Александр Титов
Маяк

Глава 1

Как-то вечером, проверяя почтовый ящик, я неожиданно обнаружил письмо. Принял его за очередную рекламу и хотел уже выкинуть, но вовремя заметил, что адресантом значился Виктор Бурин, мой дядюшка. Бывший в стародавние времена знаменитым писателем, но стремительно растерявший популярность и превратившийся в отшельника с глубоким творческим кризисом.

Ещё когда его книги расходились как горячие пирожки, дядя прикупил особняк близ озера Кошта. Уютное местечко вдалеке от больших городов, где природа и неспешная сельская жизнь могли отвлечь от переживаний за будущее страны. Осев там, дядя Витя распрощался с остальным миром и лишь с близкими поддерживал переписку по почте.

Я долго разглядывал конверт, не решаясь его вскрыть, пока не сунул в карман, отложив дело на потом. Думалось, внутри непременно лежит что-то такое, что наложит на меня лишние обязательства. Да и сама идея отправить письмо казалась вычурной и давно устаревшей. Впрочем, дядя и жил прошлым, изо всех сил не желая принимать современность.

Я поднялся к себе в маленькую однушку с видом на коричневый высотный дом. Скинул верхнюю одежду и, не включая свет, устроился на кухне с чашкой растворимого кофе. В тусклых отсветах фонарей, с трудом добиравшихся до моего четвёртого этажа, я мог расслабиться и пустить мысли на волю.

Ещё один день прошёл. Однообразный, до краёв наполненный рутиной и серый настолько, что тяжёлые свинцовые тучи октябрьского неба могли показаться пёстрым ковром турецкого султана. Могли… но не казались. То и дело разрождаясь моросью, они навевали лишь тоску и уверяли, что завтра всё повторится вновь.

Осенняя хандра была моей старой спутницей. Каждый год она набрасывалась на меня, загоняла в плен антидепрессантов и долгих тоскливых вечеров. Сколько я ни ходил к психологам, так и не получил ответ, откуда она берётся. Вроде и работа неплохая, и машину недавно купил, и девушка есть, которая не скандалит по пустякам, а всё равно что-то не так. Тоска в груди будила настойчивое ощущение, будто что-то в моей жизни неправильно. Но что именно? Ответ вечно маячил на границе понимания, но так и оставался неуловимым.

Скоротечные сумерки быстро сменились тёмно-жёлтой столичной ночью. Взамен шелеста автомобилей на улице пробуждались голоса телеэфиров за стенами. Моё уединение нарушилось, поток пустых размышлений прервался. Я вспомнил про конверт, который ждал своей минуты в кармане куртки и вновь задумался, стоит ли его вообще открывать? Не проще ли сделать вид, будто никакого письма в помине не было?

Я не любил дядю. Он всегда был взбалмошным и самовлюблённым эгоистом, мнил себя едва ли не совестью нации. В любом важном разговоре мог запросто уйти в мир своих фантазий и наплевать на то, что перед ним раскрывается человеческая душа. Сколько раз я наступал на эти грабли? Сколько раз с горечью понимал, что мои откровения остались неуслышанными? И вечным оправданием оставалась погоня за идеальным сюжетом. Дядя плодил идеи с поразительной скоростью, но так за тридцать лет ничего не дописал.

И вот ведь какая штука эти противоречия. Ровно так же я дядю и любил. После гибели родителей, он остался единственным моим родственником и до восемнадцати лет каждый год я проводил каникулы в его имении. Посёлок Ветреный Утёс и озеро Кошта стали синонимом детства и юности. Первая любовь, первая драка, первая дружба… всё, совершенно всё произошло именно там, под не самым чутким надзором дяди. А в те минуты, когда он ещё оставался среди нас, смертных, мы обсуждали все новости с откровенностью, на которую иной психолог не решится. Потом я стал приезжать всё реже, а в последние несколько лет и вовсе его забросил. Разве что смс на праздник отправлял, да и то не часто.

Мне вдруг стало стыдно за упрёки дяди в эгоизме – сам то не лучше. Я открыл конверт, достал лист бумаги с неровными строчками и, с трудом разбирая почерк слабовидящего человека, начал читать:

«Здравствуй, дорогой Алёша.

Пишу тебе с тяжёлым сердцем. Старый я стал, Алёшенька, и это совсем не радует. Здоровье медленно, но уверенно подводит, а вечера в одиночестве становятся невыносимыми. Ломит суставы, давление скачет, да и голова иной раз так кружится, что ни встать, ни сесть мочи нет.

