Мария Валерьева
Торговец отражений

Предупреждение

Все описанное в тексте является фантазией автора.

Все совпадения с реальными людьми и событиями – случайны. Города Ластвилль не существует, как и всех героев, описанных в книге.

Действия, совершаемые героями, не всегда являются правильными, и осуждаются автором.

Чрезмерное употребление алкоголя и курение вредит Вашему здоровью!

Часть первая. Синкретизм света и тьмы.

«Нет смятения более опустошительного, чем смятение неглубокой души».

«Великий Гэтсби»

Френсис Скотт Фицджеральд

I глава

«И легко же увядшей душе скрыться за маской декаданса. Так просто ей увидеть свое отражение рядом, в этом бесконечном коридоре кривых зеркал». Эта мысль родилась в стенах музея Ластвилля в ясный осенний день, но неизвестно, кому именно она принадлежала. Мысль затерялась среди рассеянных взглядов и бездумных рассуждений. Мысли стало тесно. Мысль исчезла.

В выставочном зале было на удивление шумно. Группа студентов факультета культурологии, заинтересованных в беседе друг с другом больше, чем в произведениях искусства, окружили диванчики в центре зала и старательно делали вид, что замерзшие на холстах истории так поразили их, что заставили усадить потяжелевшие от размышлений тела на мягкие сидения.

– Прошу, объясните мне хоть кто-то, почему нас сюда притащили! Нам что, в жизни тоски не хватает, еще и на занятиях на нее посылают смотреть? Лучше бы в библиотеку отправили, – простонал Осборн, пряча лицо в ладонях. Расслабленная спина согнута, руки на острых коленях, волосы закрывают лицо. Ему такая поза всегда казалась особенно драматичной.

– И что бы ты делал в библиотеке? Копался в пыли? Не помню, чтобы я тебя хоть раз видела с книгой, – усмехнулась Руби, сидевшая рядом с ним, но не строившая из себя пародию на ожившую статую. Прямая спина, уверенный взгляд, нога на ногу. Она иногда оглядывалась и посматривала на профессора.

– Во-первых, электронные книги удобнее, а во-вторых, в библиотеке я бы не копался в пыли. Я бы спал! Там на столе прилечь можно. А какие там диваны…

– А мне кажется, что лучше бы нас в выходной вообще отправили отдыхать. Будто у нас дел других нет. – Улыбнулась Грейс и пригладила взъерошенные волосы Осборна. Он чуть заметно улыбнулся.

– Оззи, а тебе разве не надо развивать насмотренность? Искусство же, музыка, живопись, все такое, – спросила Руби, надеясь, что невинная фраза могла обратиться в очередной, так нравившийся ей спор.

– Я знаю то, что должен знать, а что не знаю – могу узнать не по приказу, а сам! – сразу же ответил Осборн. На Руби он даже не взглянул.

Грейс многое бы отдала, чтобы послушать очередной спор – уже знала, кто выйдет победителем. Но в тот день Осборн устал после репетиции. Грейс не хотела, чтобы Руби беспокоила его больше необходимого.

– Ты хорошо изображаешь мыслителя, – сказала Грейс.

– Я не изображаю. Я он и есть, – ответил Осборн и улыбнулся.

– Скажи что-нибудь умное. – сказала Руби. – Вот, в чем смысл жизни?

Осборн ответил, не задумываясь:

– Отвечу тебе словами из песни Twisted Sister¹. Мчаться, чтобы жить, и жить, чтобы мчаться. Чтобы огонь внутри горел, понимаешь?

– Понимаю.

– Вот тебе и смысл.

Грейс пригладила волосы Осборна. Казалось, на мгновение. Но подушечки пальцев наслаждались мягкостью локонов так долго, что они нагрелись. Грейс отпустила. Лучше ей какое-то время подержать руки в карманах.

– А где все остальные? Уже ушли? – спросила опечалившаяся Руби. Спор ведь закончился, не успев начаться.

Грейс посмотрела в сторону Френсиса. Профессор в сером твидовом пиджаке никуда не делся, а все также стоял в дверях и восхищенным взглядом окидывал полотна, на которых в разных ипостасях изображалась смерть.

– Там другой зал еще есть. Здесь смерть на картинах, а там – в скульптуре. Но лучше не двигаться, может, профессор Френсис впадет в транс, а мы быстро сбежим.

– Быстро не получится, – сказала Руби.

– Получится, если захотеть. Иначе в центре зала появится новая смертельная инсталляция. – Голос Осборна был сонный, но зевать и показывать усталость парень не привык.

Грейс улыбнулась, но ничего не сказала. Очень хотелось выйти, подышать воздухом, но выйти из зала нельзя до тех пор, пока его не покинет профессор – таковы правила. А вдохновение профессора длилось куда дольше, чем у студентов. Он мог весь день рассматривать что угодно, хоть куст, хоть картину, и одинаково вдохновленно философствовать.

День стоял осенний, солнечный и жаркий. В зале было душно, и те студенты, которые решили не оставлять в гардеробах верхнюю одежду, ныли не только от скуки, но и от того, что по своей же воле стали ходячими теплицами. Прохладно было только Луису Клэму, который по снегу предпочитал бегать в кедах, а летом не снимал с головы шапочки, но он был скорее исключением из правил.

Всеобщую безмятежность и скуку нарушили шевеление и восклицания.

– О, глядите, кто явился! – прошептала Руби.

Грейс посмотрела в сторону выхода, где помимо безмятежного профессора появились новые люди. Трое в сером, от ступней до шеи, в мышиного цвета пальто. Казалось, они не замечали остальных студентов в зале. Освещенные ярким музейным светом, который даже румяных людей делал чуть бледными, студенты казались неупокоенными призраками замученных страдальцев, которые явились на выставку, посвященную смерти, только для того, чтобы среди десятка умерщвлений и костей найти свои.

– В том они были в черном, будто в любой момент на похороны вместо занятий пойти собирались, в этом – в сером, – сказала Руби. – В следующем, наверное, можно ждать Хантера совсем без одежды.

– Боже мой, даже представлять это не хочу! – воскликнул Осборн и потер глаза. – Ну все, теперь вид голого Джеймса Хантера будет сниться мне в кошмарах.

Грейс о чем-то долго думала, разглядывала остановившихся у большого полотна Брейгеля Старшего² студентов. Известные многим в университете, даже тем, кто их не видел ни разу и не знал по именам, но покрытые вуалью мрака и неизвестности, они привлекли к себе намного больше внимания, чем картина или скульптура.

– Слушайте… А вы их видели хотя бы на одной лекции в этом месяце? – спросила Руби, не отрываясь от всматривания в серое пятно, застывшее у картины. Оно же все еще не обратило на студентов вокруг никакого внимания.

Приятели задумались. Если бы профессор Френсис взглянул на них, не смог бы нарадоваться их мыслительному буйству. Лицо Осборна, вопреки его обычной веселости и расслабленности, стало таким одухотворенным, будто бы он осознал бессмысленность мира.

– Я их не видел.

– Разве ты был на лекциях? – сказала Руби. – По правде говоря, я их тоже не видела. А я ни одной не пропустила.

– Ты пропустила одну по литературе, когда вы уезжали с Шенноном. – Улыбнулась Грейс. – Но я их и там не видела.

– Странно… – промычал Осборн.

– Да что тут странного? Радоваться надо. Помнишь прошлый год? А позапрошлый? Профессор Френсис так расстроился, когда не выиграл у Лэмба в споре. Думали, что он уволится.

– Тебе разве не хочется увидеть плачущего Френсиса? – спросила Грейс.

– Мне неприятно видеть их, а до профессора мне нет никакого дела, – ответила Руби.

– Ну что с них взять, претенциозные интеллектуалы, – сказал Осборн, улыбнувшись.

– Скорее надутые позеры, а не претенциозные интеллектуалы. Не очень-то заметно, чтобы мозги помогали им в жизни.

– Руби, ты разве их знаешь, чтобы так говорить? – спросил Осборн.

– Да ладно тебе. А кто их вообще знает? – усмехнулась Руби и спрятала бьющееся сердце за скрещенными на груди руками.

– Ну вот. Интеллектуалы или позеры – какая разница. Нас же не трогают.

– Не трогают.

– И ты их не трогай.

Грейс в дискуссии не участвовала. Она не могла отвести взгляда от призраков. Так засмотрелась, что пропали звуки, люди вокруг, а остались только они, скрытые под плотными серыми тканями, своей тяжестью прижимавшие к земле. Большие пальто превращали разных по телосложению людей в копии друг друга, одинаковые в ширину и различавшиеся только в высоту, и то – почти незаметно. Пожалуй, обман зрения, сделанный с особым искусством. Грейс чуть заметно улыбнулась.

– А их не четверо разве было? – спросила она.

– Кажется четверо, – ответил Осборн, чуть подумав. – А сейчас что, трое?

– Да не оборачивайся ты! Пялится он. Да, сейчас трое. А на первом курсе их вообще было пятеро, – сказала Руби.

– Мельчают что-то, – хмыкнул Осборн, а потом припомнив, продолжил. – Наверное, четвертого постигла участь пятого. Как там мы читали? «Колесо судьбы вертится быстрее, чем… Чем что-то там, и те, кто еще вчера был вверху, сегодня повержены в прах³» . Или как-то не так. А, неважно. Вы поняли. Вот они выделывались, считали себя лучше других, а компания их с каждым годом все редеет, и смотреть на нее все жальче.

Руби долго смотрела на Осборна, и в глазах ее как искорки в калейдоскопе метались мысли.

– Оззи, как так вообще возможно? Один раз прочитать что-то и запомнить? Мы же «Дон Кихота» давно читали! – воскликнула она с плохо затаенным восхищением и завистью.

Осборн ничего не сказал. Даже не взглянул на Руби. Он только пожал плечами и аккуратно взял за руку Грейс.

– Молчишь? Не успокоишь свою подружку? Не спасешь парня от словесных войн?

Грейс молчала. Она все смотрела на тех, в серых робах, облепивших картину. Они подошли к полотну так близко, что картины Питера Брейгеля Старшего, скелетов и огня не рассмотреть за разноцветными головами. Сложно сказать, обсуждали ли они что-то или стояли молча. Лиц не рассмотреть. Но серому пятну определенно что-то нужно от картины, иначе бы каждая его составляющая не вдыхала ароматы масла. Казалось, один шаг – и все трое провалятся в картину. Запляшут скелеты, закричат люди, низвергнется земля, – а они так и будут стоять, наблюдая за тем, чтобы все шло так, как должно.

– Ничего… Кажется, профессор смотрит на часы! – чуть погодя ответила Грейс.

– Неужели?! – В унисон прошептали приятели и, кажется, все, кто услышал тихое замечание Грейс.

Профессор Френсис был предсказуем донельзя. После того как поправил шарф, как помотал головой, всего единожды взглянул на часы, он хрипло и, собрав все силы, громко объявил об окончании занятия. И только мертвый бы не услышал, как вздох облегчения пронесся от зала картин к залу скульптур.

Студенты радостно вскочили с диванов, и даже те, у кого еще остался запал рассматривать предметы искусства, развернулись на пятках и рванули к выходу. Только серая кучка все стояла.

Грейс прошла мимо, но не смогла отказать себе в любопытстве и взглянула на них еще раз. Их разделяло всего ничего, метр, не более. Протяни руку и коснись жесткой ткани тяжелого пальто. Холодное оно или теплое? Дорогой ли материал? А есть ли на пальто пуговицы?

Грейс смотрела на них. И в этот момент один из кучки, тот, что стоял в центре, обернулся и посмотрел на нее в ответ. В этом обжигающем тьмой взгляде Грейс прочла многое и поспешила прочь, к свету.

На улице подул прохладный ветер, но солнце, все еще жаловавшее старинный средневековый городок, светило ярко и мягко, обволакивая дома из темного кирпича лучами. Стоял приятный выходной день, жители никуда не спешили, прогуливались от магазина к магазину, а хлынувшие в безмятежность городка студенты, которые наконец вырвались на волю, облюбовали все открытые веранды ресторанчиков и баров. Вернутся поздно, скорее всего, получат выговор, но молодость слишком коротка, чтобы думать о замечаниях старост. Тем более хотя бы один из них тоже был не прочь повеселиться.

– Ну что, вы предаваться любовным страстям? – поинтересовалась староста, когда музей остался позади, и профессор, все еще задумчивый, наконец вышел на улицу и никак не мог их услышать.

– А это не твое дело, Руби! – Улыбнулся Осборн. – Но, думаю, до полуночи можешь не ждать.

– Ладно, если спросят, скажу, что вы заболели и лежите по кроваткам в своих комнатах. Как Шеннон… Если бы знала, что проторчу в музее до вечера, тоже осталась бы с ним!

– Ты к нему? – спросила Грейс.

– Конечно, не могу же я бросить скучающего парня с новым «плейстейшен» и сырной пиццей. Ну ладно, до завтра!

– До завтра. Хорошего вам вечера! – пожелала Грейс, а Осборн молча и лениво помахал.

Руби обернулась, улыбнулась и направилась к автобусной остановке, но стоило ей отойти от приятелей, как очередной однокурсник подошел к ней, чтобы замолвить словечко за свой отдых, прогул и несданное задание.

– Такими темпами мы вернемся в одно время. Хотя, я даже рад. Пусть прогуляется, ей полезно проветриться. Может, будет не такая надоедливая, – усмехнувшись, сказал Осборн и приобнял Грейс за талию. – Куда ты хотела сегодня сходить?

Она не успела и первого слова произнести, как внимание отвлекли. Серое пятно, будто специально выбравшее такой маршрут, чтобы стройным рядом, расправив поля пальто, вздымавшихся от быстрого шага, обогнуть их, прошмыгнуло к скверу, где над городом возвышался храм, и исчезло в тени деревьев.

– Не люблю я их. Не очень приятно, когда они рядом, – сказал Осборн.

– Почему?

– Предчувствие какое-то нехорошее. Какие-то они подозрительные и странные.

– Ну, Осборн. А как же «Бритва Оккама»⁴?

– Грейс, я же не люблю философию. Что там с ней?

– Ну как же. Смотри, сейчас у тебя два варианта. – Грейс улыбнулась. – Первый: эти студенты – масоны, последователи оккультизма, преступники, за которыми обязательно нужно следить. Второй: эти студенты – обычные молодые люди с плохим чувством стиля, которые просто прогуливают занятия. Что более вероятно?

Осборн обдумал слова девушки и тихо рассмеялся.

– Правильно ты говоришь. Что-то я заразился вездесущим любопытством Руби. Это она бы скорее переживала из-за такой чепухи, а не мы.

– Не переживай. Пусть сходят с ума со своим имиджем, главное, чтобы нас не трогали. – Улыбнулась Грейс и потянула парня в сторону букинистического магазина. Она помнила, что хозяин обещал оставить ей одну примечательную книгу.

То был очередной приятный октябрьский день в Ластвилле. Еще не вступившие в правление холода, тихая живая музыка, застенчиво встречающая то на главной площади, то в укромном уголке у питьевого фонтана, то у входа в театр, и смех, и разговоры обо всем, и аромат выпечки, ощутимый у каждой пекарни, и спокойствие, и уверенность в том, что завтрашний день будет такой же.

Но ни одно спокойствие не может длиться долго. Потонувшая в тепле и радости осень для нее – вечность. Горячая юношеская кровь только быстрее отогревает уснувшее помешательство. Бунт настанет, рано или поздно.

И новости, разлетевшиеся на следующее утро по всей округе, были ярким тому подтверждением.

II глава

Газеты еще не успели отдать в печать, а все уже знали, что некий мистер Уайтхед пропал, «пропал совершенно неожиданно, среди белого дня, из самого безопасного, тихого и спокойного городка Англии». Об исчезновении сообщила миссис Уайтхед, женщина, удостоившаяся первой полосы, которая после вечерней прогулки вернулась домой и не обнаружила мужа в привычном ему месте: на диване перед телевизором с бутылкой дешевого эля⁵. И только этого хватило, чтобы понять – мистер Уайтхед точно пропал. За двадцать пять лет совместной жизни он не изменял своей привычке. С чего бы ему начинать на двадцать шестой?

Полиция выполнила обязательства: приехала к дому миссис Уайтхед, успокоила надрывавшуюся от бесслезных рыданий женщину, осмотрела несколько комнат, захватила с собой то, что было похоже на улики, и покинула пригород Ластвилля, пообещав расследовать это дело как можно скорее. Начало расследования зафиксировали все издания Ластвилля.

Новости появились в десять пятнадцать, невообразимо поздно, если считаться с привычным информационным бегом, двигавшим прогресс человечества уже которое десятилетие. Студенты университета Ластвилля как раз спешили, на ходу допивая кофе из кафетерия, когда во всех беседах появилась небольшая статья о пропавшем, сопровождавшаяся фотографиями незнакомцев-Уайтхедов и их дома. Счастливых, улыбающихся и ставших дорогими для каждого жителя Уайтхедов.

Всех сплотили беседы об исчезнувшем человеке. Студент, даже тот, который совершенно не читал в новости, считал долгом поделиться мнением с каждым, кого встречал по дороге на занятия. На мощеных тропинках образовывались людские заторы.

У Ластвилля наконец появилось развлечение получше ярмарки на площади и живой музыки. Разговоры зажурчали как ручьи по весне. Ластвилль снова знаменит и очень надеялся на то, что преступление все-таки окажется громким. На следующее лето можно было бы пригласить музыкантов и сдать больше комнат туристам.

– И что теперь? Все будут галдеть, будто их самих украли, а не какого-то незнакомца, – сказала Руби и с недовольным лицом убрала в карман брюк смартфон.

– Это особенность человека – видеть себя на месте каждого обиженного и обманутого и оплакивать себя воображаемого, – ответил Осборн.

Руби отпила немного кофе, поправила кудрявые волосы, которые никогда не лохматились на ветру, и сказала:

– Как фальшиво все это. Сделали сенсацию, заставили работать полицию, шумиху развели. А он, может, с друзьями в пабе решил выпить эля.

– Тогда окажется, что он – мистер Оказия, а не Уайтхед. Представь только, ты уходишь с друзьями, никого не трогаешь, пьешь себе спокойно. Возвращаешься домой и тут бац – ты звезда всего города! А если в пабе темно и телефон валяется где-то на дне кармана, то, может, еще и округ, – сказал Осборн.

– Узнаем потом. Когда полиция соизволит заняться этим, тогда и узнаем, – заключила Грейс и посмотрела на лужайку, которая всегда казалась ей особенно живописной.

Есть все-таки испуганная изящность в простоте коротко подстриженной и уже блестевшей желтыми проплешинами травы в окружении старинных корпусов конца восемнадцатого века, ощетинившихся потемневшей от времени черепицей, облепившихся балкончиками и фигурными оконными выступами словно гнездами и увенчавшимися башенками смотрителей, где уже много лет молодые люди следят скорее за своими же ночными приключениями, а не за другими студентами.

– Да, точно. Потом узнаем. А сейчас лучше бы не опаздывать! – повторила Грейс, вдоволь налюбовавшись, взяла Осборна за руку и повела к третьему корпусу, стоявшему на холме словно замок, окруженный невидимым рвом, на занятие профессора Ливье.

На лекциях по английскому языку, будь то изучение особенностей грамматики древнеанглийского или обращение к современным изменениям в лексике, всегда не найти свободных мест. Профессор Ливье была любимицей студентов не только благодаря харизме, но и мягкому характеру. Она никогда не ругалась, не ленилась повторить и объяснить и ни разу не забыла пожелать ученикам доброго дня или утра. В тот день профессор Ливье вновь была приятнейшей из женщин: с расслабленной улыбкой она вошла в освещенный яркими лучами лекторий, поставила на край стола из темного дерева стаканчик кофе, купленного в центре, и поприветствовала студентов. Каждый отметил красоту ее голоса. Студенты сбились в большую кучу из глаз и голов, всех обращенных к статной женщине, ее светленькой голове и красивому новому костюму цвета кофе с молоком, который уже успели обсудить. И только четыре места на последнем ряду оставались пустыми. Грейс много раз оборачивалась, ожидала увидеть недовольные физиономии, но так ни разу и не встретилась с ними взглядом. Никого из серого пятна на занятии не объявилось.

Лекции, прочтенные приятным голосом, намного приятнее записывать, поэтому почти никто не отлынивал, а старательно печатал или стенографировал в тетради. Записывал и Осборн. Он всегда завершал абзац на минуту раньше остальных, потому что сокращал слова до пары букв. Умение запомнить аббревиатуры, по его словам, защищало от Альцгеймера. Это же отваживало всех желающих попользоваться чужими конспектами. Вкупе с неразборчивым почерком, рисунками на полях и кляксами лекции Осборна Грина были для остальных испачканными листами. Впрочем, он редко читал свои лекции. Руби же не могла позволить себе вольностей приятеля. Ей приходилось записывать каждое слово, и пусть она печатала, но даже это не спасало пальцы от болей по вечерам. Все-таки лекции профессора Ливье были полными не только по содержанию, но и объему.

Грейс писала, успевая зафиксировать каждое слово, сказанное профессором, но мысли летали где-то далеко. И даже когда к ней обращался Осборн, которому в перерывах, пока все дописывали, было скучно, она отвечала скорее механически и через пару секунд не могла уже вспомнить ни вопроса, ни своего ответа.

Лекция, казалось, закончилась быстрее, чем ожидалось. Студенты собрали вещи и направились к выходу. Очень им не хотелось идти на перерыв, чтобы потом, после нескольких часов отдыха, плестись на лекцию профессора Френсиса. Но деваться некуда.

Грейс оглядывалась. Что-то в общей картине лектория ей очень не нравилось. То ли свет не так падал, то ли оставленный кем-то на столе стаканчик покоя не давал, но что-то было не так. Но что именно – неясно.

Осборн о чем-то увлеченно рассказывал, а Грейс не слышала. Она думала.

– Грейс Хармон, постойте! – окликнули Грейс, когда она с Осборном уже подходила к дверям.

Она, мысленно выразив свое удовлетворение, остановилась, попросила Осборна встретить ее уже общежития, дождалась, пока все студенты покинут лекторий, и подошла к профессору ближе. Вблизи Жаклин Ливье была еще приятнее. Она выглядела лет на пятнадцать моложе, чем на самом деле.

– Хотела спросить, как продвигается твоя исследовательская деятельность, – поинтересовалась профессор Ливье, села на краешек стола, закинув ногу на ногу, отпила немного кофе и начала листать ежедневник.

Грейс следила за ее движениями как завороженная.

– Продвигается хорошо. Я уже написала первые страницы, расчертила основные направления исследования.

– Неужели? Так быстро? Что ж, я в тебе не сомневалась, но не думала, что ты так приятно удивишь. – Профессор очаровательно улыбнулась. – Тебе не нужна помощь?

– Нет, профессор Ливье, не нужна. Я справлюсь сама… – проговорила было Грейс, но вдруг оторвалась от разглядывания профессора и сказала. – Знаете, если только вы мне поможете найти одну книгу. Я искала в библиотеке, но мне сказали, что ее нет.

– Правда? В древней библиотеке университета нет какой-то книги? – Улыбнулась профессор Ливье.

– Может, она есть, но в архиве или отсеке для преподавателей. Меня туда не пустят.

– В архиве? – задумалась профессор. – Не думаю.

– Может, они отправили часть книг в библиотеку города?

– Вряд ли. Ластвилль слишком жадный до своих сокровищ.

– Как дракон, сидящий на золоте.

– Да, Грейс, так и есть. – Профессор Ливье сдержанно, но приятно посмеялась, а затем, чуть подумав, сказала: – Знаешь, а подожди меня здесь, мне все равно нужно заглянуть в библиотеку. Я посмотрю, где лежит книга. Напиши название в наш чат.

Грейс кивнула и отошла, пропуская преподавателя вперед. Профессор Ливье вновь улыбнулась ученице. Хотелось чаще чувствовать обещанный аромат успеха на конференции, да еще при том, что для апофеоза не стоило прилагать никаких усилий.

Стоило шагам профессора Ливье стихнуть, а Грейс отправить название какой-то старой книги в чат, она подошла к учительскому столу, открыла оставленный ежедневник на странице со списком курса и начала высматривать знакомые фамилии. Отыскать их было просто – ни Лэмб, ни Хантер, ни Грей, ни Сноу не посетили ни одной лекции Ливье. Раньше был еще и Джексон Брайт.

Когда профессор Ливье вернулась, Грейс уже сидела на крае парты первого ряда и читала захваченную утром из библиотеки книгу.

– Ты оказалась права, Грейс. Книга была убрана в архив еще пять лет назад. Ей так никто и не заинтересовался, – сказала профессор и погладила пыльную обложку книги аккуратной ладошкой. – Не понимаю только, зачем она тебе. У тебя же другая тема.

– Я пишу по аналогии, – сказала Грейс и убрала свою книгу в сумку.

– Даже так?

