Изабеля Сова
Терпкость вишни

I ain’t happy, I’m feeling glad
I got sunshine in a bag
I’m useless but
Not for long
The future is coming on
Is coming on
Is coming on…

Gorillaz[1]

IZABELA SOWA

Cierpkość wiśni

2007

Izabela Sowa © Издание на русском языке. Storyside, 2022

© Цывьян Л. М., наследники, перевод на русский язык, 2022

© Белов. И. Л., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

Осень

Начало октября

– Итак, вы отказываетесь. – Юла-Юрзкий почесал за ухом. – Ну что ж, не буду вас принуждать, потому что это уже будет насилие, а я как-никак джентльмен. Погодите, погодите, Бомбская, я еще не закончил. О чем это я говорил…

– О насилии, пан доктор, – напомнил Бартек.

– Благодарю вас, Яновский. Хорошенько выслушайте меня, Бомбская, потому что повторять я не буду. Не хотите отвечать, что ж, воля ваша. Но теперь уж вы ждите, когда у меня возникнет желание пообщаться с вами. Увы, – вздохнул он, – в моем возрасте это не так-то просто.

Бомбская, совершенно пришибленная, шлепнулась на стул. Когда же наконец кончится этот чертов коллоквиум?

– Ну что ж, продолжим охоту, – сообщил Юла-Юрзкий. – Кого бы подстрелить…

Все замерли, даже дышать перестали. Большое испуганное стадо первокурсников.

– Репка, – наконец выстрелил он.

– Ее нет, больна, – в тот же миг доложила Матуля. Что, подождать минутку не могла? Ну хотя бы секунд десять…

– Благодарю за быструю реакцию, – похвалил ее Юла-Юрзкий. – Ну раз Бомбская не хочет, а Репка не может, я приглашаю к себе… панну Вишню. Попросим ее рассказать нам что-нибудь о структуре сказок для масс.

Поднималась я медленно, стараясь напоследок заглянуть в учебник.

– Поторопитесь, поторопитесь, коллега. И не косите глазом в учебник, здесь вам не лицей.

К сожалению.

Я шла к Юле-Юрзкому, скрывая панику под толстым слоем тонального крема. Откашлялась для храбрости и выдавила:

– Ну… если говорить о структуре сказок… то я предпочла бы рассказать про конструирование абсолютных врак.

– А я предпочел бы «мерседес» той развалюхе, на которой езжу, – возразил Юла-Юрзкий.

– Так мы сбросимся на машину пану доктору, – предложила Матуля.

– Доценту, – поправил Юла-Юрзкий, потупившись. Этакий скромняшечка.

– Да, да, – закивала Матуля. – Мы можем сброситься.

– Большое спасибо за заботу, студентка Матуля, но вернемся к нашим баранам. Сиречь к структуре сказок для масс. Итак, я вас слушаю…

И в этот миг мы услышали хейнал[2].

– Вам повезло. Трубач вас спас. Но, – тон его охладил, а точнее сказать заморозил немногих смельчаков, посмевших начать складывать свои вещи, – берегитесь этих глаз. Видите? – Он указал пальцем на два пинг-понговых шарика за толстыми стеклами очков. – Глаза эти будут следить за вами до конца семестра. Плюс еще один день.

* * *

Мне восемнадцать лет, у меня кудрявые волосы и коэффициент интеллекта 157. Папа утверждает, что если бы я напряглась, то смогла бы набрать минимум 165. Он считает, что я могу выдавить гораздо больше из немалого тюбика своих возможностей. Ладно. Поработаю над этим. Когда-нибудь после, потому что сейчас я учусь на факультете «Современное и эффективное распространение белибердятины» (СЭРБ) и ни на что другое времени у меня нет.

Десять дней до Задушек[3]

– Запишите шесть тактик активного слушания, – протявкал Чверчак, свежеиспеченный доктор управления вздорной информацией. – Во-первых, «подтверждение», или подача вербальных либо невербальных сигналов, что мы слушаем реципиента. Например…

– Поддержание зрительного контакта, – быстро влезла Матуля.

Откуда она знает, чего ожидает преподаватель? Телепатка она, что ли?

– Отлично, пани…

– Матуля.

Еще поклонилась бы. Под аплодисменты.

– Отлично, пани Матуля. Стратегия номер два, – продолжал Чверчак, – «согласие», или сигнал, что мы думаем точно так же, как говорящий. Стратегия номер три – «эхо». Время от времени мы повторяем почти абсолютно точно слова говорящего. Это понятно?

– Да, – объявила от имени группы Матуля.

– Я спрашиваю не вас, а остальное стадо, – осадил ее Чверчак. – Понятно? Я охотно выслушаю критические замечания. Парадоксальные мнения, провокационные вопросы. Ну, есть смельчаки?

Я робко подняла два пальца на высоту бровей. И в тот же миг опустила. Однако зоркое око доктора Чверчака зафиксировало это мое движение.

– Хочешь что-то добавить или просто упражняешь трицепс?

Все, выхода нет. Придется задавать вопрос.

– Я не совсем понимаю… – пискнула я, залившись краской до корней волос.

– Н-ну?

– Я не могу понять… да, не могу понять… э-э-э… для чего служат эти стратегии…

– Спрашиваешь, для чего они служат? – Чверчак применил тактику «эхо».

– Э-э-э… да. Вы сказали, что это стратегии активного слушания. И я не понимаю, чему помогают они, то есть эти стратегии, – слушать собеседника или же делать вид, что мы его слушаем.

– Как тебя зовут? – сменил тему Чверчак, испытующе вглядываясь в меня.

– Вишня, то есть Вислава.

– Так все-таки Вишня или Вислава?

* * *

Увы, Вислава. В честь Шимборской[4]. Так хотел папа. Мама хотела Мерседес, но папа сказал, что тогда уж лучше Трабант или Волга.

– Кроме того, – сказал он, – последние психологические исследования свидетельствуют, что люди стараются соответствовать своим именам. Например, многие Альберты занимаются физикой, а значительный процент Эрнестов посвящают себя литературе.

Против таких весомых аргументов не поспоришь. К счастью для меня, мамина капитуляция была притворной. И потому сейчас почти все (за исключением папы) зовут меня Вишней.

Неделя до Задушек

– Говоря о творцах современного стиля передачи вздорной информации, – зашептала профессор Халда, директор по работе со студентами, – прежде всего надлежит назвать следующих пятнадцать ученых: Джулиано Ла Гранде Баллиста, Жан…

– Ничего не слышу, – занервничала девушка, сидящая рядом со мной. – Как я буду записывать?

– Да вроде бы Халда всегда так шепчет, – отозвался парень, сидящий перед нами. – Это ее метод отделять зерна от плевел. При этом она заранее убеждена, что зерна сидят только в первом ряду.

Ага, теперь понятно, почему Матуля уселась в первый ряд.

– Но так же нельзя! – возмутилась я и подняла руку.

Халда мгновенно среагировала:

– Вы хотите что-нибудь добавить или всего лишь помешать мне читать лекцию?

Я, что ли, хочу ей помешать?

– Да, да, это я к вам обращаюсь. Пятый ряд, вишневый свитер, легкомысленно распущенные волосы.

– Нет, я только хотела попросить вас написать фамилии ученых на доске. Здесь, наверху, почти ничего не слышно.

– Деточка моя, – отнюдь не материнским тоном прошипела Халда, – ты должна была всосать эти имена с молоком матери или в крайнем случае заучить их в детском саду.

– Но меня не кормили грудью, и в детский сад я не ходила, – сообщила я в порядке самооправдания.

– Браво! Невежественная, но остроумная. – Аудитория отреагировала смехом, у меня же на миг остановилось сердце. – Так вот, слушай внимательно, потому что повторять я не стану. Мне совершенно безразлично, что вы, плевелы с пятого ряда, ничего не слышите. Читайте по губам. Или пропускайте мои лекции. Никто вас здесь насильно не держит. А ты, – это она адресовала непосредственно мне, – наглая девица с легкомысленной прической, скажи мне свою фамилию, и можешь быть уверена, я ее запомню.

Чуть живая от стыда, я пролепетала свою фамилию.

– Как? Повтори, я ничего не слышу.

* * *

– Надо было посоветовать ей читать по губам, – сказала Милена, платиновая блондинка, с которой еще пять минут назад мы не были знакомы, просто она села на ту же скамейку на Плянтах. Единственную не меченную вездесущими голубями.

– Не уверена, что после этого у меня были бы шансы дотянуть до середины семестра.

– Сейчас у тебя их тоже нет, – обрадовала меня Милена. – Так же как у меня. В течение двух последних недель мне сообщили, что меня никто сюда не приглашал, а то, что я поступила, вовсе не означает, что я закончу, а если у меня есть претензии, то я всегда могу отправиться сажать деревья на Любельщине. Короче, плохо дело. И к тому же я вовсе не собиралась идти на эту чертову специальность. Но мой папахен велел мне думать перспективно. Ну я и подала на «Первоклассное и активное вешание лапши на уши».

– А я, наоборот, еще в школе мечтала поступить на ПАВЛ. Но папа мне сказал, что на СЭРБ у меня гораздо больше шансов сделать научную карьеру.

– И ошибся. Ну да не он первый. – Милена засмотрелась на голубя, который осторожно подкрадывался к ее сапожкам. С минуту она молчала и вдруг предложила: – Послушай, Вишня, а как ты смотришь на то, чтобы нам поменяться?

– Как это? Я буду притворяться тобой, а ты мной? – спросила я. – Все пять лет? Нет, я умру от страха. И потом, что после окончания с работой? В дипломе СЭРБ, а подготовка – ПАВЛ, и наоборот.

– Да погоди ты. Я думала о простом и совершенно легальном обмене. Ты переходишь на ПАВЛ, а я – вместо тебя на СЭРБ. Слушай, мы могли бы устроить все это прямо сегодня. Декан обычно сидит до часу, так что у нас… – она взглянула на свои сиреневые часики, – в запасе почти час. Пошли. Или ты хочешь все обдумать?

– Да, мне надо бы подумать… – Я нервно сглотнула слюну. – Взвесить все плюсы и минусы. Во-первых, мы сможем скрыться с глаз преподавателей, относящихся к нам с предубеждением. Начать все сначала. С другой стороны, реакция наших отцов…

– Это проблема, которую не стоит брать в голову раньше времени. Есть какой-то шанс, что они отреагируют положительно. Особенно мой.

– А вот насчет своего я не уверена.

Я представила выражение папиного лица.

– А тебе вовсе не обязательно говорить ему прямо сейчас, – предложила решение Милена. – Можешь подождать, когда он дозреет до такого состояния, чтобы спокойно воспринять информацию о смене специализации.

– Папа всегда говорил, что он уже давным-давно зрелый человек.

– Вишня, но это же такой шанс. Соглашайся. Ну пожалуйста.

Ну что я могла на это сказать? Я, знающая про ассертивность только из учебника психологии?

– Хорошо. – Я поднялась со скамейки. – Идем, а то я раздумаю.

И мы пошли.

Четыре дня до Задушек

Почти улажено. Первым делом три коротких разговора с деканом и кураторами соответствующих специализаций.

– Нет проблем, – это декан, весь в своих мыслях, отсутствующий, но гуманный. – Где подписать?

– Вам, девочки, я все что угодно готов подписать, – это куратор ПАВЛ, симпатичный, немножко потрепанный шатен с липкими пальчиками плейбоя.

– Раз высшая сила, сиречь декан, выражает согласие, я противиться не буду, – это куратор СЭРБ, формалист, аккуратно зачесанные волосы так и сверкают от геля.

Значит, все? Еще нет. Нас ждет сражение с секретаршами. А они, как известно, тут главные.

– Вы что, думаете, у меня есть на это время? – раскричалась одна из церберов деканата. – Думаете, у меня накануне Дня всех святых нет других дел, кроме как рыться в шкафах и перекладывать папки с личными делами? Где я их найду в этой кипе? И вообще, кто устроил здесь такой кавардак?

– Ну и что из того, что куратор согласен? – вопросила секретарша СЭРБ и пригрозила: – Ох, придется с ним серьезно поговорить. А такой переход соответствует правилам? Ох, чую я, здесь какие-то подозрительные шахер-махеры.

– А я против. Не согласна и все! – разоралась третья, с ПАВЛ. – Ишь ты, перейти соплячкам захотелось! А тут уродуешься, даже чашечку кофе выпить некогда! Что вы мне тут кладете? Немедленно заберите эту папку со стола и приходите завтра с утра, потому что у меня жуткая мигрень! Всего хорошего!

На другой день

Сидим на Плянтах, зализываем раны после выигранной битвы с секретаршами.

– Теперь по-быстрому сообщить родителям, и порядок, – сказала Милена, расчесывая пальцами платиново-розовые пряди волос.

– Не знаю, получится ли с моими так же легко, как с секретаршами, не говоря уже о кураторах.

– Спокуха. Тебе нужно только придумать несколько убедительных аргументов.

– А ты уже придумала?

– Еще бы! Скажу, что ко мне приставали два ассистента и один доцент, и я решила, что лучше перейти, чем рисковать потерей целого года. Как ты думаешь, поверит?

