LOST GIRLS

Перевод с английского М. Прокопьевой

Печатается с разрешения G.P. Putnam’s Sons, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Jessica Chiarella, 2021

© Перевод. М. Прокопьева, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Глава 1

Мир полон пропавших девушек. Их великое множество. Это девушки, которые растворяются в ночи, которые вкалывают себе героин и исчезают с лица земли, которые влюбляются в других девушек, а потом, вернувшись домой, обнаруживают, что родители сменили замки. Девушки, которые убегают сами, девушки, которых похищают. Грешные девушки, чей интерес к противоположному полу сильнее любви к Иисусу. Девушки, которых запирают в подвалах и держат там, пока они не произведут на свет очередных девушек. Их общий вес мог бы пустить ко дну корабли целого флота. Мне все про них известно. Знать эти вещи – моя работа.

Запись льется из динамиков в переполненном зале театра в Мидтауне. Свет на время выключен, а над сценой парит логотип в виде радиомикрофона в стиле ретро, освещенный фиолетовыми неоновыми лучами. Словно распятие в церкви.

Одних девушек ищут. Иногда за дело берется полиция, иногда проводятся бдения при свечах, добровольцы открывают горячие линии, на местных новостях появляются убитые горем родители, умоляющие о помощи. Других никто даже не пытается разыскать. Если они вели себя неподобающим образом и имели подпорченную репутацию, родились в неподходящем месте или в неподходящей семье, им позволяют просто исчезнуть. Бывает и так, что никто даже не знает о том, что девушка пропала. Потому что до нее изначально никому не было дела. В этом смысле моей сестре повезло: ее любили. Ее искали. И не думаю, что когда-нибудь я перестану ее искать.

Я стою у барной стойки слева от зрителей и чувствую, как ко мне приближается мужчина. Мне даже не нужно смотреть в его сторону, я просто это чувствую, словно статическое электричество на волосках на руке. Подобное шестое чувство формируется у тех, чья жизнь похожа на мою. Такой у меня дар. По этому поводу друзья в колледже подшучивали надо мной, говорили, что я обладаю какими-то экстрасенсорными способностями. Конечно, это неправда. Просто я очень внимательна.

По моим подсчетам моя сестра была шестнадцатой пропавшей девушкой за всю столетнюю историю Сатклифф-Хайтс, штат Иллинойс, и одной из двух похищенных – хотя другой была шестилетняя девочка, которую отец увез в Висконсин в ходе судебного процесса об опеке в тысяча девятьсот семьдесят третьем году. Спустя два дня та девочка вернулась живой и здоровой, как только полиция объявила ее в розыск. Остальные в основном сбежали из дома сами. Девушки, работавшие на крупных фабриках в Чикаго в начале сороковых. Сообразительные подростки, которых в шестидесятые сманили на запад калифорнийскими обещаниями. С Мэгги все было совсем не так.

Он заказывает выпить, «Саузен Комфорт» с колой, и напиток липнет ко льду в бокале, будто сироп. Я и не глядя знаю, кто он. Если бы он заказал индийский светлый эль, то оказался бы одним из молодых продюсеров в твидовом пиджаке с энциклопедическим знанием аудиооборудования. Если виски – значит, бойкий журналист, занимающийся расследованиями. Наверняка его голос хорошо звучит на радио, и вещать ему удается чуть лучше, чем писать. Но «Саузен Комфорт» с колой? Да это инвестор, один из тех типов, которые финансируют продюсерские компании, потому что вычитали где-то, что подкасты начинают приносить немалую прибыль, а на то, чтобы заниматься техникой, им не хватает мозгов.

Мэгги пропала шестнадцатого октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Она села в машину с каким-то мужчиной. Возможно, это был ее знакомый. Возможно, она чем-то привлекла его внимание, когда в тот день возвращалась домой. Этого мы не знаем. Не знаем даже, что это была за машина – то ли синий, то ли серый, то ли серебристый седан. В сумерках трудно было разглядеть, особенно восьмилетнему ребенку. Особенно испуганному. Я бросилась бежать, как только Мэгги отпустила мою руку. Она осталась на месте, а я помчалась домой. Я убежала, потому что она мне так велела. Это было последнее, что сказала мне сестра.

Звук стихает, зал взрывается аплодисментами, а на экране появляются слова: «“НЕИЗВЕСТНАЯ”, номинант в категории “Лучший многосерийный дебют”». Сверху курсивом тонкими золотистыми буквами написано: «Ежегодная церемония вручения наград АПА». Выглядело бы утонченно, если бы пол возле бара до сих пор не был липким после состоявшегося вчера в этом зале рок-концерта.

– Вот этот и победит, – говорит мужчина рядом со мной, потягивая напиток через крошечную соломинку.

На нем пиджак поверх футболки с V-образным вырезом. Волосы, подстриженные в стиле «фейд» и приглаженные дорогой помадой, слишком ярко блестят в отсветах софитов. Слегка выпирающий живот нависает над пряжкой пояса. Видимо, спортзалу не под силу одолеть все эти сахаросодержащие напитки.

– Откуда такая уверенность? – спрашиваю я, а его рука тем временем скользит по барной стойке и почти касается моего локтя. Кажется, он не собирается в ближайшее время возвращаться на место.

Чертово платье – вот в чем проблема. Это платье моей подруги и соавтора Андреа, она убедила меня надеть его, утверждая, что кто-то должен и дальше получать удовольствие от одежды, которую она носила до беременности. А я согласилась, даже не подумав о том, что и без каблуков на три дюйма выше ее, а сегодня я на каблуках. Платье короткое и как будто заявляет о каких-то намерениях, словно я героиня судебного сериала девяностых, пытающаяся сделать громкое заявление на тему моды и феминизма. Я решила как можно больше стоять во время этого нескончаемого мероприятия, а значит, мне приходится ошиваться около бара и заказывать напитки с невероятной даже для меня скоростью. При этом я, судя по всему, выгляжу так, будто весь вечер ждала, когда мужчина, у которого волосы на груди торчат сквозь футболку из натурального хлопка, начнет оказывать мне знаки внимания.

– Все любят истории о мертвых девушках, – говорит он. – Люди просто обожают подобную муть.

– Пропавших. О пропавших девушках, – уточняю я, и мой собеседник, слизывая капли коктейля между большим и указательным пальцами, издает на удивление высокий смешок.

– Да она точно мертва! Быть не может, чтобы выжила. – Он делает большой глоток. – Отстой… Шоу, которое продюсирует моя компания, намного лучше.

– Да ну? Это какое же? – без всякого выражения спрашиваю я, потягивая сухой мартини.

Вот она я, девушка в коротком платье, с коротко стриженными волосами, играю отведенную мне роль, как и все остальные. Ношу растушеванные тени. Пью терпкие напитки. Крутая и хитрая, как суперзвезда с картины Уорхола.

– «Шоу Чака Хоффмана», – отвечает он.

Слышала про такое. Чак Хоффман пытается подражать Бену Шапиро, но, скорее, попадает в одну категорию с Алексом Джонсом[1].

– Это награда за лучший дебют, – говорю я. – Уверена, ваше шоу в другой категории.

– Ну и ладно, – говорит он. – Оно все равно лучше. Никаких мертвых девушек.

– Может, вы, ребята, просто недостаточно стараетесь, – отвечаю я, и он снова начинает пьяно хихикать.

– Мило, – говорит он, как будто приятно удивлен моим остроумием. Кончиком пальца он, словно экспериментируя, проводит по моей руке. – А ты забавная.

На секунду позволяю себе вообразить, как разбиваю бокал о его переносицу. Интересно, что проще разбить – ножку бокала для мартини или мягкие ткани его лица? Впрочем, время неподходящее. На сцене к микрофону подходит женщина в платье с блестками. На темном экране у нее над головой появляются слова, и она зачитывает названия:

ЛУЧШИЙ МНОГОСЕРИЙНЫЙ ДЕБЮТ

«ТЕАТР АБСУРДА»

«ЧЕМПИОНЫ С МЕСТА СОБЫТИЙ»

«СОЛГИ МНЕ»

«НЕИЗВЕСТНАЯ»

– Тебя как зовут? – спрашивает мужчина.

– Марти, – честно отвечаю я, потому что не могу здесь назвать свой обычный псевдоним, а значит, делать нечего, приходится сказать правду.

По залу разносятся аплодисменты.

– Ну, что я говорил? – спрашивает он.

– Что? – переспрашиваю я.

Он указывает на сцену. На экране тем же самым золотистым шрифтом написано: «“НЕИЗВЕСТНАЯ”, победитель в категории “Лучший многосерийный дебют”».

– Так что мне будет за то, что я угадал?

Похоже, он собой чрезвычайно гордится. Вытаскиваю из бокала оливки и допиваю мартини. Оно обжигает горло. Чисто ради прикола опускаю шпажку с еще мокрыми оливками ему в стакан и слегка помешиваю.

– Какого хрена? – возмущается он, скривившись.

– Поздравляю, – отвечаю я и иду на сцену забрать награду.

Если честно, несмотря на то, что я сказала мистеру «Саузен Комфорт» с колой, все действительно началось с мертвой девушки. Неизвестную номер 4568 привезли в офис судмедэксперта округа Кук семнадцатого апреля две тысячи восемнадцатого года. Ее бросили на улице возле «Масонского медицинского центра» во время весенней грозы. Согласно отчету судмедэксперта, в венах у нее было полно героина и моноэтиленгликоля, более известного как антифриз. Ей было лет тридцать-тридцать пять. У нее были удалены миндалины и наблюдалась легкая анемия, скорее всего, из-за того, что она недавно родила. На правом бедре – большая татуировка в виде ящерицы. И у нее были светлые волосы.

Звонок застал меня за обедом с Андреа. Если бы детектив Ричардс еще работал в полиции Чикаго, он, наверное, сам бы со мной связался. Но когда пропала моя сестра, ему уже было за сорок, и в две тысячи семнадцатом он вышел на пенсию. Сменивший его на этом месте детектив – какой-то сопляк, только что получивший повышение после работы под прикрытием в отделе нравов, – видимо, не счел нужным набрать мой номер, хотя бы из вежливости. К счастью, каждые шесть месяцев в течение последних десяти лет я угощала секретаря в приемной судмедэксперта завтраком, так что когда у нее на столе оказалось это дело, она вспомнила Мэгги и связалась со мной.

Все-таки многие детали совпадали. Возраст, волосы, удаленные миндалины. Секретарь даже не знала, что любимой плюшевой игрушкой Мэгги была синяя игуана, которую отец купил ей в зоопарке Линкольн-парка, когда ей было семь лет. Остальных особенностей с лихвой хватило, чтобы предположить, что неизвестной могла быть Мэгги.

Идея записать все случившееся принадлежала Андреа. Мы с ней раньше работали вместе, она брала у меня интервью для серии подкаста в жанре true crime, который продюсировала несколько лет. Да и дружим мы с колледжа, где она изучала журналистику, а я сначала увлекалась криминологией, потом социологией и, наконец, перешла на отделение английской литературы. Когда у меня зазвонил телефон, мы сидели во французском бистро в Лейквью, поскольку Андреа утверждала, что во время первого триместра беременности ее не тошнит только от круассанов с кучей неподсоленного масла. Должно быть, она почувствовала, что речь идет о Мэгги, когда я встала из-за стола, чтобы ответить на звонок. Должно быть, она все поняла по тому, как я стояла на солнце у входа в бистро, прислонившись к побеленной кирпичной стене. Может, я выглядела шокированной. Может, я ухватилась рукой за дверь, опасаясь потерять равновесие; может, на стекле остался белый след в форме полумесяца из отпечатков пальцев. Ничего про тот момент не помню. И все же Андреа наверняка все поняла, потому что когда я вернулась, она уже включила диктофон и положила его на стол между нами.

– Что случилось? – спросила она и подняла руку с серебряным кольцом на пальце, чтобы не дать мне поспешно ответить. Журналистка до мозга костей. – Чтоб ты знала, я записываю.

– Ага, – ответила я, чувствуя, как от лица отливает кровь, а в пальцах ощущается нервное покалывание. Как будто я спала в неудобной позе и только что проснулась. – Ну, видимо, в морге появилась неизвестная.

Я взяла вилку и воткнула ее в несколько тонущих в заправке листиков салата, прежде чем поняла, что никак не смогу поднести их ко рту, прожевать или проглотить. Андреа так поджала губы, что не стало видно ее темной помады.

– Там думают, это Мэгги? – наконец спросила она, переходя прямо к делу.

Это напомнило мне о том, почему мы дружим. Она знала, что я буду огрызаться, если начать со мной сюсюкать. Я всегда злюсь, стоит мне почувствовать, что меня жалеют.

Я перечислила приметы неизвестной. Андреа достаточно хорошо изучила дело Мэгги, чтобы все понять и сделать собственные выводы.

– Значит, в ее деле появилось что-то новое впервые за… сколько? – спросила Андреа.

– Лет за восемь, – ответила я, вспоминая прошлый случай, прошлую «девушку, которая могла бы быть Мэгги». Раньше, когда моя сестра только пропала, такое случалось чаще. Но по прошествии двадцати лет ее уже никто не искал. Никто не знал, что нужно искать. – У нее на бедре татуировка. По словам помощника коронера, синяя ящерица.

Помню, как Андреа быстро поднесла руки к лицу, коснувшись мизинцами рта, а остальные пальцы растопырив на щеках. Она глядела на меня поверх кончиков пальцев, на лбу у нее проступили морщины.

Я знала, о чем она думает. Что у меня тоже есть татуировка синей игуаны – на ребрах справа в дань памяти пропавшей сестры. Что вселенная, разумеется, не могла подстроить столь потрясающее совпадение. Что это наверняка она. Наконец-то, моя сестра.

На следующей неделе мы записали шесть серий нашего будущего подкаста, начиная с нечеткой записи нашего разговора в бистро. Сначала мы собирались предложить их в качестве продолжения той старой серии о деле Мэгги, которую мы записали раньше, но потом, когда оказалось, что многочасового материала хватит больше чем на одну серию, решили выпустить его сами. Мы перебрали все подробности дела моей сестры и выяснили все, что могли, из отчета о вскрытии неизвестной. Я часами торчала на форумах true crime в Сети, обсуждая детали дела и получая советы от других помешанных сыщиков-любителей, полицейских в отставке и скучающих студентов, пытавшихся расследовать нераскрытые преступления. Андреа разыскала санитара из больницы, обнаружившего труп, и забросала его вопросами, пока он обедал в небольшой пекарне напротив «Масонского медицинского центра». И я говорила, просто говорила, часами, без перерыва. Выдвигала предположения о том, почему Мэгги исчезла так надолго. Что значит, если неизвестная действительно моя сестра. И что значит, если это не так.

После того как подкаст вышел, многие из оставивших отзыв говорили, что именно в этих беседах его изюминка. Слушателям нравилось, что это не только история моей сестры, но и моя собственная, искреннее изображение детской травмы, подробный анализ чувства вины выжившего человека. Я говорила о смерти отца, о разбитых отношениях с матерью, о кошмарах, которые не покидали меня. О том, что с тех пор, как я позволяла себе надеяться найти разгадку исчезновения сестры, прошли годы, потому что надежда может обернуться кошмаром, превратиться в свинцовый груз и утащить человека на дно, если он это допустит. Слушая подкаст после того, как Андреа смонтировала наши разговоры в логичное повествование, я даже не всегда помнила, как говорила что-то из этого. Не могла представить, что захочу выразить словами все то, что бушевало внутри меня. В собственном голосе я слышала, как отчаянно хочу найти ответ. Я цеплялась за все. Значит, я все еще тонула.