Грейс кивнула.

– Тебе стоит написать исследовательскую работу о том, как писать исследовательскую работу!

– Вряд ли это случится. – Улыбнулась Грейс. – Мои секреты умрут вместе со мной.

– И даже мне не расскажешь? – Улыбнулись ей в ответ.

– Не думаю, что могу давать вам советы. Вы все знаете лучше меня.

Профессор Ливье сделалась совершенно счастливой.

– В таком случае, я просто могу надеяться, что работа будет восхитительной и нас ждет успех на конференции?

– Безусловно. – Грейс устала улыбаться.

Грейс поблагодарила профессора за помощь, взяла ненужную книгу, бросила ее в сумку и вышла из лектория. Ливье, судя по растерянному лицу, явно что-то не договорила. Коридор, обитый пластинами из темного дерева, встретил Грейс тишиной. Занятия закончились, а это значило, что пора возвращаться к Осборну.

Дорога до общежитий пролегала по липовой аллее, где в жаркую погоду любили прогуливаться студенты, скрываясь от пекла в тени раскидистых деревьев. Осенью деревья искрились в солнечных лучах всеми оттенками золотого и алого. В такое время Грейс радовалась, что ей так легко слиться с красками окружающего мира. Зайти в аллею, чтобы волосы слились с оранжевым варевом листьев, надеть пальто из темно-коричневого драпа и ее уже не так просто заметить, если не приглядываться. Грейс шла по аллее, любовалась поэтическими красотами Ластвилля, придерживала шляпу, когда ту сдувал теплый октябрьский ветер, и слушала аудиокнигу в наушниках. Но даже текст, начитанный приятным голосом, не мог заглушить ее мыслей.

У общежития, утопавшем в золотистом сиянии окруживших его лип, кипела жизнь. Компания местных художников разложилась на полянке перед четвертым корпусом. Студенты достали альбомы для зарисовок. Каждый пытался запечатлеть отчаянную красоту увядающей природы как можно лучше. Чуть дальше, за столиками для пикника, устроились программисты из соседнего, стоявшего к их корпусу боком, общежития. Кто-то гулял, кто-то спешил домой. Приятная оживленность наполняла полянку. Грейс вытащила наушники, прислушалась. Среди пения птиц, разговоров студентов и шумов заселенного общежития она смогла уловить тихую мелодию акустической гитары. Грейс улыбнулась. Ее ждали.

Комната Осборна находилась на втором этаже, прямо над скатом крыши пристройки. Находившаяся в укромном уголке коридора, она всегда казалась Грейс настоящим убежищем от вездесущих студентов, которые постоянно проходили мимо ее комнаты, которой не посчастливилось оказаться рядом с лестницей. Она подошла к двери, на которой висела большая, написанная светящимися в темноте чернилами, надпись «Не зовите меня Оззи» с расплывчатыми, словно потекшая кровь буквами, и постучала. За музыкой, ставшей у двери громче, расслышала радостное «заходи».

Когда она зашла в комнату, не смогла по привычке распознать в темноте Осборна. Единственное окно задернуто, ни одного источника света. И только по восхитительной мелодии, раздававшейся с кровати, Грейс поняла, что Осборн играет на «Дэде», недавно сменившем струны.

Пока она шла до кровати на ощупь, Осборн успел посмеяться, дойти до окна, открыть шторы, откинуть створку, чтобы впустить в душную комнату немного свежего воздуха, и вернуться на прежнее место. Его стройное и высокое тело летало по комнате как подхваченный ветром лист. Грейс села на кровать рядом с ним, окинула взглядом одеяло, на котором, рядом с пепельницей, тетрадями и гитарой, лежала включенная электронная книга. Осборн готовился к вдохновению, явно не к какой-то лекции или семинару, и точно – не к философии. К лекции профессора Френсиса не готовился даже профессор Френсис.

– Я уже испугался, что Ливье тебя съела. – Улыбнулся Осборн и предложил девушке печенье, коробка которого валялась на полу. Она не могла отказаться.

– Скорее я ее съем, а не она меня.

Грейс съела печенье, сняла пальто и кардиган. В комнате Осборна всегда душно донельзя, но и красиво. Как и любой уважающий себя музыкант, Осборн прилагал все усилия, чтобы показать разнообразный музыкальный вкус. Весь потолок он оклеил постерами с изображениями рок-групп, в угол, около засохшего фикуса поставил купленный в магазине антиквариата дорогой виниловый проигрыватель, рядом, в ящик, стащенный из подворотни бакалеи, аккуратно положил пластинки, а под проигрыватель посадил маленького Оззи Осборна⁶ на троне, которого Грейс подарила ему на первую годовщину. По углам стояли инструменты, убранные в чехлы. На подоконнике засыхали цветы, которые пора было уже выбросить.

– Что от тебя хотела Ливье? Опять хотела загрузить заданиями? – спросил Осборн и закурил.

– Нет, она все еще волнуется за мою работу.

– За твою работу? – усмехнулся он.

– Или за нашу конференцию.

– Вашу конференцию? Да, ей нужно волноваться за это в первую очередь. Она хотя бы знает тему? На сцене она же просто потеряется.

– Да ладно тебе, ты преувеличиваешь.

– Она просто хорошо притворяется. Не думаю, что она такая умная, какой пытается показаться.

В знак согласия они съели по печенью с шоколадной крошкой. А потом, преисполненная нежности, Грейс, погладила Осборна по волосам. Была у нее эта привычка, которую старательно скрывала от посторонних. Слишком это интимный жест, слишком незащищенный. Но ничего поделать с собой Грейс не могла: слишком ей нравились волосы Осборна, мягкие и легкие. Раньше они были длинные, а в этом учебном году Грин отстриг их по плечи. Хотел даже покрасить, но вовремя передумал. Все-таки в университете музыкантов с волосами цвета спелой пшеницы не так много. В этом Осборн был особенный.

– Знаешь, ты мог бы стать классным профессором. Представь, приходишь на лекцию в своих любимых джинсах, в красной кожаной куртке с черепом на спине и футболке с любимой группой.

Осборн улыбнулся. В окружении разбросанных вещей, гитары и тетрадей с текстами будущих песен он показался Грейс олицетворением искусства.

– Если я стану профессором, тебе нужно будет беспокоиться по двум причинам. Первая, – Осборн поднял указательный палец, – все студенты будут сходить по мне с ума. Они завалят меня приглашениями на свидания на четырнадцатое февраля, подкараулят в подворотне, схватят и увезут к алтарю поклонения. Они разорвут меня на сувениры, Грейс, а тебе не оставят даже самого ценного.

– А вторая причина какая? – Улыбнулась Грейс.

– Следить, чтобы я не сошел с ума. Мне кажется, некоторые профессора немного не в своем уме, на некоторых жалко смотреть. Особенно на Френсиса.

Грейс потушила сигарету о дно пепельницы, поставила ее на пол и улеглась рядом с Осборном. Над кроватью был прилеплен огромный, чуть ли не в полный рост, плакат Мэрилина Мэнсона⁷.

Долго они лежали в тишине. Осборн, наверное, обдумывал слова новой песни. Он записал уже три для первого альбома, а в планах было не меньше пятнадцати. Их приятель Шеннон был другом для многих полезных в Ластвилле людей, и без проблем арендовал для Осборна студию звукозаписи, где тот бывал по несколько раз в неделю, иногда засиживаясь даже на всю ночь. Шеннон, конечно, надеялся, что Грин официально и навсегда пригласит его в группу, но Осборн чаще играл один. Названный в честь музыканта, он всегда мечтал стать больше Оззи. И после десятилетия, когда его пальцы не заживали, после сотен зазубренных композиций в комнате прежнего дома, после множества написанных и записанных песен, подумал, что у него получится. А Грейс, что бы ни говорили другие, не давала ему сомневаться.

– Хороший же пиар – смерть, – вдруг сказал Осборн. – Сразу тебя все вспоминают, начинают переживать. Вот только музыка не умрет. Никто из них не умрет. – Он обвел в воздухе каждого из музыкантов, смотревших на него с высока. – Они вечные. Мне кажется, этим музыка хороша – можно законсервировать себя, превратить в набор слов. Только боль и страхи придется проживать на сцене каждый раз заново. Никто не будет знать, о чем ты на самом деле поешь. А ты ведь знать будешь. Ты ведь помнишь, о чем ты писал каждую песню. А если о чем-то травмирующем? Что если о своем самом большом страхе?

– Какая-то кунсткамера для живых и пыточная для добровольцев.

– Да, тоже в последнее время об этом думаю.

Осборн покурил еще немного. Аккуратные губы то кривились, то улыбались.

– Неплохо было бы написать что-то такое, будто на надрыве, что-то завуалированное, лингвистически более разнообразное. Та моя песня хоть и хороша, но слишком простая.

– А какую хочешь ты? – Улыбнулась Грейс.

– Чего хочу я? – Он вдохновленно улыбнулся и потушил сигарету. – Я хочу, чтобы стихотворения рифмовались не звуками или окончаниями в словах. Я хочу чего-то… чего-то другого, понимаешь? Я не знаю, что именно, но чувствую, что нужно что-то другое. Меня могут не понять, но это не мои проблемы, да? Есть обычные песни. Кому пишутся эти песни, стихи? Людям? Люди же ничего не видят. Им нужно дословное, а они и в дословном не видят смысла.

– Думаешь, ты сможешь придумать что-то новое?

– Я знаю, что не придумаю. Все уже сказано. – Осборн закрыл глаза. – Но ведь смысл не в том, что сказать. Смысл в том, как сказать. Музыка ведь громче слов.

– Громче.

– Вот поэтому и надо думать дальше. Я ведь должен написать что-то особенное. Зачем писать обычное?

Вдохновленный Осборн достал из-под кровати банку газировки, откупорил в громким пшиком, сделал глоток, повернулся к Грейс, притянул ее к себе одним сильным движением и сжал в объятиях.

– Эй, у нас потом лекция профессора Френсиса! – засмеялась Грейс, не пытаясь даже увернуться от поцелуев Осборна. Аккуратно подстриженная короткая борода щекотала.

– Она через два часа. Мы успеем сбегать до его родины и обратно. – Улыбнулся Осборн и выпустил Грейс только для того, чтобы снять винтажную футболку с группой KISS.

– А где его родина? Я уже и забыла.

Грейс не могла отвести от Осборна взгляда. Все же он был невообразимо хорош собой.

– Не знаю. – Рассмеялся Грин, громко и мелодично. – Наверное, веке в восемнадцатом в какой-то канаве.

Пальцы Осборна, покрывшиеся толстыми корочками от постоянной игры на гитаре, обжигали. Волосы пахли кофе, сигаретами, фруктовой жвачкой и сахарной пудрой. Голос цепкими лапами проникал в голову Грейс и заполнял собой мысли.

Профессор Френсис может и подождать.

И все же они успели. Вышли из комнаты за пятнадцать минут до начала лекции, неспешно, лишь изредка переговаривались, наслаждаясь шумом шелеста листьев под ногами и, предоставляя им возможность высказаться, направлялись к корпусу. Солнце клонилось к закату, небо над казавшимся загадочным замком университетом было малиновое, а ветер все еще оставался теплым. Кожа остывала. Улыбки не сходили с лиц.

Настроение не смогла испортить даже лекция по философии.

Профессора Френсиса не любили не без причин, но явных причин нелюбви к нему никто назвать не мог. Бывает и такое, что человек кажется неприятным просто так. Таким человеком и был профессор Френсис. Невысокий и тощий как сушенная на солнце рыбешка, с рыбьими глазами и маленьким ртом-треугольничком, наряженный в мятый костюмчик-тройку как в газету, профессор Френсис был главной фигурой карикатур, рисовавшихся в подпольном студенческом журнале. Он знал об этом, но делал вид, что не догадывался. На его лекции ходило меньше половины студентов. Во-первых, не каждый записывался на его курс, а во-вторых – даже те, кто выбирал его, не могли выдержать столько часов трескучего разговора. Под конец занятия оставалось и того меньше.

Грейс зашла в класс. Внимание ее захватило проявившееся за последней партой пятно.

– Ничего себе. Лиза Грей явилась на лекцию. Мы куда-то улетели, Грейс? – прошептал вошедший следом Осборн.

Лиза Грей не обращала внимания на людей вокруг. Она медленно завязала короткие светлые волосики в хвост, подперла изможденное лицо тонкой рукой и что-то старательно принялась записывать, хотя лекция еще не началась. Все сидения вокруг Лизы Грей оставались пустыми. От нее, казалось, исходила удушающая энергетика.

– Нет, Осборн, мы на месте, – тихо ответила Грейс.

– Значит, завтра наступит конец света.

Грейс не стала перечить.

Руби пришла на занятие с новой прической. За перерыв она успела сбегать к какой-то подружке, которая до университетской учебы была парикмахершей. Шеннон явился тоже, как и всегда в кепке и огромной толстовке, в которой он чувствовал себя так же уютно, как и под одеялом. Стоило ему усесться рядом с Руби, как он прикрыл глаза и задремал.

Руби рассказывала какие-то сплетни, услышанные от подруги. Грейс слушала, но не слышала. Осборн даже не пытался.

Профессор Френсис пришел без опозданий. Даже если бы во всем мире исчез транспорт, он бы все равно успел приехать в университет после перерыва, который всегда проводил на окраине Ластвилля в любимом кафе, где подавали самые дешевые и вкусные, по его мнению, круассаны. Он поправил бы чуть задравшийся пиджачок, пригладил волосы и, неприятно и неловко улыбнувшись, уселся бы на стул и начал бы лекцию. Кофе ничуть не смягчило его голос. Он все оставался таким же неприятным и трескучим, словно говорил не человек, а разгоревшийся костер.

Грейс не слушала рассказов Френсиса. Курс философии она усвоила еще на первом году обучения, самостоятельно. Осборн составлял стихи для новой песни, иногда заглядывая в электронный словарь. Руби болтала с подружкой в чате. Шеннон спал. А мысли Грейс занимало другое. Никто не замечал, как на Грейс Хармон смотрела Лиза Грей.

III глава

Прошло уже несколько дней с тех пор, как пропал мистер Уайтхед, а никаких зацепок кроме забытых дома носового платка, портсигара, таблеток от повышенного давления и отчаянных уверений миссис Уайтхед найдено так и не было. Ластвилль, прежде обрадовавшийся, заскучал. Если бы он умел находиться в спячке, все оказалось бы иначе. Все бы просто забыли. Но Ластвилль не был обычным провинциальным городком с каменными маленькими домами, магазинами, ярмаркой, приезжавшей на выходные. Наоборот, обласканный посещениями студентов и туристов, наполненный многовековой историей, Ластвилль напитался гордостью и не понимал, почему ему уделяют так мало внимания. Любое происшествие он принимал за возможность стать чуть знаменитее, чем обычно. Но новости по делу Уайтхеда не спешили радовать Ластвилль. Ластвилль два дня грустил, проливал дожди и шумел ветрами. Потоки воды сливались с крыш и текли по брусчатке, деревья теряли золото и янтарь так быстро, что не успевали оплакивать их.

Но в один обыкновенный осенний день Ластвилль успокоился, предчувствовав перемены. Был выходной, и многие студенты поехали в город отдохнуть. Утомленные лекциями, семинарами и часами, проведенными в библиотеках и классных кабинетах, они спешили повеселиться в тот день так, чтобы хватило на всю предстоящую неделю.

Осборн и Грейс проснулись к полудню и отправились в Ластвилль после обеда. Лужи, стоявшие по обочинам дорог, в городе уже подсохли, от земли парило. Осборн выпрыгнул из прохладного автобуса и чуть было не задохнулся, когда ступил в город, где не работали кондиционеры на улице. В кожаном плаще, накинутом поверх красного в полоску свитера, в массивных ботинках и с тяжелой гитарой за спиной ему по жаре ходить некомфортно. Грейс вышла следом. Она, каким-то чудом всегда угадывавшая изменения погоды, оделась как раз для дневного пекла.

– Ты точно не хочешь пойти со мной? Я бы мог постелить тебе в уголке, посмотрела бы на то, какой замечательный и талантливый у тебя парень.

Грейс, вдохновленная хорошей погодой и красотой города, хитро ему улыбнулась. Он уже научился угадывать эту улыбку.

– Сегодня оставлю тебя Шеннону. Пусть он любуется, – сказала она.

– Он может с радостью полюбоваться на дверь, – фыркнул Осборн. – Пусть сочиняет свои скороговорки подальше.

– Скороговорки? – усмехнулась Грейс.

– Я не знаю, как назвать его песни. Слов много, я столько не спою. Мы как будто разным занимаемся. Он – чем-то другим, а я…

– Искусством?

– Не знаю. Но он точно больше стихосложение любит.

Грейс улыбнулась, кажется, самой себе, посмотрела по сторонам. Убедившись в том, что вокруг никого, взяла Осборна за руки и, в наслаждении моментом, положила голову ему на грудь. Сердце его билось неспокойно.

– Он понимает и завидует, вот и все.

– А я в этом виноват? – вздохнул Осборн.

Грейс посмотрела на него, на длинную шею, аккуратный подбородок, длинные, чуть завитые, ресницы, ровный нос. Нежно-оранжевое солнце светило над его головой, подсвечивало распушившиеся после душа волосы, и казалось, что Осборн вдруг превратился в само солнце.

– Все мы несем свое бремя. Тебя когда-то поймут, нужно просто подождать, – сказала Грейс и, оглядевшись и не увидев никого, кто мог бы заметить их, поцеловала Осборна в щеку. – Позвони мне, как освободишься. Если что, поезжай домой один.

– Я буду ждать тебя на остановке. – Улыбнулся успокоившийся Осборн и направился к студии, которая виднелась за углом цветочного магазина. Вскоре он скрылся за дверью, попрощавшись с Грейс еще одним верным взглядом.

Грейс вновь была предоставлена сама себе, пусть и на пятнадцать минут. Всю свободу она растратила на путь до кафе, в которое ее пригласила встретиться Руби.

У каждого в Ластвилле есть любимый сквер, дом или магазин. Не очень многолюдный город любит порядок, чтобы даже пара-тройка сотен человек были отлаженными винтиками в часах. Грейс дошла до своего места: небольшой площади, в центре которой величественно возвышался чумной столб⁸. У фонтана, установленного чуть поодаль, сидели люди и наслаждались прохладой. Там же был и главный музей города. Он, двухэтажный, украшенный лепниной и статуями, не вписывался в облик города: было в его мраморной помпезности что-то бунтарское. От музея мощеные дорожки уходили вниз, к переулкам, к небольшому пруду, в котором плавали лебеди, и дальше, по лабиринту улочек, к южному пригороду Ластвилля. По левую сторону от чумного столба звучали мелодиями кафе и магазины, населившие первые этажи двухэтажных домов. Дорожка, уплывавшая в тени кустов в правую сторону, вела к маленькому скверу, где в окружении библиотеки, школы и магазина сувениров, утопленный в оранжевое море листьев, стоял главный храм Ластвилля, остроконечной верхушкой поднимавшийся высоко над городом. Грейс любила этот сквер. Он казался ей самым живописным местом во всем городе.

Чуть постояв у чумного столба и насладившись ароматами пробудившегося в выходной день города, Грейс направилась к любимому кафе, которое было таковым лишь из-за того, что окнами выходило на сквер. Там всегда было тихо, прохладно и немноголюдно.

Грейс никогда не опаздывала. Она принципиально не соглашалась с тем, что у опоздания могут быть оправдания, и всегда приезжала минута в минуту. По Грейс можно было сверять часы. Но Руби так не думала и пришла через десять минут после того, как Грейс уже неторопливо сняла верхнюю одежду, заняла любимый столик в углу у окна, сделала заказ и полюбовалась золотисто-оранжевым сиянием, в котором Ластвилль казался сказкой.

Руби всегда извинялась за опоздания, но никогда не переставала опаздывать. И в этот раз она, скинув куртку и усевшись напротив, выпалила извинения и поскорее заказала себе кофе и сэндвич.

Руби долго приводила себя в порядок, говорила какие-то бессвязные вещи. Она была взмыленная, расстроенная, собранная и развалившаяся одновременно. Явно не спешила на встречу, но выглядела так, словно бежала со всех ног. Грейс знала и не тревожила ее до тех пор, пока Руби сама не решила ответить. Это случилось после того, как принесли заказ.

– Шеннон доведет меня! – первым делом сообщила Руби и вгрызлась в сэндвич с лососем.

– Это почему? – поинтересовалась Грейс и сделала глоток кофе.

– Будто бы причин мало! Послал же Господь парня! – воскликнула было Руби, но осеклась. – Или Осборн доведет! Или один, или другой! Или оба! – продолжила Руби и откусила еще кусочек сэндвича.

– А Осборн чем доведет? – спросила Грейс.

– Будто ты не знаешь!

– Не представляю.

– Своим эго раздутым, вот чем!

– Эго? – Грейс улыбнулась.

– Конечно! А чем еще?

– Не замечала за ним никаких происков эго.

– Не замечала? Да конечно ты не замечала! К тебе-то его эго не имеет отношения. Это он к другим как к дерьму относится! Боже, прости за такие слова!

Грейс спрятала улыбку.

– Ну, Руби, ты просто расстроена. Выпей кофе, поешь, успокойся.

– Расстроена?! Да я в ярости, Грейс! И не делай вид, что не понимаешь, о чем я!

– Я не очень понимаю.

– Ты все всегда понимаешь, не прикидывайся!

– На что ты намекаешь?

– Я даже не пытаюсь намекать! Я говорю прямо: человечность Осборна опустилась ниже Марианской впадины!

Руки Руби подрагивали от негодования. Она успокаивалась и вновь злилась, и даже глаза ее, казалось, сверкали от ненависти ко всему живому. Она знала, что должна объясниться, но не всегда могла подобрать нужные слова.

– Осборн не пускает Шеннона в студию, – начала Руби, чуть уняв злость.

– Как так не пускает?

– А вот так! Вообще, даже внутрь запрещает заходить, пока он там!

– Запрещает заходить? – удивилась Грейс.

– Да, вот запрещает! И все равно ему, что Шеннон тоже не последний человек, что у него деньги есть на студию и на все остальное, что у его родителей хоть какие-то связи могут быть! Ему будто бы все равно на то, что ему Шеннон дать может! Что его родители оплатить смогут! Захлопывает дверь перед его носом и все, он там, Шеннон – за дверью. Думаешь, это нормально?

– Я ничего не говорю. Я даже не знала об этом.

Руби взялась за чашку обеими руками, но так и не поднесла ее к губам. Пальцы ее дрожали.

– Боже, Грейс, прости, пожалуйста. Конечно, ты тут ни при чем. Я просто разнервничалась.

– Все хорошо. – Грейс улыбнулась. – Я все понимаю, тебе тяжело. – Она протянула руку и накрыла опустившуюся на стол ладонь Руби. – Успокойся и расскажи, как все было.

Руки Руби перестали трястись. Глаза прояснились, поволока злобы исчезла с карих сердцевин. Руби сделала глубокий вздох, тихий, театральный. Грейс специально не отпустила ее руки, пока Руби не заговорила.

– Минут пятнадцать назад я шла к Шеннону. Нужно было передать ему какую-то штуку для гитары. А тут подхожу и вот тебе – сюрприз. Он стоит на улице, злой, весь на нервах и как увидит, как закричит на меня! Его Осборн за дверь выставил и сказал, чтобы он еще и в магазин за энергетиком ему сбегал! Представляешь, Грейс? Ему наглости хватило еще из друга сделать посыльного!

Грейс поджала губы.

– Когда, говоришь, они разругались?

– Сегодня! Сейчас! Буквально минут десять назад! – воскликнула Руби.

Грейс отпила немного кофе. Значит, Руби все-таки спешила.

– Я даже не знала. Мы с ним с утра не виделись, – сказала Грейс и поставила чашку на блюдце. – Он говорил, что поедет в студию, но не сказал про Шеннона.

– Ну конечно он не сказал! Он даже за человека его, наверное, не считает. Великий и непонятый Осборн, пожалуйста, подтирайте ему задницу, чтобы он не пачкал руки, а то как же он коснется своей гитары! – пробурчала Руби. – Прости, тебе неприятно такое слышать о своем парне.

Грейс ничего не сказала по этому поводу.

– Руби, он считает Шеннона за человека. За друга.

– Не очень-то заметно, – буркнула Руби. – Он пришел, раздал указания, а потом указал на дверь. А кто студию нашел, Грейс? Кто купил вторую гитару? Друзьям разве можно врать? Сначала говорить, что будете вместе играть, концерты, записи и все такое, а потом вот, пожалуйста, дверь и пинок. Разве так друзья поступают?

– Друзья так не поступают, – согласилась Грейс.