Наверно, поверит. Ведь Миленка выглядит как одно большое приглашение пристать к ней, чтобы вкусить. Короткая курточка цвета свежайшей ветчины. Под ней облачко цвета клубничного мороженого, к нему прилагаются брючки в облипочку, над поясом которых чуть виднеются стринги оттенка топленых сливок. Губы леденцового цвета и аметист в шоколадном пупке. И еще запах как у конфеты пралине, с которой только-только сняли фольгу.

– Со мной все сложнее, – с огорчением промолвила я.

– Ну да. – Миленка осмотрела меня критическим взглядом завсегдатая конкурсов красоты. – Бедра отсутствуют, бюст в зачатке, лицо школьницы, вымазанное тональным кремом, явно украденным у матери. А может, тебе сказать, что к тебе приставал факультетский педофил?

* * *

Нет, не получится. Не умею я врать, особенно родителям. Я ни разу их не обманула. Ни разу злотого без спроса не взяла из папиного бумажника. Даже когда я беру у мамы тот самый тональный крем, то сперва прошу у нее разрешения. И чтобы я теперь воспользовалась методикой «домашний манипулятор», приплетя туда еще и педофилов, шастающих по коридорам нашего факультета? Ни за что.

День всех святых

Скажу сегодня во время прогулки среди могил, уставленных горшками с грязно-желтыми хризантемами и пластиковыми чашечками для поминальных свечей цвета клоунских румян. Начну так: «Папа, понимаешь, люди часто думают, будто то, что сделало их счастливыми, сделает счастливыми и их близких. Возьми, к примеру, этот памятник. – И я укажу на небоскреб из мрамора с прожилками. – А может, останки, которые под ним лежат, предпочли бы камень или скромную урну?»

Нет, слишком длинное вступление. Лучше так: «Как в универе? Все нормально. – И как бы невзначай брошу: – Три дня назад я перевелась на ПАВЛ».

Перед моим мысленным взором мелькнула огромная лимонно-желтая молния, поражающая папу точно в левый желудочек. Отпадает. Кстати, не будем обманываться. У такой информации, поданной настолько в лоб, просто нет ни малейшего шанса отделиться от моих голосовых связок. Скорей меня поразит огромная лимонно-желтая молния. Как же мне это ему сказать? Деликатно. Прежде всего нужно приучить его к мысли, что на других факультетах тоже может существовать научная атмосфера. Вот именно!

– Знаешь, папа, – начала я, когда мы прогуливались по дорожке между рядами одинаковых надгробий, ярко освещенных свечками в пластиковых чашечках цвета уже упоминавшейся молнии, а также клоунского красного, зеленого и оранжевого, – я должна тебе сказать, что этот СЭРБ вовсе не такой уж высокий класс, как кажется со стороны.

– В этом-то и заключается его сила, – объяснил мне папа, доставая из пластикового мешка огромного диаметра свечку в сосуде, украшенном пластмассовыми барельефами, представляющими массовые сцены из жизни святых. – Тебе кажется, что пять лет ты ничем не занимаешься, а потом вдруг все научные центры Европы горят желанием заполучить тебя.

– Но я занимаюсь, – поправила я его, вытаскивая из льняного мешка устрашающего диаметра свечу в сосуде цвета бешеной лососины. – Я читаю старые, рассыпающиеся томины, зазубриваю определения полувековой давности. Кому это надо?

– Например, профессору Ягодинской, урожденной Мозговитой, – погасил мое недоумение папа, зажигая свечу. – Она тоже должна была зубрить якобы устаревшие определения, а потом защитилась в Тюбингене на тему сравнительного анализа научных терминов. Если бы не СЭРБ, ей нечего было бы исследовать.

– Но я-то их уже исследовать не буду, потому что до меня это сделала профессор Мозговитая, так что…

– А ты забыла высказывание прославленного критика Леопольда Нейрона? Он сказал, что по-настоящему его научила жизни учеба на СЭРБ. Именно там он понял, что значит аналитический подход к проблеме, и это открыло ему двери многих университетов.

– Нейрон заплатил за открытие этих дверей тремя инфарктами, – бросила я невинным тоном.

– Потому что у него не было поддержки в семье. А у тебя есть.

Начало ноября

– После такого заявления я бы тоже не решилась сказать правду, – призналась Милена, поправляя розовый шарфик из ангоры. Как обычно, мы сидели на Плянтах, нахохлившись в своих курточках, как голуби. Один голубь сизый, второй – цвета свежайшей ветчины.

– Спокойно, – утешила я сама себя. – Я скажу ему, только нужно поймать подходящий момент.

– Надеюсь, ты поймаешь его до защиты. – Милена явно читала мои мысли. – Потому что иначе…

* * *

Собственно говоря, а что может случиться? Телесное наказание отпадает – меня никто ни разу даже не шлепнул. И в темной ванной меня не закроют (в нашей есть большущее окно), и телевизор не запретят смотреть (я сама перестала его смотреть, когда поступила в лицей). Чего, спрашивается, я опасаюсь?

Вторая неделя ноября

Сегодня Миленка пригласила меня к себе. И я наконец согласилась: стало слишком холодно, чтобы сидеть на покрытых инеем скамейках на Плянтах. Даже голуби спрятались в какие-то места потеплее. И одинокие старички и старушки тоже.

– Увидишь мою хату, поросшую грибами, – пообещала Милена, обрадованная, что сможет наконец-то показать мне пресловутый гриб в ванной и своего соседа, любителя грибов совсем другого свойства. А вернее сказать, не столько соседа, сколько дым, просачивающийся из его комнаты сквозь щели между дверью и дверным косяком.

– А он там будет?

– Гриб точно будет, а вот Травка… В принципе девяносто процентов времени он проводит в своей норе, где он хранит грелку, кастрюлю, ночной горшок и много, много марихушки. Так что он вроде бы в квартире, а с другой стороны, его как бы и нет, потому что я куда чаще разговариваю со старушкой с первого этажа, чем с ним. Но все нормально, я не жалуюсь. Воду он спускает, счета оплачивает, стакан после себя моет.

– А испарения? Ты столько о них рассказывала.

– Надеюсь, они не особенно ядовитые, – ответила Милена. – Уж наверно, не более, чем краковский воздух. Вообще говоря, Травка не самый худший сосед. Иногда у него слишком громко звонит будильник, но это, по правде сказать, такая ерунда… Стоит мне вспомнить мою предыдущую соседку…

Предыдущая соседка Милены

Было это годом раньше. Милена получила место в общежитии в студгородке – большую комнату на двоих. Пребывая первые два дня на вершине блаженства, она думала, как ей повезло. А затем к ней подселилась немногословная студентка с юридического с лицом, намазанным толстым слоем крема от прыщей. Представилась она весьма кратко: Паулина Свёнтек, из-под Торуни, и тут же категорическим тоном заявила, что запрещается прикасаться к ее вещам, особенно к дорогим учебникам и тайваньскому будильнику (чудо техники, 47 вариантов сигнала). После чего замолчала на два месяца.

Вопреки видимости тихой мышкой Паулина, к сожалению, не была. Активная ее жизнь начиналась в половине шестого утра, когда приличные студенты только-только по-настоящему засыпают. Ровно в пять тридцать в комнате раздавалась автоматная очередь (вариант звонка номер 44) или пронзительный крик японского воина (вариант 13), от которых вскакивала половина обитателей четвертого этажа. После пяти минут стрельбы (либо воплей самурая) рука Паулины выныривала из-под подушек, стараясь нащупать будильник. Когда ей удавалось попасть на соответствующий рычажок, наступала минута хрустальной тишины, но потом Паулина внезапно впрыгивала из-под шуршащего стилонового одеяла прямиком в тапки на деревяшках и, ожесточенно стуча ими, направлялась в ванную. Следующие четверть часа Милену донимали звуки намыливания, надраивания и споласкивания различных частей организма, начиная с зубов и кончая толстопятыми лапами (размер 41 с половиной). После гигиенических процедур наступала очередь завтрака. Сперва Паулина в течение нескольких минут добывала запас продуктов, которые хранились в льняной сумке, вывешенной на веревочке за окно. Когда же после изнурительной борьбы со ржавым оконным шпингалетом сумка со съестными припасами попадала на стол, Паулина принималась развязывать десятки полиэтиленовых мешков и мешочков, извлекая поочередно хорошо прокопченную деревенскую чесночную колбасу, сухарики и смалец с луком. Потом она нарезала толстые, восхитительно пахнущие куски колбасы и начинала жрать, чавкая, как старый сенбернар моей тетушки. После завтрака – утренняя зубрежка: почти час бормотания формулировок, положений и параграфов. Затем второй завтрак, поглощаемый под трындящее радио. Затем, разумеется, обед, который она притаранивала в термосе из соседней столовки. А вечером – большая жарка. Около восьми Паулина исчезала из комнаты, чтобы в угловой кухне произвести густое желтоватое облако, которое до самой полуночи клубилось в коридорах. Спустя час она возвращалась с тарелкой дымящегося картофеля фри и большим котлом перекаленного масла; его она засовывала под кровать. После шестидесяти дней жизни с Паулиной, заполненной подобными впечатлениями, Милена попросила переселить ее в общежитский подвал. Увы, она получила отказ.

К счастью, в один из ноябрьских уик-эндов Милена нашла отдушину в виде местного Пигмалиона. Он водил ее по разным модным местам, где она могла шлифовать хорошие манеры и стиль в самом широком смысле этого слова. Но это было еще не все: заодно Милена научилась наплевательскому отношению ко всякой ерунде вроде чавканья Паулины, вони горелого масла и проваленного экзамена. Поэтому зимняя сессия не произвела на нее никакого впечатления.

* * *

– Это и есть мое королевство. – Милена распахнула дверь в огромную комнату, украшенную стенкой «Бещады». – А рядом – королевство Травки.

– Наверно, он у себя, – прошептала я, заметив зеленоватый дым, лениво выползающий из замочной скважины.

– Или то, что от него осталось, то есть свитер, грязные джинсы и несколько костей крест-накрест. А теперь хит сезона – клозет! – И она распахнула следующую дверь, за которой оказалась узкая, выкрашенная коричневым нора полтора на два метра.

– Унылое место, – признала я.

– Обрати внимание на гриб. – Она указала на здоровенный трутовик, выросший на потрескавшемся потолке в трех метрах над нашими головами. – Счастье, что он так высоко, а то я боялась бы сюда входить.

– Меня гораздо больше интригует это зеркало. – Там на стене примерно на высоте человеческого роста висело зеркало! – Зачем в клозете зеркало?

– Как зачем? Встаешь с горшка и проверяешь: не лопнул ли, пока ты тужилась, сосудик у тебя в глазу.

* * *

Какое счастье, что мне не нужно снимать хату. Что у меня есть уютная комната рядом с папиной библиотекой (где в изобилии представлены словари и биографии ученых). Что у меня собственный балкон, откуда открывается вид на близлежащие холмы за улицей Сольной. Собственный, заваленный всяким хламом письменный стол и трехстворчатый шкаф, забитый умными книгами. Правда, каждое утро мне нужно втискиваться в автобус на Краков и каждый вечер возвращаться домой, вместо того чтобы отправляться вместе с группой в кафешку, но лучше это, чем обшарпанная квартира, где воняет сыростью и которую мне приходится делить с разными там любителями подымить травкой. Я предпочитаю свой дом и своих родителей. Вот только нужно все-таки им сказать, что я перевелась.

Середина ноября

Сегодня я сидела у Миленки на кухне, и вдруг неожиданно появилась хозяйка квартиры, пани Квятковская, пенсионерка и любительница фарфора, судя по содержимому буфета. Она выросла перед нами прямо как зловещий гриб после взрыва атомной бомбы.

– Здравствуйте, – высокомерно бросила она, снимая кожаные перчатки (как ей удалось натянуть их на такие большущие перстни?). – А это что за девушка? Она что, живет тут без регистрации?

– Это моя подруга, мы вместе учимся. Она из Кракова, – объяснила Мила. – А ко мне пришла просто в гости.

– В какие еще гости? – Пани Квятковская приподняла тоненькую бровь, старательно нарисованную коричневым карандашом. – Меня никто не спрашивал, можно ли приводить подруг. У меня здесь антикварный паркет, и я не желаю, чтобы его топтали грязными ботинками.

Я представила себе, как язвительно бросаю ей, что мои ботинки в гораздо лучшем состоянии, чем ее паркет, и в зале раздается смех развеселившихся зрителей, что приводит владелицу паркета в замешательство. Между тем пани Квятковская, никакого замешательства не испытывающая, продолжала атаку:

– Я вижу, вы пользовались моей фарфоровой чашкой. Небось, пили из нее чай, воображая себя графиней, да?

– Вот еще! – вскинулась Милена. – Да я лучше буду пить из одноразовых стаканов на вокзале.

– Мало того что вы наглая девица, так вы еще врете, – процедила владелица паркета, чашки, гриба-трутовика в сортире и всего унылого прочего. – Надо вам сказать, я поставила точечку у самой ручки. А теперь вижу, что этой точечки нет. Вот я и спрашиваю, кто стер ее?

– Может, она сама сбежала, потому что ей надоело столь аристократическое окружение.