Разумеется, я рассказала им далеко не все. Есть вещи, которые я так и не смогла заставить себя признать – о том, что происходит, когда твоя сестра садится в машину с незнакомцем и больше ее никто никогда не видит. Когда пропала сестра, я была совсем ребенком, поэтому еще долго убеждала себя, что, может быть, где-то там, в большом мире, она живет своей жизнью. Вместо того чтобы представлять себе все, что могло с ней случиться, как это делали другие, я рисовала в своем воображении возможные варианты ее жизни. В восемь лет я думала, что она, наверное, сбежала в Голливуд и стала кинозвездой. Я ездила на велике в наш крошечный городской видеомагазин и искала на обложках видеокассет лицо сестры. Или, к примеру, ее похитили пришельцы. А может, у нее амнезия, или она скрывается по программе защиты свидетелей, или же у нее тайный роман, нехороший бойфренд. Возлюбленный-вампир. Религиозная секта. Сова, бросающая нам в камин приглашения в какое-нибудь волшебное место. Я перебирала все возможные причины, по которым девушка может исчезнуть, не попрощавшись с сестрой. Не передать весточку родным. Не попытаться дать им знать, что где-то там, в другом месте, с ней все в порядке.

Вслух я бы ни за что не призналась, что двадцать лет спустя все еще позволяю себе верить в нечто подобное. Оберегаю себя от более мрачных вероятностей, строю нормальную жизнь в пустоте между мыслями о Мэгги. Именно это позволило мне окончить школу, поступить в колледж, выйти замуж. Жить обычной жизнью, притворяясь, что не дергаю постоянно за крюк у себя в груди, привязывающий меня навечно к тому моменту моей жизни, когда мне было восемь.

Существовала также и более мрачная правда. Если бы неизвестная номер четыре-пять-шесть-восемь оказалась моей сестрой, всем этим мечтам пришел бы конец. Это оборвало бы все жизни, которые я годами сочиняла для нее. Она бы действительно исчезла, так же, как давно уже исчезла для многих других людей.

Конечно, той неизвестной была не Мэгги. Это доказал анализ ДНК. Поскольку во время розысков преобладала версия, что Мэгги сама сбежала из дома, полиция не стала брать образцы ДНК у членов нашей семьи. Так что ДНК неизвестной сравнивали с мазком, который взяли у меня. Хотели установить родство. На то, чтобы получить результаты, ушло три дня, и мы записали финальную серию сезона, когда детектив Кайл Олсен, новичок, взявшийся за дело моей сестры, позвонил мне, чтобы сообщить результаты. Я так и не смогла послушать ту финальную серию, хотя прошло уже несколько месяцев, хотя подкаст стал одним из самых популярных за год. Даже несмотря на то, что надежда едва не уничтожила меня.

Не хочу слышать нотку облегчения, проскользнувшую в тот момент у меня в голосе. Часть меня совершенно очевидно благодарна за то, что тайна моей сестры до сих пор не раскрыта. Не хочу слышать то, что, вероятно, слышат другие: благодарность женщины, которой все еще позволено надеяться, что ее пропавшая сестра жива. Ведь, если честно, я больше не надеюсь, что она жива. Не думаю, что когда-либо снова увижу ее. Облегчение теплится лишь в той части меня, которая предпочитает представлять, как она живет где-то отдельно от меня, чтобы я все еще имела право ненавидеть ее за это.

Сейчас рано – только что пробило шесть утра, а я, до конца так и не протрезвев, еду в аэропорт. Вчера после церемонии вручения наград меня зачем-то понесло на вечеринку в баре отеля, а потом еще на одну – в баре неподалеку. Время поджимало, и я успела только заскочить в отель, снять мятое, пропахшее пролитой водкой платье Андреа и заказать такси в аэропорт.

Тяжелую награду беру на борт в ручной клади. Она заостренная, стеклянная, с гравировкой. Выглядит так, будто при определенных обстоятельствах ее можно использовать как холодное оружие. Ну, скажем, когда героиня фильма ужасов, красивая и стройная, вся в крови, во время финальной погони пронзает ею убийцу. Даже странно, как это мне разрешили пронести ее в салон самолета.

Конечно, у меня в квартире нет для нее места. Там недостаточно места даже для полок, чтобы расставить книги. Не то что моя прежняя квартира, где было три спальни, встроенные полки и винтажные витражи в чикагском стиле над дверью черного хода. Думаю, награда займет достойное место в офисе Лэйн – главы нашей продюсерской компании. Андреа дома она точно не нужна, ведь совсем скоро ее малышка начнет везде ползать.

Большую часть полета я сплю, несмотря на то что мужчина в соседнем кресле на полной громкости смотрит в ноутбуке фильм про супергероев и я даже слышу звуки каждого взрыва, вырывающиеся из его наушников. Как только мы приземляемся в Чикаго, вывожу телефон из авиарежима, и на экране выскакивает уведомление о голосовом сообщении. Эрик. Наверняка что-то о моей победе. Стоило мне сойти со сцены, как Лэйн, Андреа и все остальные члены нашей команды кинулись мне звонить, но Эрик всегда ложится рано, даже по выходным. Он из тех, кто спит в одежде для бега и встает на рассвете. А еще ему прекрасно удается образ сочувствующего бывшего. Он по-прежнему поддерживает меня, по-прежнему желает мне самого лучшего. Несмотря на все, что я сделала.

Я страшно устала, меня сильно мутит, поэтому вместо того, чтобы сесть на поезд Синей линии из аэропорта О’Хэр, беру такси. Считаю, что моя победа заработала мне как минимум еще одну поездку за счет продюсерской компании. В конце концов, это ведь история моей сестры принесла им известность.

Моя крошечная однокомнатная квартирка расположена в квартале Аптаун над хэдшопом[2] и напротив одного из лучших в городе вьетнамских ресторанов. Именно в такое место переезжаешь, когда уходишь от мужа, не взяв с собой ничего, кроме степени бакалавра английской литературы и обширного послужного списка в различных барах. Конечно, Эрик предлагал дать мне больше, потому что он исключительно порядочный человек. Но я не сочла возможным взять у него деньги, когда уходила, ведь за те пять лет, что мы прожили вместе, серьезная работа была только у него. С тех пор как мы расстались, я в основном работаю барменом в готическом клубе в Эвондейле по ночам, а днем продвигаю подкаст. «Лучший дебютный подкаст две тысячи восемнадцатого года», – думаю я, отпирая дверь в квартиру и забрасывая сумку – с наградой и прочими вещами – на диван из магазина подержанной мебели.

По правде говоря, квартира не так уж плоха. Просто никому пока не пришло в голову начать перестраивать старые здания в этом районе, представляя их «винтажными». Поэтому краска на стенах выглядит пожелтевшей и шероховатой, поскольку каждый из жильцов за прошедшие сто лет добавлял новый слой, а истоптанные деревянные полы, испещренные царапинами – следами неоднократной перестановки мебели, местами обесцветились из-за дождливых весен и периодически протекающих труб. Окна такие тяжелые, что я с трудом их поднимаю, а чтобы они не закрылись, приходится подставлять под раму чурбан. Батареи всю зиму трещали, шипели и грохотали, а теперь, летом, жарко и влажно. Но все это кажется мне более искренним, чем гранитные столешницы и элитный холодильник «Саб-Зиро» в старой квартире. А может быть, это я стала более искренней, чем была в безукоризненно отделанной трехкомнатной квартире, где жила с мужем. В этом заключается трагедия. Она заставляет тебя прекратить лгать по привычке.

В кармане вибрирует телефон. Иду в кухню, наклоняюсь над раковиной и пью воду прямо из-под крана, и к черту всякие там фильтры. Из-за похмелья и перелета чувствую себя выжатой, от обезвоживания болит все тело. Голова словно песком набита, и малейшее движение вызывает острую боль, курсирующую по всему черепу. Телефон выдает два уведомления, и, бросив взгляд на экран, вижу голосовое сообщение с неизвестного номера и смс от Андреа: Еду. Мелкая со мной.

Прохожу по комнате, падаю на диван вместе с сумкой и кладу на нее ноги. Близость к квартире Андреа – одно из несомненных преимуществ этого жилья. Она живет неподалеку в Андерсонвилле вместе со своей супругой Триш, дизайнером по интерьеру, которой моя квартира безумно понравилась, несмотря на то, что у меня нет денег на ремонт.

– У этого места огромный потенциал, – сказала она, когда в первый раз зашла в гости. В помещении тогда еще пахло краской и гипсокартоном. – Любой дизайнер может превратить свежеотреставрированный дом в прекрасное жилье при наличии бюджета в двадцать тысяч долларов. А это настоящий вызов, – добавила она.

У нее загорелись глаза. Она уже представляла, во что может превратиться эта квартира после того, как она с ней закончит.

Так что последние полгода Триш рыскала по распродажам и магазинам подержанной мебели, собирая очаровательную, пусть и весьма эклектичную, коллекцию мебели. Поначалу это напоминало заговор, целью которого было вытащить меня из дома по выходным, чтобы отвлечь от неудачного брака, но и после того, как подкаст набрал популярность, Триш раза два-три в месяц посылает мне фотографии обнаруженных ею в городе вещиц. Светло-зеленое бюро с выдвижной крышкой, которому «легко подобрать новую отделку», или сервант, который никак не поднять по узкой лестнице моего здания. Хоть я и ценю ее помощь, мне все же интересно: неужели она рассчитывает, что я задержусь в этой дешевой, разваливающейся на части съемной квартире дольше, чем хотелось бы?

Отправляю Андреа смайлик в виде поднятого вверх большого пальца и слушаю голосовое сообщение. Шумы на линии на мгновение наводят меня на мысль, что сейчас запустится запись, которая уведомит меня, что я выиграла отдых на Гавайях. Или, что еще хуже, это один из тех звонков, которые я начала получать с тех пор, как подкаст вышел в эфир. Звонков, при которых не высвечивается номер, на линии царит тишина, и возникает ощущение, будто на том конце провода кто-то дышит. Однако вместо этого раздается тихий, осторожный голос:

– Здравствуйте, я пытаюсь связаться с Марти Риз. Прошу прощения за то, что звоню на ваш личный номер, но в вашей продюсерской компании выразили сомнение, стоит ли связывать меня с вами, а мне удалось достать ваш номер через общего знакомого. Меня зовут Ава Вриланд. Думаю, у меня есть информация о преступлении, которое, возможно, как-то связано с делом вашей сестры.

Это не первый подобный звонок с тех пор, как подкаст вышел в эфир. Наверное, как минимум пятнадцатый. Многие передают наводки или советы, так что Лэйн даже подумывает нанять частного сыщика, чтобы отследить как можно больше наводок, ведь мы с Андреа уже по уши в этом погрязли. Но эту женщину отличает спокойствие, глубина голоса. Она не пытается заинтриговать меня, как другие, те, кто едва сдерживает волнение, сообщая мне, что «знают кого-то, кто может быть в этом замешан», или «могут помочь добиться прорыва в деле». Судя по интонации, она даже не знает, что конкуренцию за мое внимание ей составляет множество людей, имеющих свою версию о том, что произошло с Мэгги. Ее официальный голос и четкая дикция напоминают чересчур профессиональный выговор магистра делового администрирования во время рабочего собеседования.

– Я была бы рада поговорить с вами, когда вам будет удобно, – говорит она и оставляет мне свой номер.

Я его не записываю. От сонливости мне трудно сосредоточиться. Все звонки – Аве Вриланд и остальным – подождут, пока я не передохну. В конце концов, Мэгги никуда не денется. Мэгги вообще нигде нет.

Глава 2

Меня будит звук ключа, поворачивающегося в замке входной двери.

– Марти?

Голос Андреа. Не вставая с дивана, поднимаю руку. Секунду спустя на меня сверху вниз смотрят две пары глаз. Большие темные глаза Андреа, глядящие из-под собранных в пучок кудрявых волос, и круглые, светло-карие глазки Олив на пухлом детском личике. Поднимаю обе руки, выполняя пальцами преувеличенные хватательные движения, и получаю награду: Андреа вытаскивает Олив из нагрудной сумки и вручает ее мне.

– Ну и где она? – спрашивает Андреа.

– В сумке.

Ненадолго приподнимаю Олив и смотрю, как она улыбается мне, но потом у нее на нижней губе выступает капелька слюны, и я сажаю ее себе на живот, прежде чем эта капелька упадет мне на лицо. Олив хихикает и ерзает, пока я рукавом вытираю ей подбородок. От нее пахнет персиками и тальком.

– Можно? – спрашивает Андреа, указывая на мои ноги. Я приподнимаю их с сумки, чтобы она могла стащить ее с дивана и расстегнуть молнию. Порывшись в ворохе одежды, Андреа извлекает награду во всем ее стеклянном великолепии. – Поверить не могу, что все пропустила. Триш убить мало за то, что мне пришлось работать.

Сдвинув кипу рекламных рассылок на край кофейного столика, она присаживается. На ней комбинезон, и так носить комбинезон умеет только Андреа. На ней зеленая водолазка с короткими рукавами, а штаны подвернуты над рабочими сапогами из коричневой кожи. Как будто она пришла с фотосъемки для журнала о материнстве, целью которого является продажа джинсов. Или заставить женщин завести ребенка в двадцать с хвостиком.

– Ну, как все прошло? – спрашивает она.

– Чинно, – отвечаю я, преувеличенно хмурясь в сторону Олив, которая широко мне улыбается.

– В каком смысле? – Краешком пледа на диване она стирает с награды случайный отпечаток пальца.

– Ни с кем потрахаться не хотелось, – отвечаю я, потому что знаю, какую это вызовет реакцию.

– Прошу, не произноси слово «трахаться» при ребенке! – Сама она произносит это слово шепотом.

– Приношу глубочайшие извинения, – на полном серьезе обращаюсь я к Олив. – Ни с кем не хотелось… поиграть.

– Так, может, это прогресс, – говорит Андреа. – Помнится, еще недавно не было никого, с кем бы тебе не хотелось… поиграть.

– Ой-ой, – отвечаю я.

Но она права. Как показывают исследования, лучший способ разрушить прекрасный брак – трахать всех, кого ни попадя. А с тех пор, как мы запустили «Неизвестную», я провела собственные исследования на эту тему.

– Ты что-нибудь ела? – спрашивает она.

– За всю жизнь? – отвечаю я, хотя на самом деле очень люблю, когда Андреа разыгрывает из себя наседку.

– Господи, у меня как будто двое детей, – закатив глаза, бормочет она, затем встает, с трепетом ставит награду на кофейный столик и идет на мою крошечную кухню.

Слышу, как она копошится в холодильнике, и мысленно прикидываю, что она там найдет. Бутылку сухого вермута, полупустую банку дижонской горчицы, увядший пучок зеленого лука и штук пятнадцать старых контейнеров навынос. Из этого не приготовишь роскошное блюдо.

– Да ну, на хер! – восклицает она, захлопывая дверцу холодильника. – Одевайся, пойдем во «Вкусняшку».

– Андреа, – в притворном ужасе восклицаю я, хватаясь за воображаемые жемчужные бусы у себя на шее. – Не произноси слово «хер» при ребенке.

– Проблема в том, – говорит Андреа, как только официант приносит мне соевые крылышки, а ей омлет, – что Лэйн нет дела ни до чего, кроме как удержаться на этом уровне. Ты же знаешь.

Олив, которую мы усадили на высокий детский стульчик, щелкает языком, соглашаясь с матерью. Под слоем эпоксидной смолы наш столик покрыт вырезанными изображениями персонажей «Звездных войн». Над гулом голосов вокруг нас плывет музыка группы Pixies.

– С чего хотя бы начать? – спрашиваю я, насаживая на вилку кусок тофу и окуная его в соус. Удивительно, но я вдруг понимаю, что прямо умираю с голоду. – У меня телефон не замолкает. Кто-то все время предлагает какие-нибудь зацепки по делу Мэгги.

– У меня тоже, – отвечает Андреа. – Но с нераскрытым преступлением двадцатилетней давности далеко не уедешь. Из стекла бриллиант не сделаешь, равно как не запишешь целый новый сезон на основании этих крох.

– Так что, – спрашиваю я, – думаешь, стоит выбрать совершенно новое дело?

– Возможно, – говорит Андреа. – Это Чикаго. Здесь часто пропадают женщины. Многим не уделяют должного внимания. А у многих людей нет таких ресурсов, какими располагала твоя семья.