Грейс взяла в руки чашку и сделала глоток кофе. Еще не до конца остывший, он оставался приятным и немного обжигал язык горечью. Грейс поняла, что поставила Руби в тупик. Осталась только прежняя Руби, благодарная, в меру громкая и достаточно рассудительная. Грейс знала, что произойдет следом, и неспешно потянулась за чашкой. Пока она не допьет, Руби не начнет разговор.

Грейс посмотрела на улицу за окном. И все же Ластвилль был очень красив.

Руби прикончила сэндвич быстрее, чем смогла понять, что больше не злится. Взмыленная, возбужденная от споров и переживаний, она казалась взмокшим под дождем воробьем, который в тепле грел перышки. Взгляд ее стал спокойным и немного расстроенным, будто бы Руби злилась на себя за то, что так быстро перестала ругаться.

Грейс вытерла отпечатки губной помады со стенки и отставила чашку в сторону, когда поняла, что Руби готова к новой стадии беседы.

– Может, поговоришь с ним? – спросила Руби, сминая в руках салфетку.

– С Осборном?

– Мне как-то неудобно просить… – продолжила Руби, поджав губы, – но ты же сама знаешь, какой он.

– Осборн?

– Конечно! Я понимаю, он крутой музыкант, ты говорила, что он очень хорошо играет, я слышала, как он играл чужие песни. Красиво, очень красиво. Наверное, свои у него тоже такие. Но Шеннон ведь хороший музыкант. Он просто отличный музыкант! Учился в консерватории, неплохо пишет, знает основы нотной грамоты или что там надо знать. Шеннон же не будет забирать его славу. У Шеннона деньги, связи. Он не хочет славы, ему бы просто играть себе на бас-гитаре где-то сзади, ему музыкой нравится заниматься. Просто быть там и все. Я же знаю, Грейс, я ведь его люблю… А Осборн и этого не разрешает.

Грейс слушала молча.

– Ему, может, нужно шоу какое-то, нужна тайна, никому не показывать песни, туман загадочности, я понимаю. Он шоумен, наверное, родился таким. Он меня и слушать не станет. Кто я для него? Да никто. А тебя он послушает. Он ведь к каждому твоему слову прислушивается. Он точно подумает. Хотя бы подумает… – сказала Руби и замолчала. Поняла, что уже сказала достаточно.

– Хорошо, я поговорю с ним, – сказала Грейс после недолгих раздумий.

Руби вспыхнула от счастья всего за мгновение.

– Спасибо, Грейс! Боже, ты настоящая подруга! Я даже не думала, что ты так легко согласишься! Я теперь хочу угостить тебя чем-то. Будешь шоколадное печенье? Здесь есть с шоколадной крошкой…

Грейс улыбнулась.

– Послушай, не надо. Во-первых, я не ем печенье с шоколадом, и, во-вторых, ты мне ничего не должна. Я всегда рада помочь, но не могу обещать, что он меня точно послушает.

– Да конечно, конечно! Я все понимаю. Мы ведь взрослые, как-никак, люди. Но если он даже задумается, уже будет отлично. А то он ведь и не думает.

Руби, наконец успокоившись, перевела разговор в другое русло. Долго она рассказывала о поездке к Шеннону домой, об их винодельне, забыв даже, что уже говорила об этом. А потом, когда вспомнила о том, что рассказывала о семье своего парня уже достаточно, переключилась на разговор о насущном.

– А ты не видела никого из психов на лекции? – спросила она и улыбнулась.

– Кого? – поинтересовалась Грейс.

– Ну, компанию Шелдона Лэмба. Этого, который здоровый такой, тощий, курчавый.

– Не помню.

– Сейчас, подожди. Вот, они! Этот Шелдон, Джеймс, Сабрина, Элизабет, Джексон. – Руби прочитала их имена из заметок в телефоне. – Джексон, правда, перевелся. Вот, еще в том году. Его уже давно на территории Ластвилля не видели. А остальные учатся. Ну, скорее числятся. Скоро их выгонят, наверное.

– Да, я, кажется, слышала их имена.

– А видела?

– Не видела.

– Точно?

– А почему ты спрашиваешь?

Руби не просто так звалась Руби. Рубин камень, в общем-то, красивый. Но он больше напоминает заледеневшую кровь, чем драгоценность. Также и с Руби. Она только на первый взгляд казалась обыкновенной красоткой. Все куда сложнее.

– Просто мне казалось, что ты тоже заинтересована в них.

– Я?

– Ну, да. Ты, – смутилась Руби.

– Мне нет до них никакого дела, – ровно ответила Грейс.

– Да как же? Сейчас все только о них и говорят.

– Ну, пусть говорят. Мне нет до них никакого дела, ты же знаешь, у меня сейчас много работы.

– А, точно, та исследовательская работа для международного конкурса Ливье?

– И для конференции в Лондоне. Я туда с ней поеду, если все получится.

– Ливье с тобой?

– Скорее это я поеду с ней, а не она со мной и моей работой.

Руби могла бы услышать звон, словно разлетевшийся по кафе от разорвавшейся струны, но не услышала.

– Да, это та еще задачка. Но знаешь, ты сможешь. Я как-то и не сомневаюсь в тебе, – по-доброму отмахнулась Руби и улыбнулась. – Хотя все-таки не могла не слышать о том, что говорят. Не верю. Ты все знаешь.

Грейс пожала плечами.

Руби сдалась.

– Если совсем начистоту, то мне нужно просто что-то решить с этими психованными. Скоро декан наш будет брызгать слюной из-за их прогулов. Когда-то с меня и спросят.

– Думаешь, до них дело есть кому-то дело? Вот декана, например, я как раз и не видела.

– Ему? Ему абсолютно нет. Он сейчас катается на лыжах где-то в Швейцарии и не думает даже о каком-то Лэмбе или Хантере. Но вот родителям этих психов явно не все равно будет, когда их исключат. И когда они поймут, что их детки провалились, явятся, будут скандалы закатывать, вот тогда спросят меня!

– Я ничего не знаю, Руби, правда. Даже не знаю, чем помочь, – сказала Грейс и, подперев щеку ладонью, отвернулась к окну.

На площади ветер подбирал с мощеной дорожки листья цвета янтаря и играл ими в персиковом свете дня. Прекрасное зрелище.

– Надо спросить у кого-то, что с ними, – подумав, сказала Руби.

– Но ты же сама говорила, что с ними же никто не общается.

– Точно, они же асоциальные еще. Свалились же проблемы мне на голову!

– Не переживай. – Грейс накрыла маленькую ладонь Руби своей, похлопала ее пару раз и убрала. – Может, спросить соседей по комнатам?

– Так в том-то и дело, Грейс, что нет соседей. Они не живут в общежитии. Я вообще не знаю, где они живут.

– Университет не располагает информацией о том, где живут его студенты?

– Ну, об обычных студентах Ластвилль знает больше, чем нужно. Но об этих… этих взяли будто бы с улицы.

Руби вдруг поставила сумку на колени и вытащила из нее большую папку. Вынула из нее файл, аккуратно раскрыла его и положила на стол листы. Личные дела.

– Откуда они у тебя? – удивилась Грейс.

– Староста я или нет? – Улыбнулась Руби. – Нашла, ну, вернее, позаимствовала. Никто же не увидит, если я вдруг зайду куда-то и возьму бумажек, да? У них камер там нет, вернее, их выключили, мне по секрету сказали, не говори никому! Будто бы мне просто нужно кое-что заполнить.

– Ты что-то такое на самом деле заполяешь?

– Секретарша там хорошая. Я попросила и сняла копии.

Грейс улыбнулась в ответ.

– Только вот толку от этих личных дел никакого, – продолжила Руби. – Вот, смотри мое. Все же расписано, все понятно. Вот, я родилась в такой-то семье. У семьи бизнес, живем вот тут, есть адрес. Видишь, как много написано? Все мои достижения, и учеба по обмену, и выигранные конкурсы, и олимпиады. Да тут ничего не скроется! А теперь смотри Лэмба.

Руби вытащила из середины полупустой листок с размазанной фотографией в углу, шлепнула им по столу и ткнула пальцем в пустые строки.

– Да, совсем кратко, – пробежав короткий текст наискосок, заключила Грейс.

– Вот именно. Смотри, у него даже в графе «родители» ничего не написано.

– Может, он сирота?

– Сирота? – усмехнулась Руби. – Тогда он бы здесь не учился. А если бы и учился, то на части бы разрывался, лишь бы всем понравиться. Ты хотя бы раз видела на улице человека, который бы учился на грантовые деньги или на деньги стипендии? Они не гуляют, а только учатся. А Шелдон? Его видели, может, человека два. Может, он задания какие-то делает, но он же не может не появляться совсем! Даже те, кто на Чивнинг⁹ , учатся. Даже те, кто просто платят, учатся. А этих, этих же выгонят!

– А остальные? Они должны ходить. Их видели только в музее? – спросила Грейс.

– Остальных? – Руби задумалась. – Кажется, Хантера как-то видели. Он приходил на какие-то семинары, сидел сзади, печатал что-то, а потом уходил раньше времени и исчезал куда-то. Хотя, может, это и не он был. Черт их знает, они же для всех как невидимки. Их, наверное, не все преподаватели в лицо не знают. А ты видела кого-то?

– Сейчас мне кажется, что одну все-таки видела, но не помню точно, кого именно. На семинаре недавно.

– Я тоже, мельком. Кажется, это та, которая самая высокая. Элизабет, кажется.

Руби допивала кофе. Грейс смотрела на пейзаж за окном и улыбалась.

– А почему вдруг всем так стала интересна эта компания? Если они никого не трогают, на глаза не попадаются. Почему всем так интересно? – спросила она, когда Руби вновь освободилась.

Рубиновые губы Руби растянулись в улыбке.

– Уайтхед пропал, помнишь?

– Такое сложно забыть, все говорят об этом, – хмыкнула Грейс. – Но они-то тут причем?

– Я почему-то думаю, что эти чокнутые тоже могли как-то в этом участвовать, – доложила Руби, продолжая улыбаться.

– На них указывают какие-то улики?

– Никаких. Улик вообще почти нет. Даже телефон этого Уайтхеда не могут выследить, он как сквозь землю провалился… Но что-то тут нечисто. Помнишь, в том году сгорела пристройка? Мне кажется, что это они виноваты.

– Почему? – спросила Грейс.

– Не знаю. Просто они слишком странные, чтобы быть адекватными.

– Но знаешь, насколько я помню, пристройка сгорела от того, что садовник решил устроить романтический ужин студентке, а потом подул ветер, опрокинул подсвечник, дом загорелся. Все в том году говорили, в газете писали. Садовника ведь даже привлекли к ответственности.

Руби задумалась, почесала подбородок.

– А, точно. Я помню, все еще смеялись с этого придурка. Но все равно не нравится мне эта компания. Странные они. Даже если они тут и не виноваты совсем, все равно ничего хорошего от них ждать не надо. Особенно мне.

– Потому что ты староста?

– Конечно! Я чувствую, что они мне гнилой букетик подкинут еще до конца года.

Грейс выждала подходящего момента, а потом сказала:

– Знаешь, Руби, иногда мне кажется, что нелюбовь к незнакомцам – это какой-то защитный механизм. Будто бы ненавидя кого-то неизвестного, защищаешь себя от такой же ненависти других. Какой-то обмен ненавистью получается. А зачем ненавидеть?

– Ненавидеть?

– Конечно. Они ведь даже ни с кем не общаются, их будто нет. Их даже никто не знает, а почему-то все равно умудряются ненавидеть. Странно это как-то, мне кажется. Не должно так быть.

– Это тебе, с философским умом, так кажется. – Улыбнулась Руби. – Другие так не думают… Хотя, знаешь, я ведь не ненавижу их. Мне вообще на них все равно. Я их не знаю даже, видела, может, пару раз. Просто не хочу себе проблем. Я и так староста. Проблема – мое второе имя. А они могут наградить меня еще, целым мешком.

Грейс улыбнулась в ответ и ушла в свои мысли. Руби перевела тему и рассказывала уже о проекте кафе, над которым работала вот уже вторую неделю. Грейс слушала вполуха, думала о своем.

И вдруг ее мысли потухли.

В сторону храма направлялось одно маленькое серое пятно.

Руби не заметила его. Слишком увлеченная разговором, она обращала внимание только на свое вдохновение. А Грейс взгляда не сводила с пальто, которое быстро, словно прячась от солнечного света, скрылось в оранжевом буйстве.

Думать долго не пришлось.

– Я, наверное, пойду. Надо сбегать в библиотеку и дописать статью, – сказала Грейс, взглянув на наручные часы, и улыбнулась.

Эту улыбку знали все и считали ее абсолютно приятной.

Руби тоже стала собираться. На этот день, как и любой другой, у нее были большие планы, которыми она делилась с Грейс до тех пор, пока их пути не разошлись у чумного столба.

Грейс дождалась, пока Руби скроется в переулках, спустилась по потемневшей от времени и влаги лестнице и исчезла в оранжевом блеске листьев. Неспешно она дошла до библиотеки, не успела даже вдохнуть аромата затхлости, как повернула и забежала в дверь храма следом за пожилым человеком, который, заметив ее, любезно пропустил вперед. Грейс улыбнулась ему. Ей нравились вежливые люди.

Главный храм Ластвилля не поражал убранством или размерами, но было в нем что-то приятное. Жемчужное сияние главного зала ослепляло прихожан безупречностью, а разноцветные витражи, искрившиеся на солнце и отбрасывавшие на стены фигурные отблески, дарили ощущение Его присутствия. Орган молчал. Не время его звездного часа.

Грейс не пришлось долго вглядываться. Ее она заметила почти сразу.

В дальнем углу зала, чуть повернувшись, на одной из лавочек, сидела Сабрина Сноу. Мышиного цвета голова почти сливалась с пальто. Тонкая и короткая шея скрывалась за воротником, и казалось, что голова пришита прямо к нему. Сабрина складывала руки в молитвенном жесте и шептала тихо-тихо, даже в могильном безмолвии нельзя было разобрать ее голоса, и ветер за стенами храма казался громче. Помимо нее и пожилого мужчины, который, пройдя мимо Грейс, уселся в уголок, достал из портфеля маленький молитвенник и углубился в чтение, никого в храме не было. Грейс поняла, кого не хватало. Священника Кристофера нигде не видно. Странно, что ушел так рано.

Грейс села на последний ряд. Она, не причислявшая себя к рядам верующих, любила приходить в храмы. Что-то захватывающее чудилось в истинно верующих людях. В силе, с которой они обращали молитвы к небу, виделась сила всего человечества, находившего в себе мужество и смелость подниматься с колен каждый раз, когда само понятие человечности вставало под вопрос. Было в этом что-то необыкновенное.

Грейс не занималась ничем. Не думала, не мечтала. Она сидела и смотрела по сторонам, не вглядываясь ни во что. Каждую скамейку храма она знала наизусть, каждую царапинку на спинках выучила прикосновениями, и даже расписание мероприятий храма лежало у нее в верхнем ящике стола.

Храмом овладевало спокойствие. В нем царствовала тишина.

Время там текло не как везде. Минуты превращались в часы, часы – в минуты, и сколько бы человек ни просидел в храме, все равно ему казалось что прошлом слишком мало. Он заманивал спокойствием и вечностью, которой так не хватало скоротечным людям.

Сабрина ушла раньше Грейс. Сложно сказать, сколько они просидели вместе. Сабрина быстро поднялась, подобрала пальто, которое, стоило ему лишь немного сползти по плечам, уже касалось пола, и покинула храм, ни разу не взглянув по сторонам. Казалось, что она спасалась с тонувшего корабля как самая настоящая мышь или крыса. Показалось, что еле уловимый запах опавшей листвы пронесся мимо Грейс. Но она не зацепилась за него.

Грейс посидела еще немного. В звенящей тишине чудилось ей чье-то присутствие. Ни одной мысли потом ей не вспомнилось.

Грейс вышла из храма, когда на городок уже легли сумерки. Солнце пропадало рано, раньше, чем везде. Это знали в Ластвилле все, но никто не мог понять почему. На улицах зажигались фонари, и округа тонула в желтом свете. Грейс улыбалась. На душе было удивительно спокойно.

Девушка прогулялась по главной улочке, зашла в несколько магазинов, чтобы скоротать время, купила пачку любимого печенья Осборна и направилась к остановке на холме. Безмятежный Ластвилль, еще днем звучавший десятками голосов, медленно погружался в дремоту. Грейс дошла до дома из серого камня, где находилась звукозаписывающая студия, постучала. В свете желтого фонарного света она простояла недолго. Всего через минуту дверь открыл готовый к поездке домой Осборн.

– А я почему-то так и подумал, что это ты, а не Руби, – сказал он, улыбнулся и притянул Грейс к себе.

В его объятиях весь мир показался ей прекраснее.

– А Руби успела забежать к вам?

– Не просто забежать, а учинить настоящий скандал! – рассмеялся Осборн, запер дверь на ключ и повел Грейс к остановке. – Представляешь, оказывается, что я должен помогать Шеннону с музыкальной карьерой. Видите ли, он помог мне арендовать студию.

– Будто бы он один за нее платит.

– Вот именно! А еще, будто бы от этой помощи Шеннон стал креативным. Понимаешь, когда он говорит, что может импровизировать, то просто берет – и играет песню какой-то группы. Надеется, наверное, что я ее не узнаю. За какого идиота он меня держит?

Они шли немного в тишине, наслаждаясь обществом друг друга, а потом Осборн сказал, усмехнувшись:

– Знаешь, а я даже не буду против, если она будет приходить. Пусть скандалит. Ей для счастья, наверное, большего и не надо. Хобби у нее такое, единственная радость в жизни.

– Наверное, – согласилась Грейс и улыбнулась. – Но пусть все-таки тебе никто не мешает работать.

Осборн улыбнулся и сжал руку Грейс сильнее. Она тоже не смогла сдержать улыбки.

Осборн остановился под фонарем у цветочного магазина. Уставший, но счастливый, чуть растрепанный, но одетый с иголочки, пусть и не изменявший своему расхлябанному шику, он вновь восхитил Грейс.

– Почему таких, как мы с тобой, в мире так мало? – прошептал он и улыбнулся.

Грейс долго подбирала слова.

– Потому что нас и не должно быть много, Осборн. Нас двое и этого достаточно, – сказала она, улыбнулась и потянула его к остановке. Грин не сопротивлялся.

Они шли к остановке, Осборн без конца кашлял.

– Что-то дыхалка моя уже подустала, уже и три песни подряд спеть сложно, – усмехнулся он. – Надо бы мне бросать курить. А то так и до рака легких недалеко. Что думаешь?

– Думаю, тебе нужно беречь себя, – сказала Грейс и сжала ладонь Обсорна в своей. – Я могу спрятать твои сигареты, чтобы ты их не нашел.

– Я был бы признателен, – сказал Осборн и рассмеялся. – Только не прячь их, как прятала моя мама. В самом видном месте я их обязательно найду.

Уже в пустом автобусе в дороге до университета, Осборн, вольно раскинувшийся на последнем сидении и закинувший ногу на спинку сидения перед собой, вдруг перестал есть печенье и рассмеялся.

– Кстати о бестолковости Руби. Представляешь, она до сих пор зовет меня Оззи!

– Наверное, не успела прочитать плакат на твоей двери.

– Как она прочитает? Будто она когда-то была в моей комнате или хотя бы рядом с ней.

Грейс улыбнулась.

– Но я ведь говорил ей, чтобы она звала меня по имени. Много раз говорил, а ей все равно!

– Хочешь, чтобы я сказала ей прекратить?

Осборн улыбнулся ей, положил руку на плечо, притянул к себе и прошептал на ухо:

– Знаешь, почему в мире нет таких, как мы? Потому что без нас Ластвилль сойдет с ума.

– Хочешь сказать, что мы лучшие? – прошептала Грейс в ответ.

Осборн выразил свое согласие поцелуем. А потом, в приятной прохладе их комнаты, под пристальным надзором десятка легенд прошлого и настоящего, еще десятки обжигающих раз.

IV глава

Осборн благополучно просыпал первые занятия. Завернувшийся в черное одеяло и улыбавшийся во сне, он грелся в лучах солнца. Осборну, наверное, снилось что-то о всемирной славе, криках обезумевшей от любви и ненависти толпы, кучах белья, писем, плюшевых медведей, ножей и бутылок, брошенных на сцену, и смерти в двадцать семь.

Грейс проснулась с первыми лучами, сидела на подоконнике в футболке Осборна и пила кофе, банку которого нашла под кроватью вместе с маленьким чайником. Кофе горький и чуть сладкий, не очень вкусный, но Грейс пила, не обращая внимания на вкус, ведь когда посмотришь на Осборна, все, даже самое мерзкое, сразу становится чуть лучше. Долго она наблюдала за потоками студентов, спешивших на занятия в лучах мягкого октябрьского солнца, и наслаждалась ощущением свободы. Грейс подозревала, что ни один студент университета Ластвилля не мог похвастаться таким спокойствием. Всех занимали либо тусовки по пятницам, либо учебой, либо бессмысленным бездельем. В воскресенье все студенты перемещались в город, а университет отдыхал. Грейс же была свободна от всех.

В жилом здании кампуса тихо. Пустовали коридоры, похожие на улей, с разрисованными, оклеенными и обтертыми дверьми. Все разбежались по делам, на поляне перед корпусом не было ни одного студента, и только оставленные в тени дерева мольберты, на которых брызгами отражались тени листьев, могли напомнить о жизни, еще несколько часов назад шуршавшей листьями вокруг. Ветра не было. Ничей голос не мог нарушить спокойствия последней комнаты в коридоре второго этажа. Казалось, весь мир наконец вымер, чтобы дать им возможность вдоволь насытиться голосами друг друга.

Грейс сделала глоток. Поморщилась. Посмотрела на Осборна. Улыбнулась.

Редко хотелось вспоминать былое, но когда в памяти всплывали образы того, как Грейс провела прошлый год, не могла не улыбаться. Ей виделись дни, занятые любованием красивым лицом, и ночи, иногда вздымавшие огонь к небесам как во время древнего ритуала, а иногда тлеющие угольками, которые оставляли на спине невидимые ожоги. В каждом счастливом воспоминании виделись Грейс серые глаза, большие и миндалевидные. Их теплый и детский взгляд, так редко становившийся хоть немного хитрым или притворным, зимними днями заменял солнце.

Осборн прекрасен в юной красоте, уже нарядившейся в самые красивые, еще не опаленные пылью, перья. Его юность не знала критики и ограничений. Его юность не омрачена запретами и обязательствами. Его юность была прозрачной свободой, и он думал о себе так, как хотел думать.

Вдохновленная мыслями, Грейс отставила в сторону недопитый кофе и, будто на уровне необходимости, почувствовала, что нельзя не любоваться Осборном. Ей нравились пшеничные волосы, хаотично разбросанные по подушке, вдохновленная ночным весельем улыбка, которая не сходила с лица, длинные руки, раскинутые в стороны, худая шея с синими прожилками вен, тонкое и жилистое, слегка худощавое тело. На фоне черного постельного белья он почти светился.

Когда Осборн ворочался, Грейс подходила и поправляла одеяло. Знала, насколько он боится холода, и всегда следила, чтобы каждый кусочек тела был укрыт. Когда начинал тихо говорить во сне, рассказывая то, что никогда бы не сказал при свете дня, запоминала каждое его слово. У Осборна не было секретов перед Грейс. Но ночной Осборн был ее секретом.

Грейс успела выпить две чашки кофе, позавтракать шоколадным печеньем, почитать и даже перебрать виниловые пластинки, прежде чем на кровати послышалась тихая возня. Осборн проснулся нехотя, он всегда так просыпался. Если бы время дня можно было приписать человеку, то Осборн несомненно был бы ночью. В темноте он чувствовал себя дома.

– Мы ведь проспали, да? – спросил он, щурясь от яркого солнечного света. Осборн уже улыбался.

– Проспал ты, а я просто осталась за компанию. – Улыбнулась Грейс и аккуратно бросила Осборну штаны, которые утром нашла на комоде у двери. – Мы можем не ходить на историю сегодня.

Осборн попытался встать, но завалился на подушки. Усмехнулся сам себе, потер глаза и, собравшись силами, наконец поднялся.

– А почему? Что мы такого сделали?

– Ты правда не помнишь?

– Совсем, – признался Осборн и стряхнул пыль со штанов.

– А как же тот фокус с переведенным латинским текстом?

– Тот фокус с переведенным латинским текстом? А, тот?

– Не же зря мы потели три ночи над словарями, все уже сдали.

– Разве мы потели над текстом? – хмыкнул Осборн.

Грейс чуть помолчала, а потом залилась смехом и даже присела на подоконник. Глупенький и наивный Осборн. Иногда верит всему, что ему скажут.

Осборн натянул джинсы, пригладил волосы ладонью и подошел к окну. Сел рядом на подоконник, обнял Грейс, поцеловал ее в макушку и спросил хриплым после сна голосом:

– А который вообще час? Что-то никого и на улице нет, и не слышно ничего. Все уже умерли? Конец света случился, а я так крепко спал, что пропустил его?