Порой даже тени играют со мной в жестокие игры. Они, будто живые, гуляют по дому и прячутся, чуть только посмотришь в их сторону. Знаю, что нет их, но всё равно не по себе бывает, когда среди ночи мимо кровати что-то промелькнёт.

А тут я и вовсе чуть от страха не околел. За ужином вдруг голос слышу. Он ко мне, как к старому другу обращается, и всё зовёт куда-то, манит. Я уж едва сдержался, чтобы не пойти к нему.

Одним словом, Алёшенька, чувствую, осень будет страшная и мне её не пережить. Старость возьмёт своё, прежде чем успеет снег покрыть землю.

Понимаю, ты молод и как все молодые люди с трудом находишь свободную минуту, но мне печально будет покидать этот мир, не увидев тебя напоследок. Помню, как ещё совсем маленьким ты прятался в траве, и слышался над полем только звонкий заливистый смех. Помню и юношей, который во все глаза рассматривал местных девчат и вечно, вопреки запретам, убегал ночами на свидания под луной. Помню, когда ты возмужал и вернулся из армии. Вот было время! Столько сил, столько планов, с какими горящими глазами ты рассказывал, что пойдёшь по моим стопам. И только смутно я знаю, чем ты теперь живёшь и чем дышишь. Уж слишком коротко и редко ты пишешь. Но не подумай, что я виню тебя за это, я лишь хочу умереть с твёрдым пониманием, что всё у тебя в жизни сложилось как надо.

Приезжай, Алёшенька, хоть бы и на пару деньков. Мы бы и о жизни поговорили, и отца бы твоего вспомнили. Хорошим он был человеком, да и сына какого воспитал. Как он гордился каждым твоим достижением, с каким удовольствием об успехах рассказывал. Ты для него всё равно, что свет в оконце был, а мы так его и не помянули.

Надеюсь, что слова мои приведут тебя ко мне в гости. А я буду ждать, пока смогу ещё об этом помнить.

С любовью, твой дядя, Виктор Бурин»

Дядя уже несколько лет как отметил восьмидесятилетний юбилей и вряд ли мог похвастаться хорошим здоровьем, но письмо всё равно показалось мне до невозможности притворным. От всего этого пафоса и слезливых оборотов оставалось гнилое послевкусие. Может, я слишком зачерствел, но первым делом, закончив читать, я смял листок и бросил его в мусорное ведро. Если дядя хотел позвать меня в гости, то мог бы так не усердствовать. Иначе в каждом слове чувствовался укор за то, что племянник из меня никудышный.

Я посидел немного, успокоился и смягчился. А вдруг это правда, и дядя писал как мог? Может, у него в голове что-нибудь переклинило, окончательно запутав старика в дебрях фантазий, но суть он передал верно?

Можно было взять отгул на работе и отправиться в путь хоть завтра. Но стоило ли? Ветреный Утёс далеко, да и встретиться придётся с теми, о ком я успешно забыл. С призраками прошлого, на которое в моей жизни не осталось больше места.

Решиться было сложно. Кого винить, если что-нибудь пойдёт не так? В очередной раз ругать себя, что на месте не сиделось? Ну уж нет. Есть человек, который запросто даст мне совет, даже если я не буду просить. Марина.

Глава 2

Октябрьский ленивый дождь барабанил по окнам, теребил осенний пожар на деревьях и глянцевые от влаги тротуары, собирался лужами под колёсами автомобилей и небрежно стекал с цветастых зонтов прохожих. Дождь был везде и всюду, проникал под одежду и сквозь прохудившиеся крыши, и уже так надоел, что на него перестали обращать внимание абсолютно все. Но он всё шёл и шёл, не зная покоя.

Я сидел в маленьком кафе, приютившимся на углу Вознесенской и Пролетарской улиц. Местечко, которое давно стало не только постоянным местом наших с Мариной встреч, но и отсчётной точкой десятков историй. И тех, что будут рассказаны во всех подробностях, и тех, что навеки останутся известны лишь тем, кто в них побывал. Здесь в любое время можно было найти свободный столик, а музыка играла настолько тихо, что интересного разговора никогда бы не прервала.

Из семи столиков сегодня были заняты только три, да и те в глубине зала. Ещё один человек сидел у барной стойки, но он уже так надрался, что в скором времени должен был покинуть наше молчаливое общество. И только я оставался возле окна. Сидел, в сотый раз перечитывая письмо от дяди и всё нетерпеливее дожидался встречи.