– Не такого ответа я ждала, – загремела пани Квятковская.

– А какого? Мы что, должны играть в детективов и выслеживать путь таинственной точечки?

– Осторожнее, деточка, а не то, смотри, лишишься теплого угла.

– Теплого угла? – возмутилась Миленка. – Да если я тут все оболью бензином и подожгу, все равно тепло не будет. В этой квартире холодрыга, как в могиле за полярным кругом. Половина печей – бутафория, окна плотно закрыть невозможно, а обогревателями пользоваться нельзя, потому что они портят паркет. Поэтому я на вашем месте как следует подумала бы, прежде чем употреблять слово «теплый».

– А тебя никто не заставляет здесь жить. У меня множество желающих на твое место. Можешь убираться хоть сейчас.

– С удовольствием, если вы мне вернете деньги.

– Какие такие деньги? – возмутилась хозяйка.

– За квартиру за четыре месяца, которые я заплатила авансом, – напомнила Милена.

– А нанесенный мне ущерб? А мои нервы? После каждого разговора с жильцами мне приходится покупать дорогие лекарства от печени. Кто мне их возвратит?

– Может, больничная касса? – вырвалось у меня.

– А я вашего мнения не спрашиваю. И вообще не желаю, чтобы здесь присутствовали посторонние. Прошу немедленно удалиться. – Пальцем с гигантским перстнем она указала на дверь.

– Стоп! Стоп! Куда? – рявкнула Милена так, что я подскочила на полметра. – Ни шагу! Ты – моя гостья и уйдешь, когда я тебе позволю.

Боже, что за террористка! Можно ведь было просто попросить.

– Раз так, – прошипела хозяйка, – вам придется до конца недели освободить жилплощадь.

– А договор?

– Это вы нарушили договор. У меня есть свидетели того, что в квартире устраиваются оргии, что вы экспериментируете с наркотиками и мочитесь в подвале.

– А меня, случайно, не спутали с большим белым котом из пятой квартиры?

– Соседи подтвердят, что у вас полностью отсутствуют моральные принципы. А я не могу позволить себе держать таких квартирантов. Я происхожу из приличной буржуазной семьи, где меня в детстве учили играть на пианино. Поэтому до воскресенья извольте освободить квартиру, – объявила пани Квятковская и направилась к двери, но остановилась и с порога припугнула нас еще сестрой-юристом, внуком-полицейским и семью казнями египетскими.

– Вот такой вот гриб, – промолвила Милена, нервно постукивая каблуком.

– И что ты теперь будешь делать?

– Перееду к знакомой. Она еще в сентябре предлагала, но мне хотелось жить поближе к универу. Ну и вот пожалуйста. Тысяча злотых псу под хвост, на пятнадцать часов солярия хватило бы. Ладно, люди порой совершают и не такие ошибки.

Спустя два дня

К сожалению, Виктория, знакомая Милены, тоже была вынуждена съезжать. Хозяин квартиры переругался с женой и решил залечивать раны вдали от семейного гнездышка.

– Вы уж поймите, девушка, если я не удеру от своей старухи, она меня как-нибудь прибьет сковородой. Поэтому, уж простите, мне приходится спасаться и убегать, пока руки-ноги целы. До конца месяца я еще вытерплю, но потом, – он сделал соответствующий жест, – хана.

Сердце Виктории иногда оказывается мягким, как плавленый сырок. Она сочла, что не имеет права обрекать человека на смерть от сковороды, и поклялась, что до воскресенья освободит квартиру. И вот теперь мы втроем (я чувствовала себя частично виновной в том, что Миленка потеряла крышу над головой и сорок шесть квадратных метров антикварного паркета) искали новое жилье.

– Может, купить какую-нибудь газету с объявлениями? – предложила я.

– Сперва объявления у Анны, – решила Виктория. – Там самые дешевые квартиры.

– Квартира с грибом тоже казалась дешевой, – скривилась Милена. – Я предпочла бы найти что-нибудь постоянное, чтобы через два месяца опять не пришлось искать, Ладно, пошли, – наконец сдалась она. – С чего-то надо начинать.

Мы взошли на крытую паперть костела Святой Анны и принялись читать объявления.

– Это интересно, – показала Милена. – «Темная комната для добродетельных юношей с первого курса медицинского. Визиты девушек категорически запрещаются». Класс.

– А это? «Комнатка в квартире для девушки за небольшую помощь в мытье окон, покупках, уборке и уходе за беспомощным стариком. Квартирная плата всего сто злотых», – прочла я. – Служанка, которая еще должна приплачивать.

– У меня еще лучше. – Виктория подсунула нам вторую тетрадку с объявлениями. – «Сдается комната при условии минимального пользования водой (приготовление еды и душ категорически исключаются) для чистоплотной студентки обязательно с трудного факультета. На выходные отъезд к родителям».

– Естественно, поедешь, надо же помыть спинку и все остальное, – заметила Милена. – Ничего нет. Я начинаю жалеть, что лишилась гриба.

– А я начинаю чувствовать себя виноватой в том, что пришла тогда к тебе.

– Да перестань ты, Вишня. Шуток, что ли, не понимаешь? Я уж скорее предпочла бы спать в парке Иордана.

– Наверно, потому что никогда там не спала, – сказала Вика. – А мне вот случилось однажды в июле. Мне негде было переночевать во время вступительных экзаменов, и я устроилась в парке. Удовольствие сомнительное. Во-первых, спала я чутко, как заяц.

– Один глаз открыт, а ухо как антенна?

– Оба уха. А глаза попеременно – то левый, то правый. Каждую минуту меняла. Так что сами понимаете, нормально выспаться мне не удалось.

– А что во-вторых? – поинтересовалась я.

– Я жутко замерзла. Проснулась около пяти, вся закоченевшая от холода. Чувствовала я себя как сильно накрахмаленная простыня, только не такая свежая. Минут десять мне пришлось топать ногами, чтобы вернуть главным суставам подвижность. Прыгаю я, значит, растираю синие ноги и вдруг меньше чем в метре от себя слышу голос: «Не топай ты так, а то у меня уши отвалятся».

– Ёж?

– Какие-то ханыги, развалились буквально в метре от меня. Удивительно, что я не почувствовала их вони. Видимо, нос у меня тогда отмерз.

– Отбила ты у меня охоту к ночевкам в парке, – перепугалась Миленка. – Остается только монастырь.

– И в монастыре я спала. На Варшавской. Мне некуда было деться во время переэкзаменовки, а в парк после июльской попытки уже как-то не тянуло. Хотя, с другой стороны, там могло быть и неплохо, потому что листьев много нападало. Если хорошенько в них зарыться, то не замерзнешь и можно не бояться, что кто-то тебя обнаружит. Разве что наступит.

– А что с монастырем? – напомнила я.

– Ах да. Постучала в ворота и дрожащим голосом сказала, что опоздала на последний автобус, денег на гостиницу нет, никого в городе не знаю. Умоляла мне помочь.

– Умеешь ты создать трагическую атмосферу.

– Я просто хотела, чтобы сестрам было легче принять решение. Но оказалось, что решения тут принимают вовсе не они. Монахини велели мне подождать, а сами пошли спросить эту… как ее…

– Мать настоятельницу? – подсказала Милена.

– Вот-вот. Та согласилась, и меня отвели в келью два на три метра, но зато высотой метра четыре.

– Как сортир у Квятковской? А зеркало там было?

– Зачем монахиням зеркало? – удивилась Виктория. – Было только маленькое круглое оконце. Утром я вскочила выспавшаяся, как никогда. Сестры подали мне завтрак в постель – ломоть хлеба с сыром и какао. Говорю вам, полный комфорт. Потом провели меня в часовню и сказали, чтобы я помолилась, если мне хочется.

– И что? – спросила я.

– Через пять минут я почувствовала неземное спокойствие и мне показалось, что мое призвание – стать монахиней. Я сразу побежала к одной из них, а она объяснила, что это обычный страх перед действительностью. А от жизни убежать невозможно. Она даже в монастыре тебя настигнет…

За два дня до выселения

Мы пересмотрели все газеты. Миленка истратила четыре телефонные карты – и все без толку. Кроме обшарпанной комнатенки в квартире вместе с алкашами, которые в ванной хранят два кубометра картошки, ничего.

– Не знаю, можно ли это назвать приемлемым предложением, – усомнилась Виктория.

– В конце концов, вы могли бы поселиться у меня, – не слишком уверенно произнесла я, – но сперва мне нужно будет поговорить с папой и убедить его, что необходимо протянуть вам руку помощи потому, что у вас есть потенциал или что вы являетесь будущей интеллектуальной элитой воеводства…

Первой я бы представила ему Вику – с ее милой мордашкой, аккуратной прической и робким выражением глаз за стеклами очков в металлической оправе она просто вылитая зубрила.

– Нет, знаешь, я скорее предпочту парк Иордана, – объявила Миленка.

– Надеюсь, мы найдем что-нибудь поуютнее, – вздохнула Вика. – Листья там уже убраны, да и заморозки начались.

– Можем нелегально перекантоваться в общежитии, – вспомнила вдруг Милена. – У меня там есть знакомый – Анджей с социологии. Правда, у него в комнате уже живут двое, но, может, он пристроит нас под столом или умывальником.

– Остаются еще лестничные клетки в многоэтажках. И летний дачный домик родителей моего экса в очень спокойном районе на том берегу Вислы.

– Огромный выбор! – обрадовалась Милена. – Девочки, все не так плохо!

За день до выселения

Дело дрянь. Мы потратили еще четыре карты. Всюду либо уже сдано месяц назад (что они печатают, эти газеты?), либо квартира еще свободна, но:

– только с Нового года, когда съедут нынешние жильцы;

– сдается только парням, тихим и спокойным, не пользующимся туалетом (видимо, таким, кто облегчается лишь в университетском сортире);

– сдается Золушке, которая после занятий будет готовить обед из трех блюд. Не для себя. Для хозяев;

– студентам не сдается, потому что они успели здорово насолить соседке с четвертого этажа;

– студентам сдается, но только с медицинского, чтобы, в случае чего, могли делать теще уколы. На худой конец, с ветеринарного. Теща не заметит.

Вдобавок ко всему дачный домик уже занят, так же как и последние свободные места за шкафом в общаге у знакомого Миленки.

Одним словом, кранты.

– Я сегодня поговорю с папой. Расскажу о таящемся в вас интеллектуальном потенциале…

Мы стояли на Плянтах, обсуждая, что делать дальше. Где еще могут висеть объявления о нормальной комнате для двух нормальных студенток Ягеллонского университета?

– Пока не торопись, – попросила Милена. – Может, еще чего-нибудь найдем. Может, случится чудо.

В эту минуту на дорожке показались джинсы и свитер, окутанные клубами зеленоватого дыма.

– Травка! – обрадовалась Миленка. – Что ты тут делаешь?

– Гуляю. Ну и еще поставщика жду. Он уже час назад должен был прийти.

– Как мы рады тебя видеть. Ты так неожиданно исчез, что мы даже не успели попрощаться.

– Это в знак протеста и из солидарности с тобой, – объяснил Травка. – Пусть теперь она ищет желающих на обе комнаты.

– А где ты теперь живешь?

– В Казимеже[5] у друга, большого любителя компьютерных игр. Рядом есть еще одна квартира, сейчас она как раз свободна. А вы где теперь живете?

– Нигде, мы ничего не нашли, – пожаловалась Вика с обреченностью андерсеновской девочки, у которой осталась всего одна спичка.

– Уже нашли, – торжественно объявил Травка. – Добро пожаловать в Казимеж!

День, на который назначено выселение

Все вещи девочки перетащили еще вчера, чтобы не травмировать пани Квятковскую своим видом. Без нескольких минут одиннадцать, усталые, но счастливые, они выключили антикварную люстру, заперли старинную дверь, ключ же от антикварной квартиры положили под старый, выцветший дверной коврик. Как воспитанные дети. А сегодня я помогала им устраиваться на новом месте. Мама дала мне коекакие вещи для них – занавески, одеяло, разную посуду.

– Если что-то не понадобится, выбросьте на помойку, – сказала она, укладывая все в большую полиэтиленовую сумку. – Вишня, а ты не хотела бы пожить с ними?

– Наверно, нет, – ответила я. – У меня же есть дом, своя комната…

– А я бы с таким удовольствием переехала на недельку или хотя бы денька на три… – Мама перестала укладывать вещи и застыла, глядя на голые деревья за окном.

Я посмотрела на ее грустное, тщательно подкрашенное лицо и подумала, что наступил тот единственный, неповторимый момент, когда можно сказать, что я перевелась.

– Мама, – начала я, – мое поступление на СЭРБ было не самой удачной идеей, хотя папа считает…

Мама не дала мне закончить:

– Не все решения твоего отца так уж бесспорны. Боже! Уже почти два, а я еще не сварила вермишель для бульона!

Ну да, завтра же воскресенье. А по воскресеньям у нас всегда бульон. Я вздохнула. Волшебное мгновение улетучилось. Я закончила паковать сумку и поехала к девчонкам.

– Кухня большая, – осматриваясь, сделала вывод Виктория. – Точнее, кухня, совмещенная с ванной.