Грейс посмотрела в серые глаза, которые утром казались голубыми, и улыбнулась. И все-таки Осборн не всегда мог наслаждаться тишиной.

– Я бы разбудила тебя, не пропустили бы.

Осборн потянулся за чашкой Грейс. Кофе она так и не допила.

– Сейчас часов одиннадцать. Может, полдень. Я не смотрю на часы, – сказала Грейс.

– Полдень? Хах, еще чуть-чуть, и я бы проспал репетицию!

Осборн устраивал репетиции сам себе и составлял расписания, сверяясь со своими выдуманными делами. Это его дисциплинировало.

– Съездишь со мной? Я не смогу вынести еще хоть немного болтовни Шеннона.

– Это же твой друг.

Осборн прищурился, будто бы желая высмотреть в ней хоть каплю серьезности, а потом рассмеялся, не заметив ничего, кроме затаенной шутливости в глазах напротив.

– И все-таки у тебя отличное чувство юмора!

Грейс улыбнулась.

– Ладно, схожу на репетицию. Если только не выставишь за дверь.

– Тебя? Ни за что. А вот Шеннону придется прогуляться до ближайшей булочной. Я ужасно голоден.

Когда они приехали к студии звукозаписи, наступило уже время обеда. Они спешили, но все равно успели опоздать. Долго собирался Осборн, который вдруг растерял все рабочие джинсы и очень не хотел идти в обычных. Они не вдохновляли, в них он просто не мог рождать шедевры.

Грейс успела прочитать несколько новостных статей из Ластвилля, пока ждала. Осборн ходил из угла в угол, выискивал нужную футболку, а потом, когда наконец находил, снимал ее и бросал в сторону. Грейс смотрела на него и улыбалась. Даже была рада такому отчаянному поклонению стилю. За десять минут успела узнать все, что требовалось.

Студия в тот час уже стояла в тени. Никто не подходил к дому близко, хотя все лавочки на соседней улочке уже были заняты. Ластвилль, вдали уже звучавший какофонией разговоров и музыки, вдруг почувствовал, что наступало особое время, и притих. Осборну Грину казалось, что весь мир боялся его потревожить.

Но как только они поднялись по порожкам и оказались у двери, Осборн остановился. Прежде улыбавшийся самодовольно, он в миг растерялся.

Запах. Из студии неприятно пахло. Чем-то жженым.

– Что-то мне сегодня не очень хочется репетировать, – пробубнил Осборн и сделал шаг назад.

Грейс посмотрела на его руки, сжимавшие лямки чехла для гитары. Они даже побелели.

– Почему?

Осборн закусил губу, будто бы задумался, хотя в глазах его не было ни единой мысли.

– Да как-то… не вдохновляется мне.

– Все получится. Не зря же сегодня мы пришли вдвоем. – Грейс улыбнулась.

Осборн бы успокоился для себя, но не мог. Испуганным быть проще, сильным – сложнее.

– Заходить ведь? – прошептал Осборн, обращаясь не к Грейс и не к себе. И, получив немой ответ, распахнул древнюю, с приделанной к ней фигурной колотушкой, дверь.

Внутри старого здания все было новым: и диваны, купленные специально для того, чтобы радовать глаз Осборна, и искусственные цветы, самых дорогих сердцу Осборна видов, и холодильник с газировкой и кофе в банках, без которых не мог существовать, и плакаты, чьи глаза давали ему ощущение наставничества. Все, за исключением кепки Шеннона, которая, видавшая виды, уже второй год доживала последние дни на голове хозяина.

– Эй, а я уже думал, что тебя похитили, как того мужика! А я тут уже гитары настроил нам! – воскликнул Шеннон, когда увидел Осборна.

Грейс просмотрела его быстро. Шеннон был легок, даже очевиден. Старая кепка, куртка, похожая на винтажную, протертые джинсы, почти как у Осборна, но сидевшие плохо. Улыбка, которую попытался показать безмятежной и счастливой.

Веселый настрой Шеннона быстро исчез, стоило ему увидеть лицо приятеля. Осборн изменился с первым шагом по холодном дощатому полу. Лицо его сделалось безупречной непроницаемой маской.

– Я не мог не приехать на свою репетицию, – сухо ответил Осборн.

Уровень взаимопонимания между ними был настолько высок, что Шеннон, позволив себе лишь на мгновение потухнуть, неумело воспрял духом и спокойно, ничуть не подав вида, спросил:

– Мы опять вместе не работаем?

– А мы работали вместе? В последний раз ты принес новую «демку¹⁰» в прошлом году, – сказал Осборн и зажмурился. – Ты принес что-то сейчас? Стихи, может, музыку новую? Или в тот раз?

Шеннон хрустнул костяшками пальцев, посмотрел на Грейс, но получил от нее только ничего не выражавшую улыбочку.

– Ладно. Тогда я не мешаю? А, мешаю? Не буду мешать. Да, хорошо, я не мешаю. Пойду. Пойду я. Иду.

Осборн остановил его уже у двери.

– Сходишь в булочную? – спросил он, не сдвинувшись с места. Тихо, но так, что услышали все.

Шеннон, все еще надеявшийся на волшебное свойство услужливости, быстро ушел, забрав с собой и запах суеты, которую Осборн так не любил в работе. Спешка пока ему чужда. У него еще почти пять лет в запасе.

В одиночестве Осборн наконец освободился. Стянул куртку, дрожащими руками повесил ее на спинку дивана. Глаза с беспокойством оглядывали зал ожидания и со страхом смотрели на лестницу, ведущую наверх. Он сжал в руке лямку чехла, висевшего за спиной, рвано вздохнул.

– Пора. Нечего заставлять ее ждать, – прошептал Осборн и посмотрел на Грейс.

Она улыбнулась. Так, как того требовала ситуация. Как всегда – безошибочно.

Они медленно, словно с трудом поднимая ноги, поднялись по лестнице. Осборн шел так, словно каждый шаг мог стать последним. Грейс шла следом.

В студии было прохладно, пахло табаком и страхом.

«Искусства надо бояться, Грейс. Настоящее творчество – это страх. Страх перед тем, что ты не выложишься на полную, страх, что когда-то ты рассыпешься и больше не сможешь ничего сделать. Творчество – это страх, а искусство – вечная могила с помпезным памятником на земле», – говорил Осборн когда-то. Грейс фраза казалась неплохой. Быть может, ее даже можно поместить в роман, чтобы еще кто-то мог восхититься.

Студия дышала морозом. Жара, по мнению Осборна, убивала настрой. Сначала в студии выключился свет. Шторы, скрывавшие в большой и полупустой комнате почти все солнечные лучи, так и не распахнули. Студия погрузилась в полумрак. Единственный источник света, солнечный луч, пробивавшийся через не запахнутую до конца занавеску, освещал центр комнаты. Сцена.

Осборн подошел к столу с аппаратурой, нехотя щелкнул пару кнопок и начал запись тишины. Затем снял со спины гитару и аккуратно положил ее на пол, в центр освещенной комнаты. В своей записной книге он называл это «светом истины». Расстегивание чехла считалось интимным занятием. В тишине звук расстегивающейся молнии показался оглушительным. У Грейс по спине пробежали мурашки. Она понимала – не будь Осборн настолько красив, все стало бы иначе. Восхищение бы не пробудилось, не будь он так хорош. Но, к счастью, всем рок-звездам везло. Все они были красивы.

Гитара Осборна была эксклюзивной, и никому, кроме Грейс, так не удалось узнать, кто именно ее изготовил. Осборн выбирал и материал, и струны, и каждый шаг в создании гитары контролировал. В музыке, говорил он, только в ней есть свобода, но чтобы ее выпустить, нужен хороший инструмент, личный. Гитара стала такой только после того, как Осборн ее разрисовал.

Грейс вспоминала ночи, в которые Осборн творил. Стоило ей посмотреть на десятки лиц и фигур, которые изобразил он на черном корпусе, и закрыть глаза, как отчетливо видела, как Осборн склонялся над гитарой с кистью и палитрой, как сжимал в зубах еще одну кисть и как рука самозабвенно вырисовывала символичные лица музыкантов, черепа, морды демонов и сюжеты на корпусе черной гитары. В те ночи Грейс видела, как рождался инструмент, которому предстояло творить историю одного человека.

Когда гитара высвободилась, дышать стало легче. Осборн положил на пол тетрадь с написанными текстами рядом с гитарой, а сам отошел во тьму. Сбросил футболку. Пошарил руками по полу. Послышался тихий звон. Стук. Пшикнула банка с газировкой. Осборн сделал глоток. Сделал глубокий вдох. Выдох. Закрыл глаза.

Пальцы его разжались быстро. Банка со звоном упала на пол, завалилась, энергетик растекся липкой лужей по полу. Аппаратура записывала. Каждый громкий вздох на переслушивании покажется Осборну музыкой, а звон ударившейся о пол банки – симфонией.

Чуть постояв на месте, то сжимая, то разжимая пальцы, он, тихонько напевая новую песню, стал ходить по комнате по кругу, топая в такт словам, и жестикулировал, пытаясь поймать мысль, уловить в невидимых простому человеческому глазу нотные линии, ухватиться за витавшие в невесомости Космоса музыкальные истины. Грейс стояла в углу, вжавшись в холодную стену, и наблюдала. В песне почти не было слов, только музыка звуков.

Казалось, что глаза Осборна в темноте зажигаются. Как хищник он крался, обходил гитару с разложенным рядом текстом, словно осматривал желанную добычу. Когда Осборн подходил ближе к свету, и луч касался его светившейся во тьме белым кожи, Грейс и вовсе переставала дышать. Он был красив, казалось, что от его тела, а не от солнца, исходил свет. Ритуал Осборна мог длиться несколько минут, а мог продолжаться часами. Иногда он оставался в студии на ночь и играл, кусал губы, выплевывал слова и творил, творил до тех пор, пока не падал на пол без сил.

Вдруг Осборн, зацепившись за мысль, замолчал, остановился, закрыл глаза и обхватил голову руками. Мысли редко грызли его. Он не привык, но Грейс понимала, как ему тяжело. Когда-то тоже не могла привыкнуть к боли.

Когда к нему наконец пришло озарение, Осборн сел на пол и заиграл. Его длинные пальцы перебирали струны, зажимали аккорды один за другим, прыгая с лада на лад, а Осборн, казалось, исчез. В центре круга света он уже не казался человеком. Он был Музыкой, игравшей лебединую песню, и Грейс, пока слушала ее, словно и не дышала. Осборн почти не пел. Редко произносил написанный им в озарении текст, но когда тонкие его губы, покрытые еще незажившими от укусов корочками, раскрывались, хриплый голос, казалось, Грейс хотелось, чтобы он не смолкал. Снова, не делая переходов, парень играл одну и ту же песню раз за разом, погружаясь уже не просто в транс мыслителя и творца. Играли глаза Осборна, блестевшие сумасшествием, играли его губы, растянутые в улыбке наслаждения, играли волосы, казавшиеся в свете облаком, играл каждый мускул на худощавом теле, сужаясь, вытягиваясь в струну за струной, предоставляя музыке все новые территории для игры.

Он был красив, до уродства прекрасен в собственной фантазии.

Грейс не знала, сколько он играл, но когда музыка закончилась, закончился и Осборн. В истощении он почти упал, успев только выставить вытянувшуюся в струну за музыкальную сессию руку, и повалиться на спину, ударившись о холодный пол. Гитара, изрисованная десятками символов, отражала свет и сияла. Лицо Осборна было бледное и покрытое каплями пота.

Грейс включила свет, завершила запись на аппаратуре. Оказалось, что транс Осборна длился почти час, а пролетел как мгновение. Безмолвно Осборн попросил Грейс передать ему новую банку энергетика. Сделав пару глотков, дрожащим голосом он сказал:

– Кажется, сегодня я сделал все, что мог.

– Ты сможешь еще лучше, – успокоила его Грейс и улыбнулась. Так, чтобы он не понял.

Осборн не должен был сомневаться. Осборн должен верить, что в жизни есть смысл.

Парень поднялся на локтях, бестолково посмотрел на текст, показавшийся ему уже набором слов, поднялся с пола, чуть не упав, и обнял Грейс. Ей показалось, что тело Осборна стало холодным и легким.

– Пойдем отсюда. Больше не могу.

Грейс помогла собраться, привела в порядок вещи, накинула на дрожавшее даже под остальной одеждой тело Осборна куртку и пригладила растрепавшиеся волосы. Казалось, музыка, которую не слышал никто, кроме Грейс и нескольких незнакоцев, высосала из него всю жизнь.

– Ты был прекрасен сегодня, – сказала Грейс.

– Недостаточно. Нужно больше души, еще больше, – прохрипел Осборн.

– Тебе нужно приберечь ее. Тебе еще долго жить.

Осборн склонил голову в согласии.

Когда они спустились на первый этаж, увидели, что ждал их уже не один Шеннон, а еще и Руби, очень упорно помогавшая ему подтянуть французский язык.

– Вы как-то долго, – сказала она, оторвавшись от занятия, вытерла губы, а потом оглядела Осборна и воскликнула: – Оззи, боже, с тобой все в порядке?

Осборн был бледнее мертвеца.

– Я устал, – прохрипел он и выбежал на улицу, не взглянув даже на Шеннона, который протягивал ему пакет с круассанами. Грейс перекинулась парой слов с Руби и вышла следом.

Ластвилль успел выплакать недельную норму слез за час. Улицы утопали в лужах, а брусчатка стала скользкой. Но Осборн не обратил внимания ни на что. Мир после музыки переставал существовать.

– Подожди, не иди один! – Остановила Осборна Грейс. А он и не уходил. Уже ждал у фонаря.

Осборн не в состоянии быть в обществе после транса, но Грейс составить ему компанию на кампусе не могла. Осборн должен был побыть один. Ему это необходимо больше воздуха, больше страха и отчаяния ненужности. А Грейс ждала Руби.

Осборн попрощался с ней на остановке. Всю дорогу молчал, рассматривал покрасневшие от игры пальцы и о чем-то думал, но эти мысли были недоступны Грейс. Осборн неуверенно попросил оставить его одного, хотя понимал, что она уже предугадала.

Грейс шла рядом и не спрашивала ни о чем, иногда только посматривая на его лицо. В глазах Осборна читалось самоотречение такой степени, что любое неосторожное движение могло повлечь за собой последний шаг. Была в его мученичестве красота, обыкновенному глазу незаметная.

– Знаешь, когда я в школьные годы играл один и для себя, было легче, – прошептал Осборн. – Может, я вообще не очень хорош? Я даже и не знаю, что скажет какой-то судья на шоу талантов. Может, попробовать?

– Разве там можно петь свои песни?

– Я могу спеть чужие. Спеть «My Generation¹¹», разбить гитару об пол. Или «The Passenger¹²».

– Ты отлично поешь эту песню.

– Хорошая песня. Нужно только добавить драйва. Может, что-то из индастриал метала добавить? Или психоделический рок? Мне кажется, хорошо текст ляжет. Думаешь, им понравится?

– Не трать время. Им ведь не нужна новая и интересная музыка, им нужно шоу, – сказала Грейс, вновь не позволившая ему сомневаться в исключительности умений.

– А я дам им шоу! Пусть посмотрят, я на кусочки их изорву.

– Позже, Осборн. Ты очень устал, тебе нужно отдохнуть.

Осборн потер лицо руками. Пальцы дрожали, будто снова чувствовали боль от прикосновения к металическим струнам. Грейс понимала, как ему тяжело воспринимать реальность. Но на шоу талантов удары больнее. Осборн ведь не привык следовать правилам, родители его не научили. Он не согласится играть на правилах программы – Осборн предложит свои. А там таких не любят.

– Грейс, почему мир музыки такой прекрасный, что возвращаться так сложно?

Грейс знала ответ на этот вопрос. Но ждала, что Осборн ответит на него сам.

– Цену, которую я плачу, игры в которые я играю… Стоят ли они того, чтобы продолжать? Иногда я и сам не знаю, – прошептал он снова, остановился и потер лицо побледневшими ладонями. А потом посмотрел на небо, словно там его ждали ответы.

Грейс молчала.

– Я возвращаюсь только из-за того, что ты все еще здесь, милая, – после долгого молчания наконец ответил Осборн. Грейс поцеловала его так, чтобы он не мог сомневаться в своем откровении.

Она знала, что все будет хорошо. Он приедет домой, ляжет на кровать, выпьет полчашки чая или кофе и заснет, а когда проснется, Грейс уже будет рядом. И вновь у него появится смысл жить в этом мире дальше, невзирая на его бессмысленность.

Он никогда не станет вторым Оззи Осборном, потому что каждый из нас рожден всего однажды. Второй Оззи миру не нужен, но Грейс уверяла его, что новый Осборн тоже найдет себе место несмотря на все, даже его музыку.

Немного она постояла на остановке, проводила взглядом скрывшийся за пригорком автобус и направилась вниз по улице на встречу с Руби.

V глава

Грейс точно знала, сколько минут потребуется для того, чтобы дойти от студии до сквера, от сквера до лебединого озера и от озера до любимого кафе Руби. Цифры сложились в голове еще до того, как успела задуматься. В тот день, после тревожной записи песни Осборна, она наконец освободила сердце и голову. Исчезли нежность, участие и понимание, осталась только дневная Грейс. У нее были дела.

В рабочие дни Ластвилль дышал спокойнее, чем в выходные. После дождя листья на многих деревьях облетели, и город, казалось, засыпал. На улицах тише. Люди работали, спешили по делам, останавливаясь только для того, чтобы купить фирменной выпечки с корицей в местной лавке или бросить монетку играющему на улице артисту – искусство выходных не знает. Переливалась вода в фонтане перед музеем, тихо шумели на ветру оставшиеся золотые листья аллеи, спускавшейся к храму Ластвилля. На улицах пахло выпечкой, свежими газетами и спокойствием.

Грейс шла не медленно, но и не быстро, прислушиваясь к городу и к стуку каблуков по брусчатке. Тонкие руки, убранные в карманы, придерживали распахнутое пальто, чтобы оно не раздувалось. Глаза смотрели по сторонам без интереса, примечая неважное и не обращая внимание на то, что другой бы посчитал особенным.

Прекрасный город. Грейс чувствовала, что знает его всю жизнь и видела еще до нее.

Она почти дошла до музея, как внимание привлекло приклеенное к углу дома объявление. Грейс не видела, чтобы в Ластвилле клеили бумаги на стены – это запрещено правительством города. Но тех, кто прикрепил эту записку, явно не волновали законы.

«Пропал человек, Ластвилль, Серин Дистрикт. Видели ли вы этого мужчину?» – значилось в объявлении, а под надписью, напечатанной большими красными буквами, Грейс еще раз, на этот раз совсем вблизи, смогла рассмотреть Уайтхеда.

Она посчитала бы его слишком тривиальным, чтобы быть похищенным, но люди, прочесывавшие округи Ластвилля вот уже дни, так не думали. Даже университет не обошли стороной, и как-то утром проверили корпусы, но ничего не нашли. Уайтхед был худоватый мужчина средних лет с вросшей в плечи шеей, длинным и толстым носом, с жидкими волосами и глуповатой улыбочкой уставшего от жизни человека. Слишком обыкновенный.

Грейс посмотрела на него, сорвала объявление, убрала в сумку и пошла дальше.

У чумного столба Грейс всегда задерживалась. От памятника, как ей казалось, исходила особая энергетика, энергетика живой смерти, навсегда застывшей в мраморе и золоте по всей Европе. Она разглядывала ставшие уже знакомыми лица мучеников, ползших к небесам, и в перекошенных болью лицах, опаленных солнцем, виделось что-то возвышенное. В протянутых к небесам рукам, в глазах, навсегда закатившихся, виделся блеск креста, что держал ангел на вершине. Слепая надежда. Но в тот день Грейс задержалась совсем не для того, чтобы насладиться холодящей кровь красотой памятником.

Рядом с фонтаном, всего в нескольких метрах, переговаривались две беззаботные старушки. Они наслаждались последними лучами солнца, уже скрывавшимися за тучами. В тишине города любые разговоры становились чуть громче, и до Грейс, стоявшей спиной к женщинам, без проблем донеслась их беседа.

– В Лондоне, представляешь? В самом Лондоне нашли, Линдси! – хриплым голосом сказала первая женщина, которая, судя по догадкам Грейс, не выпускала из рук сигарету, из-за которой свежий воздух Ластвилля вокруг памятника пах химической вишней.

– Неужели? Как же он оказался в Лондоне? – воскликнула другая, хотя восклицанием ее тихое удивление было назвать сложно.

– Сама не понимаю. Свет не ближний. И как он умудрился?

– Может, его бросили в багажник машины и довезли?

– Или привязали к крыше? Положили в отсек для чемодана?

– И его не увидели?

– Может, машину не остановили?

– Не понимаю, совсем не понимаю, бедный, бедный мужчина… А как же его жена! Не представляю, какого ей… Ох, какая же трагедия!

– Знаешь, Линдси, дорогая, – ободряюще сказала вторая старушка, – когда мой муж исчез с любовницей в восемьдесят девятом, я тоже не представляла, как без него жить. А вот потом…

Грейс ушла прежде, чем успела дослушать историю.

Руби с Шенноном уже ждали в кафе и, как всегда бывало, Руби выбрала самое дорогое из всех в Ластвилле. За чашку кофе здесь брали втрое больше, чем во всех кофейнях в округе, а завышенные цены объясняли тем, что для его приготовления использовались самые лучшие кофейные зерна. Это не так. Зерна пусть и не плохие, но не лучшие в Ластвилле. Но Руби приходила в кафе совсем не за кофе.

Грейс не чувствовала себя неуютно несмотря на то, что кафе было обставлено безвкусно. Она привыкла и к тому, что слишком много цвета отражалось от стен, что мебель слишком темна, но Руби, как Грейс знала, сравнивать было не с чем. Она привыкла к таким заведениям.

Грейс еще в студии заметила, что Руби переживала, но совсем не хотела показывать, насколько сильно.

Получалось у нее, конечно, плохо. Грейс не подала виду, что поняла смущение Руби, села напротив, заказала то же самое, что заказывала и везде, но втрое дороже. Шеннон, которого можно было и не заметить, как и большую часть жизни, молчал. Куртку он снял и повесил на спинку стула, кофе, в котором еще не успел размешать сахар, отставил в сторону вместе с ложкой.

Когда Грейс села напротив, Шеннон оторвался от телефона и улыбнулся. Она ответила ему тем же, но почти незаметно. Грейс подумала, что он мог бы казаться вполне симпатичным парнем, если бы не желание подражать во всем Осборну.

Молчание длилось слишком долго для обыкновенной приветливой беседы. Грейс понимала: Руби позвала ее совсем не для того, чтобы выпить кофе и обсудить осенние деньки. Ее тревожил несостоявшийся разговор. Шеннона не волновало ничего, кроме очередного концерта, который он слушал через беспроводные наушники. Для мира он не существовал. Была только музыка и Шеннон, один на один. И еще несколько миллионов.

– Хорошая сегодня погодка, да? – наконец сделала первый шаг Руби.

Грейс отметила, что есть другие способы начать неудобный разговор, чем спрашивать о погоде.

– Да, погода сегодня хорошая.

– Я встала сегодня, и такое солнце светило! Так хорошо было!

– Да, утром погода была на самом деле замечательная.

– Только дождь все испортил, да? Я чуть не попала под него!

– Да, дождь не очень хороший. Сбил листья, теперь деревья страшные.

– Теперь некрасиво, да?

– Да, было явно лучше.

Руби закусила щеку, отвела взгляд, посмотрела на Шеннона, но тот не посмотрел на нее. Он старался не влезать в чужие разговоры. Грейс подумала, что не прочь была бы услышать Шеннона, но он никогда не говорил первым.

Грейс осмотрелась, увидела, что сумка Руби раздута больше обычной. Может, приятельница принесла что-то занятное. Главное не показывать заинтересованности.

Руби так долго собиралась с силами, что исчерпала все. Взгляд ее упал на телефон Шеннона. Она вновь сдалась.

– Знаешь, я хотела… а, неважно. Уже не важно.

– Что ты хотела, Руби?

– Да ничего, ничего. Я просто пока сюда шла, все хотела спросить, но сейчас спрашивать уже нечего.

– Говори, не бойся.

– Да ничего, я уже сделала все. Нечего спрашивать.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

– Если что-то понадобится, скажи.

Казалось, Руби пыталась найти в себе силы задать тот самый вопрос, а Грейс ждала. Она была уверена, что у приятельницы хватит не духу спросить, почему Осборн так и не разрешил Шеннону присутствовать на репетиции. Конечно, Руби понимала, что Осборн – все же не Грейс, и глупо полагать, что он перестанет что-то делать из-за замечания. Конечно, Руби не делила вину, а винила всех вокруг, но только не Шеннона. Грейс знала, что она промолчит, но надеялась ошибиться хотя бы раз.