Марина задерживалась. Среди прохожих, прячущих головы от дождя, она вот-вот должна была появиться. Я отрывался от письма и смотрел на улицу. Вглядывался в лица, безуспешно искал её. Потом проверял, нет ли новых сообщений на телефоне, но и там ничего нового не находил.

Наконец она появилась. Разбудила сонный покой кафе звонком дверного колокольчика, охрипшего от радости. Я поднял глаза, увидел, как она входит, и всё вокруг вдруг преобразилось, расцвело, заиграло красками. Её влажные волосы шоколадного цвета спускались из-под капюшона, а лёгкая кожаная куртка и обтягивающие джинсы казались излишне откровенными. Без всякой скромности, подчеркивали все козыри и скрывали недостатки. Впрочем, недостатков у Марины не было вовсе. Уверенная в себе, с горделивой осанкой и надменным равнодушием на фарфорово-белом лице. Не знаю, как у Марины это получилось, но даже спустя два года отношений я всё равно не мог смотреть на неё спокойно. Я видел в ней недостижимую высоту, которую взял случайно и мог потерять в любой момент. Наверное, поэтому каждый раз я ждал, что первыми её словами будут: «Извини, нам надо сделать перерыв».

Марина сбросила капюшон, поставила зонт в стойку и осмотрелась. Провела внимательным взглядом по залу и, когда встретилась глазами с пьяницей у барной стойки, недовольно поморщилась. Слишком сально тот на неё уставился, да ещё пальцем поманил, будто она девочка лёгкого поведения. Зато, увидев меня, Марина широко улыбнулась, помахала рукой и подошла невесомой походкой.

– Ну и погодка, – сказала она, усаживаясь напротив. – Такое ощущение, что кто-то наверху решил нас непременно затопить.

Подошёл официант, и Марина заказала два кофе. Себе – капучино, мне – двойной эспрессо. Как всегда.

– Погода как погода, – пожал яя плечами. – Не помню ни одну осень, чтобы было сухо.

– Ну, или как-то так. Что читаешь? – кивнула она на потрёпанный лист в моих руках.

– Дядя Витя написал. Говорит, болеет сильно, даже помирать собрался.

– Это плохо. Старость – не радость, как говорится. А может, ему к тебе переехать? Одному в таком возрасте, знаешь ли, совсем тяжело. Да ещё в глухой деревне… Это даже звучит стрёмно.

– Он вроде об этом не просил, – неуверенно сказал я.

Такая мысль мне в голову не приходила, но теперь очень не хотелось, чтобы Марина настаивала.

А она всё-таки продолжала:

– И не попросит. Старики вообще народ упрямый. Будут до последнего говорить, что сами о себе позаботятся и всех ещё переживут. У одной моей подруги так бабушка упиралась, пока среди недели её инсульт расшиб…

– Марин, пожалуйста, – меня передёрнуло от того, что она могла сказать дальше. – Давай вот без этого. Я и так себя скотиной чувствую из-за того, что не ездил к нему ни разу за десять лет.

– Так съезди сейчас, в чём проблема? Дела подождут, а дядя один.

– Он, знаешь ли, не самый приятный человек.

– И что? Я на тебя посмотрю, когда девятый десяток разменяешь. Тоже будешь ходить и брюзжать, что молодёжь распустилась и в твоё время такого разврата не было.

– Не буду я такого говорить, – отвернулся я чтобы скрыть улыбку.

– Ой, да брось. Ты и сейчас уже постоянно бубнишь по поводу и без.

– Знаешь, правда, не очень хочется выслушивать истории, как все его любили, а потом несправедливо забыли. Это же у него любимая тема. Особенно история о том, что в каком-то письме сорока двух в начале девяностых подделали его подпись.

– Это в поддержку Ельцина, что ли? Да пусть рассказывает, – Марина коснулась моей руки. – Ты делай вид, что слушаешь, а сам всё мимо ушей пропускай. Как, собственно, всегда и делаешь.

– Легко сказать. Он как только заметит, что я его не слушаю, так начнёт бубнить ещё сильнее. Вообще тогда не отвяжется. Подожди, а может, ты со мной поедешь? – пришла вдруг мне новая идея, и сразу так понравилась, что я не мог её не предложить. – Там природа замечательная, деревня уютная. Сеновалы мягкие…

– Это ж с кем ты там сеновалы проверял? – спросила она, сверкнув серыми глазами, и спрятала улыбку в чашке кофе.

– Ни с кем. Просто догадываюсь, – слукавил я. – А вот с тобой мы это и проверим.