– Слава богу, что не с клозетом. Представляете, одна оладушки печет, а другая на горшке тужится?

– А я так когда-то и жила, – сообщила Вика. – В Познани, до переезда в Краков. Все находилось в одном помещении. Унитаз, газовая плитка, спальня, душ. И мы жили там вчетвером. А потом, когда Гоську вышибли из общаги, даже впятером.

– И как вы там устраивались?

– Нормально. Если кому-то приспичило на горшок, все выходили на балкон или садились спиной и затыкали уши. Все культурно. Ну ладно. – Вика осмотрела комнату. – Где лежанку устроим?

– Наверное, на том большом столе в углу, – предложила Милена, – потому что каменный пол – не самое лучшее место для чувствительных почек. А мне именно такие достались в лотерею.

– Можно и на столе. Проверим только, устойчивый ли он.

– На таких-то ножищах? – Я показала на толстенные древесные стволы, подпирающие столешницу. – Да скорее пол провалится, чем рухнет этот стол.

– Тогда забрасываем матрац, – скомандовала Милена. – Беритесь за углы. На счет «три» вверх его. Раз, два, у-ух, три, рывок! – Матрац упал на стол, взбив клубы вековой пыли.

– Надо было сперва протереть, – заметила Вика секунд через пятнадцать после броска. – Стучат?

– Пойду открою. – Милена подбежала к двери. – Привет, Травка. Какой ты общительный стал. На старой квартире ты носа не высовывал из своего логова.

– У меня была осенняя депрессия, – объяснил Травка, окутанный, как обычно, огромным облаком дыма, но на этот раз цвета баклажанов. – У, как вы здорово устроились.

– Да будет тебе, – ответила Вика. – Мы всего-то матрац забросили на стол, и Милена повесила занавески.

– Ну и достаточно, – оценил он. – А вот это занавески? Выглядят как рыболовные сети из России.

– В десятку попал, потому что это и есть сети. Мы купили их, соблазнившись ценой, фактурой и интересным цветовым решением, – объяснила Миленка.

– Ну да, офигенный розовый и фиолетовый, – признал Травка. – Да, русским не откажешь в фантазии. Надо же, выкрасить в розовый рыболовную сеть.

– В фантазии? Это не фантазия, а сны о западной жизни.

– К слову, о снах, – подхватил Травка. – Может, посмотрите мою комнату? Заодно взяли бы себе розовую ширму. Будет в тон занавескам. Ну что, пошли?

Ну пошли. Травка извлек из кармана большущую связку ключей.

– Охота было тебе запирать двери, – удивилась Милена. – Ты даже ниже этажом не спустился.

– После нового товара из Амстердама я сделался какой-то подозрительный. Черт, который из них? Кажется, этот, большой. – Он выбрал ключ величиной с рожок для обуви. – Подходит. Прошу ко мне. Только не прикасайтесь к выключателю. Может ударить током. Моя комната в конце коридора.

– Вот это да! – хором воскликнули мы, застыв на пороге. – Откуда у тебя столько бордово-желтых подушек?

– Распродажа. Покупаешь сорок штук и получаешь бесплатно золотой шнур.

– А покрывало и балдахин? – осведомилась я, пораженная богатством орнаментов.

– Получил в подарок от бабушки соседа по квартире. Она купила их за какие-то гроши. У нее в квартире мало места, так что она отдала мне вот это и еще много чего – трубку для кальяна, гамак… Классная старуха. А как гадает!

– А где кухня? – поинтересовалась Вика, беспредельно изумив Травку. Дело в том, что Вика выглядит так, будто она питается исключительно росой небесных цветов. Она вся такая прозрачная, эфирная, хрупкая и совершенно не рифмуется с кухней.

– У нас кухня-ванная. Сейчас покажу.

– Вы тут моетесь? – спросила Милена, указав на лохань, водруженную на постамент из кирпичей.

– Пытаемся, но для этого надо быть эквилибристом. Во-первых, забираешься в эту, с позволения сказать, ванну. Потом приседаешь и открываешь кран.

– А это душ, да? – Вика дотронулась до коричневой резиновой трубки, торчащей из стены. – Такой же был у нас во Вроцлаве, прежде чем я перебралась в Познань. И резервуар на пять литров. Надо было здорово торопиться, так как под конец уже летели куски льда.

– Здесь то же самое. Пять литров – и следующую порцию теплой воды надо ждать час.

– А почему вы поставили лохань на кирпичи? – спросила Миленка. – Любите шаткие конструкции?

– Да, но главным образом из-за стока. Лохань выше раковины, так что вода может спокойно стекать. И не надо мучиться, выливая ее.

– Здорово придумали, – оценила Вика.

– А то! – обрадовался Травка. – А вон там слева комната моего соседа. Сейчас я вам его представлю.

– Так он что, дома? – удивилась Миленка. – И ты запирал дверь на ключ?

– Я ведь сказал уже, что в последнее время у меня бывают приступы страха. Надо будет сменить дилера. Ладно, пошли. Тук-тук!

– Открыто. Всем привет, – ответил низкий голос из-под стола. – Простите, что не вылезаю, но я только-только занялся сменой процессора, и мне неохота терять винты.

– Привет, – хором ответили мы.

– Я слышал, одна из вас лишилась квартиры из-за таинственной точки?

– Это я, – сказала Милена.

– Интересный повод, – признал сосед. – Но если хочешь вышибить квартиранта, любой повод хорош. Я на предыдущей квартире тоже здорово натерпелся.

Предыдущая квартира соседа Травки

Жили они уже вторую неделю, и вдруг в погожий октябрьский вечер в квартиру заявилась хозяйка, пани Стадницкая. После короткого обмена любезностями и вежливыми улыбками она изложила предложение: либо квартиранты соглашаются на шестидесятипроцентное повышение платы, либо выметаются в течение недели. Договор заранее не был заключен, и в соответствии с наставлениями хозяйки ребята изображали перед соседями ремонтную бригаду, чтобы избежать возможных налогов. Козырей в такой ситуации у них практически не было. Поэтому они без колебаний выбрали второй вариант, а именно выметаться. Через день после изложения этого ультиматума хозяйка опять посетила их и с улыбкой на бежевых губах объявила, что у них ровно двадцать четыре часа на то, чтобы вынести вещи. По истечении этого срока она заявит в полицию о самовольном вселении в ее квартиру и обеспечит им бесплатный ночлег в камере. Приятель Травки, самый храбрый из всей компании, попытался дискутировать с ней:

– А вы не могли бы объяснить, почему вы отказались от услуг нашей ремонтной бригады?

– Потому что не вижу прогресса в ремонтных работах, – ничуть не смутившись, ответила хозяйка.

* * *

– Впрочем, мы в долгу не остались и отомстили, как уж смогли, – продолжал свой рассказ приятель Травки, закручивая очередной винт. – Знаете, что делают строители, когда их кидают на бабки? Замуровывают в стену сырое яйцо. Через пару месяцев в помещении стоит такая вонь, что туда заходить стремно. Конечно, многое зависит от самого яйца. Так что мы для верности оставили аж три штуки: два за неработающей печкой, и еще одно под ванной.

– Неуловимые мстители, – похвалила их Вика.

* * *

– Между прочим, – припомнил Травка, – мы тут болтаем, а я вас еще не познакомил. Это Ирек, специалист по винтам и виртуальным битвам с монстрами.

– Милена.

– Виктория.

– Вишня.

– Красивое имя, моя сестра тоже зовется как ягода. Видимо, мода на здоровый образ жизни коснулась даже имен.

– По-настоящему мое имя – Вислава. Мой папа – большой поклонник Шимборской и всех великих ученых. Например, профессора Ягодинской.

– Урожденной Мозговитой, по имени Кристина? – спросил из-под стола Ирек.

– А ты что, знаешь ее?

– Я – нет. Для этого я слишком молод. А вот моя бабушка училась с ней в лицее в одном классе. Эта Мозговитая была жутко затюканная девица, прямо мешок несчастий, еще больший, чем моя сестра. Она уже собиралась бросить школу и пасти коров в Бещадах. И тогда бабушка придумала такой фортель: предложила погадать ей на картах. И стала сочинять: посулила этой Кристине, что ее ждет блистательная научная карьера. Профессорство, кафедры в заграничных университетах, только нужно закончить СЭРБ. Тогда это еще называлось БОА.

– Да, верно, – вспомнила я, – папа мне говорил. «Болтология и остроумные анекдоты».

– Точно, – подтвердил Ирек. – Так вот, эта Кристина Мозговитая поверила гаданию, а остальное вы знаете. Звание профессора, публикации, заграничные кафедры. Потому я никогда не прошу бабушку погадать мне.

* * *

А я бы охотно узнала свое будущее, например, что ждет меня через десять лет. Буду ли я счастлива и реализуюсь ли профессионально? Выйду ли замуж, построю дом, посажу дерево? И спокойно ли папа воспримет известие о том, что я перевелась?

Неделя до Анджеек[6]

Мы закончили затыкать окна. Сейчас сидим в кухне. Греем замерзшие ноги в тазу с горячей водой. Смотрим на первый снег и говорим на серьезные темы.

– Так что со стипендией? – спросила Милена.

– Как обычно в подобных столкновениях с организацией: личность всегда проигрывает.

– Может, все-таки не стоит смиряться?

– А у тебя есть соображения, что мне делать дальше? – заинтересовалась Виктория. – Облиться бензином перед секретариатом? Похитить декана?

– И сколько тебе не хватило для получения стипендии? – осведомилась я.

– Две сотых. Я была вторая под чертой.

Две сотых

Средний балл – 4,75. Двенадцать экзаменов, три из них на шестерку. Если бы учли эти шестерки, у нее было бы ровно 5 и самая высокая стипендия. А так она оказалась вторая под чертой. А давали стипендии с 4,77 балла, потому что это была граница для тридцати процентов самых лучших. За последний месяц Виктория побывала в деканате, ректорате и секретариате. И везде ее отсылали либо выше, либо ниже.

– Мне крайне жаль, но решение об учете шестерок принимает декан, – объявила ей директор по работе со студентами.

– Я принимаю? – удивился декан. – Это в компетенции вашей дирекции.

– Да, действительно, я, вероятно, ошиблась. Шестерки утверждает университетская комиссия, – вспомнила директор.

– Мы только устанавливаем балл, с которого начинают платить стипендию, – чуть ли не хором ответили Вике в комиссии. – Тебе надо написать заявление ректору.

Вика сочинила жалостливое заявление об учете трех шестерок. Написала, что находится на содержании одинокой, финансово несостоятельной матери, что изучала на пять предметов больше, чем положено, что выбирала самые трудные, а не какую-нибудь ерундистику, где пятерки ставят за случайный проблеск интеллекта в левом глазу, длинные ноги или многообещающую улыбку. А в конце написала: «Я понимаю, что существуют определенные правила. Но бывают также ситуации, в которых нужно видеть нечто большее, чем жестко установленные границы, средний балл, раз и навсегда определенный уровень. И судорожно придерживаться в таких случаях правил не слишком почтенно, на это способна каждая машина. Куда важнее увидеть человека. И принять гуманное решение. Я надеюсь, что пан ректор не окажется машиной…»

Два дня она ждала гуманного решения. С утра примчалась в деканат. Секретарша вручила ей заявление. Вика взглянула на резолюцию. Сначала шли какие-то зачеркивания, а потом – «Отказать». Знакомая из комиссии шепнула ей по секрету, что ректор колебался (потому-то и появились зачеркивания), но директор заявила, что и речи быть не может о том, чтобы учитывать шестерки.

– Тогда пришлось бы все пересчитывать заново, так как и у других тоже есть шестерки. Так что вовсе не факт, что эта студентка окажется среди тех, кто получит стипендию. И вообще не стоит городить такой огород из-за нескольких сотен злотых.

* * *

– А когда я пришла к ней на прием, – завершила рассказ Виктория, – то услышала, что люди учатся для себя, а не для денег. И что мне должно быть достаточно внутреннего удовлетворения, потому как шестерки так красиво смотрятся в зачетной книжке.

– Как звездочки в тетрадке первоклассника, – сказала Миленка, – и значат они ровно столько же.

Три дня до Анджеек

Сегодня я писала зачетный тест. И для меня это был жуткий стресс из-за студентки из нашей группы Зофьи Бедняжек. Милена меня предупредила:

– Держись от нее подальше, – но никаких компрометирующих эту самую Зофью подробностей не привела.

– Что-нибудь конкретное?

– Скажу только, что Зоська – это совершенный гибрид пираньи с ракетой. Кровожадная, бездушная и рвется вперед.

И вот сегодня мне подвернулась оказия убедиться, что в этой характеристике нет ни вот столечко преувеличения. А началось все достаточно невинно. Зоська спросила, может ли она сесть рядом со мной.

– Понимаешь, – затрепетала она темно-синими ресницами, – я почти ничего не умею, а ты всегда прекрасно подготовлена.

– Садись. – Я была рада, что наконец хоть кто-то заметил меня. Потому что до сих пор все мои попытки установить контакт с группой выглядели следующим образом:

Попытка 1

– Привет. Он еще не пришел? – спрашиваю я про доктора Сверчка.