Руби помешала сахар ложечкой, не прикасаясь к стенкам чашки. Взгляд ее был сосредоточенный. Она сделала большой глоток дорогого, но невкусного кофе, и вновь приклеилась к единственному спасению – телефону.

– Вы читали новости про Уайтхеда? – перевела она тему и начала листать ленту новостей.

Грейс вновь угадала. Очередной проигрыш.

– Руби, ты же знаешь, что я не читаю новости, – сказала Грейс, отодвинулась на прежнее место и незаметно улыбнулась.

– Знаю, но вдруг… вдруг тебя это заинтересует? А ты, солнце, читал новости? – спросила Руби и положила ладонь на руку Шеннона.

Парень быстро выключил телефон, вытащил наушник и посмотрел на Руби с очень даже приятной улыбкой.

– Нет, милая, сегодня не читал. Читал вчера, но ничего интересного не нашел.

Руби улыбнулась, но не от всего сердца.

– Тогда сейчас я вам обоим зачитаю. – Она набрала адрес самого известного в Ластвилле новостного портала и зачитала. – «Следы сорока девятилетнего Айзека Уайтхеда, чье исчезновение поразило Ластвилль на прошлой неделе, были обнаружены в пригороде Лондона. Его опознал работник отеля, в котором он останавливался». Представляешь, Грейс, в Лондоне!

– В Лондоне? Что ж, у него было достаточно времени, чтобы добраться туда незамеченным.

– Незамеченным? Грейс, сейчас двадцать первый век! Ты веришь в то, что человек может остаться незамеченным? Телефоны, камеры! Да за нами всюду наблюдают! Невозможно быть незамеченным! Его похитили!

– Милая, он мог уехать и сам, – вставил слово Шеннон и убрал в именной кейс и второй наушник. – Можно просто выкинуть телефон.

– Он же не миллионер! – воскликнула Руби.

– Можно купить новую сим-карту. Он мог купить поддельный паспорт! – сказал Шеннон.

– Он мог набрать побольше наличных и все – он неизвестный миру человек, – подытожила Грейс.

– А можно карту купить на чужое имя, – предположил Шеннон.

Грейс решила не комментировать невозможное.

– Почему ты не веришь этому? – спросила Грейс.

– Потому что так сказал мой брат! – уверенно заявила Руби и будто бы даже оскорбилась недоверием.

Брат Руби переехал и после окончания университета в Лондоне работал детективом в Дублине, где преуспевал. Дела, которые расследовал, конечно, не отличались сложностью, но он был достаточно уверен в себе, чтобы не обращать на это внимания.

– Руби, может, ему просто надоела жена? – спросил Шеннон и положил свою ладонь поверх ее.

Грейс невольно задумалась о том, что у Шеннона очень красивый цвет кожи. Насыщенный и яркий как густая карамель.

– В газетах пишут, что у них были отличные отношения!

– В интернете тоже многое пишут. Но это же не всегда правда, – сказал Шеннон и улыбнулся.

Руби не ответила ему взаимностью.

– Мужчине в самом расцвете сил захотелось увидеть настоящую ночную жизнь. И что в этом такого? – спросила Грейс.

– Слушай дальше! – воскликнула Руби. – «Утверждается, что Уайтхед взял напрокат машину в Питерборо и направился к Лондону». Но знаешь что самое интересное, Грейс? Он расплатился картой на имя «Джастин Блейк», оба раза! Кто такой этот Джастин Блейк? Не тот ли человек, который похитил его?

– А про него что-то написали?

– Вроде нет, – ответила Руби после того, как перечитала статью. – Наверное, он украл у него карточку.

– А почему Блейк тогда ее не заблокировал? – спросила Грейс.

– Думаешь, они знакомы? Ну, Блейк его похитил, дал карточку свою.

– Вряд ли бы он дал ему карту, если бы похитил, – сказал Шеннон.

– А ты Грейс, что думаешь? – спросила Руби.

– Театр абсурда. Какой-то глупый этот Джастин Блейк, раз дал похищенному человеку пользоваться своей картой, – хмыкнула Грейс. Она произнесла это имя лишь для того, чтобы оно осело на языке. И больше не сомневалась в том, что ослышалась.

– Или он купил поддельную.

– Сейчас не так-то просто купить поддельную карту, чтобы полиция не клюнула.

– Ты, смотрю, заинтересованное лицо, – весело усмехнулся Шеннон.

– Разностороннее, – в тон ему ответила Грейс.

– А почему глупый, Грейс? – наконец спросила Руби.

– Ты хочешь сказать, что Уайтхед, которого держат в заложниках, одолжил у своего похитителя карту, сначала взял машину напрокат, потом оформил номер в отеле, и все это без единой попытки на побег?

– Мазохист, – хмыкнул Шеннон и улыбнулся. Он снова достал телефон и начал листать ленту.

Руби задумалась.

– Ты думаешь, что это не может быть так просто?

– Если я что-то и думаю, то вряд ли мои слова могут как-то помочь расследованию. Я не знаю про Уайтхеда ничего.

– Хороший у тебя новостной детокс, – пошутил Шеннон, не отрываясь от экрана. Грейс в этот раз улыбнулась только про себя. Руби не любила, когда кто-то улыбался Шеннону слишком часто.

Наступило молчание. Руби думала, Шеннон читал, а Грейс смотрела на них. И все-таки хорошая парочка. Прекрасно друг друга дополняют.

Руби, наконец подумав, кивнула. В глазах ее Грейс видела непонимание.

– А что ты скажешь про мою догадку? – с надеждой спросила она, когда обдумывания прекратились.

– Руби, я же не детектив.

– Но мысли-то у тебя есть какие-то! Скажи!

Грейс еле сдержалась, чтобы не улыбнуться. Тяжело не думать, когда это единственное, что притягивает к земле.

– Я думаю, что Уайтхед вполне мог бросить семью и сбежать в Лондон, но оказался слишком мягкотелым, чтобы сказать о этом жене. Может, он жил и ненавидел жену, семью, может, ему просто надоела рутина, а сейчас он решил пожить для себя, но слишком боится жены, чтобы сказать правду. Поэтому он и сделал так, чтобы все подумали, будто его похитили, но из-за собственной тупости попался. Вот, что я думаю.

– Боже мой, да я даже и не подумала об этом! – воскликнула восхищенная Руби. – Это и чужую карту объясняет, и отели… Может, тебе стоит предложить эту идею полиции?

– Чтобы она положила трубку и больше о ней не вспомнила? – попытался вставить слово Шеннон, но Руби снова было неинтересно его мнение.

Она ждала ответа Грейс.

– Полиция сама прекрасно разберется в деле исчезновения Уайтхеда. – Грейс улыбнулась. – Я его не знаю, но предполагаю, что Ластвиллю нужна сенсация и газеты будут выжимать из этой ситуации все до последней капли. Даже если ответ будет уже на блюдечке.

– Ты думаешь, похищения не было?

– Я думаю, что это – что угодно, но не похищение.

– Думаешь, Уайтхед сам пошел на это? – удивилась Руби.

– Я думаю, что это спланированный побег. Но это только предположение.

– Знаешь, а ведь не только ты умеешь читать мысли! – вдруг сказала воодушевившаяся Руби.

– Ты о чем? – спросила Грейс, еще раз бросив взгляд на сумку Руби.

Неужели это то, о чем она думала?

Руби поставила сумку на колени и вытащила оттуда папку. Большую, непрозрачную, закрывавшуюся на ключик. Настоящее сокровище.

– Здесь все, но там, вроде, не густо. Я их не смотрела еще.

– Руби, зачем они мне? – спросила Грейс и улыбнулась так, чтобы никто не мог усомниться в ее искренности.

Руби засияла.

– Займись этим расследованием! Будет весело!

– Руби, милая, будто мне нечем больше заняться, – сказала Грейс и снова улыбнулась.

– Лучше бы принесла ей список любимых конфет Ливье. Откупилась бы, – снова пошутил Шеннон.

Руби его шутка совсем не понравилась.

– Дорогой, не сходишь мне за круассаном? Официант не хочет подходить к нам!

– А ты разве звала его?

– Ну не буду же я орать на весь зал, солнышко, – сказала Руби и улыбнулась.

Шеннон прекрасно понимал, когда его хотят спровадить, а когда его помощь действительно необходима, но любовь слишком часто бывает слепа даже к самому очевидному. Когда он ушел, Руби пододвинулась к столу ближе, наклонилась и прошептала:

– Скажи, а зачем они тебе? Личный интерес?

– Руби, милая, они мне не нужны, ты же сама мне их пытаешься подсунуть. Ты могла бы не приносить.

– Но ты возьми, я же не зря крутилась там! – Руби пододвинула к Грейс папку. – А что ты с ними сделаешь?

Грейс улыбнулась.

– Руби, они не не нужны.

– Но ты возьми! Возьми, я и себе сняла!

– Может, просто рассмотрю их лица на фотографиях и верну тебе. Я же их не знаю, а теперь, если увижу на занятиях, смогу отличить от остальных студентов.

– И только? – опечалилась Руби.

– Руби, дорогая, но ведь ты бываешь не на всех занятиях.

– И ты.

– Но я пропускаю только ненужное. А эти, – Грейс кивком указала на папку, – точно ходят только на важные.

– Ты мне теперь будешь рассказывать о них? Мы с Шенноном бываем… слегка заняты.

Смущенная Руби была прелестна.

– Конечно, Руби. Если будет что-то интересное, я тебе обязательно скажу.

Они поболтали почти полчаса, ни о чем. Вернулся и Шеннон с круассаном, а никто не вписал его в беседу. Руби была мастерицей вить темы для разговора, а Грейс умела продолжить любую нить и беседовала так мастерски, что когда пришло время прощаться, Руби уже позабыла все обиды.

Руби и Шеннон попрощались с Грейс на улице. Руби обняла, чмокнула подругу и, схватив Шеннона за руку, понеслась по делам. Грейс оттерла от щеки помаду и направилась по своему делу.

На улице заметно похолодало. Грейс не могла не радоваться вдруг вернувшемуся в городок морозу, приятно пробиравшему до костей даже под пальто. В сквере тихо. Никто не шел в библиотеку, никого не интересовали сувениры и, тем более, религия. В пасмурную погоду в храме бывает совсем мало прихожан. Большинство охотнее пересидит дождь в теплом ресторанчике. Солнце скрывалось за серыми облаками. Издалека приближались тучи. Город затягивал вечерний туман. Прохладный ветер касался кожи Грейс, и ей казалось, что невидимые руки гладят ее шею. Она закрыла глаза, вдохнула такой знакомый аромат воды, пыли и увядания. За ней следили. Она это чувствовала. Она была в безопасности.

Вдохновленная, Грейс направилась дальше, к храму. Невидимый взгляд провожал ее. Она помнила слова, что осень – лучшее время, чтобы вновь предаться размышлениям. Особенно осень в Ластвилле.

Грейс знала, что священник Кристофер появляется на людях в обеденное время, специально для того, чтобы желающие выговориться или получить совет могли не искать его, а забежать в храм на несколько минут перед обедом и выспросить все, в чем нуждается их душа. Всегда стоял в одном месте, вдохновленно рассматривая стену, или просто отворачивался от входа и занимался своими делами.

Когда Грейс зашла внутрь, и жемчужная белизна храмовых стен в пасмурный день показалась небесной серостью, она увидела, что Кристофер, как и всегда, стоял в углу, спиной к входу, и читал книгу. В храме никого.

Грейс подошла к нему со спины, но не окликнула. Он успел услышать ее шаги, поправил одеяние и был готов к разговору.

– Здравствуй, Грейс, – сказал он, улыбнувшись, и убрал книгу за спину.

Грейс успела рассмотреть обложку. Роман Стивена Кинга и, судя по количеству заложенных страниц, Кристофер одолел уже больше половины. Грейс усмехнулась про себя, но по-доброму. Иногда священник забывал, что она была подписана на его аккаунт в Goodreads ¹³ и знала обо всем, что он читал. Он любил художественную литературу, знал все о новинках, и часто обсуждал их с молодежью во воскресеньям после службы.

– Здравствуйте, Кристофер. Сегодня прекраснейший день, не находите? – сказала Грейс и улыбнулась в ответ.

Священник Кристофер смешливо нахмурился, и его молодое лицо, еще не тронутое ни одной морщиной, стало совсем юным. Темные глаза сверкнули.

– Да, Грейс, день восхитительный хотя бы тем, что ты наконец зашла в гости. Я давненько тебя не видел.

– Я заходила, когда вас не было.

– В таком случае виноваты дни, потому что были пасмурными. – Он улыбнулся.

Кристофер пригласил Грейс присесть на лавку. Нескладный и тонкий, согнулся как палочник, прежде чем сесть. Грейс аккуратно опустилась рядом с ним. Они казались одного роста, хотя Грейс знала, что на самом деле мужчина выше.

– Как твои дела? Все в порядке с учебой?

– Да, все замечательно.

– Наверное, много задают? Я тебя почти не вижу.

– Заданий много, но мы уже привыкли плавать, – сказала Грейс и улыбнулась. – Устала немного, если честно.

– А ты не хочешь больше уставать? – Он улыбнулся.

– Вряд ли я смогу отдохнуть хоть немного, пока учусь.

– Ты правильно думаешь, – сказал Кристофер и улыбнулся шире. – Когда я учился, то почти не спал. Казалось, что моя голова просто развалится от знаний, но, как видишь, я все еще сижу перед тобой. И моя голова в порядке. Надеюсь, будет таковой все время, что мне отмерено.

– Да, я представляю. Усталость – штука неприятная, но со временем к ней привыкаешь. Да и усталость ума… – Грейс подобрала подходящее сравнение, – это как вечный сон в небытии. Неизбежное приятное действо.

Кристофер обдумал ее слова.

– Когда ученики Христовы в Гефсимании заснули, Иисус продолжал молиться, и борьба была в его душе против усталости, и он смог победить. Он молился усерднее. Тогда Бог послал ему Ангела, того Ангела, который смог укрепить силы. Усталость – это благо. И, быть может, за каждым из старающихся следит Ангел Божий, и помогает, и подбадривает, – привычным ему тоном проповедника пропел Кристофер, а потом улыбнулся и сказал. – Это, Грейс, все прекрасные истины, но нам лучше не начинать разговоры об этом.

– Бросьте, я очень люблю наши разговоры о религии.

– После разговоров с тобой любой бы засомневался, – усмехнулся Кристофер.

– Даже вы?

– Я? Никогда.

Грейс улыбнулась.

– Зачем же ты пришла? – спросил наконец мужчина.

– Я хотела задать вам вопрос.

– Интересно, что за вопрос ты задашь сегодня. Что-то по твоей теме?

Грейс улыбнулась. Она помнила, как уверенно вошла в этот храм впервые. Тогда, еще на первом курсе, выбрала для доклада тему по теологии настолько сложную, что даже в библиотеке не смогла найти ничего, что могло бы хоть как-то помочь. И тогда посетила храм, поспрашивать того, кто в вопросах религии не мог быть несведущ. Священнослужитель Кристофер, на удивление, не отказал в помощи.

Он согласился помочь под предлогом того, что всегда интересовался «другими» мыслями и хотел понять, почему люди могли не верить. Все-таки Грейс умела так подбирать слова, чтобы даже священника уговорить писать о сомневающихся в вере. Львиная доля работы на самом деле была написана Кристофером, пусть и не на бумаге, но на словах. Множество вечеров провела Грейс в стенах храма, слушая и записывая его рассказы. Она была удивлена его светскому подходу к знаниям. Прежде ей такие священники не встречались.

– Нет, мои религиозные предпочтения не изменились.

Грейс улыбалась. Кристофер, пусть и не обрадованный, но и не расстроенный, усмехнулся в ответ.

– Тогда я даже не знаю, что тебе нужно. – Его мальчишечьи глаза сверкали. – Ты снова взялась за теологию? Нужна помощь с докладом?

– Нет, у нас даже закончился курс.

– И больше тебе не нравится изучать?

Грейс всегда нравилось, что спрашивал он только о существенном и не разбрасывался словами попусту.

– Нравится, даже больше, чем прежде. Но по-особому.

– Что ж, я рад это слышать. – Кристофер улыбнулся. – Зачем же ты пришла, Грейс?

– А как вы поживаете, Кристофер? – спросила она.

Мужчина смутился. А потом улыбнулся.

– Очень хорошо, Грейс. Я очень рад, что ты спросила. Недавно я ездил к родителям. Барни уже совсем большой.

– Ему, кажется, два?

– Почти, мы уже совсем большие! Если бы только кто-то мог отучить его есть с помоек…

Грейс улыбнулась. Пес у Кристофера был красивый. Она видела несколько фотографий в социальных сетях.

– А как ваши родители?

– Ездили летом в Италию. Им очень понравился Рим. Англия все-таки холодновата для них. В Италии им самое место.

– Но они ведь не переедут?

– Конечно нет. Каждый рождается и живет там, где уготовлено ему Богом… А ты, Грейс, ездила куда-то летом? Уезжала домой?

– Я не уезжаю, Кристофер.

– Понимаю. – Кивнул священник.

Разговор был донельзя приятный. Но все-таки Грейс пришла не ради беседы о собаках.

– А могу я задать немного личный вопрос?

Кристофер улыбнулся.

– Конечно, Грейс. Для тебя – все что угодно.

– Скажите, часто ли безбожники сейчас обращаются в религию? – спросила она и почувствовала, как по кончикам пальцев пробежалось приятное покалывание.

– Кого ты так оклеветала? – смутился Кристофер.

– Я называю все своими именами. – ответила Грейс, не позволив священнику усомниться в серьезности. – Я говорю о людях, которые не просто не верят в Провидение. Я говорю о тех, кто в любой вере были бы не просто отступниками, а врагами.

– Какими врагами? Ты говоришь жуткие вещи!

– А преступников вы никогда не принимали в религию?

– Грейс!

– А вы каннибалов видели?

– Грейс! У тебя и в самом деле… блистательные вопросы, – прошептал Кристофер, усмехнулся и почесал голову.

– Бывали у вас такие? Думаю, вы слушаете исповеди людей, знаете, почему они решают прийти к вере.

– Это тайна, которую я не расскажу никогда.

– А если намекнуть?

Кристофер уже понял, к чему клонила Грейс.

– Ты говоришь про кого-то конкретного? – шепотом спросил он. – Если так, то, наверное, тебе лучше обратиться в полицию, а не ко мне.

– Я не буду называть имен, но вы, возможно, правы.

Кристофер вздохнул. Смуглой рукой он пригладил черные курчавые волосы, поджал губы. Знал – ходит по тонкому льду. Но не ответить не мог. Слишком знаком был ему этот взгляд, жаждущий знаний.

– Я не знаю всего, Грейс. И не могу раскрыть тебе чужих секретов. Но вот, что я скажу. Ты, может, не столько сведущая в вопросах веры, сколько знаешь религию в теории. Но ты путаешь понятия, Грейс. Люди верят не для того, чтобы искупить грехи. Люди верят, потому что чувствуют в себе тягу к вере, к Богу. Вера, если не имеет дел, мертва. Поэтому твой вопрос мне не очень приятен и понятен. Ты говоришь о культе. А я – о вере.

Грейс поняла – Кристофер испугался ее вопроса. Ни за что не ответит напрямую, и пока он думал, пока подбирал слова, боясь сказать что-то не то, она следила за его мимикой и руками. И все в его противоречивости указывало на одно – она оказалась права.

– Но разве не вера творила ужасы?

– Люди творили, Грейс. Вера объединяла, просто люди читают и объясняют себе по-разному. А если бы вера была здесь, – он указал себе на грудь, – и здесь, – палец, чуть дрожащий, указал на голову Грейс, – и если бы они работали вместе, тогда и были бы намного счастливее.

– Семьей?

– Да, Грейс. Семья – вот они, верующие. Вера объединяет. Я – брат моим братьям и сестрам, приходящим на службу. И все мы равны. Бог тому свидетель.

– Кристофер, а как вы думаете… – начала было Грейс, но замялась и замолчала.

– Грейс, неужели ты смутилась? – По-доброму улыбнулся Кристофер и, будь он простым человеком, положил бы руку ей на плечо. Но он не стал.

Грейс почувствовала его сопереживание. Это чуть успокоило ее.

– Можно ли увидеть Бога?

– Каждый видит Его по-своему, но, Грейс, увидеть Его можно. Нужно уметь.

Грейс улыбнулась уголками губ.

– А если Бог умер… Увидеть его можно только после смерти?

– Бог умер? – удивился Кристофер.

– Он же воскрес. Что если смерть – это начало, обретенное в конце, и конец, к которому вело все, с самого начала? – ответила Грейс и, поняв, что Кристофер никак не будет комментировать ее ответ, продолжила: – Скажите, но если Бог вечен, и Он вернулся, значит, явился новый Бог, тот, которого можно увидеть? Какой-то другой, не такой, какой был раньше?

Кристофер улыбнулся. Ни один вопрос не мог поставить его в непролазный тупик.

– Бог – вечен. И какие бы обличия он не принимал, вечность Его неоспорима. Но, – он поднял указательный палец, – не стоит вводить себя в заблуждения, Грейс. Многие люди, которые сбились с пути, видят Его там, где есть зло. И зло это – люди, желающие узреть Его там, где только они и их корысть. Такие люди… Они не делают ничего хорошего. Ими движет гордыня, они собирают людей вокруг себя только для того, чтобы обрадовать себя.

– Вы о ком?

– Я не называю имен, но ты, думаю, и сама понимаешь.

– Но Бог благодетелен?

– Всегда.

– А Бог любит нас? И творит добро?

– Конечно, милая Грейс. И тебя, и меня, и каждого, кто обращается к нему даже так, в вопросах. Бог всех любит.

Кристофер был прекрасен. Невероятная сила воли и веры.

– Спасибо, Кристофер. Вы правы, я не очень понимаю веру, но буду над собой работать.

Кристофер обрадовался признанию Грейс. Учтиво он поговорил с ней о прочитанных книгах, о последних новостях. О деле Уайтхеда он знал только из новостной ленты, но не очень верил написанному. Ему все же казалось, что незадачливого мужчину похитили, и Кристофер молился за него так часто, как только вспоминал.

А Грейс мыслями уже была на полпути домой.

Уже на улице она решила проверить новости. Села на лавочку в тени еще не облетевшей липы и читала.

Уайтхеда нашли в Лондоне. Новостные порталы утверждали, что его даже видели, но не успели сфотографировать. Говорили, что Уайтхед жив и здоров, но в ближайшее время не собирался возвращаться домой. Это из-за личного, сказал он, но решил не уточнять. Просто ему нужно было отдохнуть, а его истеричная жена решила, что муж исчез. Обыкновенные семейные разборки, ничего примечательного. Все не существовавшие наяву подозрения были сняты. Ластвилль мог спать спокойно до тех пор, пока не загремели бы новые новости.

В это время пришло и сообщение от профессора Ливье. Она напоминала Грейс о том, что ей следовало поскорее дописать статью, чтобы конкурс услышал о них как можно скорее. Грейс ответила, что работает, а сама поморщилась.

Грейс поправила чуть помявшиеся личные дела, повесила сумку на плечо и направилась домой. Многое следовало обдумать.

VI глава

Если бы Осборн был чуть более проницательным, понял бы, насколько неспокойным на самом деле явилось то утро. Но в удушающем сладком аромате золотой маски осени, влетавшем через распахнутое настежь окно, в сиянии листьев, в неестественности голубого неба, нависшего над старинными крышами университета не виделось ему ничего странного. И даже напряжения, натянутого в комнате сотнями тонких нитей, он не увидел.

Расслабленный и теплый Осборн, еще не до конца пробудившийся после полной кошмаров, ночи, лежал на кровати, раскинув руки в стороны, и улыбался. В висках приятно ныло, в ушах немного звенело, а от горла еще не отошла легкая тошнота. В животе пусто, восхитительно пусто. Осборн чувствовал себя прекрасно. Вчера он хорошо поработал.

Сквозь закрытые веки утренний свет виделся красным. Интересно, думал Осборн, а как видятся со сцены чужие взгляды? Сможет ли кто-то поймать их все и забрать восхищение с собой, как закупоренную любовь в бутылке, и бросить в бурлящие воды? Возможно ли это? Наверное, для мастера нет ничего невозможного. Любовь толпы – красивое украшение для полки, какую форму оно бы ни приняло.

Осборн еще не видел Грейс, но по аромату духов, напоминавших ему о северных далях, в которых никогда не был, понял, что она в комнате и следит за ним.

Осборн улыбнулся. Грейс поймала его улыбку.