– Знаю…

Понимаю, слишком эгоистично просить Андреа сосредоточить передачу исключительно на деле Мэгги. И все же я не могу не думать о прошлом годе, о молитве, которую я повторяла про себя, передавая образец ДНК детективу Олсену. Дайте мне еще один шанс. Еще один шанс найти ее.

Андреа складывает руки на столе перед собой. Заметив серьезность ее позы, даже Олив обращает на нее внимание.

– Я имею в виду, что, возможно, пришло время тебе сосредоточиться на чем-то, что не будет так сильно задевать тебя.

– Со мной все в порядке, – с некоторой хрипотцой в голосе отвечаю я. – Разве по мне не видно?

Этот вопрос я адресую Олив, и малышка улыбается и хлопает пухлыми ладошками в знак согласия. Но так думает только она. Почти уверена, что по мне вовсе не скажешь ничего такого, ведь я толком так и не пришла в себя после обильной выпивки и не стерла вчерашние тени с глаз. И соевые крылышки заглатываю, будто только что проснувшийся оголодавший лунатик.

– Я просто хочу сказать, – продолжаю я, – что «Неизвестная» сама на нас свалилась. Мы ведь даже не искали Мэгги. Подумай, что мы можем обнаружить, если начнем серьезные поиски.

– Ладно, – соглашается Андреа, хотя ясно, что она просто до поры до времени предпочитает идти у меня на поводу. Знаю, мы еще вернемся к теме перехода на другое дело. Но пока меня устраивает даже самая незначительная победа. – Тогда нужно найти зацепку. Самую правдоподобную. И начать с нее. Покопаться в этом деле и преподнести его Лэйн.

– Хорошо. Слушай, я разве не говорила, что ночью почти не спала? – спрашиваю я. Голова у меня все еще немного гудит, хотя после еды стало значительно легче.

Андреа пропускает мои жалобы мимо ушей.

– Если займемся всеми сразу, будет похоже, как будто мы позволяем толпе управлять ходом передачи. Надо подумать, в каком направлении двигаться дальше, а не то у нас упадет рейтинг.

– На самом деле я вообще не спала. Всю ночь глаз не сомкнула.

Андреа откладывает вилку и нож, вытирает рот салфеткой и наклоняется так близко ко мне, что ее комбинезон вот-вот коснется омлета.

– Марти, – тихо говорит она, будто имитируя Элизабет Холмс[3]. – У меня восьмимесячный младенец, который не спит по ночам и полностью зависит от питания из моих сисек. Мне нельзя кофе. Мне нельзя алкоголь. Так что смирись уже со своим похмельем и одной бессонной ночью, хорошо?

– Да, конечно. – Вяло поднимаю большие пальцы. – Так какую версию будем рассматривать? Дама из мафии?

Игриво улыбаюсь Андреа, проверяя ее настроение. Лично я обожаю версию о мафии. Ее выдвинула звонившая четыре раза женщина, которая якобы когда-то была женой члена мафиозного клана Карлотти. Утверждает, что Мэгги – точная копия девушки, которая в девяносто восьмом встречалась с младшим сыном Вито Карлотти – тем самым il capo di tutti capi[4]. Если закрыть глаза на то, что до своего исчезновения Мэгги никогда не ездила из Чикаго в Нью-Йорк, мне нравится размах этой версии.

– Я серьезно, – без намека на улыбку отвечает Андреа.

– Ну да, серьезную версию предложил мужик, который считает, что моя сестра снималась в украинском порно, на площадке которого он работал в две тысячи пятом, – говорю я.

Именно этот кошмарный сценарий преждевременно свел моего отца в могилу. Мэгги садится в машину, ее везут на заправку на трассе I-94, запихивают в багажник или в кузов грузовика. Затем в грузовой контейнер. Она вливается в поток таких же девушек, возникший благодаря расцвету Интернета, и становится рабыней, которую дают в аренду жестоким, ненасытным мужчинам.

С тех пор как подкаст набрал популярность, тема торговли женщинами всплывает все чаще. Если девушка ее возраста бесследно исчезает при подобных обстоятельствах, то, скорее всего, причиной тому именно торговля. Из-за этой версии я с бокала вина за ужином перешла на водку в любое время суток. Лишь бы отключить мозг. Лишь бы не представлять себе все это.

– И позволь заметить, – прибавляю я, – нет ничего удивительного в том, что после того, как я четыре дня подряд копалась в этих помоях, мы с Эриком перестали заниматься сексом.

– Да ладно, вы задолго до этого перестали заниматься сексом, – отвечает Андреа. – Но я понимаю, о чем ты.

На детском стульчике Олив начинает хныкать.

– Есть хочет? – спрашиваю я.

Андреа качает головой.

– Просто капризничает.

– Давай ее сюда, – говорю я.

Приподняв маленькую ворчунью, Андреа передает ее мне. Сажаю ее себе на колени и целую пушок у нее макушке. Глубоко дышу, позволяя ее присутствию изгнать из меня тьму.

– Хорошо. Нужно что-то посерьезнее версии дамы из мафии, – говорит Андреа, пока я качаю Олив на коленях. – Но, наверное, стоит избегать зацепок, которые превратят наше расследование в поиск иголки в… ну ты поняла.

– В глубокой сети, – подхватываю я.

– Именно, – отвечает она.

В ее голосе слышится облегчение. Уж я-то знаю: хуже того, чтобы представлять, как Мэгги заталкивают в грузовой контейнер, может быть только одно: быть матерью девочки и растить ее, зная, что когда-нибудь она вырвется из твоей хватки и ее проглотит окружающий мир. И останется лишь надеяться, что она не исчезнет навсегда.

– Как насчет версии побега из дома? – спрашивает Андреа.

Олив хватает шнурок моей толстовки и начинает сосать узел на кончике.

Помимо торговли женщинами, это самая популярная версия: Мэгги бежала из угнетавшего ее заточения в состоятельном доме и растворилась в мире, который с большей готовностью принял ее такой, какая она есть. Веса этой версии придали показания одноклассницы по имени Лорен Прайс, утверждавшей, что они с Мэгги многократно занимались сексом в подвале дома Лорен. По ее словам, они даже обсуждали возможный побег вместе, хотя ни то ни другое заявление не было подкреплено доказательствами. Впрочем, девочка сообщила, что за год до исчезновения Мэгги они разошлись и перестали общаться, поэтому никакой дополнительной полезной информации о возможном местонахождении Мэгги она предоставить не смогла.

Однако версия бегства из дома весьма привлекательна, особенно учитывая другие ужасающие варианты. Еще более привлекательной ее делает то, что за несколько недель до исчезновения Мэгги снимала крупные суммы денег со счета, который для нее открыли родители. В целом – более шестисот долларов. Никто не знает, что она сделала с этими деньгами, но среди вещей в ее комнате у нас в доме их не нашли.

– Тогда кем был мужчина в машине? – спрашиваю я.

Потому что версия побега держится на том, что я сама ошиблась. Что за рулем той машины не было никакого мужчины. Что Мэгги ничего не боялась. Что она не велела мне бежать. Но, к сожалению, я не ошиблась.

– Хорошо, а что, если она забеременела?

Вариант версии бегства из дома. Из названия все уже понятно. Смысл версии в том, что, хотя Мэгги на момент исчезновения состояла в невинных отношениях с мальчиком из школы по имени Спенсер Тальбот, она забеременела от мужчины постарше. От мужчины в машине.

Впрочем, на этом все и заканчивается. Несмотря на то что в девяностые, когда половое воспитание преподавали черт-те как, девочка-подросток вполне могла забеременеть, все равно непонятно, почему после этого она исчезла без следа. А значит, версия беременности становится версией убийства, и Мэгги мертва, как и в большинстве прочих версий.

– Проще говоря, это означает, что мужчина в машине убил ее, – отвечаю я. – Не могла же она настолько бояться огорчить родителей, что сбежала из дома, родила ребенка и до сих пор продолжает скрываться. Да, мама у меня, конечно, суровая, но не настолько же.

На ум приходит последний разговор с матерью, когда мы обе кричали друг на друга по телефону. Насчет моего развода. Насчет того, что я выставляю напоказ семейные тайны. Я годами терпела шквал гнева и горя матери. И если я – случайный ребенок, родившийся, когда родители уже были в возрасте, – выстояла, то уж Мэгги, любимица мамы, которой она посвятила всю жизнь, тоже смогла бы.

– Все сводится к мужчине в машине, – говорит Андреа, проводя кончиками пальцев по волосами до пучка на макушке. Зайдя в тупик, Андреа всегда теребит волосы.

Проблема на самом деле, в общем-то, во мне. Во мне и в том, что я никак не могу вспомнить ничего конкретного о мужчине или его машине. Кроме того, что никогда раньше их не видела.

– Значит, будем рассматривать те звонки и письма, в которых упоминаются предположения, кем мог быть тот мужчина? – спрашивает Андреа.

– Наверное, неплохое начало.

Олив, вне всякого сомнения, поняв, что шнурок моей толстовки ее не накормит, начинает всхлипывать у меня на коленях. Через секунду она уже громко воет.

– О господи! – Я поднимаю малышку и передаю ее Андреа. – Полная боеготовность.

– Ага, она миленькая и хорошенькая, пока не начнет орать тебе в лицо, – говорит Андреа, закатив глаза. Не могу понять, к кому она обращается – к Олив или ко мне.

Глава 3

Остаток дня я намерена отсыпаться, хотя обещала Андреа просмотреть «крохи» – так мы называем звонки и письма от слушателей подкаста – перед собранием на следующей неделе. Однако мне сегодня на работу, а я никак не смогу выстоять за барной стойкой, проспав всего несколько часов в самолете. «Крохам» придется подождать.

Вот только меня снова одолевают сны.

Она стоит передо мной и выглядит так же, как в шестнадцать лет. У моих ног лежит что-то тяжелое или острое. В темноте за нами – мужчина. Мужчина, которого я не узнаю, и чем больше я пытаюсь разглядеть его лицо, тем сильнее оно меняется. Он молчит. Ему не нужно ничего говорить: я знаю, что должна сделать.

Подбираю с пола какой-то предмет. Осколок стекла. Нож. Обломок металлической трубы. Пускаю его в дело. Перерезаю ей горло. Тяжелым кирпичом разбиваю мягкий, будто глина, череп. Говорю ей, что должна это сделать. Что у меня нет выбора. Я должна спасти себя.

От этих снов я никогда не просыпаюсь резко. Сон так плотно окутывает меня, что на то, чтобы вынырнуть из него, у меня уходит немало времени. Волосы мокрые, кровать тоже. Тело сходит с ума, реагируя на сон так, словно это зараза. Пытается выжечь ее.

Чувствую себя вялой и сбитой с толку, как будто я не на своем месте, хотя на самом деле нахожусь у себя дома. Порой мне кажется, что я всегда смотрю не в ту сторону, как будто жизнь, которую я должна вести, идет в другом направлении по сравнению с той жизнью, которую я веду сейчас. Сильнее всего ощущение становится, когда я просыпаюсь в этой квартирке. В полубессознательном состоянии мой разум ожидает увидеть квартиру, где я жила с Эриком, или – хуже того – дом, где я выросла. Словно мой разум застрял в юности и не в состоянии понять путь, по которому пошла моя жизнь.

Не могу больше спать. Только не после одного из таких снов. Натягиваю старую, изношенную футболку и шорты, забираю с лестничной площадки велосипед и тащу его вниз по лестнице. Еду на юг в сторону Бродвея. Транспорта в субботу вечером мало, в воздухе чувствуется прохлада, небо подернуто оранжевой дымкой заката. Объезжаю притормозившие машины, ожидающие посетителей баров или отправившийся пораньше поужинать народ. Надеюсь, что с озера подует ветерок, который сможет согнать пот у меня с кожи, пока еду, но вокруг лишь неподвижный соленый воздух. В этом особенность Чикаго: воздух здесь похож на глоток холодного неба, а зимой в определенных частях Чикаго-Луп[5] разносится запах шоколада от расположенной неподалеку кондитерской фабрики. Но летом весь город воняет выхлопными газами, асфальтом и испарениями из канализации. Этого почти достаточно, чтобы начать мечтать о похолодании.

В спортзале по вечерам всегда кто-то занимается, даже в выходные. Обычно это те, кто работает посменно. Как и я, они выпускают пар, прежде чем выйти на работу. Или расслабляются после субботней смены, во время которой приходилось наблюдать за тем, как развлекаются другие. Это зал для бокса, очень старомодный, тут в основном мужчины, а я к такому не привыкла. И все же это лучше, чем ничего. Пристегиваю велосипед у входа и ныряю в зал. Здесь влажно от пота, а грохот хип-хопа придает ритм каждому движению. Взмахом руки приветствую Рэнди за стойкой регистрации и иду к матам, чтобы размяться. Всего несколько прыжков с разведением рук и ног, несколько отжиманий – в основном упражнения для верхней части туловища, поскольку по пути сюда я крутила педали. Затем оборачиваю руки тканью и занимаю место у подвесной груши.

Когда кулаки врезаются в туго натянутую ткань, по пальцам проходит болезненное покалывание. Постепенно, не без протеста, руки просыпаются, и я вхожу в ритм. Скорость. Мне нужна скорость, потому что мне никогда не хватит силы.

Если ты женщина, то этот урок усваиваешь быстро. Поэтому я боксирую только для того, чтобы поддерживать себя в форме и не потерять преимущества над противником. В целом бокс для меня бесполезен – в основном потому, что этот вид спорта придуман для мужчин. Его правила создают равные условия, но дают преимущество тем, у кого больше вес и сильнее торс. Стоя в двух футах от противника и обмениваясь ударами, побеждают те, кто может дальше дотянуться, те, кто мощнее. Я стала приходить сюда только потому, что этот зал недалеко от моей квартиры в Аптауне, и потому, что больше не могу позволить себе посещать свой старый спортзал.

Живя с Эриком, я ходила в школу джиу-джитсу в Бактауне. Это были серьезные тренировки. Я училась болевым приемам и захватам, борьбе на ковре, тому, до чего судья никогда не позволит дойти боксерскому поединку. На ринге у меня нет ни единого шанса против парней, тренирующихся бок о бок со мной. Поэтому в спорте и есть весовые категории – поставь кого-то вроде меня против тяжеловеса, и схватка закончится очень быстро.

Но если убрать правила, перенести поединок на ковер и дать мне возможность использовать скорость, силу и технику, я могла бы вырубить противника, полагаясь на скорость. Если достаточно тренироваться. В реальности мне бесполезно бить человека вдвое тяжелее меня. Там нет арбитра, который определил бы, честная схватка или нет. Что бы ни показывали в кино, в реальности у меня мало шансов нанести серьезный ущерб мужчине, который весит намного больше меня. Но могу ли я застать его врасплох, выиграть для себя несколько секунд, чтобы бежать? Это я умею. И все же, пока я бью по груше, я думаю, что иногда хорошо просто что-нибудь на хрен побить.

Побоксировав с одним из парней более легкой весовой категории, я, как всегда, устаю оттого, что не могу подобраться к нему ближе и сбить его с ног. Сейчас я не чувствую никакого триумфа. Не радует даже сам удар. Я хочу сделать противника беспомощным, а не наставить ему легких синяков. Хочу представить, что могла бы убежать от него, если бы возникла такая необходимость. Если бы до этого дошло.

Почувствовав себя достаточно выжатой, я поворачиваюсь и замечаю у стены наблюдающего за мной знакомого. Коулман. Я догадывалась, что рано или поздно столкнусь с кем-нибудь из прошлой жизни, но то, что я вижу его здесь, в непривычной обстановке, немного сбивает меня с толку. В последний раз я видела Коулмана на вечеринке, когда занималась сексом с официантом в ванной комнате на втором этаже его таунхауса. Очень надеюсь, что он об этом не знает.

Встретившись со мной взглядом, он приподнимает воображаемую шляпу и идет мне навстречу. Я как раз выхожу с ринга.

– Не сразу тебя узнал, – говорит он, указывая на мою стрижку. – Минутка понадобилась.

– Ага, – отвечаю я.