– Нет. Минут пятнадцать еще подождем, и надо смываться, – лениво отвечает мне группа.

– Куда-нибудь пойдете потом?

– Возможно, возможно…

Ну да, большой секрет кому попало не выдают.

Попытка 2

Перерыв между лекциями.

– О, у тебя такая же ручка, как у меня, – делаю я сенсационное открытие. И все лишь для того, чтобы изобразить хоть видимость контакта.

– Не совсем, – цедит владелица ручки. – Моя – фирменная, из лимитированной серии «Паркера», а твоя…

Из соображений гуманности она не сообщает, где была произведена жалкая подделка ее сверхдорогого «Паркера». А напрасно, я бы с удовольствием узнала.

Попытка 3

– Слушай, у тебя есть предыдущая лекция? – спрашиваю я симпатичную девушку с забавной короткой челкой.

– Есть.

– Ой как здорово!

– Но конкуренткам я лекции не даю.

– Конкуренткам? – удивляюсь я.

– Ну ты же знаешь, что экзамен сдадут только тридцать процентов лучших.

Теперь знаю. Я хочу поблагодарить за информацию, но симпатичная девушка ворчит, что я мешаю ей писать отчет, и отворачивается.

Так что ничего удивительного, что просьба Зофьи страшно обрадовала меня. От счастья я совершенно забыла, что передо мной гибрид пираньи и ракеты. Возможно, потому что гибрид этот мило улыбался и на нем была красивая безрукавка в голубых ромбах. Я подвинулась, чтобы освободить Зосе как можно больше места. А потом сразу пришел Сверчок и с помощью нервных ассистентов раздал тесты.

– Напоминаю, что всякий, кто будет пойман на списывании, автоматически получает неудовлетворительную отметку.

Ну, меня это не касается, я не собираюсь списывать.

– Тот, кто дает списывать, тоже, – добавил Сверчок, и мне показалось, что он посмотрел в мою сторону.

А это меня уже касается. Но придется рискнуть, чтобы не чувствовать себя новенькой в доме Большого Брата.

Тестирование началось. В аудитории слышны были только тихие шаги ассистентов, которые лениво прохаживались между рядами. Один из них остановился рядом с нами и великодушно притворялся, будто не видит, как я помогаю Зосе. Когда же он повернулся, закрывая нас от Сверчка, Зоська шепнула, чтобы я поскорее сообщила ей следующий ответ.

– Я еще не знаю. Надо подумать.

– Так поторопись, – прошипела она. – Осталось пять минут.

И вдруг мы услышали:

– Студентки с пятого ряда пойманы на том, что они помогают друг другу.

– Но пан доктор, – вскочила Зоська, одергивая свою голубую безрукавку, – я только говорила своей соседке, что она должна писать сама и что нечего постоянно заглядывать в мою работу. Она это делает с самого начала.

– И вы никак не реагировали?

– Я не хотела доносить. Хотя знала, чем рискую.

– Понятно. – Сверчок откашлялся. – В таком случае попрошу студентку в вишневой безрукавке сдать свой тест.

Я молча подошла к столу и положила свою работу.

– Однако вы много успели, – заметил Сверчок.

А я, вместо того чтобы оправдываться, неподвижно стояла, словно фигурка клоуна на мебельной стенке у моего дяди.

– Вы позволите мне сказать несколько слов? – внезапно произнес ассистент, тот самый, который загораживал нас от пронзительного взгляда Сверчка. – Мне кажется, произошла ошибка. Так получилось, что я несколько минут стоял неподалеку от этих студенток…

– Ясное дело, молодые налитые тела в обтягивающих безрукавках всегда вызывают вполне понятный интерес, – вздохнул Сверчок. – И что же вы там, коллега, узрели? Разумеется, кроме притягательных достоинств этих юных тел?

Ассистент прошептал что-то в мохнатую ушную раковину доктора Сверчка.

– Неужели?

– Думаю, это будет легко проверить, пан доктор. Достаточно проэкзаменовать обеих студенток.

– Да, пожалуй. – Сверчок кивнул большой, забитой устарелой терминологией головой. – Только мне что-то не хочется, а вас, уж извините, можно заподозрить в пристрастности.

– Ну тогда пусть этим займется для разнообразия коллега Русинек, а то он уже минут двадцать пялится на лепнину на потолке и ковыряет в носу.

– В таком случае прошу пригласить ко мне и студентку в голубом, – милостиво согласился Сверчок.

Через час мы вышли из кабинета Сверчка. Я с четверкой с плюсом, а Зоська… ну, что уж поделать, с парой.

* * *

– Казалось бы, я должна испытывать удовлетворение, – исповедовалась я Травке. Я его встретила около дома и успела рассказать, что произошло.

– Испытывать удовлетворение? – удивился он. – Звучит ужасно, как в учебнике по сексологии. Прежде всего ты должна испытывать огромную усталость. Я слышал, что Русинек – кандидат на звание чемпиона по занудству. Он вел занятия у Миленки.

– Да, пожалуй, – согласилась я. – Но знаешь, после большинства устных экзаменов я чувствую странную неудовлетворенность.

– Комплекс отличницы? – усмехнулся Травка. – Если тебя как следует не выжмут, чувствуешь неудовлетворенность… Какое счастье, что, с тех пор как я вошел в некончающийся период созревания, эти проблемы мне чужды.

– А я, к сожалению, обычно испытываю неудовлетворенность. Но сегодня – нет. Русинек был на высоте. Хотя, разумеется, я предпочла бы писать, как все, тест.

– Ничего не поделаешь, конкуренция теперь коснулась и девушек. Знак нашего времени. К тому же чем дальше, тем она острее.

– Да брось ты, не все такие.

– Не все, – согласился он. – Например, Виктория не такая, но на это работали целые поколения из-за восточной границы.

– Из-за восточной?

– Дед и бабка Вики со стороны отца родились в Сибири. А те, что по материнской линии, жили в Крыму. Так что было кому передать ей бесценные гены спокойствия и согласия с миром. Вместе с очаровательной улыбкой.

– Я вот думаю, а что мне передали родители? Самолюбие – это, скорее, приобретенное.

– Мне мой старик передал жидкие волосы, страх перед стабильностью и аллергию на молоко.

– Наверно, ты получил от него и какие-нибудь полезные качества, – попробовала я утешить его.

– Наверно, – согласился он. – Только вот пока еще не знаю какие. Но у меня впереди целая жизнь, чтобы узнать, – улыбнулся он. – Ты к девчонкам? – Мы уже несколько минут стояли у дверей их квартиры.

– Угу. Хочу сказать Милене, что она была права насчет Зоськи.

– Милена редко бывает не права, – признал Травка. – Разве что насчет собственной внешности…

И он побежал вниз.

– Тук-тук. Вы дома?

– Заходи, мы тут болтаем.

Как будто они могли заниматься чем-то другим.

– И вы давно уже не встречаетесь? – услышала я.

– Уйму времени. – Милена ставила чайник. – Уже больше двух месяцев, пожалуй. Я даже почти забыла, как он выглядит.

– Ну да? А в августе ты света белого за ним не видела, – посмеивалась Виктория, открывая банку с консервированным алоэ. Вика любит выискивать в магазинах всякие экзотические продукты.

– Да, не видела, но, когда он исчез из моей жизни, пришлось меняться, иначе с сентября я ходила бы с белой тростью.

– А что он тебе сказал? Хочешь попробовать алоэ? На вкус как сироп.

– Нет. – Милена даже содрогнулась. – Ничего не сказал. Влетел в квартиру Маркуса, презрительно взглянул на меня и вылетел. Решил, что я ему изменяю. Когда-то, еще в самом начале, он сказал мне, что не прощает измен.

– Но сам-то он позволял себе, – заметила Вика, выуживая из банки белые студенистые комочки.

– Это были не измены, просто ему в жизни нужно было разнообразие. Он встречался просто так, несерьезно.

– Ну да, несерьезно, потому что в яйцах у него свербит. Они ему мозг заменили, если можно вообще говорить в этом случае о мозге.

– А мне можно узнать, о ком вы? – спросила я, жутко заинтригованная романом Милены с парнем, у которого вместо мозга яйца.

– Отчего ж нельзя, но нужно начать с того, что было полтора года назад.

Полтора года назад

Милена была одной из множества неприметных выпускниц где-то в Восточной Польше. Невзирая на изрядные успехи в учебе (средний бал на выпускных экзаменах 5,5, участие в различных олимпиадах и конкурсах), она чувствовала, что в ее упорядоченной жизни отсутствует капелька чего-то очень важного. Может, самой жизни? Именно тогда она взяла очередную книжку своего тезки Милана Кундеры и наткнулась на фрагмент о взглядах. На странице 202 она прочитала, что людям необходимо, чтобы кто-то на них смотрел. Одни не могут жить без взглядов анонимной толпы и становятся звездами МТV или героями экспериментов наподобие «Продемонстрируй миру свое нутро и грязное белье». Другим достаточно взглядов гораздо меньшего количества людей. Они охотятся на них в клубах и на дискотеках, устраивают шумные праздники по самым незначительным поводам либо переезжают в маленький городок. Благодаря этому они оказываются в окружении десятков и сотен взглядов. Затуманенных спиртным, большой дозой кокаина или подстрекаемых соседским любопытством. Но неизменно знакомых взглядов. Есть и такие, кому достаточно взгляда любимого существа. И когда это любимое существо уходит, они бросаются на поиски другого, лишь бы спрятаться от пугающей пустоты. И наконец, последняя, уже вымирающая, группа – романтики, живущие под воображаемыми взглядами отсутствующих. Средневековые рыцари, которые ради дамы сердца хватались за меч и метелили противника до тех пор, пока тот не становился похож на паприкаш в исковерканной банке. Воины, которые ради любимого короля, возлежащего на медвежьей шкуре в замке за несколько сотен миль, лишали жизни тысячи язычников, хлопающих от удивления глазами. Милена сообразила, что она тоже не может жить без взглядов. Каких, она еще не поняла, но сознавала, что жить без них не может, и баста. Потому она решила все изменить и высунуть нос из-под стеклянного колпака, где ее держали сверхзаботливые родители. В первый раз после стодневки[7] она пошла на дискотеку в «Пассию». И там встретила Маркуса, который в совершенстве владел искусством пирсинга, татуировки и соблазнения наивных молодых девчонок. Маркус и объяснил, какого рода взгляды ей необходимы:

– Тебе нужно, чтобы тебя пожирали взглядами мужики. Молодые и старые. Знакомые и незнакомые… Ну, крошка, так когда ты придешь ко мне делать татуировочку?

Маркус создал пятый элемент, а также новый облик Милены. За несколько недель он превратил серую мышку в интригующее сочетание Кайли Миноуг, Барбареллы и завлекательных трансвеститов с дискотек Южной Швеции.

Полгода он обожал Миленку, как всякий Пигмалион, довольный плодом своих трудов. Потом позволил ей совершить пробную вылазку на Плянты. И там оставил. Милена месяц проплакала, но потом вспомнила про свою жизненную миссию – коллекционировать восхищенные взгляды мужчин (а временами и женщин, почему бы и нет?). И она коллекционирует.

* * *

– А что с другими мужчинами? – полюбопытствовала я.

– Случаются, но каждый лишь на два-три месяца, – проинформировала меня Вика. – И каждый, к сожалению, напоминает Маркуса: преобладание формы над содержанием и яиц над мозгом.

– А тот, последний?

– Да такой же, как остальные, – отвечала Милена, выуживая огурец из огромной банки. – И вдобавок ревнивый. Потому-то мы и расстались.

– Что у вас произошло?

– Я договорилась с Маркусом, что сделаю у него татуировку, – сказала Милена. И, увидев выражение лица Вики, добавила: – Кавалер из него никакой, но как татуировщик он просто супер.

– И что было дальше?

– Маркус пригласил меня к себе, показать новые узоры. Роберту я об этом не сказала, она должна была стать сюрпризом на Мужской день: его бывшая рассказала, что он тащится от татуировок на лодыжке. И я решила сделать там пылающее сердце, пронзенное молниями. Представляете, как гениально это выглядело бы? – Она откусила кусок огурца, забрызгав рассолом стол и окрестности.

– Ты не можешь не брызгаться? – вытирая лицо, сделала ей выговор Вика.

– Я же не виновата, что попался такой дряблый. Папа опять экспериментировал при засолке.

– Ну и что? – спросила я.

– Как обычно, получились вот такие взрывчатые. Каждый как бочка с рассолом.

– Да нет, что с Маркусом?

– А, с Маркусом… Пришла я к нему, села, стали вспоминать прошлое. Как нам было хорошо и вообще. Он так растрогался, даже пожалел, что бросил меня тогда на Плянтах, поскольку следующая Галатея ободрала его как липку. И вдруг он мне говорит, что не хочет брать с меня денег за татуировку. Он хочет всего лишь побрить мне ножки.

– Он так и сказал – «ножки»?

– Ну да. Меня это до того растрогало, что я согласилась. Марко достал пенку, мою любимую, лимонную, и принялся за дело. А Робби думал, что я сижу на занятиях, и поехал в Новую Гуту к родителям, которые, оказывается, живут в доме напротив Маркуса. Уселся он в кресло перед теликом, откупорил пиво. Полный релакс. Глянул в окно, а там какая-то дева с ногами в пенке и татуированный мен без рубашки, но зато с бритвой в руке.