Она подошла бесшумно, легла на черные простыни и положила голову ему на спокойно вздымавшуюся грудь. Волосы Грейс пахли чем-то неопределенным, неземным, но таким притягательным, что не вдохнуть аромат до жара в легких невозможно. Осборн обнял ее. Перед глазами вновь поплыли воспоминания прошлого дня. Вдохновленный собственными успехами, Осборн разулыбался так, что даже щеки начали болеть.

– Вчера ты был великолепен, – прошептала Грейс и поцеловала его в выпирающую жилку на шее. Голубые воды бушующей реки в белоснежных песках изнемогающей от жажды пустыни. Несколько оазисов, маленьких родинок. Незаметная царапинка, переправа для нуждающихся.

Осборн блаженно улыбался и гладил ее по бедру.

– Без тебя все было бы не так, – прошептал он в ответ. Свет омыл комнату, забрался в каждую распечатанную легенду и взирал на Осборна по-особенному внимательно, словно благословляли на очередной подвиг.

– Твоя музыка вчера была удивительна. Ты раньше ничего подобного не играл, – сказала Грейс.

– Я очень долго старался ее поймать, – промурлыкал Осборн и улыбнулся. – Помнишь?

– Помню. Но оно просто не могло от тебя скрыться.

– Я хороший охотник.

– Конечно.

Грейс любовалась его профилем.

– Я сегодня пойду. Ты со мной? – сонно проговорил он, рассматривая оклеенный постерами потолок. Элис Купер взглянул удивленно. Словно спрашивал, неужели Осборн не предложит Грейс этим утром вновь возлечь на ложе из гвоздей?

Грейс заметила, что Осборн мечтательно улыбнулся своим мыслям, и поцеловала его маленькую татуировку за ухом.

– Может, все-таки со мной?

– С тобой? – переспросила Грейс, – лучше же одному. Я буду мешать.

– Ты мне никогда не мешаешь. Пойдем.

– Неужели ты так в этом уверен? – спросила Грейс, улыбнулась и прикрыла глаза. Прохладная рука Осборна на бедре, и девушка не хотела двигаться, чтобы ни в коем случае не спугнуть то чуткое единение, окутавшее их.

Его сердце билось быстро-быстро. Осборн не волновался. Это приятное возбуждение.

– Я пойду куда угодно, лишь бы с тобой, – прошептал Осборн, а потом, снова глянул на Элиса Купера, как-то мальчишечьи усмехнулся и спросил: – Не хочешь ли накормить моего Франкенштейна?

Грейс не сразу открыла глаза. Чуть смотрела на Осборна из-под ресниц, приглядываясь к веселому лицу, потерявшему уже все признаки сонливости и взрослости, наслаждалась последними прикосновениями прохладных рук, уже ставших теплыми, а потом приподнялась на локтях, перевернулась и посмотрела на потолок.

Элис Купер¹⁴ смотрел уже без удивления. Скорее с ребяческой усмешкой.

Грейс с легкостью, словно подхваченная ветром, спрыгнула с кровати и, даже не стараясь поправить задравшуюся футболку, полезла под кровать за банкой кофе.

– Куда ты? – воскликнул Осборн и тоже вскочил следом, но, из-за того, что не обладал такой легкостью, завалился на кровать.

– Кормить своего Франкенштейна. – Грейс улыбнулась хитро, но стоило ей увидеть взгляд Осборна, преданный, почти собачий, улыбка ее сделалась совершенно искренней. – Я вчера купила круассаны и пончики, твои любимые. Садись, пора завтракать.

Через несколько минут они уже сидели на полу у окна и слушали потрескивавшую музыку проигрывателя. Аромат свежего кофе наполнил комнату, обогрел стены, спугнул размышления, и даже на полу, пусть и на тонком пледе, уже не так холодно сидеть.

– Почему ты не хочешь идти со мной? – спросил Осборн, отламывая кусок круассана и макая его в кофе.

Грейс сидела, положив голову на плечо Осборна, и улыбалась. Она вытянула ноги, уперлась в кровать. Кофе уже остыл, но чашка все еще оставалась немного теплой, и Грейс грела о стенки холодные ладони. За окном полушепотом переговаривались деревья, но быстро смолкли, почувствовав, что их беседы никому не интересны.

Как же приятна тишина. Как хорошо было бы, если бы ее стало хоть немного больше.

– Ты же знаешь, я не могу пропускать занятия просто так.

– Ты можешь все! – воскликнул Осборн и улыбнулся.

– Мне нужно дописать статью, работы еще очень много.

– И зачем ты постоянно берешь эти статьи… Вот я живу без них и живу прекрасно, – по-доброму хмыкнул Осборн и отставил кружку в сторону. Потом отодвинулся от Грейс, сел напротив нее и вгляделся в ее лицо с особой, почти карикатурной внимательностью. – Я серьезно, Грейс. Отдохни от учебы, ты же и так умная. Она ничего не даст. Это все – бесполезная фигня!

– Для нас – фигня, а многие всю жизнь пытаются оказаться на нашем месте, из кожи лезут, с жизнью кончают, – напомнила ему Грейс.

– Ластвилльский университет ничего не стоит, просто буря в стакане¹⁵.

Грейс улыбнулась, отставила кружку и подалась вперед. Осборн не успел даже отодвинуться, как она обхватила его шею и крепко поцеловала. Его губы всегда были горячие, а ее – холодные.

– Я бы с удовольствием поехала с тобой, но не могу. Пока не допишу, не могу. Я обещала, – прошептала она и села напротив.

Если бы Грейс не знала Осборна, подумала бы, что его надутые губы означали обиду. Но ее Осборн умел только карикатурно обижаться. На самом деле он был рад, что проведет день в одиночестве.

– Если ты не допишешь ее до конца недели, я допишу ее сам. И кое-кто проглотит язык от удивления, – заключил Осборн и рассмеялся.

Свет обволакивал Осборна. Его кожа казалась молочной. Шрамы на животе, почти зажившие, были похожи на ветви дерева, проросшего внутри, но пытавшегося проткнуть Осборна. Царапины на груди почти затянулись. И только на запястье, всегда скрывающиеся под несколькими широкими браслетами, все еще виднелись чуть розовые шрамы.

Грейс отпила немного кофе и задумалась. Боль напоказ – жалкое зрелище. Но это Осборн, она примет и это.

Насладившись мыслями, парень решил не медлить. Жаркий, до одурения жаркий и солнечный день подходил как нельзя лучше.

– Ты точно не пойдешь со мной?

– Нет, мне нужно остаться, – сказала Грейс и улыбнулась ему. Солнце блеснуло в ее глазах. Осборн на мгновение ослеп. А потом вновь прозрел.

– Хорошо. Тогда жди меня вечером.

Грейс отставила кружку в сторону, подползла к Осборну и обняла.

– Я в тебе не сомневаюсь, – прошептала она и легла на кровать.

Осборн долго еще лежал на полу. Ему казалось, что он горит изнутри, и огонь забирал все засохшее, отдавая на растерзание жизни новые побеги, а когда наконец остыл, поднялся, погладил лежавшую на кровати Грейс по щеке и начал собираться. Он не мог ее подвести. Кого угодно, хоть весь мир, но не ее. И не себя.

Осборн долго одевался. С особым наслаждением доставал из комода скинутые в кучу футболки, выбирал самую-самую, ту винтажную находку, которая бы описывала настроение. Грейс, сидевшая на подушке у изголовья кровати, сразу поняла, что он наденет футболку с Элисом Купером, купленную на одном из концертов. А Осборн долго делал вид, что этого не осознает, и то откладывал ее в сторону, то брал вновь и размышлял, а потом наконец сдался.

Грейс снова выиграла.

– Я же буду там до ночи. Не заскучаешь? – спросил он, когда натягивал недавно порванные джинсы.

– Я найду, чем себя развлечь.

– Если совсем зачахнешь, позвони. Я прилечу на крыльях любви!

Грейс улыбнулась в ответ и достала из-под подушки куртку Осборна.

– И что она там забыла? – усмехнулся он.

– Кажется, тебе вчера не хватило сил повесить ее на гвоздь у входа, а я не хотела тебя будить, чтобы сделать это за тебя.

Взгляд Осборна стоил всех уборок и поисков потерянных башмаков, которые сопровождали их совместную жизнь.

– Если что, приезжай.

Она ничего не ответила. Только улыбнулась и протянула ему круглые очки в белой оправе, такие же, что были у Курта Кобейна. Осборн, как обычно, забыл бы их и вернулся.

Когда Осборн вышел из корпуса, засунув руки в карманы красной кожанки и старавшись не сутулиться, чтобы гитара не сваливалась с плеч, когда помахал Грейс, а она ответила, когда наконец скрылся в уже поредевшей стене золотистых кустов, девушка быстро закрыла окно, собрала разбросанные вещи с пола, разложила их по ящикам и была готова к работе.

Она не собиралась учиться. Забросить учебу насовсем Грейс все же не могла. У каждого человека есть обязательства. И обязательством Грейс был Осборн.

Осборн считал, что даже если родители, владельцы крупной консалтинговой фирмы, отказались бы спонсировать его жизнь, все равно не расстроился бы. Музыка ведь не требует диплома, только душу, а этого товара у Осборна в достатке. Не будь рядом Осборна, Грейс бы делала еще меньше того минимума, которого придерживалась. Но Осборн тогда бы не мог не беспокоиться. Учеба, дававшаяся ему не без сложностей, была бы мукой. И пусть он бы не расстроился, если бы вылетел из университета, Грейс посчитала, что приобщение к социуму лишним не будет. В самоотречении от мира людей есть благая трагедия. Хочет быть вне мира – пусть будет. В отречении от социального он добился своего. Если вдруг исчезнет, никто не вспомнит о нем. Сокурсники его не запомнили, многие преподаватели знали Осборна только на бумаге – его именами подписывались многие работы, написанные в соавторстве с Грейс. Все было идеально – так легко исчезнуть из одного, низшего, мира, чтобы потом когда-то оказаться в другом, мире известности, и не бояться, что кто-то вдруг решит оторвать от него кусочек, положенный по старой дружбе. В отречении от общения с другими людьми Осборну виделось испытание духа, подвиг настоящего артиста, готового отказаться от взаимодействия с человеческим родом.

Но Грейс настаивала на своем, на посещении занятий для того, чтобы видеть людей.

Ветер бился об окно подстреленной птицей, из последних сил пытавшейся проникнуть в обитель спасения. В тумбочке Осборна звонил его телефон. Грейс знала – это на второй мобильник звонят родители.

Вскоре комната погрузилась в тишину. По первому этажу всего раз прошел охранник, который вскоре оказался на полянке с сигаретой в одной руке и газетой в другой. Соседи Осборна в комнаты не вернулись, а остальные жители общежития и вовсе делали вид, что Грина не существует. Такая тишина – наиболее подходящее время для работы.

Грейс не стала одеваться, завязала волосы, чтобы не лезли в лицо, и начала работать.

В ящике Осборна всегда все вверх дном. Он никогда не умел прятать то, что хотел скрыть, и его дневник со всеми цитатами, которые заучивал, злачными местами, которые он посещал, с аккордами и песнями, которые проговаривал и проигрывал на воображаемом инструменте ночами, хранился во втором ящике, прикрытый только электронной книгой и пачкой сигарет. Грейс не читала его записи, незачем. Но была в этой записной книге, разрисованной всеми известными Осборну группами, важная заначка.

Ветер вдруг сильно подул. Шторы подлетели, коснулись голого плеча Грейс. Она не обратила внимания на природу. Проблемы вечности куда более прозаичны, чем человеческие.

Грейс не знала, в какой из дней Осборн притащил это домой, но предполагала, что на второй или третий день после того, как о случившемся начали говорить. Осборн бы просто не смог пропустить сенсацию. Сенсация – всегда страх перед самим собой, признание ужаса перед фантазией о том, что на месте пострадавшего мог оказаться ты сам. А кошмар – лучшее средство для вдохновения. Осборну всегда казалось, что через боль, даже чужую, легче воздействовать на людские умы.

Листок бумаги, сложенный пополам, выглядывал из дневника так, будто и сам хотел, чтобы его нашли. Мятый, залитый кофе и с оторванными краями, он всунут меж страницами, которые посвящены словам, которые Осборн вставлял в песни. Грейс вытащила его и убрала дневник назад. Осборн все равно не заметит, что пачка сигарет лежит чуть правее, чем прежде, а если и заметит, то подумает, что сам переложил ее.

Грейс подложила под спину подушки, уселась поудобнее, подогнув под себя ноги, и долго вглядывалась в лицо, смотревшее на нее с листа. Фото Уайтхеда Осборн раскрасил разноцветными карандашами, и волосы мужчины из блеклых стали зелеными, а губы – ярко-розовыми. По щекам расползлись татуировки и похабные выражения. Но Грейс не интересовало и без того знакомое лицо. Она посмотрела на оборот объявления и убедилась – оно отличалось от того, что сорвала она.

Уайтхед. Айзек Уайтхед. Отец троих детей, примерный семьянин, любимый муж и приятный всем коллегам работник. И как же умудрился попасть под горячую руку правосудия?

Грейс не могла больше сидеть. Она поднялась с кровати, отложила объявление на подушки и принялась ходить по комнате. Ступая бесшумно, Грейс могла нарезать круги часами, не боясь, что кто-то из комнаты внизу сможет услышать ее. А когда излишние движения начинали раздражать, останавливалась перед окном. Учеба уже началась, но маленькая группа студентов все еще не ушла и занималась в тени облетевшего дерева своими студенческими делами.

Она уйдет, когда двор опустеет.

Девушка все стояла посередине комнаты, окруженная десятками пар глаз, с интересом на нее смотревших, и думала. Лицо перекосила гримаса болезненного размышления. Грейс пыталась понять, где допустила ошибку. Как могла допустить такую чудовищную оплошность, как проглядела очередной перфоманс, разразившийся в центре оглушенного размышлениями городка.

Такого быть не может. Это не может быть ошибка. Это определенно что-то другое.

Грейс внимательно следила за расследованием, не пропускала ни одной статьи и новости, даже ложной. В невидимой погоне за зацепками она выискивала в сети все упоминания об Уайтхеде, подслушивала чужие разговоры, записывала и откладывала в отдельную папку, а вечерами просматривала найденное. И сложившаяся картина совсем не устраивала Грейс. Она знала – решить проблему нужно как можно быстрее.

Все еще стоя у окна, Грейс нагнулась, заглянула под подоконник, отковырнула кусочек обоев и открыла свой тайник. Спрятанный в тени фикуса, хорошо заклеенный скотчем, он был недосягаем. Никто бы даже и не подумал, что прятать сокровенное можно так легко. Грейс достала свернутое объявление и села на кровать.

Она разглядывала его уже десятки раз, то убирала, то опять доставала, но никак не могла поверить. На обороте объявления маленькими буквами, почти незаметной линией, карандашом было написано: «Продажа отражений. Оптом и в розницу. Купите отражение и посмотрите на себя. Знаете ли вы, что видите в зеркале не себя настоящего? Полюбили ли вы ложь так, как возненавидели правду?» Маленькие буквы, аккуратный почерк. Так писал бы выпускник школы каллиграфии, а не тот, кто разрисовывает оборотные стороны объявлений.

В этом выпаде не было никакой смысловой цели. Люди не смотрят на оборотные стороны. Они не всегда читают и тот текст, что у них перед глазами. Незатейливая реклама бы осталась незамеченной.

Грейс отложила листок в сторону, потерла глаза до красных кругов и сдавила виски. Полиция ходила вокруг отгадки, но никак не пытаясь высмотреть в очевидном самую главную оплошность.

Знаете ли вы, что видите в зеркале не себя настоящего? Знаете ли? Догадываетесь ли?

Грейс снова взяла объявление, посмотрела на лицо Уайтхеда. Она знала, что в архиве просто так не дадут прочитать про незнакомца. Потому выбрала другой способ поиска – Интернет.

Она делала это и прежде. Вытаскивала все из социальных сетей, перерывала старые фотографии с отметками, геолокациями в кафе и ресторанах, искала длинные рассуждения на сайтах, всматривалась в фоны постов и пыталась найти то, что так надеялась не увидеть. Все же было очевидно – весь Уайтхед с содранной кожей, обнажающаяся правда. Вся его жизнь, разговоры, переписки и откровения всего в паре кликов мыши. Если бы кто-то попытался найти правду, труда бы это не составило.

Уайтхеды старательно выкладывали фотографии. Профиль был открытый, фотографий с отметкой геолокации много. Каждая поездка за город, каждый выход в свет были на всеобщем обозрении. Вот он в Лондоне, стоит на фоне Лондонского Глаза, обнимает жену и улыбается. Рубашка поло, светлые шорты, сандалии. Обыкновенный турист, пожелавший запечатлеть путешествие и показать его знакомым. Вот он с друзьями в пабе, они сидят за столом в темном помещении, поднимают кружки пива в честь Дня рождения. Несколько светящихся от радости лиц обыкновенных людей. Работяги, вырвавшиеся на вечерок в компанию друзей. Вот он с сыном, обнимает его за плечи и держит диплом об окончании школы. Глаза полны гордости. Отец долго ждал этого момента, сын – тем более. Вот он с дочерью и внуками. Они на его коленях, дочь позади, улыбается. Вокруг цветы, деревья. Семья выбралась на прогулку в парк. Счастливые. Еще такие несведущие.

Искать информацию о пропавшем человеке из новостных лент это то же самое, что опрашивать свидетелей, – дело заведомо сомнительное. Человек непредсказуем, и даже желая сказать правду, может соврать. Он слишком нелогичен, слишком подчинен своей свободе, чтобы хоть как-то вписать себя в рамки общества и, сколько бы не представлялся абсолютно подчиненным обществу существом, внутри был птицей совершенно вольной. Нужно полагаться на цифры и холодный расчет.

Правда – что это? Выгода или вынужденная необходимость? Кто есть тот, кто обладает ей? Есть ли предел, за которым любая правда обращается в ложь?

Полюбили ли ложь так, как возненавидели правду?

Грейс закрыла глаза, потерла их пальцами до звездочек. Вот же она, перед ней, отгадка. Грейс смотрела на заметки, на лицо Уайтхеда, припоминала, вглядывалась и понимала, что знает его. Ей говорили о нем. Истинное лицо лежало перед ней. А все вокруг смотрели на маску.

Грейс отошла к окну, чуть походила по комнате, собирая мысли в кучу. Они разбегались, как пугливые мыши. Страшатся первых капель только надвигавшегося потопа.

Грейс попила кофе, съела еще одно печенье. Мысли все еще хаосом летали по голове.

Она редко бывала на сайтах, куда пробиваться ей сложно. Обыкновенная жизнь, свалка, где в куче хлама очень хочется раздобыть драгоценности, казалась ей достаточно интересной. Но в этот раз выбора не было.

За какой-то час с небольшим, вооружившись всей найденной информацией про Уайтхеда, Грейс подобрала нужный пароль для его учетной записи. Он оказался еще более предсказуемым: ни один уважающий себя женатый мужчина не будет устанавливать паролем День рождения жены. Какая пошлость. Никакого простора для фантазии.

Она почитала его переписки. Даже если жене придет уведомление, что на его страницу кто-то зашел, наверное, подумает, что кто-то просто ошибся. Даже если и заблокирует, произойдет это не сразу.

А потом Грейс вспомнила: она же знает кое-что другое. Кое-что, что нельзя узнать ни у кого просто так. И вошла в аккаунт банка Джастина Блейка.

Уайтхед действительно пользовался кредитной картой Джастина Блейка. Он останавливался в Waitrose ¹⁶ и покупал все, что не мог себе позволить почтальон, самое дорогое, от табака наилучшего качества, который в Ластвилле даже не продавали за ненадобностью, до алкоголя многолетних выдержек, доходивших в цене сотен фунтов. Казалось бы, все ясно. Мужчина почувствовал свободу, взял банковскую карту и устроил счастливую жизнь, которой так не хватало ему в будничной рутине двухэтажного дома с картонными стенами, работой с девяти до пяти и семьей.

Но Грейс надеялась на последнюю загвоздку и решила проверить в социальной сети.

Он был там. Окраина города, место, незнакомое подавляющему большинству. Пожухлая трава на поле за оградой, вокруг – облезшие домики, дырки в дороге, в которых собираются лужи. Кафе без вывески. Кофе и круассаны, самые дешевые в городе. Неплохой кофе. Хорошая выпечка.

Она замерла. Вспомнила все, что знала. Просчитала расстояние от последнего дома Ластвилля до кафе, от кафе до университета, от университета до дома Уайтхеда. Вспомнила разговор с Кристофером и побледнела. Сердце екнуло, руки задрожали.

В тот момент она поняла, что действовать нужно незамедлительно.

VII глава

Профессор Ливье сначала негодовала, что кто-то позвонил во время очередного свидания, но потом, когда услышала Грейс, расцвела. Голос ее вновь стал приятным. Магическая группа слов о победе в конференции превратила профессора Ливье из раздраженной женщины в удовлетворенного преподавателя. Поначалу она делала вид, что принять решение сложно, но хватило терпения меньше, чем на пару минут. Победа победой, но личную жизнь никто не отменял.

В конце концов, после трех минут обсуждений, профессор Ливье разрешила Грейс не появляться в университете в ближайшие дни. Сказала даже, что договорится даже с другими преподавателями, лишь бы ученица не забрасывала статью. Победа значит для слишком многое – конференции, приезд телевидения, известность, наконец какие-то регалии для давно работавшей преподавательницы. Грейс напомнила о том, что помощи не нужно, хотя профессор Ливье и не предлагала. По правде говоря, не признаваясь и себе, но выписывая каждую мысль на лишь слегка тронутом возрастом лице, она готова была даже освободить Грейс от занятий, лишь бы их конкурсная статья вышла хорошей. Она спала и видела собственный успех.

Грейс повесила трубку и долго пребывала в приподнятом настроении.

Все складывалось как нельзя лучше.

Осборн схватил вдохновение за хвост и проводил все свободное время в студии. Вечером возвращался совершенно измотанным, только и мог доползти до кровати, сбросив по дороге ботинки и куртку, и упасть на свежие простыни. Сворачивался калачиком и пялился в стену до тех пор, пока Грейс чуть ли не силой заставляла его выпить чай. Ночи были неспокойные. Осборн стонал, потел, ворочался и бубнил что-то об искусстве.

А на утро, раннее и тихое, все возвращалось на круги своя. Университет не представлял никакой опасности. Лес молчал. Руби училась, бегала на встречи с подружками, моталась из университета в город и обратно, как заведенная из последних сил пыталась хоть немного вразумить Осборна, которого невозможно было убедить ни в чем, во что бы не хотелось верить. Осборн предавался музыкальной вакханалии. Шеннон из всех сил старался быть полезным обоим, но проваливался по всем фронтам и все чаще уходил гулять с друзьями.

Никто не мог помешать планам.

Грейс прощупывала возможность несколько дней. Утром ненароком решала прогуляться вокруг кампуса, случайно оказывалась там, где скапливались группы, и подмечала каждого студента, направлявшегося прочь от университета. Она следила за ними до конца. Кто-то расходился по общежитиям, кто-то шел на остановку. Эти-то студенты и были интересны Грейс. Она шла следом за прогульщиками до станции, ждала, пока разъедутся, и запоминала номера автобусов, на которых они уезжали, и время, в которое покидали кампус.

Когда остановка оставалась пустой, Грейс садилась на лавочку, отряхивала пальто, доставала из кармана маленький блокнотик и раскрывала на странице, где уже давно записывала имена и группы тех студентов, которые интересовались делом Уайтхеда чуть больше, чем остальные. Таких было немного и, к счастью, ни одного из списка не покидало кампус в учебное время.

Грейс подслушивала чужие разговоры, с особенной скрупулезностью Грейс проверяла новостные ленты, выискивая новые упоминания об Уайтхеде. Их становилось все меньше. Ластвилль медленно забывал о том, что еще неделю назад каждый листик на липе у городского музея дрожал от одного только упоминания этого имени. Новости вновь стали неинтересными, город зажил спокойной жизнью.

Только в понедельник в газету пробилась весть о том, что миссис Уайтхед совсем не верит заключению полиции и все еще чувствует, что муж где-то рядом. Что не поехал он в Лондон, а ищет ее, испуганный и жаждущий любви. Но никто не захотел верить женщине, и новость быстро растворилась среди других.

На третий день тишины Грейс поняла – время пришло. Больше медлить нельзя.

Это случилось в четверг.

Осборн ушел еще до восхода, стараясь не шуметь, чтобы ненароком не разбудить Грейс. Она видела, как парень копался в вещах, как искал ботинки под кроватью и как не заметил в темноте, что Грейс подпихнула второй кроссовок прямо под руку. Долго стоял у двери, рассматривал девушку. Тот взгляд, каким прощался с ней Осборн, был красноречивее слов. Грейс знала – он весь день будет вспоминать ее образ. Приятно ведь обладать чем-то красивым.

Грейс встала с кровати в восемь тридцать. Поднявшись за двадцать секунд до будильника, она успела выключить его прежде, чем музыка заиграла на весь корпус, успевший уже опустеть.