Сам-то он ни капельки не изменился. Невысокий и крепкий, как и большинство здешних парней. Коулман питает одинаковую страсть к смешанным боевым искусствам и своей работе в сфере финансов, потому что он из тех, кому всегда нужно быть на тропе войны, даже если на нем деловой костюм. Интересно, как много Эрик рассказал Коулману о нашем разрыве. Никогда не считала их близкими друзьями. Так, приятели по работе. Но, может, Эрик все же что-нибудь говорил ему. Знать бы, что Коулман теперь обо мне думает.

– Как работа? – спрашиваю я.

– Хорошо. В этом квартале мы просто в ударе, – говорит он, будто передает важную информацию. – А Синди беременна. В октябре должна родить.

– Поздравляю, – отвечаю я. – Ты, наверное, счастлив…

– Конечно! – Он кивает. – Я попросил Эрика стать крестным отцом. Знаешь, подумал, ему это пойдет на пользу.

– Очень мило с твоей стороны, – отвечаю я.

Видимо, Эрик и Коулман все-таки ближе, чем я думала.

А может, Коулман слышал, как на одной из прошлогодних вечеринок мы с Эриком чуть не поругались из-за заказанного мною в баре джина с тоником. Эрик, настоящее воплощение ответственности, счел нужным тихо напомнить мне статистику относительно фертильности и потребления алкоголя. На любом другом этапе нашего с ним брака я бы закатила глаза, но смирилась, лишь бы не затевать ссору в присутствии коллег Эрика. Или посмотрела бы ему прямо в глаза, при этом продолжая потягивать джин, и пусть бы попробовал на меня рассердиться.

Но это был не любой другой этап нашего брака. Это произошло через две недели после появления в морге Неизвестной. После того, как я передала полиции образец ДНК, поздно ночью вышла на пробежку и переспала с нашим любимым барменом в подсобке нашего любимого бара. После того, как на протяжении многих дней я засыпала с мыслями о детективе Олсене, к которому меня влекло с тех пор, как мы встретились в полицейском участке. Работа этого человека – беспокоиться о том, что случилось с моей сестрой. Его работа – найти ее.

С тех пор как Олсен позвонил и сообщил мне, что моя ДНК не совпадает с ДНК Неизвестной, я начала понимать: что бы я ни делала, я никогда не смогу стать прежней, такой, какой была раньше. В ночь вечеринки у Коулмана все, что я удерживала в себе, чтобы казаться нормальной – исполнять роль хорошей жены, терпеливой дочери, преданной, несгибаемой сестры, – просачивалось сквозь некогда крепкие, но теперь разошедшиеся швы. А Эрик пока этого не заметил. Он не понимал, что последние две недели я обезумела от горя, при этом чувствуя себя неуязвимой. Мне как будто снова было восемь лет, но я уже не имела права вопить во всю глотку, топать ногами, валиться на пол. Если бы он знал, то никогда не стал бы настаивать на посещении той вечеринки. Если бы я рассказала ему, в чем дело, он непременно проявил бы ко мне больше сочувствия и внимания.

Но я ни о чем ему не сказала. А он не заметил. Так что я просто вручила ему свой джин с тоником и вышла на задний двор, чтобы стрельнуть сигаретку у компании официантов, вышедших на перекур.

Помню, как, присоединившись к ним, расслабила плечи, сбрасывая налет зрелости и респектабельности, который наложило на меня дорогое платье с цветочным рисунком и необходимость пойти на коктейльную вечеринку с мужем. Я пыталась дать им понять, что на самом деле я одна из них. В конце концов, я три года работала в баре, пока училась в колледже, чтобы оплатить занятия джиу-джитсу, потому что матери и в голову не пришло бы дать денег на что-то столь непристойное, как тренировки по боевым искусствам.

Двое официантов явно не купились на это. Они смотрели на меня, как будто я коп из сериала «Джамп-стрит, 21»[6], который подкатывает к группе детишек, надеясь взять их с поличным. Но третий лишь улыбнулся, вытащил из заднего кармана брюк пачку сигарет и достал одну сигарету.

– Конечно, мэм, – с притворным почтением произнес он, протянув ее мне на раскрытой ладони, будто тарелку с закусками.

– А зажигалка? – спросила я, напуская на себя надменный вид супруги финансиста.

Ночь выдалась ветреная, и нам обоим пришлось загородить сигарету руками, чтобы она зажглась. Мы склонились друг к другу, будто обмениваясь секретами.

– Как вас зовут? – спросил он, когда мы наконец отстранились.

– Мэгги, – ответила я. Это имя вылетело у меня изо рта идеальным белым облачком.

Это воспоминание обжигает меня. Коулман скрещивает мощные, безволосые руки. Должно быть, он и во время деловых совещаний закатывает рукава, рассчитывая, что благодаря сетке сухожилий под кожей будет выглядеть более внушительно.

– Ну, год у него выдался трудный, – говорит Коулман. Обычно он само дружелюбие, но сейчас холодеет прямо у меня на глазах.

«Он знает, – думаю я. – По крайней мере, знает достаточно, чтобы ненавидеть меня».

– Я все говорю ему, что в конечном счете ему повезло, – продолжает Коулман. – Теперь он может начать встречаться с кем-то, кто оценит его по достоинству. Ну, знаешь, за все то, что он может предложить женщине.

– Уверена, так и есть. – Я расстегиваю застежки боксерских перчаток. – Ему повезло.

– Я ему говорю, что надо быть гребаной дурой, чтобы не разглядеть, какой он потрясающий парень. Так плохо с ним могла обойтись только по-настоящему, непоправимо ненормальная баба.

– Ему повезло, что у него есть такой хороший друг, – отвечаю я и не могу удержаться, чтобы не стукнуть Коулмана костяшками пальцев по плечу. Немного сильнее, чем если бы это был просто игривый жест. – Рада была встретиться, Коулман. Удачи с ребенком.

– Иди на хер, – бормочет он через плечо, когда я, протиснувшись мимо него, направляюсь к двери.

Еду на велосипеде домой, по дороге немного успокаиваюсь, однако не полностью. Пристегнув велосипед к задним воротам, на мгновение замираю. Голос Коулмана давит на меня, вызывая головную боль. Открываю приложение «Поиск друзей» в телефоне. Через мгновение на экране возникает синяя точка. Эрик сейчас дома. В нашей старой квартире, которую он все предлагает продать, но я настаиваю, чтобы он оставил ее себе. Не хочу, чтобы там, где когда-то был мой дом, поселились чужие люди.

Поскольку я уже опаздываю, быстро принимаю душ и разогреваю обнаруженную в кухонном шкафчике упаковку макарон с сыром быстрого приготовления. Ем на диване и одновременно накладываю макияж перед работой. В крошечном телевизоре вещает Джон Оливер[7]. Что-то про Рассела Кроу, хотя я не особенно прислушиваюсь. У меня есть два разных набора косметики. Один полностью состоит из сияющих коралловых оттенков и нежных тональных кремов, которые я собрала во время замужества. Я до сих пор пользуюсь ими, когда хожу на рабочие совещания или не хочу, чтобы по лицу было видно, в каком я похмелье. Все остальное – винного цвета помада, светлая пудра и черные накладные ресницы – это то, чем я пользуюсь, когда иду в клуб. Я будто надеваю маску, словно сейчас Хеллоуин и я одета как Мортиша Адамс, разве что парик, который я надеваю поверх короткой стрижки, представляет собой темное каре с челкой. А еще одежда. Если открыть мой шкаф, там обнаружится отделение, содержимое которого больше подходит доминатрикс, чем ведущей подкаста. Кожаные юбки и черные кружевные кофточки, чокеры с тяжелыми пряжками. Сегодня выбираю легкое кружевное платье, ботинки с высокими берцами, колготки в сеточку и кожаную куртку. Мортиша Адамс и Джоан Джетт[8] в одном флаконе.

В таком наряде, парике и с таким макияжем чувствую себя весьма комфортно. Поэтому я и устроилась на работу в готик-клуб, хотя могла бы выбрать бар поближе к дому или роскошное заведение в районе Фултон-маркет, где в каждом коктейле по восемь ингредиентов и дают гигантские чаевые. Но вместо этого я решила пять ночей в неделю работать здесь. Надевать доспехи. Именно это чувство возникало у меня с другими мужчинами, вроде бармена в кладовой или официанта в ванной у Коулмана. Волнение оттого, что будто бы надеваешь чужую кожу. Представляешься чужим именем. Становишься другим человеком.

Представляться незнакомцам именем Мэгги не зря вошло у меня в привычку. Даже в те годы, когда я думала, что избавилась от сестры, не было ничего, на что бы не повлияла Мэгги. Вещи, которые мне нравились, мужчина, за которого я вышла замуж, одежда, которую я носила, – на всем остался ее отпечаток. Эрик поддразнивал меня, говоря, что в своих музыкальных предпочтениях я застряла в девяностых, но это потому, что все мои любимые песни сначала были любимыми песнями Мэгги. Я никогда не выбирала украшение, или блузку, или обувь, которые не могла бы представить на Мэгги. Психоаналитик однажды предположил, что в отсутствие сестры, человека, которому я всю жизнь подражала, все, что мне оставалось, это пытаться создать для себя какую-нибудь личность. Перестать зависеть от мифа, который я сотворила вокруг нее. И хотя в целом я не поклонница психоаналитиков, вынуждена все же признать, что именно этот был в чем-то прав.

На автобусе мне никак не успеть на работу вовремя, поэтому беру такси. В клуб захожу с бокового хода, через железную дверь, выходящую в вонючий, душный переулок, весь заставленный по обеим сторонам мусорными баками. Сразу чувствую в груди пульсирующий ритм музыки, хотя еще даже не вышла в зал. Клуб забит под завязку – обычное дело для субботней ночи, – а Марко, один из двух других работающих барменов, угрюмо косится на меня, когда я устраиваюсь за стойкой. На нем сетчатая рубашка и тонна подводки. Он вполне пришелся бы ко двору в клубе «Хайдрейт»[9] на улице Холстед.

– И что, ты теперь такая крутая, что не можешь вовремя на работу прийти, да? – говорит он, когда я прохожу у него за спиной.

– Интересный способ поздороваться с человеком, – замечаю я, принимая заказ у девчонки с таким количеством железа в носу, что от него может завизжать металлодетектор. Марко выгибает аккуратно выщипанную бровь.

Марко – поэт, судя по всему, хороший. Он получил степень магистра изящных искусств в одном из невероятно престижных университетов свободных искусств на востоке. Никто толком не понимает, почему он здесь работает, особенно учитывая слух, что он на самом деле гений, официально принятый в «Менсу»[10]. Один из охранников утверждает, что, по слухам, Марко знает по меньшей мере шесть языков. И хотя Марко постоянно жалуется, что в наше время поэзией на хлеб не заработаешь, я подозреваю, что он работает здесь просто потому, что ему это нравится. Потому что не может представить себя на заседаниях научных комитетов или в должности штатного преподавателя, где надо носить галстук, работать по часам и выпускать журнал альтернативной литературы. Поэтому он кажется мне родственной душой, кем-то, кто очутился здесь, потому что вести нормальную, образцовую жизнь – это не для него.

– Ты изменилась, дорогуша, – говорит он, поджав губы, словно разочарованный школьный учитель. – Теперь, когда люди с деньгами воспринимают тебя серьезно, ты ведешь себя как дива.

– Ой, да ладно! – отмахиваюсь я, смешивая коктейль «Олд-фешен» для той девицы. – Я и раньше, до всяких наград, опаздывала на работу.

– И то правда, – соглашается Марко. Странно, но это напоминание его как будто подбодрило. На секунду он чем-то занят за стойкой, а когда поворачивается, в руках у него два шота. – За твою награду, – говорит он, протягивая один из них мне.

Мы чокаемся, и я так быстро выпиваю, что не сразу понимаю, что это было. А потом жжение уступает место вкусу, как если сунуть голову в мужскую раздевалку и глубоко вдохнуть. Я слегка давлюсь.

– Господи, – хриплю я. – Это что, «Малёрт»?

Марко так ехидно улыбается, что я сразу понимаю, какой ответ он даст.

– Тебе – «Малёрт». Мне – «Ковал»[11].

– Ну ты и козел, – говорю я, а в ответ получаю усмешку и шлепок по заднице, и мы с Марко снова начинаем принимать заказы.

В клубе темно и жарко, всё вибрирует, и вскоре на меня накатывает то особенное состояние, в которое я, как правило, погружаюсь, снова и снова выполняя одни и те же бездумные действия в неоновых лучах ламп над барной стойкой. На мне маска черного макияжа. Вокруг пульсирует музыка. Темнота скрывает всё, кроме наиболее ярко накрашенных черт людей в толпе.

– Ты ведь предупредишь меня перед тем, как уволиться? – спрашивает Марко, проходя у меня за спиной на пути к кассе.

– От меня так просто не избавиться, – бросаю я через плечо. – Все зависит от того, какой материал мы соберем для следующего сезона.

– Что ж, тогда пора за работу, – говорит Марко, постукивая по запястью, где должны быть часы, с легкостью и напускной храбростью двадцатишестилетнего выпускника колледжа. Он явно не завидует моему положению. Мне почти тридцать, и вдруг приходится воспринимать карьеру серьезно. В этом возрасте бесцельность превращается в слабость.

Я понимаю, что он прав. Мне пора браться за работу. Думаю о том утреннем звонке. У кого-то есть сведения по делу, возможно, связанному с Мэгги. Вспоминаю голосовое сообщение по телефону.

– Эй, я просил водку!

Кто-то оперся о барную стойку. Какой-то чел с начесом и кольцом на губе, кажется, фальшивым. Небось работает преподом в школе и считает себя брутальным, потому что по выходным надевает в клуб кольцо на губу и черную футболку. У него еще с колледжа подписка на Suicide Girls[12], и он искренне верит, что крут, потому что мастурбирует, глядя на девушек с пирсингом сосков. Замечаю, что готовлю для него коктейль с клюквенным соком и «Егермейстером», и если бы он не следил за моими действиями внимательнее, чем я сама, это был бы неприятный сюрприз. Однако в ответ на его не слишком вежливый тон бросаю на него угрюмый взгляд и начинаю смешивать новый напиток.

Как только у меня выдается свободная минутка, проталкиваюсь обратно в переулок, где меня не побеспокоит музыка, и опять слушаю сообщение. Ава Вриланд. Хочет встретиться, когда мне будет удобно. Проверяю, сколько сейчас времени, – уже за полночь. Слишком поздно, чтобы звонить незнакомому человеку. Да и она, наверное, перевела телефон в режим «Не беспокоить» – она производит впечатление делового человека, ведущего размеренный образ жизни. В конце концов решаю отправить сообщение. Вряд ли в наше время она могла позвонить мне не с сотового телефона.

«Это Марти Риз, отвечаю на ваше сообщение. Я бы хотела встретиться и обсудить ваше дело».

Уже собираюсь убрать телефон и вернуться в клуб, как вдруг под моим сообщением появляются три точки. А потом:

«Где вы сейчас?»

У меня в сознании вспыхивает маленький сигнал тревоги, алая вспышка, вкус которой я практически чувствую на языке. На том конце провода может оказаться кто угодно. Вполне возможно, это какая-то афера. Или даже серьезная угроза. Думаю о звонках, которые я получала. Тишина на том конце провода – кому-то достаточно просто позвонить мне и молчать в трубку. Чтобы я знала, что он знает обо мне. Думает обо мне. Что он заметил меня.

И все же я отвечаю на сообщение.

«Клуб “Раш”. Работаю в ночную смену».

Все-таки насколько опасным было бы встретиться с кем-то именно здесь? Одного взгляда на охранников хватит, чтобы человек развернулся и сбежал.

«На Уолкотт-стрит?»

«Да».

«Могу подъехать через 20 минут. Подойдет?»

«Хорошо».

После этого она не отвечает. Я тут же начинаю сомневаться, что поступила правильно. В конце концов, что за человек вот так готов сорваться с места в выходной после полуночи и приехать в готик-клуб, чтобы обсудить нераскрытое преступление с барменом и по совместительству радиоведущей? Псих, вот кто.