– Извращение чистой воды, – заметила Вика.

– Вот-вот. Поэтому он подошел к окну, чтобы посмотреть, что будет дальше. Глядит, а это я. Ну он выскочил из дома, прикинул по окну, какая квартира, и ворвался к Маркусу. Тот, когда влетел Роберт, как раз закончил брить одну голень. Робби бросил на меня убийственный взгляд и выбежал. Я кричала, звала его, но не побегу же я за ним с одной намыленной ногой. А у Маркуса так руки тряслись, что я решила не делать татуировку. И все из-за дурацкой ревности.

– Лет через десять ты будешь благодарить судьбу за то, что он вовремя ворвался. Хватит тебе и нетопыря на пол-ягодицы.

– Я это называю районом бедренной кости, однако на анатомические дискуссии у меня нет сил.

– А потом ты не звонила Роберту? – спросила я.

– Два раза, но он уперся и не брал трубку. Для него измена – это конец всему. Все правила игры он мне выложил уже на первом свидании.

– Да, тогда худо. Тебе надо найти нового.

– Что при твоей внешности и… не слишком завышенных требованиях, – заметила Вика, – будет несложно.

– Надеюсь, что на этот раз попадется что-нибудь приличное, – вздохнула Миленка. – Вишня, а как твои приключения с парнями?

* * *

Я и парни. Этому можно бы посвятить тетрадку в шестнадцать страниц. В линейку.

Приключение первое: вечер, который я весь протанцевала с Мацеком. Всего семнадцать танцев, из них четыре медленных. Следующие две недели Мацек клал мне на половичок у двери цветы, которые воровал с окрестных клумб. Я умирала от страха, что его поймают, и от стыда, что будет доказано мое соучастие в преступлении. Потом Мацек уехал на каникулы, а вернувшись, стал носить цветы моей соседке.

Приключение второе: службы в костеле, где мы встречались с Адрианом из параллельного класса. Приходили мы по отдельности, но в одно и то же время (предопределение?). Садились рядом в боковом нефе и вместе читали молитвы Пресвятой Деве. В ноябре Адриан исчез. Появился он только в марте. На Страстной неделе. Я хотела было подсесть к нему, но вдруг обнаружила, что он не один. Рядом с ним преклонила колени моя соседка.

Приключение третье: языковой лагерь на каникулах перед выпускным классом. Три недели флирта с красивым американцем с бездумными голубыми глазами. Я с самого начала знала, что у этого знакомства нет шансов пережить заморозки. Но когда лагерь кончился и беззаботные штатники уехали из Польши, я в течение недели обгрызла все заусенцы на левой руке. До живого мяса.

Приключение четвертое: все еще жду. Жду чего-то настоящего. А приключений с меня хватит.

Два дня до Анджеек

Травка утверждает, что нашел женщину, которая придаст глубокий смысл его беззаботной жизни. Она еще не знает об этом, но он уже над этим работает.

– Для начала у меня к вам, девочки, большущая просьба.

– Выкладывай, – подбодрила его Милена.

– Не могла бы Мария пожить с вами какое-то время? У нее произошел конфликт с теткой, и они решили отдохнуть друг от друга.

– А почему ты не пригласишь ее к себе? – спросила Миленка. – У тебя же такая большая комната, не говоря уже о кровати.

– Да в кровати-то как раз все дело. Боюсь, что, когда Мария увидит ее, у нее могут возникнуть ложные ассоциации. Может, ей даже будет казаться, будто я на нее давлю. А я хочу, чтобы все развивалось постепенно, без чрезмерной поспешности. И потом, я боюсь, что в одной комнате со мной дольше трех недель никто не выдержит.

– Почему?

– Из-за утренних вставаний.

Утренние вставания Травки

Начинается процесс в полночь. Именно в это время Травка заводит свой любимый советский будильник из желтой латуни. Будильник этот величиной с кастрюлю, тиканье его напоминает топот конских копыт по мокрому асфальту, а звонок может пробудить прошлогоднего покойника. Но не Травку – поэтому для усиления звукового эффекта он ставит будильник на глубокую тарелку. Около восьми раздается пронзительный звонок. Раздается и длится примерно с минуту, пока Травка не приоткроет один глаз. Он выключает звонок и переставляет будильник на восемь десять, а потом поочередно – на восемь двадцать, половину девятого, без десяти девять, и так до одиннадцати. Тут Травка вскакивает в ужасе, оттого что снова проспал утренние занятия.

* * *

– Ну так как с Марией?

– Ладно, – согласились девочки, – но расскажи нам немножко о ней. Какая она, и вообще.

– Феноменальная, – возбудился Травка. – И при этом никакой приземленности. Я говорил вам, что она играла в кино?

– А кого? – заинтересовалась Милена.

– Воровку из провинции, крадущую вилки в супермаркете.

– В каких кинотеатрах шла эта картина?

– Нет, это был учебный фильм, инструктаж для персонала крупных магазинов и гипермаркетов, но Мария рассчитывает, что теперь предложения на нее посыплются, как конфетти. Поэтому она не всякие принимает. Как раз недавно она отказалась от выступления на теледискотеке.

– Привередливая, – отметила Виктория.

– И очень впечатлительная, – добавил Травка.

– Надеюсь, мой ночник ей не будет мешать, – высказала предположение Милена, проверяя на запястье цвет нового тонального крема.

– Ты по-прежнему спишь при свете? – изумился Травка. – Я думал, это была временная реакция на мрачные стены у Квятковской. Но здесь-то? Стены светлые, и Виктория спит рядом.

– Я включила бы лампочку, даже если бы жила на Солнце и спала в постели с пятью телохранителями.

– Мечты, мечты… – усмехнулся Травка. – Но счета за электричество у вас небось зашкаливают.

– Милена даже не позволяет мне взглянуть на них. Все сама оплачивает, – пожаловалась Вика. – Уперлась, и никак ее не пробить.

– Никто не должен за меня платить. Хватит того, что ей всю ночь лампочка в глаза светит.

– А ты хоть раз пробовала ее погасить?

– Да я так боюсь темноты, что, когда умываюсь, сперва закрываю один глаз и намыливаю половину лица, а потом ополосну и закрываю другой.

– Добавь, что перед сном ты заглядываешь за шкаф и под стол, чтобы проверить, не прячутся ли там вампиры.

– Да. И еще: уже лет десять я сплю, прикрыв шею, запястья и щиколотки.

– Почему?

– Чтобы кровь не высосали.

– Как будто нельзя высосать кровь из пальца или из щеки, – бросила Виктория.

– А ты у специалиста с этим была? – поинтересовался Травка.

– У психолога? И не у одного, – махнула рукой Милена. – Первый заявил, что я насмотрелась фильмов ужасов. Когда я призналась, что не смотрела даже «Крик», сменил тему и посоветовал заняться чем-нибудь полезным: «Учеба, молитва, спорт, и держитесь подальше от компьютерных игр и карт Таро». Не спрашивайте, где тут связь с моими страхами. Я тоже не знаю.

– А второй специалист?

– Специалистка. Я ходила к ней после того, как рассталась с Маркусом. Ее вампиры не интересовали, она сосредоточилась на лампочке. Мою потребность спать при свете она объяснила страхом перед исчезновением – мол, в темноте, когда я не вижу себя, я начинаю бояться, что исчезну.

– А она сказала, откуда это все пошло? – спросила я.

– У нее на этот счет было несколько теорий. Мне-то больше всего нравится та, согласно которой страх – это реакция на перемены. Прежде я жила в провинции, окруженная любовью и вниманием всей семьи. В городке у нас все и всё друг о друге знали. Знаете, как это бывает: пукнешь на одном конце города, а на другом люди затыкают носы. Переходишь главную улицу и встречаешь самое малое полтора десятка знакомых и выслушиваешь три десятка сплетен. И вдруг переезд в чужой, большой город.

– Интересно, что бы с тобой было, если бы ты переехала в Мехико-сити? – поинтересовался Травка.

– Предпочитаю этого не знать. В любом случае смена окружения была огромным стрессом: я вдруг почувствовала себя анонимной. Как зернышко в бездушном океане других зерен. А я привыкла к заинтересованным взглядам. Они мне необходимы, иначе я тут же ощущаю пустоту и впадаю в панику.

– Почему?

– Я начинаю думать, что раз никто на меня не смотрит, то, наверное, меня нет. И возникает страх. Потому я и сменила свой облик на такой, который привлекает взгляды. Так, по крайней мере, решила психологиня.

– А что она сказала насчет лампочки?

– Посоветовала сменить обычную на энергосберегающую.

За день до Анджеек

Сегодня мы познакомились с Марией. Я как раз подметала пол, и тут вошла она в сопровождении Травки, увешанного ее вещами прямо как викторианская елка.

– Мария, Скорпион в слиянии с Весами, – сообщила она, подавая тонкую аристократическую руку, отягченную огромными перстнями из меди. Мне сразу вспомнилась Квятковская.

Мы тоже представились и, как всегда в подобных ситуациях, попросили извинения за страшный беспорядок. Есть шанс, что гость поверит, будто обычно бывает чище.

– Мы не успели сделать уборку, – оправдывалась Милена. – Как-то в последнее время нам трудно собраться.

– Это легко объяснимо, просто у вас натура не уборщиц, – объяснила Мария. – Я всегда так говорила тете, когда она цеплялась ко мне из-за беспорядка в комнате. Но до нее такие аргументы не доходят. Что ж, так всегда бывает при разных уровнях, – вздохнула она, но тут же вернулась к огорчительной прозе жизни: – А куда я могу положить свои вещи?

– В тот угол, возле печки, – сказала Милена. – А тут вешалка. А что касается спального места, можешь спать с нами на столе или…

– Вечером доставим кровать, – прервал ее Травка. – Мои приятели сейчас торгуются с хозяином. Он уже сбавил цену с двух бутылок водки до трех плодово-выгодного вина.

– Кровать с латунной рамой? – удостоверилась Мария.

– Все в соответствии с пожеланиями.

У меня было впечатление, что сейчас он отвесит поклон, как какой-нибудь там английский лакей. Даже смотреть было противно.

– Куда я могу сесть? – Мария огляделась вокруг.

Травка стремглав бросился за стулом, протер его рукавом и подставил ей под самый нос, чтобы не сказать более точно.

– Спасибо, Томек.

С ума сойти! У Травки, оказывается, есть нормальное имя!

– Я тебе еще нужен?

– Нет, можешь вернуться к себе, – милостиво позволила Мария.

Он вышел, покорный и взволнованный. А мы почувствовали, как бремя служения Марии ложится на наши плечи.

– Славно тут у вас. – В ее устах это прозвучало на удивление пренебрежительно. – Только не хватает чего-то… чего-то, что придаст стенам художественный лоск. Надо будет в свободную минуту заняться этим.

– А что бы ты хотела сделать? – заинтересовалась Виктория.

– Нарисую какую-нибудь абстракцию. Вот здесь, на этом куске. Что-нибудь в оранжевой гамме с большой такой каплей индиго.

– Ты умеешь рисовать? – оживилась Миленка. – Вот здорово! А я не могу даже слепить ровный шарик из пластилина.

– Умею, когда-то я хотела стать великой художницей, – сообщила Мария. – И может, еще буду. Я пока колеблюсь, что выбрать.

– А какой у тебя есть выбор?

– Ну, стать актрисой, писать пьесы или хокку… Я пока не знаю. Я в поиске.

– А что ты сейчас пишешь? – не отставала Виктория.

– Еще ничего, – с некоторым раздражением отвечала Мария, – потому что я еще не приняла решение, что мне хочется писать.

– А как примешь, так сразу сядешь и напишешь? – зудела Виктория.

– Ну да.

– А что ты нам нарисуешь на стене?

– Что-нибудь такое, что будет идти изнутри. Что-нибудь очень энергетическое, ломающее привычные схемы. Это решится в один миг.

– Ждем не дождемся, – заверила ее Миленка. – Верно ведь, девочки?

– Да, – подтвердили мы. Правда, энтузиазма в нашем «да» было маловато, но что поделать – такая уж пора года.

На несколько минут мы все умолкли. Тягостное молчание наконец прервала Мария:

– Виктория, а ты откуда? У тебя такой необычный выговор.

– Сейчас-то уже ничего. Слышала бы ты меня два года назад, – без тени смущения сказала Вика и продемонстрировала, как она говорила раньше: – Я вьеедь жьииву недльееко от восточьной граньиицы.

– Восхитительно! – воскликнула Мария. – Это же классно – жить на границе двух миров.

– Не знаю, классно или нет. Просто судьба нас зашвырнула туда, и мы там жили. А мама и сейчас живет.

– А как по ту сторону?

– Не знаю, я там никогда не была.

– Ты жила в нескольких километрах от границы и никогда не была на другой стороне? – удивилась Мария, и не только она.

– А зачем? Что там другого, непохожего? Такое же небо, воздух и трава такие же…

– Но люди-то другие.

– Да не очень. Неторопливые, немножко пришибленные, пьют здорово. Как наши.