Похолодало. Утро встретило моросящим дождем, капли которого сверкали в солнечных лучах, отказавшихся скрываться за прозрачными тучами. Ветер пах свежестью медленно надвигавшейся зимы, в здешних краях очень похожей на обыкновенную мокрую осень. Грейс постояла у открытого окна чуть дольше обычного, наслаждаясь тем, как быстро кожа покрывалась острыми мурашками.

В то утро она отказалась от завтрака. Долго лежала, жевала жвачку за жвачкой до тех пор, пока не начало подташнивать. Это знак – разум проснулся. Он негодует. Тогда Грейс заварила крепкий кофе. После первых глотков перед глазами после бессонной ночи прояснились даже самые размытые линии. Грейс могла бы и остановиться, но не стала. Допила до конца. Живот схватило, кишки скрутило, но Грейс попыталась не обращать внимания. Пусть лучше голова работает лучше. Голод заставлял думать быстрее, ум становился как остро заточенный нож, а любая загадка превращалась в сливочное масло. В этот день необходимо быть внимательной.

Долго и старательно Грейс выбирала одежду. Она знала, что лучшая маскировка – и вовсе не пытаться маскироваться. Но отчего-то показалось, что прежняя городская маска может в этот раз подвести. Если прежде в кирпичного цвета пальто Грейс становилась невидимой в переулках, то на окраине не так много домов, чтобы спрятаться. А если сойти с брусчатки, то и вовсе никакая маскировка не спасет.

Грейс ненавидела нервозность, но в тот день отчего-то слишком долго проверяла, все ли положила в сумку, искала зажигалку в ящиках Осборна, расчесывала пушившиеся волосы и бубнила что-то под нос. Даже дождь то расходился, то переставал, словно предчувствуя. Грейс долго стояла у окна, всматривалась в небо и думала, стоило ли брать зонт. Взглянула на раздувшуюся сумку и отчего-то решила, что он не помешает. И хотя небо уже рассеивалось, тучи отступали, все равно взяла.

Из общежития Грейс вышла, когда до половины десятого не доставало нескольких минут. В эти минуты студенты, которые каждый день оставались на полянке, уходили курить, и периметр оставался чист. Незаметно Грейс прошла до тропинки быстрым шагом и скрылась в золотистом сиянии еще не успевших опасть листьев. Уже в тени деревьев надела шляпу, которая превратила ее в ствол дерева для всех, кто не приглядывался бы. А тех, кто хотел бы увидеть ее в учебный час, в округе не было.

Грейс знала, что до остановки идти десять минут, но специально выбрала самый длинный путь, сворачивая на каждую тропинку. Спешить некуда, она все равно успеет. Куда важнее остаться для всех запертой в четырех стенах со статьей. Куда важнее затеряться, а лес Ластвилля скроет что угодно.

К остановке Грейс подошла за минуту до прибытия единственного за день нужного автобуса. Вышла из кустов как раз в тот момент, когда он заворачивал на пятачок асфальта, окруженный деревьями. Начинался дождь. Грейс так и не раскрыла зонт. Слишком заметный. Слишком яркий для нее, летний, слишком зеленый. Надо было взять черный у Осборна. Сошла бы за тучу.

Прежде чем зайти в автобус, Грейс огляделась. Осмотрела каждую лавочку, видневшуюся с остановки, попыталась разглядеть каждый кустик, окружавший дорогу. В салоне никого, кроме нее. Непопулярный маршрут. Приезжает всего несколько раз в неделю. Она заняла любимое место, самое незаметное, в конце автобуса, и закрыла глаза. Первый забег закончен успешно.

Грейс любила тишину. В тишине можно позволить извилинам работать спокойно, не боясь быть прерванными, отвлеченными посторонним звуком, и Грейс предалась размышлениям. Расписанные по минутам события, проверенные, обдуманные, поплыли перед глазами. Она вновь пробежалась по пунктам своего плана, рассмотрела каждый, и наконец убедилась в его безупречности. Иначе быть не могло. Иначе никогда не было. Вся жизнь – идеальный план.

Ластвилль за окном утопал в золоте. Тихий, старый и красивый, хранивший в себе столько тайн, о которых не догадывались даже жители. Грейс видела в каждой луже кровь, вытекшую из отрубленной на гильотине головы. В каждом дуновении ветра чудился ей отчаянный стон человека, томившегося в темнице. В каждом раскате грома слышались вопли заживо сожженных на кострах. Ластвилль долго был городом смерти, где ни у кого никогда не спрашивали о последнем желании. На площади сжигали ведьм, рубили головы, случались кровавые потасовки. Столько загубленных жизней хранили его красоты, что никто не хотел вспоминать об этом.

Грейс вышла за две остановки до конечной. Прежде моросивший дождь закончился. Она поправила пальто, шляпу, достала пачку сигарет и закурила. Она курила редко.

Грейс прогуливалась неспешным шагом. Окраины Ластвилля, тихие, узкие, темные, не любили беготни. Люди уходили утром и оставляли дома в одиночестве дожидаться возвращения. Темневшие на солнце окна, казалось, становились печальными глазами, а двери – раскрытыми во вздохе печали ртами. Деревья на окраинах уже облетели, понимая, наверное, что их красота не привлечет внимания. Даже птицы не шумели в листве. Все молчало, и тишина нарушалась только глухим стуком невысоких каблуков по брусчатке. Удивительно замаскировалась смерть среди живых. Даже не заметишь, если не присмотришься.

Грейс не встретила ни одного человека по дороге в кафе, располагавшегося на первом этаже непримечательного дома, одного из дюжины, составлявшей последний оплот цивилизации Ластвилля. Незаметная табличка, никакой рекламы у входа. О кафе не знали даже некоторые люди, жившие рядом. Даже пыль с брусчатки не смахивалась. Казалось, что она выкрашена в серый.

Дверь открылась с тихим скрипом. Кафе встретило ароматом кофе и свежей выпечки. Непримечательный светло-зеленый интерьер, искусственные цветы на каждом столике и написанное от руки меню – заведение не зря не пользовалось популярностью. Дизайнер бы им не помешал. Если были средства, чтобы оплатить его работу.

Хозяин сразу же заметил Грейс, стоило той перешагнуть порог кафе. Расплылся в наиприятнейшей, но отдававшей приторностью, улыбке. Не зная имени, он помнил, где Грейс любит сидеть, и учтиво проводил до столика в углу, позабыв и о газете, которую читал за кассой, и об официанте, который вдруг не смог выполнить свой долг перед клиентом. Грейс улыбнулась в ответ. Внимание всегда приятно. А видеть, что твоя учтивость не осталась без внимания, – еще приятнее.

Прежде Грейс всегда заказывала крем-суп из брокколи. Знала, что это лучшее блюдо из всех, что могло предложить кафе, в котором не очень-то хорошо готовили. Но в этот день заказала овсяную кашу, самую обыкновенную, на воде, и чашку кофе. Удовольствие не должно мешать думать.

Хозяин принял заказ и ушел. Наконец наступило спокойствие. В кафе никогда не включали музыку. Тишина была гробовая.

Грейс откинулась на спинку потертого стула, поставила сумку рядом и пропустила чуть спутавшиеся от легкого ветра волосы сквозь пальцы. Она подумала, что неплохо было бы их отрезать снова, как в прошлом году. Голова с ними была тяжелая.

Повар суетился. Для Грейс достали красивые приборы, чашку с верхней полки, а кашу зачем-то украшали фруктами. Совсем ненужная красота, но людям приятнее видеть даже в невкусной каше что-то красивое. Официант поглядывал на Грейс испуганно, но в его темных глазках поблескивал интерес. Он еще думал, что взгляды могут очаровать. Грейс улыбнулась ему. Официант покраснел и продолжил укладывать яблочные дольки в кружок особенно сосредоточенно.

Грейс любила посещать только неизвестные никому магазины и кафе, ходить в них так часто, чтобы владельцы могли запомнить.

Усевшись поудобнее, Грейс достала из сумки книгу. Открыла, отлистнула до множества закладок и стала перечитывать любимые строки.

– А, Хайнлайн¹⁷. Хороший писатель! – сказал вышедший из кухни и направлявшийся в уборную хозяин. Он не мог не остановиться у столика Грейс – долг вежливости.

– Он самый, мистер Хэрроу, – сказала Грейс, улыбнулась хозяину и закрыла книгу.

– Грустная книжка, конец печальный. Я думал, ее сейчас уже не найти. Сейчас и другой фантастики навалом.

– Да, но какие-то книги из прошлого и сейчас читают.

– Давно не видел ее в магазинах.

– Просто люди не любят книги без счастливого конца. Наверное, сейчас лучше на обложке писать, что все кончится хорошо, иначе никто даже не возьмется читать ее. Но есть и те, кто любит пострадать. Такие и читают.

– И ты относишься к ним? – пошутил мистер Хэрроу и оперся о стол. – Тебе не нравятся счастливые концы?

– Они неправдоподобны. Во всяком случае, не во всякой истории он нужен. Да и вообще, не могу сказать, что здесь конец грустный.

– Но Майкла Смита же, эм, вроде как забила толпа, а потом его семейка… Они же его съели, да?

Грейс улыбнулась.

– Там написано, что он развоплотился перед обезумевшей от его речи толпы, а потом друзья поглотили его.

– Так это то же самое! – хохотнул мистер Хэрроу.

Грейс улыбнулась, а потом спросила:

– А вы читали?

– Я? Не, я фантастику не люблю. Моя мать читала, когда хипповала в шестидесятых.

– Ваша мать была хиппи? Удивительно.

– Я не очень похож на такого, да? – посмеялся мистер Хэрроу, выпрямился и погладил круглый живот, обтянутый белой рубашкой.

– Это были не вы, а ваша мама.

– Точно. Все-таки капитализм и потребление мне больше по душе.

– Она рассказывала вам что-то об этом времени? – Грейс чуть подалась вперед.

– Да так, немного. Она бросила родителей в Рексеме¹⁸, улетела в Соединенные Штаты, была на Вудстоке¹⁹, каталась по стране автостопом, рожала детей. – Он хмыкнул. – Потом, правда, вернулась, когда все это кончилось, а родители ее заболели. Вышла замуж, пошла работать. Все так, будто молодости и не было. Только музыка и была дельным во всей этой мишуре. А так – одни немытые ребята в джинсах с бахромой, везде таскающие с собой книжки о восточных религиях и выкрикивающие лозунги.

– Разве они были бесполезные? Они ведь протестовали против войны.

– Их протест ничего не значил. Деньги значат больше.

– Они показали миру ценность свободы души.

– Души? А кому нужна-то такая свобода? – отшутился хозяин.

Грейс улыбнулась, ничего не ответила, а потом перевела тему. Разговаривать о разновидностях кофейных зерен, продающихся в Ластвилле, куда приятнее, чем об эпохе, которой Грейс никогда не видела.

– Принести еще чего-то? – спросил мистер Хэрроу, наконец отправляясь в уборную.

– Нет, мистер Хэрроу, не стоит. Спасибо за приятную беседу.

Он улыбнулся и ушел в уборную. А Грейс, почитав еще немного, убрала книжку в сумку и продолжила думать. Она проглядывала части плана и убеждалась в том, что все шло как никогда лучше. Ошибок быть не должно. Но вдруг план начал сыпаться.

Сначала Грейс заметила, как официант, вновь урвавший ее взгляд, зачем-то унес чашку кофе за другой столик. Посчитав, что замечание было бы неуместным, она промолчала, но почувствовала что-то неладное.

Грейс еще раз оглядела кафе. На вешалке висело всего одно, ее, пальто. День промозглый, никто бы не смог прийти в кафе без верхней одежды. Она осмотрелась еще, уделила внимание каждому стулу, но не заметила ни на одной спинке хотя бы пиджака. На полу ни единого следа. Может, это официант решил выпить кофе? Никто не подходил к столику. Хозяин ушел на кухню. В зале была одна Грейс и чашка кофе, от которого шел ароматный пар.

Грейс отвернулась к окну и пыталась высмотреть хотя бы одного прохожего, направлявшегося в кафе, но улицы были пусты. Такие унылые картины встречались в казавшихся Грейс шуточными вестернах. Пустыня, жгущее землю круглое солнце, кактус на горизонте и катящееся перекати-поле. И пусть Ластвилль не подходил под это описание, Грейс пришло на ум это сравнение.

Может, это для хозяина. Он выйдет из кухни и насладится плохим кофе. Может, ему хочется поговорить.

Звук открывшейся двери она услышала с опозданием – с секунду Грейс пребывала в роковом неведении. А когда наконец поняла, что случилось, боковым зрением увидела, как ни в чем ни бывало распахнулась дверь уборной и как и из нее вышел человек в черном брючном костюме.

Сначала он был похож на черное пятно, но потом прояснился. Грейс выловила каждую черту. Черные волосы хорошенько прилизаны, но все равно немного топорщатся на макушке. Невысокого роста, похож на спортсмена, почему-то сменившего спортивный костюм на дорогой костюм тройку. Руки в карманах пиджака. Шаг пружинистый, но тяжелый.

Молодой человек даже не взглянув в сторону Грейс, прошел к столику, где стояла чашка. У него не было никаких вещей, кроме газеты, которую он взял с соседнего столика и разложил во весь стол, даже отодвинув чашку в сторону.

Грейс надеялась, что ошиблась. Но ошибки быть не могло – все так, как она и предполагала. Глаза никогда не врали. А если бы они вдруг отказали, то аромат одеколона, пронесшийся мимо нее, убедил бы снова. Не ошиблась. Не могла.

Но как такое может быть? Среди белого дня, здесь? В такое-то время?

Это абсурд. Но разве жизнь – не абсурдна?

Ему на вид лет двадцать пять, может, чуть младше. Неаккуратный, словно вырезанный неумелым мастером профиль. Маленький нос, тонкие губы, длинные ресницы, большие глаза. Бледная кожа, не знающая солнца. Маленькие короткие пальцы, чуть покрасневшие в области воспаленных суставов. След от недавно снятого кольца на мизинце, еще немного красный. Пятна чернил на руках, не отмывшиеся в уборной. Ни часов, ни телефона. Только газета, разложенная постранично во весь стол, как скатерть, и чашка кофе, печально дожидавшаяся своего часа.

Он. Но почему здесь? И почему днем?

Миска каши и чашка кофе словно материализовались на столе. Грейс не заметила, что официант стоял рядом со столом дольше положенного. Так долго, будто бы решался сесть рядом, но понял-таки, что не лучшее время. Грейс бы не увидела его, даже если бы он сел ей на колени.

Грейс не видела, как официант ушел. Не поняла, как взяла в руку ложку и, даже не смотря вниз, начала есть отвратительнейшую кашу, не чувствуя вкуса. Кофе не пробудил. В висках пульсировало.

Молодой человек в костюме не спешил, почитывал газету строчку за строчкой, не пропуская ни одного объявления. Так зачитывался, что забывал о кофе, а когда вспоминал, то подносил чашку к губам, чтобы отпить кофе, и вновь возвращался к страницам жизни Ластвилля. Он был спокоен. Он был мертвецки спокоен.

Грейс не знала, сколько раз пробило ее сердце, прежде чем он встал, оставил чашку допитым залпом кофе, газету и деньги на столе, поправил пиджак и, засунув руки в карманы пиджака, пошел прочь.

Из кафе она вышла через три минуты и двадцать секунд после. Солнце светило тускло, а деревья уже отбрасывали длинные тени.

За крайними домами Ластвилля начиналось царство леса. Небольшой луг, тогда уже покрывшийся проплешинами, отделял город от его тьмы. Грейс перешагнула через невысокую ограду и оставила Ластвилль позади. Чуть проваливаясь в размоченную дождями землю, она шла через луг.

Грейс предполагала, что идти придется не по сухой брусчатке. Может, пробежаться по пыльным и покрытым паутиной ступенькам старых лестниц или утонуть по колено в луже, пробираясь к самым крайним, находившимся в низине, домам. Но никак не думала, что преодолеть придется размокшую в дождь целину. Куда же они ушли?

Грейс шла. Она знала – мистер Хэрроу, может, видел ее из окна. Зрелище все-таки занимательное: девушка в блестящих полусапожках, в новом пальто и шляпе, плетется по размокшей земле, утопая в грязи, следом за человеком, с которым не перекинулась в кафе ни словом.

Грейс не волновалась. Жизнь – это перформанс. Пусть смотрят.

Силуэт удалялся. Прямой, словно плывущий над грязью. Он шел уверенно, не оборачиваясь. Но Грейс знала – он ведет ее. И даже когда потеряла из виду, знала, что не заблудится.

Лес встретил холодом. Непрореженный, тихий и темный, словно вымерший, он пугал. Грейс слышала тихие шаги, удалявшие от нее, и шла следом. Но вскоре лес стих.

Тишиной страшны леса, окружавшие Ластвилль. Не пели птицы, не шумели деревья, не бежали ручьи. Родители пугали детей призраками, жившими в дуплах толстых стволов, и сами боялись заходить в леса. Домашние животные не сбегали в леса. Не каждая птица вила гнездо в его кронах.

Ноги Грейс вязли земле. Свежие следы проглядывались отчетливо. Небольшая нога, ботинки с неудобными треугольными носами. Уверенно нарисованный путь. Она бы так и шла по следам, если бы в какой-то момент они не кончились. Грейс опешила, остановилась, огляделась. Лес темный. Ни одного клочка света между стволами. Невозможно понять, куда идти. Тишина обступила.

Невозможно, просто никак нельзя потеряться. Это же лес Ластвилля. Он уже покорялся ей.

Вдруг под ногой вдруг раздался хруст. Грейс взглянула вниз и увидела расколовшееся под каблуком маленькое черное зеркальце. Она подняла его, посмотрела на себя в разбитое отражение и усмехнулась.

Темный лес закончился быстро. Уже через несколько минут пути солнечный свет стал все настойчивее пробиваться сквозь редевшие деревья, в битве с дождем потерявших большую часть оперения. Золотые лучи пятнами проявлялись на темной земле, и наконец засветили в полную силу. Лес расступался.

Грейс прошла прямо, свернула у большого дуба, в корнях которого сверкало второе, уже целое, зеркальце, обогнула поваленное дерево и очутилась на утоптанной тропинке. Здесь следы терялись в других, в десятках других следов, и старых, уже въевшихся в землю, и новых, размытых водой. Деревья склонялись к дорожке, укрывая проход меж собой от посторонних глаз. Вскоре они уступили место кустарникам. Грейс не остановилась, нашла лаз, вырезанный в одном из кустов, и пролезла сквозь ограду. За кустами, сверкающий в прямых солнечных лучах, разливался небольшой пруд. На противоположной стороне в тени раскидистых ветвей старого тополя стоял небольшой двухэтажный дом из темного, поросшего мхом и ползучими лианами, кирпича. Тучи обступили его.

Дом казался заброшенным, но явно им не был. Слишком много следов, припорошенных землей и листьями, вело к заросшей травой мощеной дорожке, слишком неаккуратно замаскированы жилые окна, занавешенные старыми шторами. Слишком редко обступили пруд высаженные кусты, чтобы скрыть разбитый у дома огородик.

Грейс обошла пахший тиной пруд, поднялась по треснувшим от времени ступеньками к двери и постучала по ней колотушкой, отполированной от прикосновений.

И как только дверь открыли, спросила:

– Где он?

Часть вторая. Ад других.

«Ты сам и есть Бог. Ты можешь проклясть лишь себя – и ты никогда не уйдешь от себя».

«Чужак в стране чужой»

Роберт Э. Хайнлайн

VIII глава

Лиза выглядела чуть лучше, чем на лекции, но хуже, чем обычно. Щеки побелели и даже капли румянца не разглядеть. Волосы, и прежде не очень густые и подстриженные коротко, примялись и лежали некрасиво на овальной, похожей на мяч для регби, голове. Серые глаза будто стеклянные, но взгляд Лизы казался внимательным и радостным.

– И тебе привет, Грейс. Мы ждали, – кривовато улыбнулась она и пропустила Грейс в дом.

Грейс сделала пару шагов и поморщилась от скрипа пола.

В прихожей пыльно и темно. На старом комоде стояла половинка разбитой вазы, а осколки валялись вокруг, нетронутые. На вешалке висело три пальто, будто тоже сотканных из пыли. Длинные, безразмерные. Грейс повесила свое рядом.

– Мне бы обувь, – сказала она.

– Ты можешь ходить босиком, здесь не холодно, – ответила Лиза, пожав плечами.

Грейс насторожилась. Что-то в Лизе было не так. Что-то изменилось. Но не поняла, что именно.

Грейс поначалу фыркнула, не веря, но когда взглянула на ноги Лизы, убедилась – та слов на ветер не бросала. Большие ступни ее были босыми, чуть покрасневшими и почти даже не пыльными.

– Дай сюда сапоги. Нечего грязь в дом нести, – сказала Лиза и жестом попросила Грейс отойти.

Грейс перечить не стала, сняла полусапожки и отдала их. Лиза обошла ее, задев плечом, вырвала у Грейс обувь из рук и распахнула дверь. Та жалобно скрипнула.

– Вы бы хоть смазали.

– Если бы, но нельзя.

Грязь с обуви Лиза мощными движениями трясла на порог. Грохот ударов каблуков раздавался, наверное, на весь лес. Пыльные ступеньки покрылись комками земли. Грейс надеялась, что вместе с грязью не отлетят подошвы.

– Я не думала, что вы будете жить в такой глуши, – сказала она, когда Лиза закрыла дверь и поставила обувь на дырявый коврик.

– Так Шелдон захотел. Сказал, что в Ластвилле стало слишком много беспокойств, которые таким, как мы, не нужны.

– Беспокойств?

– Ну, знаешь, люди, музыка, разговоры.

– Но квартира и так была на отшибе.

– Это была квартира. Люди, понимаешь? Суета, соседи, праздники, фестивали…

– До дома даже не доходили фонари.

Лиза только пожала плечами.

– Ну, проходи. Не стой на пороге. – сказала она и закашлялась. Тогда-то Грейс наконец услышала – Лиза хрипела. Вот, что показалось странным.

Ничего не ответив, она пошла следом за Лизой в темный коридор. Грейс прежде не была в этом доме, но представляла, что внутри он окажется намного больше, чем снаружи. Но не ожидала, что настолько.

За тесной и темной прихожей, искусственно превращенной в заброшенную, начинался длинный коридор, в конце которого виднелась спрятанная за углом деревянная лестница на второй этаж. С потолка свисала большая люстра, на которой горела половина лампочек в форме свечей. Большая часть коридора утопала в полутьме. Занавешенное окно, видневшееся рядом с лестницей, будто и не существовало. В коридоре было только две двери и пустые стены с дырками в темных обоях. Кухня скрывалась слева от входа за аркой, в полутьме. Даже ковер со скрипучего пола сняли.

– Уютненько. А где все? – спросила Грейс, оглядевшись.

Лиза кивнула в сторону большой двери из темного дерева, резьба на которой напоминала Грейс какую-то известную картину.

– Все?

– Увидишь.

В гостиной пахло спиртом. Люстра с пучком паутины, затесавшимся среди железных фигурных лапок-ветвей с лампочками на кончиках, горела тускло. Темно-зеленые обои, прореженные золотыми нитями, казались черными. Картин на стенах почти не разглядеть, но Грейс знала – они там есть. Иначе быть не может – Сабрина ведь все еще с ними, она, наверное, еще рисует. Горел камин, тихо потрескивая поленьями, но не давал тепла. В гостиной было зябко. Даже расставленная в хаосе мебель, казалось, отодвигается к углам, чтобы согреться.

Грейс увидела его сразу.

Шелдон лежал на диване в позе эмбриона. Грудь его еле вздымалась, а из чуть раскрытых бледных губ срывались хриплые выдохи. Кудри прилипли к бледному, покрытому застывшей испариной лбу. Скулы заострились и ввалились. Закрытые глаза, прикрытые веками, казалось, стали еще больше, чем прежде. Будто бы они хотели вывалиться из глазниц, но веки из последних сил сдерживали их порыв.

– Он вообще жив? – прошептала Грейс.

– Пока жив, – ответила Лиза.

– До поры до времени, – вмешался третий хриплый голос.

Тогда Грейс и увидела Джеймса снова. Он сидел в большом старинном кресле на фигурных ножках, уже сняв черный пиджак, и что-то печатал на новом ноутбуке. В голубом свете экрана его лицо казалось наполненным водой прозрачным пакетиком с черными-бусинками глазами, то и дело загоравшихся в свете камина.

– А ты, смотрю, нашла-таки мое зеркальце, – сказал он, не отрываясь от работы. Пальцы быстро-быстро стучали по клавиатуре.

– Ты не очень-то и прятал, – хмыкнула Грейс и высыпала на стол перед креслом все зеркала из сумки, которые нашла. Их было семь, на каждого.