Всерьез подумываю о том, чтобы сейчас же уйти. Притвориться больной, поймать такси до дома. И пусть Ава делает, что пожелает, а я заблокирую ее номер и забуду о ней. И все же меня терзает любопытство. Хочу узнать, что она за человек. Хочу услышать, что она скажет.

Она появляется не через двадцать, а через пятнадцать минут. Сразу же замечаю ее, потому что она сильно выделяется из здешней толпы, но все равно двигается так, будто это место ей принадлежит. На ней темный тренч и черный деловой костюм, шею обвивают нити тонких золотых цепочек, а на ногах туфли на каблуке, кажется, от Кристиана Лубутена. Темные, вьющиеся волосы примерно до подбородка. Губы такие красные, что при клубном освещении кажутся черными и вощеными. Она очень красива, сразу видно, хорошо за собой следит. И, конечно, она заметила меня сразу же, как и я ее. Она смотрит на барную стойку и встречается со мной глазами, а я еще даже не прекратила пялиться на нее с открытым ртом. Из-за макияжа, парика и дешевого платья с кружевами я вдруг чувствую себя шутом. Будто маленький разукрашенный ребенок, которого застали врасплох во время игры в переодевание.

Несмотря на обилие народу в зале, она на удивление быстро пробирается сквозь толпу. Похоже, люди, сами того не сознавая, расступаются перед ней.

– Марти? – спрашивает она, подходя ко мне.

Киваю и приглашаю ее присесть на единственный стул, который никогда не бывает занят, потому что скрыт от танцпола за большой бетонной колонной сбоку от стойки. Прежде чем сесть, она снимает пальто, и я замечаю, что к карману ее пиджака пристегнут бейджик: «Система здравоохранения “Адвокат”. Ава Вриланд, д. м.». Уж не для меня ли оставлен этот бейджик? Видимо, она сочла, что профессия врача вызовет у меня большее доверие. Честно говоря, это действительно помогает. Она следит за моим взглядом.

– Ой, – вздыхает она, отстегивая бейджик и убирая его в скромную, но явно чрезвычайно дорогую сумочку. По-моему, это «Гуччи». Десять лет, как уехала из Сатклифф-Хайтс, но дизайнерские швы до сих пор распознаю. – Когда вы написали, я как раз просматривала медицинские карты.

Поворачиваюсь к напарнику за барной стойкой.

– Марко, мне нужно еще пять минут, – сообщаю я, и хотя он преувеличенно закатывает глаза, все же взмахом руки отпускает меня. Марко чувствует себя как дома, когда достаточно занят и может болтать с клиентами. Я поворачиваюсь к Аве. – Хотите что-нибудь выпить?

Наблюдаю, как она заглядывает за стойку и рассматривает наш ассортимент. Она явно не привыкла пить в подобном заведении. Наверное, обычно она заказывает «Негрони», если у нее вообще есть время ходить по барам. Или, может, «Апероль шприц».

– Ну, может, «Виски сауэр»? – спрашивает она, видимо, пытаясь припомнить, что пила в колледже. За основу беру «Мейкерс». Сделав глоток, она приподнимает брови. – Хорошо. – Она складывает руки на стойке. Какое-то время мы разглядываем друг друга. Ясно, что обе не знаем, с чего начать. – Прежде всего поздравляю с наградой.

– Спасибо.

– Теперь второй сезон вам гарантирован?

– Думаю, зависит от материала, – отвечаю я. – Сейчас мы рассматриваем разные источники.

– И я один из этих источников? – спрашивает она.

Между зубами у нее небольшая щель. С таким лицом, как у нее, подобный изъян лишь придает очарования. И все же, несмотря на теперешний ее роскошный вид, вряд ли она родилась в богатой семье. С такой улыбкой это невозможно. Там, откуда родом я, все косметические операции начинаются с ортодонтии. Зубы не просто выпрямляют, но и всячески подпиливают, меняют им форму или, если больше ничего нельзя сделать, тщательнейшим образом отбеливают. И ни один уважающий себя дантист-педиатр не закрыл бы глаза на такую щель, как у Авы, если у ее родителей имелись деньги, чтобы убрать ее. А значит, денег, скорее всего, не было.

– Подкаст дал нам несколько зацепок, – говорю я. – Мы пытаемся изучить наиболее правдоподобные из них.

– И вы, наверное, нашли меня в Сети и сочли сертифицированного врача достойным доверия?

Я ее не искала в Сети. Вот почему не стоит действовать по наитию и писать человеку, не подумав. Но я подыгрываю ей.

– Мне нравится такой подход, – отвечаю я. – Вместо того чтобы и дальше исследовать историю Мэгги, стоит рассмотреть похожее дело. Похищение?

Ава качает головой:

– Убийство.

Чувствую внутри покалывание, будто я проглотила кусочек стекла, хотя я подозревала нечто подобное. Последние десять лет я следила за всеми исчезновениями девушек в регионе. Мне известны все случаи, хоть сколько-нибудь похожие на историю Мэгги.

– Кто? – спрашиваю я, доставая из кармана телефон, чтобы вести заметки.

– Девушка по имени Сара Кетчум. Семь лет назад ее задушили и похоронили в заповеднике ЛаБаг-Вудс.

– В Нортсайде? – уточняю я, поскольку название парка кажется знакомым. Несколько лет назад я слышала об этом, но всерьез никогда не занималась этим делом. Не помню почему. – Так почему вы решили, что меня это заинтересует?

– Поищите ее онлайн, – говорит Ава.

Ищу, хотя связь в клубе просто ужасная. Через некоторое время на экране телефона появляется фотография из ежегодника. У Сары курносый нос, волнистые светлые волосы, большие глаза и ровные, блестящие белые зубы. Видимо, то самое отбеливание.

Она как две капли воды похожа на Мэгги.

– Когда ее убили, ей было восемнадцать, – продолжает Ава, пока я рассматриваю фотографию.

– Не обижайтесь, но там, где я родилась, куда ни кинь, всюду такие девчонки, – говорю я.

Я сама так выглядела, пока не отрезала волосы, а под глазами не появились мешки.

– Если бы вы десять лет назад что-нибудь кинули там, где вы родились, то непременно попали бы в Сару Кетчум, – отвечает Ава.

Я качаю головой.

– За последние двадцать лет в Сатклифф-Хайтс не была убита ни одна женщина моложе двадцати пяти. – Это я знаю наверняка. Я обязана знать такие вещи.

– Дело в том, что в полицейском отчете написано, что она жила в Палос-Хиллс, – говорит Ава. – Юго-западный пригород, – поясняет она, увидев, что я нахмурилась. – После развода родителей она жила с матерью. Там и училась. Но каждые две недели по выходным и половину лета она проводила с отцом.

– В Сатклифф-Хайтс? – спрашиваю я.

– На Гэлли-роуд, – отвечает она.

У меня чуть сердце не выскакивает из груди. Начинаю кашлять. На мгновение мне становится трудно дышать.

– Гэлли-роуд…

– Сорок шесть-ноль-четыре, – говорит она.

Хватаю ближайшую бутылку – как оказалось, с джином, – и наливаю себе шот. Быстро выпиваю в надежде, что это заставит мозг снова работать как следует. Ава потягивает «Виски сауэр» через тоненькую коктейльную соломинку.

– Господи… – Наливаю себе еще шот. В доме, где я выросла, три балкона, и все выходят на задний двор – целый акр лесистой местности. Если смотреть на северо-запад с любого из этих балконов, то сквозь деревья, за домом Миллеров и участками на Салливан-Вэй, можно разглядеть крыши домов на Гэлли-роуд. – Почему я ничего об этом не слышала? – спрашиваю я.

Эта девушка младше меня всего на четыре года. Заповедник ЛаБаг-Вудс не то чтобы близко к Сатклифф-Хайтс, но это все равно Нортсайд, а значит, я должна была обратить внимание на это дело. Единственная причина, по которой я не стала бы следить за ходом событий, – это если дело уже раскрыли.

– Постойте, убийцу уже поймали? – спрашиваю я, смутно припоминая что-то подобное. Вроде бы я смотрела новости об аресте у себя в общежитии Северо-западного университета.

– Его признали виновным в ее убийстве и приговорили к пожизненному без шанса на освобождение, – отвечает Ава.

– Но он же был подростком, разве нет? – спрашиваю я, воскрешая в памяти образ молодого человека, которого в наручниках вели в здание суда округа Кук.

– Да, – отвечает Ава. – Сейчас ему только что исполнилось двадцать пять.

– То есть это дело никак не может быть связано с Мэгги, и неважно, откуда была Сара Кетчум, – говорю я, чувствуя, как в животе у меня растворяется осколок.

Когда исчезла Мэгги, убийце Сары Кетчум было четыре года. Вместо облегчения я испытываю разочарование. Со мной всегда так – перепады от невероятного возбуждения к отчаянию. Никакого утешения. Никакого теплого, ободряющего порыва.

– В полиции тоже так говорят, – отвечает Ава.

– А вы что думаете? – спрашиваю я.

Она так бесстрастна, смотрит на меня с почти наигранным спокойствием. Ясно, что отчасти ей нравится вот так медленно приоткрывать факты, следить за моей реакцией на каждый из них. Как городская сплетница, наслаждающаяся всеми признаками ужаса и изумления, которые выказывают соседи, когда она пересказывает им свои истории.

– Вы ведь не искали меня в Сети? – спрашивает Ава.

– Нет, – говорю я. Какое это вообще имеет значение? – Я была немного занята.

– Что ж, я думаю, они взяли не того, – небрежно замечает она. – Я думаю, что тот, кто убил Сару Кетчум, похитил и вашу сестру. И я думаю, что он все еще на свободе.

– Это притянуто за уши, – замечаю я, но Ава тут же качает головой.

– Сами подумайте. Две молодые девушки, примерно одного возраста, внешне очень похожие. Обеих забрал мужчина на машине. Обе – по меньше мере какое-то время – жили в миле друг от друга. Разве это может быть совпадением?

– С разницей в четырнадцать лет?

– Подобный интервал можно объяснить как угодно, – отвечает Ава.

«Интервал», – думаю я. Интервал в шаблоне поведения. Убийца, ведущий себя определенным образом, – это Святой Грааль для каждого сыщика-любителя на уголовных форумах, которые я читаю. Мы ищем порядок в окружающем нас безумном хаосе. Какая соблазнительная идея.

– Эй, – перебивает нас чей-то голос. Оборачиваюсь и ловлю на себе суровый взгляд Марко. – Ты работать-то собираешься? Или мне вызвать кого-нибудь тебе на смену?

– Отвали, Марко, – беззлобно отвечаю я. – Еще пять минут. И я сама закрою.

– И в следующую субботу тоже, – говорит он.

– Ладно, – отвечаю я, и Марко с победоносной улыбкой возвращается в другой конец стойки. Ава снова отпивает коктейль.

– Знаю, это кажется притянутым за уши, – говорит она. – Но если я права, это значит, что невинный человек проведет в тюрьме всю жизнь и в любой момент может погибнуть еще одна девушка.

– Вы ее знали? – спрашиваю я. – Сару Кетчум?

– Не особенно.

– Не особенно? Тогда откуда вам известно, где она проводила лето?

Ава поигрывает трубочкой, медленно проводя ее по кругу сквозь толщу быстро тающего льда в бокале.

– Потому что… – Ее глаза блестят зеленью от света неоновых ламп над стойкой. – Потому что в тюрьме за ее убийство сидит мой младший брат.

Глава 4

Просыпаюсь по сигналу будильника в телефоне, хотя не помню, чтобы ставила его. Сегодня воскресенье, так что я имею полное право отсыпаться. Однако слева от меня раздается резкая мелодия, словно шипящая в воздухе, и мне приходится подавить желание швырнуть телефон в стену, чтобы заткнуть его. Вот что значит отсутствие нормального будильника. Нельзя нажать на кнопку сброса, потому что есть только дисплей с подсветкой. Только воображаемая кнопка. Этого недостаточно, чтобы я могла излить гнев по поводу того, что меня разбудили в восемь утра в воскресенье, хотя легла я после трех. После того, как сказала Аве, что не собираюсь рисковать собой ради мужчины, обвиненного в убийстве женщины. После того как она ушла, а я провела остаток ночи, смешивая напитки и попутно разыскивая в Интернете подробности дела. После того, как сама закрыла бар, на что ушло вдвое больше времени, чем если бы Марко мне помог. Но сейчас я вспоминаю, что меня ждут в Сатклифф-Хайтс на ежеквартальном обеде Фонда имени Маргарет Риз – благотворительной организации, ставшей единственным смыслом жизни моей матери после исчезновения Мэгги.

Я стараюсь не думать о том, каким человеком была мать до исчезновения Мэгги. Какой элегантной и доброй она когда-то была. И как неподготовлена она оказалась к тому, что в мире есть не только то, что она в нем видела. Не только порядок и благопристойность. Вернее, порядок есть, но это порядок мясорубки, пожирающей все, что в нее попадает, и извергающей из себя кровавое, перемолотое месиво. Мне повезло – я рано усвоила этот урок. Матери падать было больнее, и нанесенный ей ущерб, возможно, оказался сильнее.

Она выросла в Лейк-Форест, штат Иллинойс, где живут самые родовитые из чикагских богачей. Когда она вышла замуж, они с моим отцом – профессором физики в Северо-западном университете – получили деньги с ее трастового фонда и приобрели наш семейный дом в Сатклифф-Хайтс. По меркам этого района наш дом считался скромным – всего четыре спальни за три с половиной миллиона долларов. На северном берегу озера Мичиган соседи могли похвастаться домами, которые стоили вдвое или даже втрое дороже. Мы с Мэгги в детстве причисляли себя к среднему классу, особенно по сравнению с бабушкой и дедушкой. Как будто кто-то, кроме избранных богатеев Иллинойса, может жить в шаге от пляжа. Третий пляж принадлежал нам, только нам, потому что он был очень маленький, и мы жили как в сказке.

Однако близость Сатклифф-Хайтс к Чикаго имела огромное значение, когда дело дошло до расследования исчезновения Мэгги. Каждому было ясно, что Мэгги могла бы доехать до города всего за пятнадцать минут по линии метро Юнион-Пасифик. За полчаса она могла бы добраться до станции «Огилви» в самом сердце города, а там уж похожие на артерии линии Амтрак доставили бы ее куда угодно. Если она сбежала. Если она сама решила исчезнуть.

Такого мнения придерживались следователи из полиции Сатклифф-Хайтс, опрашивавшие нас в гостиной в ночь исчезновения Мэгги. С самого начала их больше заинтересовало поведение Мэгги – вероятность того, что она просто сбежала из дома, – чем мужчина, которого я видела. Возможно, это вовсе не похищение; возможно, им здесь нечего делать.

По крайней мере в этом средства массовой информации были нашими союзниками. Нет ничего более ужасающего и вместе с тем волнующего, чем богатая белая девушка, похищенная в лесу недалеко от собственного дома, поэтому именно эту историю репортеры и представили. Той ночью, когда полиция опрашивала нас, наш дом уже окружили новостные фургоны, светившие фарами в окна. Оглядываясь назад, я понимаю, что удача тут ни при чем. Знаю, полиция и журналисты отнеслись к пропаже Мэгги серьезно из-за того, кем мы были, откуда мы родом и как она выглядела. И все же трудно не чувствовать, что нам повезло, хоть полицейские и предпочли бы признать ее побег добровольным и забыть об этом. За двадцать лет я видела немало пропавших женщин, чье исчезновение не вызвало никакой реакции в городе.

– У нее есть какие-нибудь друзья в городе? – спросил один из следователей, что-то записывая в тонком блокноте. Мама покачала головой. – Может, кто-то, о ком вы не знаете? Она когда-нибудь ездила в город на поезде одна?

– Ей шестнадцать. Ей запрещено ездить на поезде без нас, – сказала мать, указывая на отца зажатой между двумя пальцами сигаретой.