– Но в магазинах другие товары, – не сдавалась Мария.

– Может, в маленьких лавочках они и отличаются, – вклинилась Милена, – но в больших магазинах всюду один и тот же хлам. Летом я возвращалась из Венгрии и по пути раза два заглянула в гипермаркеты – надо было купить чего-то попить. Можете мне, девочки, поверить, даже расположение продуктов на полках там такое же, как у нас. А внутри такая же дрянь. Дешевые дезодоранты, одноразовые китайские трусики, жевательная резинка, яркие пакеты едких стиральных порошков. Даже не чувствуется, что ты за границей.

– Потому что Венгрия никакая не заграница, – фыркнула Мария. – Жаль тратить лето на такие поездки.

– Да уж конечно, лучше поехать на Канары, – не без язвительности согласилась Милена.

– Что ты! – только что не замахала руками Мария. – На Канары сейчас ездит жуткое быдло. Потому они и стали такими вульгарными. Если бы мне предложили выбор, я бы, пожалуй, поехала в Лаос или на Филиппины.

– А я в Сибирь, – вздохнула Виктория. – Посидеть бы летом на берегу Байкала. Посмотреть на воду, поговорить с местными жителями, а утром попить хлебного кваса…

Настала тишина, потому что каждая из нас на миг погрузилась в собственные мечты. Но мы быстро вынырнули на поверхность. Первой вернулась к реальности Миленка:

– Пока поездка мне не светит, так что ограничусь солярием.

– Ты часто туда ходишь? – полюбопытствовала Мария, взглянув на шоколадные плечи Милены.

– Сейчас реже – все деньги ушли на предыдущую квартиру.

– А вот эти накладные ногти?

– Минутный каприз. Не советую – очень мешают, за все цепляются.

– У тебя довольно… интересный стиль.

– С легким привкусом китча, не будем пугаться этого слова, – с улыбкой произнесла Миленка.

– А почему именно такой?

– Потому что мне так нравится, – отрезала Милена. – Когда-то, еще в лицее, я была примерной девочкой. Элегантность и скромность, равномерно распределенные по ста шестидесяти пяти сантиметрам моей личности. После третьего класса я поехала в языковой лагерь. А там сплошь одержимые снобки. На всех смотрят свысока. Все, кроме них, приземленные и ограниченные. Однажды мы вместе пошли на прогулку. Все девчонки а-ля Одри Хепберн. Нет, против Одри я ничего не имею. Но когда видишь тридцать ее копий, блевать тянет. Одинаковые свитерки, юбочки до колен, шейные косыночки, волосы, собранные в узел на затылке, и очки. И все это стоит будьте-нате. А под мышкой модная высоколобая книга. И среди них я: свитерок, юбочка до колен, ну и все прочее.

– А под мышкой толстая книга, – подсказала я. И тут же поняла, что полностью совпадаю с этим описанием. Разве что прическа у меня другая.

– Нет, дезодорант «Шанель» номер девятнадцать. Идем мы. Прошли мимо кошмарной скульптуры в стиле соцреализма: пестрая бабочка из пластика. Все девицы с негодованием отвернулись: «Какой ужас. Безвкусица. Кто это поставил?» Мы дружно возмущались дурным вкусом творца. Идем дальше. Книжный магазин. В витрине альбом Блейка. Две самые большие снобки наперебой стали восклицать: «Ой, смотри, Блейк! Блейк – это чудесно! Нужно купить его! Я просто без ума от Блейка!» В этом кругу не полагается восхищаться Моне. Это слишком примитивно. Надо, чтобы ты приходила в восторг от какого-нибудь художника эпохи романтизма или современного, но только не Уорхола, потому что Уорхола каждый дурак знает. Была с нами отличная девчонка. По-настоящему оригинальная. Анеля. Посмотрела она на нас и говорит: «Все-таки вы какие-то убогие». И пошла от нас. Но перед тем как уйти, сказала еще: «Одним нравится Блейк, а другим – бабочки». И тогда я вдруг осознала, что я принадлежу к тем, другим. Кому нравятся бабочки. Но я еще долго мучилась в униформе снобки. А потом получила аттестат, поступила в университет и на каникулах познакомилась с Маркусом. Но это уже другая история.

Начало декабря

Сегодня в первый раз я пришла домой очень поздно, а именно после полуночи (как Золушка). Мама еще хлопотала в гостиной, собирая газеты и еженедельники, развешанные на подлокотниках кресел. А папа в очередной раз перечитывал автобиографию прославленного нейрохирурга, профессора, доктора наук Мануэли Дендритовой. Прокрадываться на цыпочках или ползти, прикрывшись придверным ковриком, не имело смысла.

– Все знаю, все знаю и прошу прощения, но сегодня ведь были Анджейки, а кроме того… – я подыскивала нужные слова, – кроме того… не могу же я все время держаться обособленно. Должна же я наконец начать интегрироваться. Мама, ну скажи хоть что-нибудь!

– Я здесь только убираю, – ответила мама, демонстрируя кипу собранной прессы.

– Вислава, мы понимаем твои потребности, – сказал папа, оторвав взгляд от биографии Мануэли. – Контакт с группой исключительно ценен.

– Вот видишь, – обрадовалась я.

– Но не до полуночи, – подчеркнул он. – Какие серьезные темы можно обсуждать в полночь?

– А разве всегда необходимо обсуждать серьезные темы? – вмешалась мама.

– Кристина, мне крайне неприятно, – обратился к ней папа, – что ты саботируешь мои высказывания. Неужели ты не знаешь, как это рискованно – давать ребенку взаимоисключающую информацию?

– Знаю, знаю. Ты написал на эту тему магистерскую работу, четыре статьи и одно пособие, – перечислила мама.

– Потому я был бы тебе крайне благодарен, если бы ты, вместо того чтобы подвергать сомнению мои аргументы, поддержала меня в дискуссии.

– Хорошо, – спокойно отреагировала мама на папин выговор. – Послушай, Вишня. Ты поздно пришла, мы беспокоились. В следующий раз просто позвони нам и предупреди. Так хорошо?

И мама вышла, прежде чем папа успел ответить. Какое-то время он неподвижно сидел, подбирая слова. Он всегда так делает. Наконец он произнес:

– Поскольку все мы слишком возбуждены, я хотел бы перенести наш разговор на выходные. Что ты скажешь про утро субботы?

* * *

Что я могла сказать? Воспитательные разговоры в нашем доме – это исключительно важное мероприятие. От этого не отвертишься под банальным предлогом встречи с подругой или головной боли. В целом это выглядит примерно так:

Первые два часа – фильм с ярко выраженной воспитательной направленностью.

Полчаса – дискуссия о просмотренном фильме. Следующие полчаса – перечисление проблем воспитания, которые отметил там папа.

Еще полчаса – совместная работа по поиску решения, удовлетворяющего обе стороны (вернее, взрослую и более опытную).

Последние десять минут – подведение итогов дискуссии, а также заверения, что мы друг друга любим.

Может, на этот раз будет по-другому?

Субботнее декабрьское утро

Увы. Все было как всегда в соответствии с принципом: если что-то действует исправно, зачем менять?

Ровно в одиннадцать ноль-ноль я села в кресло перед экраном телевизора. Папа принес кассету, включил и устроился на диване. На этот раз он предложил для просмотра фильм о судьбе мальчика из бедной английской семьи. Билли, худенький двенадцатилетний паренек, живет в одном из тысяч унылых маленьких домиков. Вместе с дряхлой бабушкой, грубым старшим братом, неразговорчивым, непрерывно бастующим отцом-шахтером и поблекшим воспоминанием об умершей несколько лет назад матери. В один из вечеров мальчик совершенно случайно открывает, что его призвание – танец. Причем танец классический – к сожалению, хобби малопопулярное в среде любителей футбола, бифштексов и темного пива. Так что орешек, доставшийся Билли, не так-то легко разгрызть. Если он от танца не откажется, то станет посмешищем шахтеров, в том числе отца и брата. Как нетрудно догадаться, отважный мальчик выбирает долгий и тернистый путь к сцене. И одерживает победу. В финале мы видим мускулистого мужчину в балетном костюме лебедя, который сейчас исполнит на сцене большой прыжок. Конец. Я украдкой утерла жаркую слезу, только что покинувшую мою одноименную железу.

– Как ты думаешь, Вислава, что хотел сказать создатель этого фильма?

Что лучше избрать полную труда и унижений жизнь в чужом большом городе, чем полную труда и унижений жизнь в своем родном поселке, поскольку первый вариант дает тебе шанс станцевать партию лебедя, а второй обрекает тебя на дешевое пиво в компании безработных приятелей? К тому же в чужом большом городе тебя никто не знает. Сможешь переодеваться в лебедя когда угодно, не только на сцене.

– Что человек должен реализовать свои мечты?

– Хорошо, но еще…

По его тону я сделала вывод, что это не самая удачная интерпретация и надо пробовать дальше.

– Что на успех могут рассчитывать только настойчивые и упорные люди? – ляпнула я следующую гипотезу.

– Лучше, значительно лучше. Действительно, как ты верно заметила, благодаря упорству и тяжелому непрестанном труду Уильям чего-то достиг… но в этом мудром фильме есть еще кое-что… – Папа поправил очки. – А именно отношения мальчика с друзьями.

– Но у Билли был только один друг…

– Которого он оставил, чтобы пойти своей дорогой, дорогой сценических успехов. Ибо Уильям знает, чего он хочет, и знает, что на определенном этапе нужно отказаться от друзей.

Он отказывается заодно и от семьи, но этого я говорить не стану, потому что тут же начнется перечисление различий между неблагополучной семьей Билла и той семьей, в которой мне посчастливилось родиться, расти и приобретать бесценный жизненный опыт.

– Вислава, – продолжал папа, – если бы перед героем фильма встал выбор: увеличение объема профессиональных знаний или, как ты это называешь, интегрирование с группой, он выбрал бы…

– Первое… – закончила я в соответствии с ожиданием.

– Именно! – обрадовался папа. – Уильям умеет принимать верные решения. А ему всего лишь двенадцать лет. А ты, будучи почти совершеннолетней… что вовсе не означает взрослой, – подчеркнул он, – не всегда знаешь, какой сделать выбор.

Я вздохнула.

– Но не огорчайся. К счастью, у тебя есть мы. И мы укажем тебе правильный путь.

* * *

А это означает, что в ближайшие недели мне придется приходить домой не позже десяти вечера. Но наверно, стоит заплатить такую цену. Ведь если бы я тогда не задержалась, то не познакомилась бы с Даниэлем, ассистентом с ПАВЛ.

Даниэль

Он появился на вечере – и второй раз в моей жизни – без семи минут десять. Я сидела в углу зала общежития и думала, а не слинять ли мне домой. После нескольких плачевных попыток интегрироваться с группой и четырех бокалов травянисто-зеленого напитка, имеющего вкус настоянных на спирту водорослей, я решила, что с меня хватит. «Что я тут делаю?» – этот вопрос уже часа два не выходил у меня из головы. Похоже на то, что все успели интегрироваться в первую неделю октября. А теперь уже поздно. Они прекрасно веселятся и без меня. Милена бы пришла в ярость или вскочила на стол, чтобы станцевать канкан. Я так не смогу. Тогда зачем мучиться? Допью только этот бокал и как раз успею на пригородный в пол-одиннадцатого. Я взглянула на старые часы и увидела Даниэля, человека, который защитил меня от доктора Сверчка. Он как раз осматривался, видимо решая, к кому подсесть. Я робко улыбнулась ему. Ага, заметил! Значит, на мне все-таки нет шапки-невидимки.

– Ну что, веселье не очень? – Он подошел ко мне со своей порцией зеленоватого пойла. – И на это пошли наши полсотни с носа?

– С меня взяли семьдесят.

– Может, для ассистентов особая льгота, – попытался он оправдать проворных умыслом организаторов вечера, а потом спросил: – А каков результат экзамена у Сверчка?

– Получила четверку. Я даже не успела вас поблагодарить за вмешательство, – прошептала я.

– Не стоит. Ты была тогда такая потерянная, что я просто не мог поступить иначе. Да и сейчас ты тоже выглядишь потерянной.

– Потому что так оно и есть.

– В молодости мы все чувствуем себя потерянными, но это проходит, – утешил он меня, а потом протянул руку и представился: – Меня зовут Даниэль.

Почти середина декабря

Я бегала по городу, присматривая подарки под елку. Лучше купить их заранее. А то потом время так несется, что не успеешь оглянуться, и ты просыпаешься, а это оказывается утро Сочельника. Начинаешь паковать подарки, и вдруг видишь, что кроме всякой дешевой мелочевки ничего и нет. Поэтому в этом году я решила купить подарки заблаговременно. И вот я кружила по площади Рынок и вдруг вдали увидела Даниэля. Он стоял в задумчивости около фонтана и крошил бледноватый бублик голубям. Подойти к нему? А если получится, что я навязываюсь? Может быть, он кого-нибудь ждет. Ладно, я только поздороваюсь и сразу пойду.

– Привет! Помнишь меня?

– Разумеется. Потерянная студентка на вечере. – И он, улыбнувшись, бросил голубям очередной кусок бублика.