Джеймс оторвался от экрана, посмотрел на зеркала, потом на Грейс. Губы его почти незаметно дрогнули в улыбке.

– Потому что я хотел, чтобы ты их нашла, – сказал Джим и вернулся к работе.

– Заметать следы ты так и не научился.

– А это настолько нужное умение?

– А ты хочешь, чтобы и тебя нашли? – Грейс улыбнулась.

– А ты о чем?

– Неужели не понимаешь?

– Ты же сама всегда говоришь, что лучшая маскировка – это правда.

– Не сейчас, Джим.

Грейс поняла, что парень смутился, но не от всего сердца. Тело его говорило о смирении, но глаза, все еще искрящиеся в свете камина как два маленьких костра во тьме, кричали: мы тебе не верим.

– Как часто ты торчишь в этом кафе? Каждый день?

– А как еще мне жить. – сказал Джим, – Думаешь, здесь есть интернет? Думаешь, я тут могу тут работать?

– Джим! – Громко шепнула перепугавшаяся Лиза и указала пальцем на Шелдона. – Пожалуйста…

– Он все равно ничего не услышит. – Отмахнулся Джим. – Еще несколько часов можно не беспокоиться. Он крепко спит.

– А пусть проснется! – с нескрываемым весельем надавила Грейс. – Пусть знает, что из-за того, что у вас здесь нет связи, ты сидел в кафе и отправлял оттуда послания в полицию.

Лиза побледнела. Ноги задрожали, и она плюхнулась на диван рядом с Шелдоном. Его тощее тело подпрыгнуло, нога свалилась на пол. Лиза забросила ее назад. Шелдон даже не пошевелился.

– Джим, так ты… – прошептала она.

– Отвяжись! Не твоего ума дело.

– Ты отправлял все письма с одного места. Хоть их вай-фаем, надеюсь, не пользовался? – спросила Грейс.

– Я не идиот. Конечно, не пользовался. Я заказал беспроводной модем на чужое имя еще в том году. Проблема в том, что он здесь не ловит. Приходится бегать туда-сюда.

– А если они найдут тебя? Почитают переписки…

– Не смогут. – Джим клацнул на клавише «ввода», и пальцы его замерли над клавиатурой. Он задумался. – Ты просто знаешь это место, нам ведь рассказали, Грейс. А они и не подумают, что кому-то взбредет в голову так палиться. На это и расчет. Ты же так всегда и делаешь, и он так делал.

Грейс вздохнула. Подошла к креслу Джима, села на широкий подлокотник и положила руку парню на плечо. Плечевой сустав горел так сильно, что тепло чувствовалось даже через ткань. Джим замер. Он даже перестал заполнять огромную таблицу в Exel²⁰ и посмотрел на Грейс. Она убрала руку с воспаленного плеча.

Ему, кажется, стало хуже.

– Всех ведь могут раскрыть, – сказала Грейс, вздохнув. – Зачем так рисковать?

– Что у них есть на нас?

– Твой модем.

– Зарегистрированный на человека, которого нет на территории Ластвилля, а до Лондона они вряд ли доберутся. Да и вообще, думаешь, они зайдут настолько далеко? – Улыбнулся Джим. – Если они и узнают о том, откуда появились письма, у них будет только факт, что это делал некто из кафе на окраине. Да, я туда хожу. Но, думаешь, я один?

– Нет, не один. Профессор Френсис тоже заходит туда за круассанами.

– И Грейс Хармон за крем-супом из брокколи. Видишь? Подозреваемых уже трое. А если покопаться в записях с камеры наблюдения у кафе, то круг, наверное, расширится еще больше.

Грейс усмехнулась.

– А ноутбук? Он ведь твой.

– Он не мой, а Джастина Блейка.

Грейс не смогла долго сдерживать молчание. Она взглянула на Лизу, которая была белее мела, а потом на жуткую и одновременно серьезную ухмылку Джима, рассмеялась.

За время новой жизни Грейс научилась смеяться приятно. Каждый из знакомых в университете не зря считал ее смех одним из самых звучных, что только могли быть у людей. Мелодичный, не очень громкий, звонкий, такой, какой хотелось бы слушать как можно чаще. В те же минуты Грейс смеялась так, как смеялась только в одиночестве, тихо и хрипло. Ее смех успокоил Лизу.

– Кстати, а почему ты решила прийти сегодня? Мы ждали тебе раньше, – спросил чуть повеселевший Джим.

– Я бы вообще не пришла, если бы не узнала об этом Уайтхеде.

– Так он давно пропал. Тебе понадобилось столько дней, чтобы до нас добраться?

– У были дела поважнее, чем бродить по Ластвиллю. – Улыбнулась Грейс. – А Шелдон не против?

– Он не против всего, о чем не знает.

– Думаешь, он не знает?

Джим улыбнулся. Темно-карие глаза сверкнули.

– Ты как свинка, которая ищет трюфели. Только Грейс Хармон ищет зеркала и спиртное. И ни свинки, ни Грейс Хармон не едят и не пьют результаты своего труда. А, может, все-таки выпьешь?

Джим было полез рукой под кресло, но Грейс его остановила.

– Должен же здесь остаться хоть один трезвый человек.

– Мы все трезвы умом.

Джеймс знал, что все вопросы скорее риторические. Он и не ждал ответа.

– Не смотри так. Он долго не проснется. Можешь не ждать пробуждения нашего гуру, – сказал Джеймс и наконец вернулся к своей таблице. – Может, Лиза пока займет тебя чем-то? До вечера времени много.

– Вы разве никуда не спешите?

– Ты разве видишь здесь время? Спешить некуда.

Джеймс утонул в работе раньше, чем успел увидеть, что Грейс хотела что-то добавить.

– Пойдем на кухню. Оставь их в покое, – сказала уже успокоившаяся Лиза и повела Грейс на кухню.

Грейс не взглянула на Шелдона. Ей хватило услышать хриплый выдох, чтобы отказаться от желания еще раз посмотреть на его бледное лицо.

На кухне оказалось не многим чище и светлее, чем в гостиной. Добротный гарнитур давно уже не мылся, но пыли на нем не видно. В углах на фоне темных обоев ярким пятном выделялась густая паутина, свисавшая с потолка как арт-объект. Старые шторы задернуты, на столах и столешницах горели свечи, и воск с них капал вниз на подставку. На полу лежал ковер темно-зеленого цвета, рядом со столом, стоявшим посередине большой пустой комнаты, было три стула. На скатерти сохли фрукты, а в вазе для них доживали последние дни порезанные розы.

Грейс заняла место за столом. Лиза открыла дверцу шкафчика и достала с верхней полки банку кофе.

– Ты же пьешь растворимый?

– У вас даже на выбор?

– Выбора нет, я для приличия спрашиваю. Был бы выбор, Джим бы так часто не сбегал пить кофе в город.

– Он же всегда сам варил кофе.

– Когда-то варил, но Шелдон конфисковал кофейник, и с тех пор мы только растворимый и пьем. А Джим не может, сама знаешь, какая у него поджелудочная… Так что, будешь?

Грейс махнула рукой.

– Значит будешь.

Лиза достала из шкафчика три чашечки с блюдцами, оставила две в сторону, а в остальные налила кипяток из антикварного медного чайника, стоявшего прежде на плите.

– Только не надейся здесь выпить нормальной воды. Трубы постоянно отхаркивают какую-то дрянь, – предупредила Лиза.

– Плевать. Наливай.

Грейс перекатывала из руки в руку забальзамированное яблоко. Тяжелое, будто бы сделанное из камня, оно когда-то было живым, но сейчас жизни в нем осталось не больше, чем во всем духе Ластвилля. Грейс отпихнула яблоко в сторону. Оно упало на пол с тихим грохотом и покатилось в пыльный темный угол.

– Ты поаккуратнее, а то яблоко проломит пол, а с ним и весь дом развалится.

– Не уж и такая большая потеря, – отмахнулась Грейс.

– Это точно, – усмехнулась Лиза.

– А где Сабрина? Я ее не видела.

– Она пошла в лес. Шелдон отправил, – сказала Лиза и бросила в чашки по две ложки кофе.

– Шелдон в состоянии открывать рот?

– Ага. Открывать свой и затыкать чужие. На, держи свой кофе.

Сервизы в доме были восхитительные. Дорогие, старинные. На рынке антиквариата продались бы за кругленькую сумму. Грейс осторожно взяла невесомую чашечку, разрисованную золотыми линиями, аккуратно размешала гранулы и пригубила кофе. И все-таки он отвратительный.

– А почему Шелдон конфисковал кофейник? – спросила Грейс, отставив чашку в сторону.

Лиза упала на стул напротив. В чашку бросила чайную ложку. Звон раздался на всю кухню.

– Он как-то проснулся и сказал, что кофе пить вредно для здоровья. Так тут же Сабрина вскочила, убежала, взяла с кухни кофейник и к нему. А он и рад, почти даже улыбнулся, ей на ухо место какое-то назвал и опять в свое сонное. Ну Сабрина и побежала закапывать. Потом ночью такая радостная вернулась и грязная, что даже вспомнить уже не смогла, куда его закопала. А мы допытывались, откапывать хотели идти, но ничего, ее как контузило. Так что мы с Джимом считаем, что кофейник пал смертью храбрых.

Грейс улыбнулась. Шелдон всегда любил играть в археолога. И когда ему представлялась возможность отправить послание в будущее, непременно им пользовался.

– На самом деле он не знает о том, что у нас остался растворимый. Просто Шелдон не смотрит в шкафчики. Он вообще на кухню не заходит. Так что нет кофейника – нет проблем. Но ты не говори при нем о кофе, лучше не давать лишней пищи для размышлений. Ему и так тяжко.

Грейс отпила еще немного горького напитка и всмотрелась в бледное лицо Лизы. Глаза красные, словно она не спала уже много дней. Губы бледные, волосы сальные, да и в целом Лиза выглядела высохшей. Даже прежних мышц, так старательно качавшихся для охоты, не видно. Лиза, прежде могучая и казавшаяся олицетворением жизненной силы, стала вялой и угловатой, подобно неаккуратно вырезанному копью.

– Слушай, а давно он так валяется? – спросила Грейс.

– А что?

– Да так, просто его отдых и насыщение смыслом в самом деле выглядят как ожившая картина «Триумф смерти». Не хватает только торжествующих скелетов и смерти на коне для полного погружения.

Лиза мешала кофе, громко ударяя ложкой по стенкам чашки.

– Он валяется на диване с утра. Вечером бредил, потом всю ночь бродил где-то, а утром пришел, весь в траве, как поросенок, еще и в грязи. Мы хотели полечить его от температуры, но он запретил… И вот, пожалуйста. Балансирует на грани Небытия уже который час. Мы ему хоть ноги омыли, грязищи-то было…

Грейс не сводила с лица Лизы изучающего взгляда.

– А не боитесь, что он умрет? Если это лихорадка? От температуры люди умирают.

– Шелдон? – хохотнула Лиза. – Да скорее весь мир погибнет, чем Шелдон Смит Лэмб.

В лице Лизы не промелькнуло ни намека на недоверие. Грейс улыбнулась.

– А как же дом еще не отключили от воды и электричества? За него разве платят?

– За этот месяц успели заплатить заначкой Джима, не переживай. – Лиза сделала глоток из чашки. – А если и отключат, осень пока теплая. Потом найдем, где пожить. Хотя, может потом и не понадобится.

Они сидели в тишине долго и пили кофе. Лиза, казалось, даже наслаждалась, а Грейс привыкла не морщиться. Дома стояла абсолютная тишина. Часов в нем не держали.

– Я видела тебя на лекции у Френсиса. Зачем приходила? – спросила Грейс, когда Лиза допила кофе.

Девушка улыбнулась мечтательно и сжала чашку в больших ладонях, кое-где покрытых тонкими царапинками.

– Я люблю лекции профессора Френсиса. Он классный. Знаешь, он последний из плеяды университетских преподавателей, кто еще не превратился из сомневающегося человека в убежденного гения. В нем я вижу надежду на что-то большее, чем зазубривание учебников и их воспроизведение приятным голосом. В нем еще есть вера в силу человеческой мысли.

Грейс расплылась в улыбке.

– Поэтому вы приходили на выставку. Вы хотели поговорить с ним?

– Да ладно тебе! – хохотнула Лиза. – Френсис протянутой перед лицом руки не заметит, если не сказать ему, а нам пока приказа не давали. Не думаю, что он вообще обратил внимание на то, что мы там были. Это Шелдон попросил картины посмотреть, он сам сходить не мог.

– У него тоже проблемы с ногами?

– Он просто не хочет опять идти в город, – после недолгих раздумий, ответила Лиза, – решил, что ему нужно жить на природе. Знаешь, здесь ведь тихо, никто лишних мыслей на ветер не бросает, соседей нет, лишних глаз тоже.

– И никто даже не услышит, если здесь спрятать человека, которого ищет полиция.

– А он разве кричит?

– Так здесь разве услышишь?

– Ты в самом деле думаешь, что Уайтхед где-то здесь? – Улыбнулась Лиза.

– Не зря же Джим с таким упоением сочинял письма про несчастную любовь.

– Джим тот еще фантазер.

– А вот и нет!

Джим появился на кухне неожиданно. Грейс даже не успела услышать его шагов.

– Тогда, получается, Уайтхед на самом деле где-то здесь? – спросила Грейс.

– Кто тебе это сказал? – поинтересовался Джим. Он подошел к кухонным шкафам, прислонился спиной к холодильнику, взял с тумбы чашку и размешал сахар в воде, уже успевшей остыть.

– Никто. Я просто знаю, что он здесь.

– Поздравляю. Зачем тогда спрашиваешь, если уже знаешь? Это, Грейс, неразумно. То же самое, как если в игре знать, где босс, но ходить постоянно вокруг него, набирая в кармашки лута²¹ и достигая последнего уровня, чтобы грохнуть его с двух ударов. Так ведь скучно. – сказал Джим и с вдохновленным видом сделал глоток сладкой воды.

Грейс улыбнулась.

– Лондон, Джим. Неужели нельзя было выбрать место подальше? Отправили бы его в Новую Зеландию или в Африку, – спросила Грейс.

– Да хоть Антарктида. Какой смысл? Людям нет никакого дела до Уайтхеда.

– А его разве не ищут? – спросила Лиза.

– Да какой там ищут. – Поморщился Джим и отхлебнул воды. – Посмотрели раз улики, которые даже не улики, поговорили с женой, потом нашли любовные письма и поверили им. Почему бы не поверить? И больше проблем нет.

– Они ничего не писали в ответ на письма?

– Мне? Грейс, они не будут. Полиции важнее сказать людям, что дело раскрыто, чем на самом деле его раскрывать. Тем более дело Уайтхеда. Удивительно, что они вообще его огласили. Да и вообще, ты же сама все знаешь. Чего я тут распинаюсь?

Джим отставил чашку на кухонную тумбу и сел рядом с Грейс за стол.

Грейс смотрела на них, надеясь увидеть в молчании попытку скрыть правду. Но они не скрывались. Они, судя по бесстрастным выражениям лиц, и сами не очень понимали, что делали.

– И все же похищать человека неправильно, – сказала Грейс.

Джеймс впервые по-настоящему улыбнулся.

– Джексон так не посчитал, когда рассказал про Уайтхеда, – сказал он. – Сейчас он ведь решил, что так лучше. Это справедливость, Грейс.

– Но вы не видели его уже больше года. Откуда…

– Мы-то не видели, но слышали. Попробуй, он здесь, где-то неподалеку. Пообщайся, если найдешь, ты же умеешь плавать. Расскажет много интересного.

Джим, кажется, понял, что задел ноющую мышцу, но осознал это слишком поздно даже для себя самого. Лиза вдруг решила заварить себе еще чашку кофе. Джим встал и забрал сладкую воду с кухонной тумбы. Его пораженные болезнью руки подрагивали.

Грейс вдруг все поняла.

– И все-таки лучше было его спросить, что делать дальше.

– А что ты не спросила? Могла же, – спросил Джим нехотя.

– Я не знала, – сказал Грейс и потупила взгляд.

– Шелдон спрашивал, – прошептала Лиза.

– И что он ему сказал?

– Шелдон не сказал.

– Он вообще ничего не говорит. Даже если попросишь, – пробурчал Джим и выпил сахарной воды.

Грейс прислушалась. Тишина в доме такая плотная, что ей чудились шаги на втором этаже, тихие, медленные, такие знакомые. Она знала – этого быть не может, но иногда так хотелось верить в обратное.

– А как твои дела, Грейс? Как обыкновенная жизнь среднестатистической студентки Великобритании? – спросил вдруг поостывший Джим. Он, чуть захлебываясь, пил воду.

– Так же замечательно, как и у других студентов Великобритании, находящихся в этой комнате, – отшутилась Грейс. Она почувствовала себя немногим лучше.

Лиза улыбнулась немного вымученно.

– По нам, конечно, видно, насколько жизнь замечательна, – фыркнул Джим. Он держал чашку обеими руками. Красные суставы выделялись на бледной коже яркими пятнами.

– Хочешь вернуться в Кардифф? Или в Чикаго?

– Я никуда не хочу возвращаться и не хотел.

– Курорты Ластвилльских лесов вам явно не пользу пошли.

– Если бы мы видели еще эти леса, – хмыкнул Джим.

Лиза наконец снова заварила кофе, но за стол уже не села. Удобному стулу она предпочла пыльный подоконник, на котором умостилась, поджав длинные ноги.

– Знаешь, какой скандал был? – начал Джим. – Когда увидел те книжки? Он думал, что философские книжки Платона, Ницше там и других Джексон забрал с собой, но он оставил ведь несколько книг. Вон, Лиза даже Сартра пыталась читать. Такой крик! Он сказал, что их нужно унести, что только Джексон читать может. Шелдон вообще думает, что чтение опасно. Будто сам раньше не зачитывался, до того, как Джексон не запретил иметь книги.

– Шелдону хорошо бы прийти на лекции профессора Френсиса, – вставила Грейс, – там совсем немного осталось до…

– Шелдон не очень жалует прогулки по лесу, тем более до города. Мы отлучаемся, когда он спит, в остальное время следит за нами, – сказала Лиза. – Он говорит, что в город вообще лучше не соваться. Там злой мир, здесь – добрый. Но доброта же тоже бывает обманчива, не все люди искренние. Отражений-то столько, что можно запутаться.

– Точно. Знаешь, как-то раз в лес забрела группа этих, как их там…

– Скаутов, – сказала Лиза.

– Нет, это в Штатах, а здесь это обыкновенные любители походов. Дети какие-то, может, лет по пятнадцать. Так Шелдон как-то почувствовал, что они к лесу подходят, очнулся и так запаниковал, что заставил Джима и Сабрину в лес идти, чтобы напугать их.

– Вы носились по лесу и пугали детей? – удивилась Грейс.

– Еще чего! – воскликнул Джим. – Бегала Сабрина. Ухала, кричала, плакала. Она как с ума сошла, так ей весело было.

– Да, видела бы ты, как они убегали в обоссанных штанах! Зрелище то еще! – Улыбнулась Лиза.

– А ты тоже пугала их?

– Я? Нет, конечно. Я просто следила. Шелдону же нужны глаза. Он редко из дома выходит.

– Да и мы тоже.

– Но вы все-таки выходите. Я видела вас несколько раз в городе. И тебя, и Джима, и Сабрину.

Джим хрустнул пальцами свободной руки и поморщился.

– Шелдона сложно обмануть, но можно. – тихо сказала Лиза, отвернувшись от Джима. – Подлей чуть больше капель снотворного, чем надо. Он легко засыпает. А пока он спит, можно не беспокоиться, что почувствует что-то. Сон его забирает. Он же не так спит, как мы. В его сне нам спокойно.

Джим отставил чашку в сторону и растирал покрасневшие костяшки пальцев ладошкой. Руки его подрагивали.

– Я как-то нашел в интернете совет, что нужно музыку специальную включать. Тихую какую-то. Я скачал. На самом деле помогает. Ну и он просто уже устал, он вырубается, если полежит пару минут. Раньше у него была бессонница, ты сама помнишь. А сейчас ему и снотворное не нужно, которое он тогда не выпил до конца. Пусть лучше спит побольше… Потом только лучше не злить.

– Да. Нужно вернуться домой и быть паинькой, иначе он заподозрит неладное.

В кухне недолго стояла тишина. Лиза пила кофе, не сводя взгляда с темного угла напротив. Джим тер ноющие суставы.

– Он и так знает, что вы с ним делаете, я уверена, – сказала Грейс. – Дело в том, чтобы не переходить черту.

– Какую черту? Он сам ищет, как за нее выйти, – спросила Лиза.

– Наша черта и его черта – это разные вещи, – поправил ее Джим. – Для нас черта – это людское порицание и собственная беспомощность.

– За смертью та черта, за которой он на самом деле увидит себя. И если он вернется, а он ведь вернется, – всем будет несладко.

Слова Грейс произвели фурор. Лиза чуть не подавилась кофе. Джим сжал руки в кулаки. Костяшки покраснели так, что, казалось, еще немного и взорвутся. Но он в этот раз даже не почувствовал боли.

– Грейс, ты же не думаешь, что мы… – выдохнул Джим.

– За кого вы меня держите? Конечно не думаю.

– Тебя так давно не было, мы думали…

– Да вы чего? Конечно вы ему помогаете и верите в него. Как мы и всегда. Как и Джексону.

– Джексон ведь сам. Он в нас-то и не нуждался.

– Он нуждался в каждом и нуждается сейчас. Шелдон… Шелдону просто нужно чуть больше внимания, – сказала Грейс и замешкалась. – Хорошо, хорошо, что он не один в таком деле. Меня только одно волнует.

– Что тебя волнует? – тихо спросила Лиза.

Грейс замялась. Закусила губу, как-то неловко дернулась в противоположную от сумки сторону. Разум на мгновение дал сбой. Перед глазами помутнело, в ушах звуки перемешались, сгустились, зазвенели. Она осторожно взяла с пола сумку, раскрыла ее и сказала:

– Мне удалось кое-что урвать. Личные дела, и у нас могут быть проблемы. В деле Джексона…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Американская глэм-метал-группа.

Вернуться

2

Нидерландский живописец и график времен Средневековья.

Вернуться

3

 Цитата из романа Мигеля де Сервантеса «Дон Кихот».

Вернуться

4

 Общий принцип, утверждающий, что если существует несколько логически непротиворечивых объяснений какого-либо явления, объясняющих его одинаково хорошо, то следует, при прочих равных условиях, предпочитать самое простое из них.

Вернуться

5

Эль – традиционный английский вид пива.

Вернуться

6

Британский рок-певец, музыкант, один из основателей и участник группы Black Sabbath, оказавшей значительное влияние на появление таких музыкальных стилей, как хард-рок и хеви-метал.

Вернуться

7

Американский рок-певец, композитор, актер, художник, основатель и бессменный лидер рок-группы Marilyn Manson.

Вернуться

8

Распространенный в странах Центральной Европы тип религиозного памятника: стоящая посередине городской площади колонна, устанавливавшаяся в знак благодарности за прекращение мора или победу в войне.

Вернуться

9

 Стипендия Чивнинг – международная система стипендий, позволяющая студентам с лидерскими качествами со всего мира проходить обучение в университетах Великобритании.

Вернуться

10

Демо-версия песни – это «черновая» версия, которая требует доработки.

Вернуться

11

Песня британской рок-группы The Who.

Вернуться

12

 Песня Игги Попа, вошедшая в его сольный альбом Lust for Life.

Вернуться

13

 Интернет-портал так называемой «социальной каталогизации». Сайт предоставляет свободный доступ к обширной базе данных книг, аннотаций, различных обзоров.

Вернуться

14

Американский рок-певец и автор песен. Купер был одним из первых шок-рокеров. Солист группы Alice Cooper.

Вернуться

15

 Идиома «storm in a teacup». Русский эквивалент – «буря в стакане воды» – создать большую суматоху из-за чего-то незначительного, т. е. «сделать из мухи слона».

Вернуться

16

Один из супермаркетов, предоставляющих продукцию для людей выше среднего класса.

Вернуться

17

   Роберт Энсон Хайнлайн – американский писатель, один из крупнейших писателей-фантастов.

Вернуться

18

 Крупнейший город на севере Уэльса.

Вернуться

19

Легендарный музыкальный рок-фестиваль, проведенный в 1969 году. Его посетило полмиллиона человек, а на сцене выступили такие артисты как The Who, Джими Хендрикс и другие.

Вернуться

20

Одна из самых популярных программ для работы с электронными таблицами, а также функциональный инструмент визуализации и анализа данных.

Вернуться

21

 Лут – (от англ. loot – «добыча») – любые предметы, ресурсы или деньги, выпадающие из НПС (неигровых персонажей, монстров и врагов) после их убийства, которые игрок может забрать себе, добыча или трофеи.

Вернуться