Никогда не видела, чтобы мама курила в доме. Небывалое поведение – оно напугало меня до такой степени, что я подумала, не настучать ли на сестру. Она не раз красилась достаточно ярко, чтобы выглядеть старше, лет на восемнадцать, натягивала толстовку с эмблемой Северо-западного университета поверх платья для вечеринки, а потом стайка девчонок с блеском на губах – и Мэгги в их числе – ехала на метро в город. Признать, что она нарушила основное правило нашего детства – никогда не покидать Сатклифф-Хайтс, – это казалось мне самым низким предательством. Но перед глазами у меня стоял мужчина в машине. Сестра, которая отпустила мою руку… Велела мне бежать…

– Есть друзья, – сказала я, перебив взрослых. – Она все время ездит в город.

Даже спустя много лет я все еще помню чувство, возникшее у меня, когда эти слова сорвались с губ. Чувство, что я каким-то образом разрушаю образ Мэгги в глазах родителей. А они так злились на нее, и еще сильнее на меня, потому что ее не было, а я осталась, и меня можно было наказать за ее безрассудство. Когда мама кричала на меня в присутствии тех следователей, а пепел падал с сигареты на белый ковер, я впервые ощутила, какой на самом деле будет жизнь без Мэгги. Впервые увидела человека, которым стала впоследствии моя мать.

Теперь, спустя полгода после нашей последней громкой ссоры, необходимость посещать мероприятия фонда кажется глупостью. Особенно притом что причины ссоры – популярность подкаста, наш с Эриком развод – за прошедшие месяцы лишь обострились. А еще потому, что в ответ на все это мама заблокировала мне доступ к семейному трастовому фонду, поскольку на двадцатидевятилетнюю женщину уже не действовали угрозы домашнего ареста и военной школы или приказ идти в свою комнату.

Но все равно, хотя я уже не могу лишиться семейных денег, хотя мне не нужно больше осторожничать в отношениях с матерью, я не имею права пропустить семейное фото. Это было бы действительно непростительным преступлением, а я пока не готова сжечь последние мосты, связывающие меня с оставшейся маленькой семьей, какими бы соблазнительными ни представлялись мне еще несколько часов сна.

Бросив взгляд на экран телефона, замечаю голосовое сообщение с заблокированного номера. Сообщение, оставленное ровно в три тридцать утра. В то же время, что и остальные.

Еще до того, как прослушать его, я уже знаю, что там. Тяжелая, угрожающая тишина. Сообщение длится тридцать секунд. Удаляю, не слушая.

Принимаю душ, пытаясь согреться. От голосового сообщения у меня по коже бегут мурашки. Потом роюсь в той половине шкафа, которая получила бы одобрение семьи, ищу, что бы надеть. Большую часть старой одежды – бренды типа «Реформэйшн», «Эверлейн» и «Антроположи», гардероб, необходимый молодой жене инвестиционного банкира из Кенилворта, – я распродала, чтобы покрыть депозит за квартиру и оплату адвоката при разводе. Мне пришлось спорить с Эриком, который настаивал на том, чтобы самому покрыть эти расходы, но я бы ни в коем случае не позволила ему оплачивать развод, причиной которого стала я сама. И все же знай он, что я платила собственными деньгами, а не семейными, он бы ни за что не уступил.

Наконец выбираю мешковатые твидовые брюки, шелковую безрукавку и ботильоны, хотя не уверена, что на прошлый квартальный обед не надевала этот же костюм. Просто тот факт, что на каждой фотографии, которые висят дома у матери, мы с Мэгги обе всегда только в платьях, заставляет меня упорно надевать брюки.

Сажусь на электричку в Рэйвенсвуде, и, как всегда, это вызывает ощущение диссонанса, как будто я повторяю путь подростка, но в противоположном направлении. Меня всегда тянуло в город, а не выталкивало из него.

Все-таки поездка занимает не так много времени. Сатклифф-Хайтс – первый по-настоящему богатый пригород к северу от Чикаго. Конечно, есть еще Эванстон, где находится университет и красивые старинные особняки, но в Эванстоне все равно надо быть осторожной, если идешь ночью одна. Там можно снять квартиру-студию меньше чем за тысячу баксов в месяц, бетонные стены подземных переходов покрыты граффити, а по соседству с тобой могут жить люди любой расы, убеждений и вероисповедания. И там не одна, а – о ужас! – семь остановок по линии «L». Слава богу, Сатклифф-Хайтс не угрожает все это многообразие – само слово здесь звучит как ругательство, если только вы не прославляете неоднородность мышления, столь популярную среди интеллигенции из загородных клубов Чикаго. Сатклифф-Хайтс скрывает ограда из денег, за которую не проникнет Управление общественного транспорта Чикаго. Выстроившиеся на берегу озера дорогие дома отделены друг от друга участками леса. Единственное место, где дети из Сатклифф-Хайтс могут услышать арабскую речь, это классные комнаты частной школы, где этот язык преподают наряду с латынью, китайским и французским. Это сточная канава богатства и привилегий, и Мэгги была гораздо младше меня, когда поняла это. Вот почему она так любила Чикаго.

Она была не единственным ребенком в Сатклифф-Хайтс, кто иногда ездил развлечься в Чикаго. Мы все были независимы от родителей, хотя ни у кого матери не работали. Моя мать редко бывала дома. Ей всегда нужно было планировать какое-нибудь благотворительное мероприятие, обедать с подругами или идти в спа-салон. Все-таки это было в девяностых, еще до того, как оставлять детей без присмотра на летних каникулах стало считаться смертным грехом. Тогда мир не просто казался больше – прежде чем Интернет, мобильные телефоны и социальные сети сделали все доступным по первому требованию. Он казался свободнее. До того как текстовое сообщение могло найти тебя и оставаться важным независимо от того, прочла ты его или нет. В те времена можно было пропустить телефонный звонок и никогда-никогда не узнать, кто звонил. Летом мы определяли время по солнцу. Случись нам забыть наручные часы, закат означал время ужина. Важнее всего было вернуться домой, когда накроют стол, в остальном же никто не интересовался тем, где мы пропадали.

Мэгги начала присматривать за мной, когда ей было десять, а к шестнадцати годам она уже стала моим проводником в огромном, запутанном мире Чикаго. Я всему охотно училась у нее. Она научила меня искусству скрываться, и я во всем ей подражала. За полгода до ее исчезновения она провела меня в электричку, и мы укрылись в одном из душных туалетов и заперли дверь. Давясь от смеха, мы переждали пять минут до станции “Дэвис”, а потом Мэгги вывела меня оттуда – контролеры нас так и не заметили, – в видавший виды бетонно-кирпичный Эванстон, купила нам билеты на пурпурную линию «L» и отвезла меня в центр города.

Мы прошли пешком всю дорогу до пирса, где Мэгги купила мне мороженое, а себе сережки из ракушек. Длинная линия пирса была заполнена продавцами и туристами. Она курила сигарету, и мы наблюдали за парящими чайками, то и дело пикирующими, чтобы подобрать брошенную на камни картошку фри. За свою недолгую жизнь я никогда не испытывала более пьянящего чувства свободы. Глядя на сестру, я знала, что мы можем отправиться куда угодно. Я бы последовала за ней хоть на край света. До сих пор я измеряю все счастливые моменты своей жизни относительно того дня. Вряд ли что-нибудь сможет с этим сравниться.

Низкие кирпичные постройки Роджерс-парка и Эванстона быстро сменяются зеленью Северного берега. Как будто между ними провели линию, отмечающую, где кончается бетон и начинается лес. А потом автоматический голос объявляет остановку Сатклифф-Хайтс, и двойные двери поезда открываются навстречу легкому солнечному свету северных пригородов. Я выхожу из электрички и вижу прислонившегося к «мерседесу» Уилсона, который приехал, чтобы отвезти меня домой, хотя я не звонила и не сообщала, на каком поезде прибуду. Я еще не дошла до машины, а он уже открывает передо мной дверцу.

– Давно ждете? – спрашиваю я, опускаясь на прохладное кожаное сиденье.

Переднее сиденье. Уилсон знает, что сколько бы он ни настаивал, сзади я не сяду.

– Не очень, – отвечает он.

На лице у него играет бесстрастная, всезнающая улыбка. Вокруг носа и в уголках глаз залегают глубокие складки. Нос испещрен нитями поврежденных кровеносных сосудов. Сколько себя помню, он всегда выглядел таким же старым и таким же потрепанным.

– Несколько часов? – уточняю я.

– Нет, – говорит он, закрывает дверь, обходит машину спереди и занимает водительское место.

– Врете, – отвечаю я, поднимая с приборной панели книгу в мягкой обложке. «Дэвид Копперфильд». Уголок страницы загнут чуть ли не посередине.

– Я начал читать несколько дней назад, – поясняет он, когда мы вливаемся в редкий поток воскресного транспорта.

– Ну да, конечно.

– Вы бы предпочли, чтобы она позволила вам идти пешком?

– До дома десять минут. Думаю, я бы справилась.

– То есть за это вы бы на нее не разозлились? – спрашивает он.

В ответ угрюмо смотрю на него.

– Знаете, мы с Карлой слушали ваш подкаст, – говорит он. – По-моему, он очень хорошо сделан.

– Я не выдам вас маме, – отвечаю я, хотя мне на удивление приятно слышать похвалу из уст Уилсона.

Они с женой работали на нашу семью с тех пор, как мы с Мэгги были детьми. Карла готовила, иногда присматривала за нами, исполняла роль экономки. Уилсон водит машину, ухаживает за садом и заботится о Карле. Приятно знать, что кто-то еще, кто знал Мэгги – кто любил ее и остро ощутил ее потерю, – одобряет мою работу.

– Не говорите глупостей, – отвечает он. – Я сказал ей то же самое.

– Вы сказали маме, что слушали мой подкаст? – спрашиваю я.

– И что счел его очень хорошим.

– Вы смелее, чем я.

– Это она попросила меня его послушать, – говорит он.

Это настолько невероятно, что даже смешно. Я поворачиваюсь к нему лицом.

– Моя мать попросила вас послушать? Моя мать? Саманта Риз? Блондинка, ростом около пяти футов восьми дюймов, спина такая прямая, как будто она завела интрижку с хиропрактиком?

– Она самая, – отвечает Уилсон. – Она попросила меня послушать и дать ей знать, нет ли там чего-нибудь, потенциально компрометирующего семью.

– Ах, понятно, – вздыхаю я. – Наверное, у нее в расписании нет времени для подобных вещей. Защищать честь семьи от дочери-предательницы.

– Вы к ней слишком суровы, – говорит Уилсон. Знакомая песня, как будто он ждет, когда я наконец достигну возраста, при котором забуду, насколько мама осложнила мне детство. – Она боялась, что слишком расстроится, если сама послушает, – продолжает он.

– Это не ей пришлось прожить все это в реальном времени, – возражаю я. – Ей не пришлось говорить с человеком, который нашел тело. Ей не пришлось сдавать образец ДНК.

Обычно я стараюсь не вспоминать то утро, когда я сидела, прижав вспотевшие ноги к пластиковому стулу в полицейском участке Двадцать четвертого округа, пытаясь разобраться, о чем мне молиться, пока я ждала, что меня вызовут сдавать генетический материал, который может совпасть с ДНК Неизвестной.

Без сомнения, Бог осудил бы меня, начни я молить о смерти сестры, просто чтобы наконец получить ответ. Я могла бы молить о прощении за то, что провела столько лет, пытаясь забыть сестру, пытаясь забыть вопросы, на которые не было ответа, пока я ходила дегустировать вино с Эриком, тренировалась в спортзале и смотрела сериалы на Netflix Андреа.

Я наконец поняла все, когда детектив Олсен опустился возле меня на колени. Он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. С извиняющимся видом он открыл упаковку набора для анализа ДНК. Импульс, который я ощутила как трепетный звон колокола, пробудил во мне желание найти утешение в объятиях мужчины. Лишь танец на краю той бездны, которой я боялась больше всего, мог умиротворить меня: будучи беззащитной, бросить им вызов, пускай попробуют причинить мне боль. Когда они этого не делали, удовольствие было во сто крат слаще.

– Результаты будут через несколько дней, – сказал он. – Я вам позвоню. Приходить необязательно.

Я кивнула, не в силах выдавить ни слова.

– Держитесь, хорошо? – сказал он, положив руку мне на плечо и озабоченно глядя на меня, как будто сумел предугадать, что я собиралась совершить.

Как, например, той же ночью, когда я, не в состоянии заснуть, отправилась на пробежку и впервые с тех пор, как мне было двадцать, переспала с кем-то, кроме Эрика, в подсобке бара «Матильда». Или как несколько недель спустя, когда один из официантов Коулмана прижал меня к раковине. А после этого было еще много других.

Но в тот первый момент с детективом Олсеном вместе с яркой вспышкой желания я вспомнила, о чем должна попросить. И я обратилась к тому, кто мог меня услышать: «Дай мне еще один шанс. Дай мне еще один шанс, я больше никогда не забуду о ней».

– Думаете, ваша мать не сделала бы этого, если бы ее попросили? – говорит Уилсон, сворачивая на длинную, обрамленную деревьями улицу, ведущую к нашему дому.

Пытаюсь представить себе, как Уилсон отвозит маму в Роджерс-парк, ждет вместе с ней на одном из этих пластиковых стульев, пока детектив Олсен не принесет набор для анализа ДНК.

– Я думаю, что они не просто так позвонили именно мне, – отвечаю я, вспоминая, сколько раз за последние десять лет я угощала регистраторшу из приемной коронера завтраком. Чтобы она держала Мэгги в памяти. Чтобы убедиться, что у нее есть мой номер телефона на случай, если понадобится. – Потому что я единственная, кто все еще ищет ее.

Некоторое время Уилсон молчит, и я решаю, что в этом раунде победа за мной, но тут он тихо продолжает:

– Она ищет. По-своему.

– Ну да, устраивает обед для фонда имени Мэгги, на котором одна тарелка стоит пятьсот долларов.

– А еще она пригласила репортера из «Трибьюн», – возражает он.

– Который пишет в колонке о моде. Но маме не особо понравилось, что подкаст получил три колонки на передовице.

Седые брови Уилсона подрагивают. В доме это явно обсуждали, хотя я не могу определить, чью сторону он принял и с кем спорил.

– Ваша мать предпочла бы, чтобы ваше расследование было не столь… публичным.

– Она бы предпочла, чтобы я не обсуждала на публике подробности жизни Мэгги. Например, то, что она, возможно, занималась сексом. С девушкой.

– Не в этом дело, – говорит он. – Ей не дает спать по ночам то, что вы живете в том городе одна. Зная, что человек, похитивший вашу сестру, возможно, тоже там.

Это тоже знакомый повод для беспокойства. Для мамы. Для Андреа. Для меня. Чем известнее я становлюсь, чем больше вероятность, что человек, похитивший Мэгги, обратит внимание на меня. Снова думаю о звонках. Только за последний месяц их было уже пять, если считать голосовое сообщение сегодня утром.

– Тогда зачем она лишила меня денег? – спрашиваю я, чтобы замаскировать, насколько сильнее бьется у меня сердце от подобных мыслей. – Позвольте заметить, я могла бы сейчас жить там, где стоят куда более надежные замки.

– Она надеялась, вы вернетесь домой, – отвечает Уилсон, сворачивая с дороги и останавливаясь на обрамленной деревьями подъездной аллее дома, где я выросла. – Мне кажется, она до сих пор на это надеется.

– Что ж, кому-то придется ее разочаровать. – Я театрально выгибаю брови и сверлю его взглядом, пока он наконец не замечает этого.

– На меня не рассчитывайте, – с легкой усмешкой отвечает он.

Войдя, вижу, что мероприятие уже началось. В воздухе стоит тяжелый запах духов и свежих цветов. Лилии, мамины любимые цветы. Сестра посмеялась бы: цветы для похорон. Стоит мне войти, как ко мне бросается Джаспер, бабушкин карликовый шпиц. Подхватываю его и позволяю ему лизнуть мне подбородок, а потом, сунув его под мышку, лавирую между группами женщин в дизайнерских костюмах, которые болтают в гостиной. Ищу бабушку. Теперь, когда она в инвалидной коляске, ее проще заметить. Она сидит на задней террасе. И внутренне я готова к тому, что, когда она повернется и заметит меня, лицо ее на секунду выразит разочарование. Так происходит всегда. Разочарование от того, что подкравшаяся к ней внучка, которую Джаспер бросился приветствовать, соскочив с ее колен, – это не Мэгги. Нет смысла напоминать ей, что Джаспер никогда не видел Мэгги, что в детстве мы играли с Пеппер. Я давно уже усвоила этот урок: моя бабушка никогда не будет по-настоящему рада видеть меня.