– Действительно запомнил, – обрадовалась я. Ведь он же ежедневно встречает десятки интересных женщин – студенток, учениц.

– Иногда получается так, что запоминаешь что-то на всю жизнь. Даже не знаю, почему так происходит…

– Нужно спросить какого-нибудь психолога, – посоветовала я. – Они должны многое знать о процессах запоминания.

– Нет, я-то совсем о другом. – Он отряхнул руки от крошек. – Видишь ли, ежедневно каждый из нас переживает несколько минут, которые важнее остальных. Какой-нибудь обрывок разговора, зрительный образ. К примеру, маленький ребенок что-то скажет или взрослый спросит, который час. И мы до конца жизни помним это. Почему именно это, а не то, что произошло секунду спустя… Почему так бывает?

Я молчала, пораженная глубиной его вопроса. Мы стояли без слов, глядя, как топчутся голуби в поисках последних крошек.

– Я люблю смотреть на птиц, – сказал Даниэль. – Благодаря им я сознаю, что существует лучшая, стократ более простая жизнь.

Теперь я тоже должна оказаться на высоте и сказать что-нибудь умное. Что-то, что добавит этой минуте глубинности.

– А я люблю зиму. Зимой так бело и тихо, особенно по ночам. – Господи, ну и банальность я ляпнула!

– А я предпочитаю дождь, – признался он. – Он дает мне ощущение защищенности. Для меня он является чем-то успокаивающим.

И опять неловкая тишина. Почему я ничего не говорю?! Внезапно Даниэль начал быстро-быстро моргать.

– Что с тобой? – встревожилась я.

– Когда-то я научился: если хочешь запомнить какой-нибудь образ, лучше всего на несколько секунд зажмурить глаза, а потом начать быстро моргать. А я очень хочу запомнить тебя в этой серой курточке и с большой сумкой. Хочу запомнить тебя надолго-надолго…

* * *

– Ну и мне нужно кому-то рассказать, так что уж извини.

– Вишня, можешь мне не объяснять, – сказал Ирек, пребывающий, как обычно, на четвереньках и, как обычно, под столом. – Я знаю, человек должен выговориться, а иначе он лопнет от переизбытка тайн.

– Но может, тебе скучно слушать.

– Нет, слушать я люблю, – уверил меня он, – иначе я не знаю, что со мной было бы. Ты даже не представляешь, сколько историй я выслушал от своей истерички-мамочки, вечно влюбляющейся не в тех мужиков. Хорошо, что теперь рядом с ней профессионал, так что он заменил меня. А сестра до сих пор любит вывернуться передо мной наизнанку. Даже бабушка иногда жалуется, но главным образом на то, что вещи играют с нею в прятки. Так что рассказом больше, рассказом меньше, для меня это не имеет значения.

– Вот и хорошо, потому что мне вправду полегчало.

– Это единственное, что ты чувствуешь? – каким-то деловым тоном осведомился он.

– Да нет. Я по-прежнему несколько ошеломлена Даниэлем.

– Можно сказать, он эффективно тебя оглушил. Что тут говорить, специалист.

– Да никто меня не оглушал, – возмутилась я. – Просто я не встречала еще такого мужчины.

– Какого? – не отставал Ирек.

– Такого, который нравился бы мне больше, чем папа. К сожалению.

– Почему «к сожалению»?

– Потому что мне как-то непривычно, что чужой человек кажется мне бо́льшим авторитетом, чем папа.

– Мне бы твои проблемы, – хмыкнул Ирек. – Мой старик перестал быть для меня авторитетом больше двадцати лет назад, когда он смылся из дому. А когда снова появился, то еще больше потерял в моих глазах.

– Но мой-то не смывался. Он активно участвовал в процессе моего воспитания. Он дал мне много ценных знаний. Например, научил стенографии и основам греческого… А я его так отблагодарила. Мало того что обманываю его насчет того, где я учусь, так еще восхищаюсь каким-то ассистентом.

– Ты что, влюбилась? – спросил Ирек. Напрямую, как это он умеет.

* * *

Влюбилась… А что это, собственно, означает? Думать о ком-то? Я не думаю, потому что мои мысли полностью заняты тем, как сказать папе и маме, что я перевелась. Восхищаться красотой? Правда, Даниэль выглядит так, как, по мнению моего папы, должен выглядеть жених его дочери, но мой ли это тип? Является ли высокий худощавый шатен с интеллигентным – благодаря очкам в тонкой металлической оправе – взглядом эстетической вершиной моих ожиданий? Мечтать о встрече? Честно сказать, я таких встреч скорее уж боюсь, чем мечтаю о них. Потому что Даниэль, естественно, выскажет глубокую мысль, а я сразу начну заикаться или ляпну какую-нибудь глупость на уровне начальной школы. Так что даже и не знаю.

Вторая половина декабря

Травка по-прежнему ведет подготовку к завоеванию Марии. А Мария призналась нам, что судьба привела на ее дорогу настоящего мужчину. Мужчину, который придаст ее существованию смысл и поможет обрести забытый вкус жизни.

– Я так чувствую, – уверяла нас она, намазывая на ноги депилирующую смесь «Адская смола».

– А мы чувствуем только едкий запах аммиака, – прошептала Вика, закрываясь с головой одеялом.

– И когда же случилось это чудное событие? – поинтересовалась Милена.

– Вчера в двадцать ноль пять в клубе-кафе «Пивовар».

В двадцать ноль пять в клубе-кафе «Пивовар»

Марии надоела атмосфера «Богемы», и она решила сменить окружение. Она полюбовалась несколькими витринами с художественной бижутерией, а потом совершенно неожиданно для себя спустилась в подвальчик клуба-кафе «Пивовар», влекомая удивительным предчувствием и волной аромата новейших духов от «Хьюго Босса». Она села в сторонке, слегка оторопевшая от количества народа, а паче от совершенных копий Бритни Спирс. Сидела она там в одиночестве, посасывая теплое пиво с соком (гадость жуткая, но очень помогает от робости), и тут вдруг к ней подошел Он. Единственный. Неповторимый. Половинка. Гуру.

– У тебя, детка, так горят глаза, что я должен подсесть к тебе, – сообщил он, придвигая стул. – Как твое имя и что ты так напряженно ищешь?

– Мария, – пролепетала она, надеясь, что он не слышит, как колотится ее сердце. Оно стучало на весь клуб-кафе «Пивовар». – А ищу я…

– …глубину, истину и что-то, от чего жизнь обретет смысл, – докончил он за нее. – Все это можно прочесть по твоему лицу. – Он провел пальцем по ее шее. – И я могу это дать тебе, Мария. Только тебе нужно будет делать то, что я говорю.

– Хорошо, – прошептала Мария. Она принадлежала ему телом, душой и художественной бижутерией из меди. Как она могла прожить без него столько лет? Ходить по земле? Дышать?

– Прежде всего… – гуру почесал лоб, отыскивая в закоулках нейронов соответствующие подсказки, – ты должна вернуться к естественной наивности. Я терпеть не могу сверхрафинированных, переинтеллектуализированных идиоток. Ты должна стать наивной и пустой. Пустой, как оловянный сосуд, который я наполню истинным знанием.

«Наполни, прошу тебя, наполни», – мысленно умоляла Мария.

– Бездумность. Логика на нуле. Ты должна руководствоваться животным инстинктом. Полностью довериться мне. Только тогда я высвобожу твой потенциал. Покорись скрытым эмоциям, пробуди таящегося в тебе ребенка. Ребенку нравится китч, цирк, луна-парк. Ты должна быть при мне по первому сигналу. Чуть только я щелкну пальцами. Вот так, – продемонстрировал он.

– Хорошо, – повторила Мария, закрыв глаза. Она увидела кружащиеся цветные спирали, дождь золотых искр, услышала цирковую музыку. Она была счастлива. – Как мне тебя называть?

– Гуру. Просто гуру.

* * *

– Говорю вам, это необыкновенный человек. Он мог бы жить во дворце, а выбрал скромную комнату в «ИКЕА».

– Где? – одновременно воскликнули мы. Я из коридора, где ставила обогреватель на максимум, а Виктория и Милена из-под одеяла и двух спальных мешков, которые они одолжили у Травки.

– В «ИКЕА». Это подарок от директора фирмы.

– За что? – удивилась Вика.

– За то, что гуру помог найти ему смысл жизни. Директор был на самом краю, уже хотел повеситься в отделе игрушек. К счастью, встретил его, гуру. Они пару раз поговорили за пивом. А потом директор вдруг почувствовал, что хочет жить. И, безумно счастливый, спросил, чем он мог бы отблагодарить. Гуру попросил всего лишь комнату.

– В собственность? – заинтересовалась Виктория.

– Что ты! Да он такой человек… он презирает собственность. Просто он там ночует. Приходит ночью, выбирает какую-нибудь кровать и засыпает. А утром, еще до появления первых покупателей, исчезает.

– Восхитительная жизнь, – ироническим тоном заметила Миленка.

– Гуру не выносит стабильности и не хочет привязываться к вещам.

– Увы, боюсь, что к людям тоже.

– А почему «увы»? У меня нет синдрома женщины-магнита. Мне вовсе не нравится, когда мужчина липнет ко мне.

– Тогда чего ты хочешь от гуру?

– Ничего. Я хочу дать ему подлинное счастье.

– Звучит интригующе, – усмехнулась Миленка. – Подлинное счастье на диване «Фресвик» всего за тысячу триста злотых.

Праздники

Отмечали мы их, как всегда, вместе с бабушкой, тщеславным папиным братом, его привлекательной и покорной женой, а также с их гениальным восьмилетним сыном. Началось все совершенно обычно. Дядя по привычке отметил, что я не прибавила в росте. Тетя осведомилась, появился ли уже у меня жених. Юный гений буркнул «привет», после чего неподвижно сидел, вперив взгляд в собственные колени. Зато бабушка, как всегда, ахала и охала, что я опять похудела на десять кило.

– Вы должны сходить с Виславочкой к врачу, – порекомендовала она папе. – Сейчас девушки все время болеют. Я по телевизору видела. Сперва ничего не едят, а потом умирают. Это очень страшная болезнь, аморокс называется. На одном канале ее постоянно показывают, чтобы людей предостеречь. По красному ковру ходят скелеты в лохмотьях, ноги у них дергаются, будто плохо прикреплены, а зрители глядят и ужасаются.

– Да, мама, обязательно сходим, – пообещал папа, кроша пальцами облатку. – Ну, всем всего самого лучшего. Здоровья.

– Вот-вот, здоровья, – удрученным голосом повторила бабушка. – Аморокс этот, невидимый, кружит в воздухе. Он каждого может атаковать, даже молодых мужчин, как ты и Павелек. По телевизору предупреждают.

Дядя заглушил бабушку, сделав громче музыку с уцененного диска, прилагавшегося к какому-то женскому журналу. Мы вернулись к пожеланиям. Тем же самым, что и год назад: здоровья, счастья, успехов (с упором на «научных»). Стол, как обычно, ломился от традиционных яств, трудолюбиво сотворенных тетей, а в углу торчала жуткая елка, увешанная тайваньскими игрушками.

– Внушительная елочка, – заметила мама, оглядывая комнату в перерыве между грибным супом и следующим блюдом из традиционных двенадцати.

– Сам украшал, – сообщил дядя. – А гирлянду привезли из самого Берлина. А у вас есть гирлянда?

– Да, из России, – как и каждый год, ответила мама, кладя себе на тарелку кусок карпа. – Загорается, когда захочет. Славянская душа.

– А елка, наверно, старая?

– Да, ей уже больше десяти лет, – как всегда, ответила мама. – А может, и все двадцать.

– А в нашей больше трех метров, – похвастался дядя.

– Вкусная рыба, – после почти минутного молчания произнесла мама. – Ты готовил, Мариан?

– Нет, я, – ответила Клаудиа, дядина жена. – Мариан действительно прекрасно готовит, как все мужчины. Но мы оба придерживаемся мнения, что ему не нужно слишком часто заниматься кухонными делами, потому что он может выгореть.

– Может, пригореть? – проявила себя бабушка, до этого укрывавшаяся за большущей супницей с рождественским борщом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Я не счастлив,
Но чувствую радость —
Есть у меня в кармане сладость.
Болтаюсь без толку,
Но не беда —
Скоро решится моя судьба,
Решится судьба,
Решится судьба…

«Гориллаз» (пер. А. Шульгат).

Вернуться

2

Хейнал – полуденный сигнал, исполняемый трубачом с колокольни костела Святой Девы Марии (Мариацкого). (Здесь и далее – примеч. пер.)

Вернуться

3

Задушки – день поминовения усопших (1 ноября).

Вернуться

4

Вислава Шимборская (р. 1923 г.) – польская поэтесса, лауреат Нобелевской премии за 1996 год.

Вернуться

5

Казимеж – исторический район Кракова, где с XVI века до Второй мировой войны жили евреи.

Вернуться

6

Анджейки – народный обряд с гаданием накануне Дня святого Анджея (Андрея), 10 декабря.

Вернуться

7

Стодневка – школьный праздник, устраиваемый за сто дней до вручения аттестатов зрелости.

Вернуться