– Ты похожа на ту девушку. На ту, чей муж обманом заставил ее родить антихриста, – говорит она, разглядывая мою прическу.

Наклоняюсь и, поцеловав ее в напудренную щеку, сажаю Джаспера обратно ей на колени.

– На Миа Фэрроу?

– Да, на нее.

– Вот и хорошо, – отвечаю я. – Теперь, если кто спросит, почему я развожусь, можешь распустить этот слух.

Я не говорю ей правду, а правда в том, что всю жизнь я носила длинные волосы, потому что так всегда делала Мэгги. Я всегда хотела быть такой же красивой, как сестра. Но однажды я больше не смогла этого выносить, не смогла быть живым памятником Мэгги.

– Только представь! Твоя мать была бы в шоке.

Она тихонько хихикает. Ее забавляет собственное озорство. В конце концов, собравшиеся здесь люди – не ее круга. Мамина семья всегда была богатой, а вот бабушка работала на почте и практически одна вырастила моего отца. Деньги, связи и статус она получила тем же способом, что и мой отец – через его женитьбу на моей матери. В этом наши с ней взгляды всегда совпадали: несмотря на то, что отец воспринял семейное состояние как должное, бабушка, как и я, всегда чувствовала себя не в своей тарелке в светских кругах.

– Еще сильнее ее бы шокировало, если бы ты предложила им погадать, – отвечаю я, хотя понимаю, что чересчур дразню ее.

– Этим-то? – спрашивает бабушка. – Это как выжимать воду из камня. Что я могу им сообщить? Как играть на бирже?

Бабушка знает, что я не особенно верю во все это: карты Таро, чайные листья или ту магию, которую практикует она, куда более похожую на то, что показывают на дневном телевидении. Я как-то нашла статью в газете из восьмидесятых, где рассказывалось, как полиция Чикаго пригласила ее в качестве консультанта для расследования исчезновения пятилетнего ребенка. Два дня спустя мальчика нашли живым, хотя журналисты все же не стали приписывать этот результат напрямую моей бабушке.

И я до сих пор помню, как прибежала домой в ту ночь, когда исчезла Мэгги, и застала там бабушку – необычно, особенно в рабочий день. Едва я вошла, пытаясь отдышаться и давясь слезами, как она тут же спросила, что случилось с Мэгги. Еще до того, как родители поняли, что что-то не так, бабушка, казалось, уже все знала. Но мне больше не интересно, что она может сказать о Мэгги. Какими бы необычными талантами она ни обладала, они так и не помогли нам найти мою сестру.

– А где мама? – спрашиваю я, заглядывая сквозь французские двери в кухню открытой планировки.

На белом кафеле, гранитных столешницах и кремовых шкафчиках со стеклянными дверцами ни пятнышка. Официанты, разумеется, раскладывают угощения внизу, в подвальном баре, и таскают подносы в гостиную и из нее по узкой черной лестнице.

– Около получаса назад пробежала мимо. Спросила, не хочу ли я выпить. Посмеялась, когда я попросила принести мне «Рики» с джином, и с тех пор я ее не видела.

– Бабушка, тебе вообще-то нельзя пить, – журю ее я.

Год назад бабушка пережила небольшой удар, и теперь она сидит в инвалидной коляске и пьет постоянный курс разжижающих кровь лекарств. Поскольку она больше не может подниматься по лестнице у себя в дуплексе в Джефферсон-парк, она переехала к маме в комнату для гостей на первом этаже, и с тех пор они постоянно грызутся. Мне даже немного жаль маму, ведь бабуля куда дружелюбнее, когда немного выпьет, а из-за лекарств она большую часть прошлого года провела трезвой.

– Я тебя умоляю! Думаешь, врач знает больше о том, что со мной станет, чем я сама? Поверь мне, милочка, когда я умру, это будет не оттого, что я слегка набралась за обедом.

– Я бы предпочла не думать об этом, – говорю я, снова почесав голову Джаспера и сжав бабушкино плечо. Но когда я выпрямляюсь, она хватает меня за руку.

– Знаешь, ты ведь найдешь ее, – тихо говорит она, пристально глядя на меня.

Не хочу это обсуждать. Мэгги и все остальное. Не хочу задавать вопрос, на который отчаянно жажду получить ответ: живой или мертвой? Поэтому просто киваю.

– Знаю, – говорю я, сжав ее руку.

Бабушка машет мне рукой, и я захожу обратно в дом, едва не столкнувшись с удивленным официантом по пути к черной лестнице. Поднимаюсь наверх, не зажигая свет, хотя на этой лестнице всегда темно. Если не включать люстру над ступеньками, единственным источником света остается естественное освещение из кухни и верхнего коридора. Однако я все детство шныряла вверх и вниз по этим ступенькам в темноте, из-за чего, если понадобится, смогу преодолеть их даже с завязанными глазами.

Наверху царит тишина, несмотря на гомон разговора внизу. Дверь в главную спальню открыта. Скидываю обувь и ступаю по безупречно белому ковру и, минуя мамину идеально застеленную кровать с четырьмя сотнями подушек – Карла утром прибралась, – направляюсь к заднему балкону. Выхожу на нагретый солнцем бетон и рассматриваю карту Гэлли-роуд в телефоне. Оттуда, где я стою, сквозь зазор в кронах деревьев видно череду трех домов: один грязно-белый, другой темно-серый, третий бледно-желтый. Но номер сорок шесть ноль три – голубой и находится слишком далеко к западу от желтого дома, поэтому отсюда его не разглядеть. Меня это разочаровывает, хотя на самом деле важно лишь близкое расположение само по себе. То, что Сара Кетчум жила рядом с тем домом, где выросли мы с Мэгги. То, что две девушки, жившие по соседству друг с другом, обе были вырваны из привычной жизни, возможно, обе погибли насильственной смертью. Представить невозможно, что бывают такие совпадения.

Честно говоря, я все утро думала о Саре Кетчум. Хотя сказала Аве, что ее история меня не интересует. Хотя заявила ей, что мне нет дела до ее брата и я не собираюсь превращать свой подкаст во второсортную подделку – очередное документальное расследование истории о невиновном человеке за решеткой, как будто убитая девушка – всего лишь реквизит в постановке на тему его несправедливого осуждения. Как будто Сара – всего лишь источник неудобства в его жизни, а несправедливость его истории важнее несправедливости того, что произошло с ней. В конце концов, в мире должен быть кто-то, кого волнуют только пропавшие девушки, кто хочет расследовать их дела не для того, чтобы добиться правильного вердикта в суде, а потому что хочет узнать, что случилось. Дать им законченную историю вместо приложения к судьбе мужчин, которые то ли убили их, то ли нет.

И все же не могу не согласиться, что в данном случае необходим более широкий взгляд на вещи. Если брат Авы не убивал Сару Кетчум, значит, убийство Сары Кетчум может быть связано с исчезновением Мэгги и это не просто совпадение. Если я займусь делом Авы и помогу оправдать ее брата, это может помочь мне достичь собственной цели. Понять, кто забрал у нас Мэгги. Понять, что на самом деле случилось с Сарой.

Вернувшись в комнату, медленно привыкаю к полумраку. Все вокруг как в тумане, после залитой солнцем улицы перед глазами танцуют тени. Выхожу в коридор и смотрю на всегда закрытую дверь в комнату Мэгги. В моей спальне, расположенной напротив, нет ничего, кроме кровати, комода, где осталась кое-какая старая одежда, и стола у окна. Но в комнате Мэгги до сих пор хранится все, что когда-то ей принадлежало. Там все еще полно вещей, из которых состояла ее жизнь. Там скрыты все ее тайны. Поэтому я захожу. Знаю, что маме это не нравится, но я хожу туда всякий раз, как приезжаю домой, делаю это и сейчас. Маме не нравится, даже когда Карла вытирает там пыль. Однако у меня на эту комнату прав столько же, сколько у мамы, поэтому последние десять лет я методично изучала личные вещи Мэгги. Снова и снова перебирала все, что там лежит, пока мой разум не превратился в карту ее личного пространства, каталог всего, что она покупала, коллекционировала или подбирала.

Сидя на кровати, смотрю на подвесную скульптуру из полированных ракушек, висящую над окном. На фотографии, заткнутые за раму зеркала над туалетным столиком. На заляпанный краской мольберт, источник такого беспорядка, что мать настаивала, чтобы она рисовала только на балконе. На пейзажи, прикрепленные к дверцам гардероба, этюды нашего двора летом, осенью и даже зимой, когда Мэгги сидела на улице в митенках, греясь у электрического обогревателя, который поставил для нее папа. Сначала я замечаю это на зимнем этюде, среди оголенных деревьев. Но потом, поднявшись с кровати и вглядевшись в осенний, весенний, летний пейзажи, понимаю, что оно все еще там. Этот кусочек синевы гонит меня на балкон. Прищурившись, смотрю на горизонт. Отсюда зазор в деревьях немного сдвинулся, открывая вид на фрагмент того голубого дома. Окно второго этажа. Это номер сорок шесть ноль три по Гэлли-роуд, дом Сары Кетчум. Пульс резко отдается у меня в руках, корень языка будто пульсирует. Если Сара Кетчум когда-нибудь стояла у того окна в детстве, она, возможно, видела, как Мэгги рисует на балконе. Или – я едва позволяю себе представить такое – кто-то, кто жил в любом из домов поблизости, мог видеть Мэгги, мог знать об обеих девушках. Мог наблюдать за ними. Ждать подходящего момента, чтобы напасть.

– Что ты делаешь?

Обернувшись, вижу стоящую в дверях маму. Ей около шестидесяти, но выглядит она на сорок пять, потому что у нее превосходный стилист и она старается не бывать на солнце. А еще она начала делать контурную пластику, хотя всегда соблюдает меру в инъекциях. То, что она прислонилась к дверному косяку, означает, что она выпила как минимум один бокал. Эта женщина умеет пить, но в ее теле заметна расслабленность, которая обычно появляется после одного-двух бокалов алкоголя.

– Да так, ничего… В гости пришла, – говорю я.

– А я-то думала, ты пришла в гости к тем членам семьи, которые еще здесь, – отвечает мама.

– Бабушка сказала, ты занята.

– Могла бы хоть поздороваться, – ворчит она.

Она заходит в комнату и раскрывает руки, чтобы обнять меня. На ней кашемировая шаль и платье от Живанши, и ткань абсурдно мягкая, настолько, что мне хочется положить голову ей на плечо и замереть. Рассказать ей все тайны, которые я храню. Рассказать ей все, от чего ее оберегаю. Но я этого не делаю. Потому что это будет очередная победа в ее копилке. Мы годами соревнуемся, чтобы посмотреть, кто из нас в ком меньше нуждается.

– Я не знала, станешь ли ты вообще со мной разговаривать, – говорю я, когда она отпускает меня.

– Не говори глупостей… – Мама берет меня за руку и уводит из комнаты Мэгги.

Как будто я просто выдумала произошедший между нами раскол.

– Глупостей, – повторяю я, словно не уверена, что означает это слово.

– Разве я виновата, что меня все это так расстроило? – спрашивает она. – Эрик для меня как сын.

– Ну, тогда тебе, наверное, следовало сегодня пригласить его вместо меня, – отвечаю я.

Она игнорирует мои слова.

– Ты с ним общаешься?

Мы спускаемся по великолепной парадной лестнице. Мы с Мэгги воображали, что это подвесной мост, ведущий в наш выдуманный замок наверху.

– Он звонил несколько дней назад.

– Вы хоть немного отношения выяснили?

– Он оставил голосовое сообщение. Я пока с ним не говорила.

– Ты ему не перезвонила?

Между мамиными бровями появляются морщинки, насколько это позволяет ботокс. Больше всего меня раздражает, что, не имея никакой дополнительной информации, моя мать правильно угадала, что в разводе виновата именно я. А еще она обманывает себя, веря, что все это можно исправить, если просто поговорить по душам.

– Я была немного занята на неделе, – отвечаю я. – Теперь, когда мы получили награду АПА, мы начинаем планировать второй сезон.

– Неужели опять про Мэгги? – прижав руку к горлу, спрашивает она.

– Нет, – увиливаю я. – Про другой случай.

Наблюдаю за тем, как она с облегчением расслабляется. Оттого, что я больше не буду обсуждать на публике ее старшую дочь, не стану и дальше разрушать образ Мэгги, который она создавала годами. Образ идеальной девочки, идеальной жертвы.

– Я бы хотела, чтобы ты просто прекратила этим заниматься, – говорит она, потряхивая платиновыми волосами до плеч.

– Чем? Пытаться выяснить, что с ней произошло? – спрашиваю я.

– Пытаться вынести любую мелочь на всеобщее обозрение, – отвечает она. – Эта твоя потребность во внимании просто неприлична.

– Может, все дело в том, что ребенком я получала мало внимания, – бормочу себе под нос, но я знаю, она меня слышит. Просто пропускает мою реплику мимо ушей.

– О сестре ты рассказываешь всему миру все, что угодно. И о нашей семье тоже. Мне, однако, ты до сих пор не удосужилась объяснить, почему разводишься с моим зятем! Притом что я чувствую себя так, будто снова теряю ребенка!

– Господи, мама! Бьешь по больному месту, да? – восклицаю я.

Впрочем, это не должно меня удивлять: у мамы потрясающий талант сводить все к собственной персоне. К тому, как тяжело она пережила исчезновение Мэгги. Как будто никто в целом мире никогда не страдал больше ее.

– Я хочу, чтобы ты уладила эту ситуацию с Эриком, – говорит она таким тоном, будто я все еще неуправляемый подросток, а брак – это контрольная, которую я завалила, или вмятина, оставленная мною на машине соседа. Или летняя подработка, которую я бросила без предупреждения. – Ты должна все уладить.

Перед глазами у меня невольно встает образ Эрика – он зажмурился и стиснул кулаки, а я умоляю его сказать мне, что делать.

– Не могу, – безжизненно отвечаю я.

Потому что не хочу признавать, что, если бы могла спасти свой брак, сто раз бы уже это сделала. Не хочу объяснять ей, что она права. Во всем виновата я. Моя мать всю жизнь не переносит даже облупившийся лак. Она бы никогда не сумела понять, насколько меня захватило желание разрушить собственную жизнь.

Она сухо откашливается. Теперь, когда она уже выплакала все слезы, у нее развилась такая реакция. Таким способом она выказывает недовольство. Это особенность моей матери: хотя ей нравится выставлять напоказ свои страдания, я уже много лет не видела, чтобы она плакала. Интересно, способна ли она еще на это или же ей пришлось полностью избавиться от способности чувствовать.

– Ладно. Я хочу кое с кем тебя познакомить, – неожиданно говорит она фальшивым, бодрым тоном.

– Хорошо, – отвечаю я.

Она не смотрит на меня. И я достаточно хорошо ее знаю, чтобы понимать: до конца мероприятия она, скорее всего, больше ни разу не взглянет на меня.

– Кое-какие VIP-дарители и журналист из «Трибьюн».

– Ясно. А что здесь можно выпить?

– Как обычно. «Мимозу». И очень хорошее «Совиньон-блан», – ровным голосом отвечает она, словно все утро произносила эту речь.

Следую за ней в гостиную, где все еще полно гостей.

– Бабуля упоминала джин.

– Твоя бабушка знает, что до вечера я не подаю спирт, – говорит мама и ведет меня в толпу. – А ей в любом случае его нельзя.

Это мероприятие очень унылое, как и все благотворительные обеды фонда имени Мэгги. Слабоалкогольные коктейли, тарелки влажных, недозрелых жареных овощей и резиновой курицы. Чрезмерно накрашенные женщины пожимают мне руку, вопросительно глядя на меня. Как будто сумеют разглядеть подтверждение тому, что они обо мне слышали, если будут смотреть достаточно внимательно. Но кое-что в этом году изменилось, и я не сразу понимаю, что именно. А разница в том, как мама представляет меня своим гостям. Раньше она представляла меня как свою младшую дочь, а потом переходила к подробностям моего брака с Эриком. «Мы с вами виделись после приема? Ах, конечно, а сейчас они живут в очень красивой квартире с тремя спальнями в Викер-парк! Разумеется, полностью перестроенной, но там по-прежнему сохранилось то винтажное очарование». Она всегда называла все красивым. Вся моя жизнь была чрезвычайно успешной.

В этом году она представляет меня как сестру Мэгги. Как будто на самом деле я ей не дочь, а какая-то дальняя родственница и наше родство случайно. Или еще хуже – падчерица. Несмотря на то, что прежде ее хвастовство бесило меня, ее пренебрежение все же делает мне больно. Вот она я, вечно второй ребенок, всего лишь сестра пропавшей девушки. Всегда страдаю как от чрезмерного внимания матери, так и от ее пренебрежительного отношения.

Как только со стола убирают посуду, я тихо ухожу. За дверь и по подъездной аллее, на север, туда, где она соединяется с дорогой. Потому что, находясь так близко от дома Сары Кетчум, просто не могу не заняться расследованием.

Дом номер сорок шесть ноль три по Гэлли-роуд очень похож на другие псевдовикторианские дома в Сатклифф-Хайтс – двухэтажное голубое здание, пытающееся выглядеть изящно под налетом денег. Напоминая о тех временах, когда в подобном доме мог бы жить школьный учитель или электрик, а не инвестиционный банкир. Нажимаю на кнопку звонка и играю в игру, в которую всегда играла, когда росла в этом городке. Пытаюсь угадать, кто откроет дверь – член семьи или прислуга.

На пороге женщина средних лет, и я тут же оцениваю ее маникюр, тунику от Айлин Фишер, невыразительную гладкую кожу между бровями – наверняка ботокс – и узнаю в ней хозяйку дома. Но она сама открывает дверь, а значит, я преодолела первое препятствие на пути следователя – сразу нашла источник.

– Здравствуйте, – говорю я, улыбаясь легкой, смущенной улыбкой. – Меня зовут Марта Риз, и я бы хотела немного поговорить о вашем доме.

– О, – говорит женщина, – мы не планируем продавать, если вы об этом.

– О нет, – отвечаю я. – Меня интересует, знаете ли вы что-нибудь о людях, которые жили здесь до вас.

Я посмотрела историю продажи этого дома, и те, кто живут здесь сейчас, купили его пять лет назад. Уже после убийства Сары.

– Прошу прощения, – говорит женщина. – Кто вы?

– Я провожу исследование для подкаста, – говорю я, пытаясь понять, какую тактику лучше использовать. Обычно в таких ситуациях разговоры берет на себя Андреа, так что сейчас чувствую себя немного не в своей тарелке. – Изучаю историю Сатклифф-Хайтс. Здесь произошли кое-какие важные события, которые могли попасть в национальные новости.

– Понятно, – говорит женщина. На ее лице проступает облегчение. – Подкаст? Это что-то вроде TED Talk[13], да?

– Это что-то вроде радиопередачи, которую можно послушать в Интернете, – отвечаю я.

– Ну, – говорит она, – мы с мужем живем здесь всего пять лет. У меня должны где-то быть данные продавца.

Вижу, как она мысленно прикидывает, что делать, и я очень рада, что надела подходящий для благотворительного обеда костюм. Похоже, она пришла к выводу, что я слишком хорошо одета, чтобы замыслить что-то коварное. В конце концов, деньги признают деньги.

– Не хотите зайти? – спрашивает она.

Сижу у нее в гостиной и пью чай со льдом, пока она роется в коробке с бумагами, которую принесла из кабинета. Напротив нас на диване разлеглась пара борзых. Они устало и настороженно наблюдают за мной. Я явно нарушила их привычный распорядок дня. Скорее всего, помешала им вздремнуть после полудня.

– Как их зовут? – спрашиваю я, указывая на собак.

– Чарльз и Диана, – отвечает она. – Их разводит моя сестра, поэтому она и подбирает имена. Можно подумать, в мире не происходило ничего важного с восьмидесятых. Предыдущую пару звали Сонни и Шер.

– Мило, – говорю я.

Она выуживает из коробки лист бумаги и изучает его, слегка приспустив очки для чтения.

– Нашла, – сообщает она. – Прошлую владелицу звали Эбигейл Вудс.

– Эбигейл Вудс? – Странный поворот событий, если Ава ничего не перепутала. – А не Кетчум? – спрашиваю я.

Женщина качает головой.

– Нет, не думаю.

– А, – говорю я, и женщина, вероятно, замечает, что эти новости меня слегка разочаровали, поскольку она снимает очки для чтения и указывает ими на меня.

– Видите ли, по-моему, это был второй дом продавца. Припоминаю, что большую часть года она жила в Нью-Йорке.

– Вы не знаете, может, она кому-нибудь сдавала дом или здесь жил кто-то еще? – спрашиваю я.

– Какое-то время здесь жил ее брат, кажется, занимался ремонтом дома. По словам риелтора, он был подрядчиком в этом районе, дом ремонтировал сам. Но когда мы купили дом, он уже освободился.

– И она не объяснила, почему продает? – спрашиваю я.

– Указала обычные причины, – отвечает женщина. – Слишком дорого держать второй дом. Ну, знаете, все как обычно.

– Вы что-нибудь помните о девушке, которая когда-то здесь жила? – спрашиваю я. – Подросток, которого убили?

Женщина вроде бы слегка бледнеет.

– Убили прямо в доме? – спрашивает она. – О нет, думаю, о таких вещах нужно сообщать, прежде чем выдавать разрешение на продажу дома.

– Нет, – торопливо говорю я. – Не в доме. Согласно имеющейся у меня информации, здесь жил ее отец и подростком она приезжала сюда на лето. Она умерла позже, уже когда переехала в собственную квартиру.

– Знаете, я что-то такое припоминаю, – отвечает она, присаживаясь на диван рядом со мной. На ногах у нее опухшие синие вены под ремнями сандалий. – Она пропала, да?

– Да, однажды вечером исчезла по пути на встречу с друзьями. Два дня спустя ее труп нашли в ЛаБаг-Вудс.

– Верно. – Женщина кивает. – Какой ужас! Я помню, как дамы из моего книжного клуба обсуждали это, когда мы читали «Девственниц-самоубийц».

– Но вы не знали, что она жила здесь? – спрашиваю я.

– Понятия не имела. Просто знала, что она была местная. Может, муж знал, – говорит она. – Слушайте, если вам потребуется взять у кого-нибудь из нас интервью для вашего радиошоу, мы с радостью поможем. – Нацарапав свой номер телефона под контактными данными Эбигейл Вудс, она протягивает мне листок бумаги.

– Спасибо. – Ставлю стакан на стол и встаю. – Если у меня возникнут еще вопросы, я с вами свяжусь.

– Конечно, – говорит она и тоже встает. А потом машет руками, как будто ее только что окунули в холодную воду. – Ой, вспомнила! – восклицает она. – Ее вроде бы звали Мэгги, да?

– Мэгги? – переспрашиваю я и с такой силой стискиваю зубы, что боль ударяет в виски.

– Да, – распаляется она. – Теперь вспомнила! Говорили, она исчезла, а потом ее нашли в лесу. Мэгги как-то-там. Местная девочка. Это полезная информация?

Хочу сказать ей, что Мэгги – не та девушка, которую нашли в лесу. Что Мэгги так и не нашли. Что этой женщине следует сказать своему чертову книжному клубу перестать сплетничать о моей сестре. Но вместо этого заставляю себя улыбнуться.

– Да, – отвечаю я. – Очень полезная.

Глава 5

Как только я сообщаю, что хочу обсудить дело Сары, Ава приглашает меня к себе на обед в пятницу.

«У меня редкие выходные, – пишет она в сообщении. – Так что сможем узнать друг друга поближе».

По адресу, который дает мне Ава, расположена новостройка в Викер-парке, один из тех современных домов, где спереди сплошные окна. Два этажа зеленого стекла отражают небо и улицу позади меня. Звоню в дверь и через матовую панель входной двери наблюдаю, как приближается Ава, слегка покачиваясь на лестнице со второго этажа. За стеклом она напоминает клубок дыма.

– Привет, – говорит она, открывая дверь, и приглашает меня войти. – Я тебя едва узнала без готического прикида.

Поднимаю руку к волосам, вспомнив темный парик, который был на мне в ночь нашего знакомства, и чувствую, как шею охватывает жар.

– Ага, это немного чересчур, да? – спрашиваю я.

Со второго этажа доносится музыка, напоминающая песню «Chain of Fools»[14]. Кудрявые волосы Авы убраны с лица и заколоты, она босиком и держит в руке пузатый бокал красного вина. Выглядит она невероятно молодо для врача, но губы накрашены красной помадой, и я почти уверена, что свободное синее платье на ней – от Ральфа Лорена. А квартира на первый взгляд, наверное, стоит столько же, сколько дом моей матери.

– А по-моему, было здорово, – отвечает она.

– Это тебе, – говорю я, протягивая ей бутылку вина, которую купила, поскольку на распродаже в «Марианос» ее продавали со скидкой за пятнадцать долларов вместо двадцати пяти.

Моих знаний о вине вполне хватает, чтобы определить, что марка так себе. Мы с Эриком когда-то шутили, что стоило бы завести винный погребок в нашей старой квартире, потому что покупали целые ящики «Риохи» в сети «Ликор-парк». Теперь же, когда я не хлещу водку, то считаю бутылку, купленную за шесть долларов в супермаркете «Трейдерс Джо», подарком себе.

– О, как замечательно, – говорит Ава, как будто скромное подношение действительно приводит ее в восторг. – Тед обожает «Божоле».

Иду следом за ней по лестнице на основной этаж квартиры. Попадаю в гостиную с высоким потолком, за которой расположена кухня, похожая на кадр из мультсериала «Джетсоны». За стойкой режет зелень мужчина с перекинутым через плечо полотенцем для посуды. В помещении пахнет укропом, поджаренным чесноком и жареными орехами.

– Марти, это Тед, – говорит Ава.

– Добро пожаловать, – приветствует меня Тед, махнув ножом и улыбаясь невероятно белыми зубами.

Тед – высокий и подтянутый парень, который в старшей школе вполне мог бы быть моделью для «Аберкромби и Фитч». Песочного оттенка волосы разделены на косой пробор и приглажены набок. Наверняка он из тех, кто в кармане пиджака носит черный гребешок с частыми зубцами.

– Могу я предложить вам выпить?

– Марти принесла «Божоле», – проходя у него за спиной, шепчет Ава, словно это потрясающий секрет.

С крючка под шкафчиком она снимает еще один большой бокал.

– Чудесно, – отвечает Тед.

Кажется, так мог бы сказать мой отец. Тед – настоящий Кен из яхт-клуба. Но в нем есть и что-то трогательное, напоминающее очарование щенка золотистого ретривера, который считает мир удивительным местом, потому что люди всегда так восхищаются им. И не скажешь, что у такого парня шурин сидит в тюрьме за убийство.

– Невероятное жилье, – говорю я, осматривая огромные окна, обрамляющие заходящее солнце, камин в гостиной, стеклянную ширму, за которой металлическая лестница ведет на третий этаж.

– Тед работает в агентстве недвижимости, – объясняет Ава, наполняя бокал из графина на стойке и протягивая его мне.

– Теперь я занимаюсь коммерческими площадками, – говорит он и продолжает резать зелень. – Но когда нужно, все еще могу подобрать подходящее жилье.

– Мы здесь уже два года, но иногда по-прежнему кажется, что мы только что въехали, – говорит Ава.

– Это потому, что она спит в больнице не реже, чем тут, – отвечает Тед, как будто между нами существует взаимопонимание. – Лично я вполне освоился.

Ава хлопает его по плечу. С укором, но в то же время игриво.

– Идем, – говорит она, берет графин и жестом приглашает меня следовать за ней. – Пойдем во внутренний двор.

На крыше гаража во внутреннем дворе устроено большое патио, окруженное зеленью. Над ним нависает балкон третьего этажа. Ава удобно устраивается в одном из шезлонгов, и я поступаю так же. Нас окружают подсвеченные изнутри окна более высоких зданий, и то тут, то там я замечаю признаки движения.

– Тед вроде отличный парень, – говорю я. – Готовить умеет.

– Да, он хороший, – отвечает она – скромно, но давая понять, что комплимент ей приятен. – Иногда мне даже жаль беднягу. Он понятия не имел, во что ввязался. Я почти уверена, что, если бы не сделала предложение, он бы рано или поздно одумался и сбежал.

– Ты сама сделала ему предложение? – спрашиваю я.

– Однажды в машине. Кажется, мы как раз ехали в суд к Колину. Я просто взяла и спросила, и он так обалдел, что едва не промчался на красный.

Я замечаю, что она впервые назвала своего брата по имени. Колин. Ее брат, осужденный за убийство девушки.

– Откуда ты родом? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

– Я выросла в Олбани-парк, – отвечает она. – Мама работала в офисе в старшей школе, а папа… ну, папа, как бы сказать, много чем занимался.

Я не прошу ее прояснить, потому что мне кажется, будто она как раз хочет, чтобы я об этом спросила. Я научилась этому, наблюдая за тем, как Андреа берет интервью для подкаста. Никогда не позволяй собеседнику управлять разговором.

– Ты там часто бываешь? – спрашиваю я.

– В последнее время нет, – говорит она. – К тому же мы часто переезжали с одного съемного жилья в другое. Если и возвращаться туда, то только чтобы пройтись по барам. Колин раньше часто туда ездил, но я там практически не бывала с тех пор, как уехала.

Ирония в том, что мы с ней выросли на расстоянии всего нескольких миль друг от друга. Но, судя по тому, что я выяснила, пока в течение недели изучала дело Колина в Сети, ее воспитывали совсем иначе, нежели меня. Прежде всего она выросла в семье рабочих. А еще насилие. Сначала отец – на протяжении десяти лет он каждые несколько месяцев отправлял мать Авы в больницу. А потом судимость Колина. Драка в баре, закончившаяся обвинениями в нападении и побоях. Приговор – сто часов общественных работ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бен Шапиро – американский консервативный радиоведущий и политический комментатор; Алекс Джонс – американский радиоведущий, пропагандирующий теории заговоров. – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Хэдшоп – магазин, где продаются любые товары, связанные с коноплей (приборы для курения, одежда, литература и т. п.).

Вернуться

3

Элизабет Холмс – основательница компании, занимавшейся разработкой инновационного оборудования для анализа крови, в 2015 году уличена в мошенничестве.

Вернуться

4

Босс боссов (итал.) – в сицилийской и американской мафии глава самой влиятельной семьи.

Вернуться

5

Чикаго-Луп – исторический деловой центр Чикаго.

Вернуться

6

Американский сериал 1980-х гг., в котором отряд молодых полицейских под прикрытием расследует преступления среди подростков.

Вернуться

7

Джон Оливер – англо-американский комик и телеведущий.

Вернуться

8

Джоан Джетт – американская рок-певица, солистка групп The Runaways и The Blackhearts.

Вернуться

9

«Хайдрейт» – знаменитый гей-клуб в Чикаго.

Вернуться

10

«Менса» – крупнейшая и самая известная в мире организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта.

Вернуться

11

«Малёрт» – чикагский ликер, считается одним из самых отвратительных на вкус ликеров; «Ковал» – американский виски (бурбон).

Вернуться

12

Suicide Girls – американский эротический интернет-журнал по продвижению альтернативной красоты.

Вернуться

13

TED Talk – выступление на конференции TED (аббревиатура от англ. technology, entertainment, design; технологии, развлечения, дизайн) – американского частного некоммерческого фонда.

Вернуться

14

«Chain of Fools» («Череда дурочек») – песня Ареты Франклин 1967 г.

Вернуться