Марина задумчиво посмотрела на меня, водя пальцем по краю чашки, и ответила:

– Нет, не смогу.

– Кто бы сомневался.

– Ну, правда. У меня завал на работе. Даже сейчас с тобой тут сижу, и понимаю, что потом мне это аукнется.

То, что у Марины каждая минута расписана, я слышал постоянно. Юридический представитель, высококвалифицированный специалист. Когда-то ей пришлось ради работы забросить любимый спорт, а что взамен? Нет времени даже на природу выехать.

– Я подожду, – предложил я.

– Чего? Когда твой дядя помрёт?

С тяжёлым вздохом пришлось согласиться. Если всё действительно так плохо, то каждый день был на вес золота.

– Ладно, – решился я наконец. – На этих выходных поеду к нему и посмотрю, как там дела.

– Оставь мне адрес. Вдруг получится на денёк вырваться.

– Посёлок Ветреный Утёс… – начал было я, но быстро по взгляду Марины понял, что лучше записать.

Я достал ручку и взял салфетку. Принялся выводить аккуратные буквы, что оказалось непростым делом. Салфетка норовила порваться от малейшего резкого движения, но я почти справился, когда вдруг стол пошатнулся.

– Я глубоко извиняюсь, мадам, – пережёвывая слова произнёс мужчина, что всё это время напивался у барной стойки. Я не заметил, когда он подошёл, но теперь он стоял, покачиваясь, у нашего стола и нахально, не скрывая похоти, рассматривал Марину. – Разрешите поинтересоваться, вашей матушке зять не нужен?

Марина окинула его презрительным взглядом и посмотрела на меня с немым вопросом, буду ли я что-нибудь с этим делать. Вот только мне связываться с пьяницами не хотелось совершенно. Это всегда могло закончиться не в мою пользу, а лишний раз кулаками махать я не любил. Но ситуация поставила в тупик, и другого выхода не было.

– Идите, пожалуйста, своей дорогой, – попросил я, обрекая себя слушать поток оскорблений.

Так и оказалось. Произнеся сквозь зубы «А тебя никто не спрашивал», пьянчуга перешёл на сплошной мат. Говорил громко, взахлёб, теряя мысль на середине фразы и не всегда успевая за языком. Все посетители смотрели исключительно на него, а официант и бармен как будто даже ставки делали, кто кому наподдаст.

И только Марина смотрела на меня с усмешкой, приподняв бровь. Издевалась. Знала, как сложно в такие моменты побороть неуверенность, и специально ничем не помогала.

Пьяница не собирался останавливаться. Его несло. Он то и дело тыкал меня пальцем в грудь, и наконец это надоело. Я сделал усилие над собой, встал и сжал кулаки. Решил так: если я скажу ему максимально доходчиво, чтобы валил в дальние дали, и он не поймёт, тогда будь что будет. В конце концов, он один и едва на ногах держится.

– Слушай, ты…

Но слушать он не стал. Наотмашь врезал мне по лицу, и вместе мы повалились на пол, разбрасывая в стороны столы и стулья. Пьяница тяжело сопел и работал кулаками, пытаясь попасть мне по рёбрам. А я изо всех сил старался увернуться от ударов.

Подбежали официант и бармен, схватили пьяницу под руки и вытолкали из кафе, попутно извиняясь за причинённые неудобства.

Сжалилась и Марина. Официант принёс лёд, завёрнутый в тряпичную салфетку, и Марина приложила его к моей щеке. Драчун хоть и в стельку был пьян, а всё же так заехал, что до сих пор перед глазами комната покачивалась.

– Ты мой защитник, – хвалила меня Марина совсем как ребёнка, но в голосе слышалась насмешка.

Или это я стыдился, что не смог одолеть забулдыгу?

– Я его даже не ударил ни разу, – грустно произнёс я.

– Ну и что? Ты же попытался его уговорить. Это лучше, чем просто кулаками махать.

– Таких идиотов надо наказывать, иначе они ничего не поймут.

– Да они всё равно ничего не поймут, а ты в дураках окажешься.

– Я бы ему всё равно морду набил, просто не успел. Официант этот всё испортил.

– Конечно, я в тебе нисколько не сомневаюсь, – кивнула Марина, и я не заметил в ней фальши.

Глава 3

Уже вечером эта история обрела новые очертания, преобразилась. Я дрался не с пьяницей, еле стоящим на ногах, а с двумя крепкими братками. Они нагло и сколько приставали к Марине, а вступился за неë, как настоящий мачо: без лишних слов встал и врезал по морде. И все, кто был в кафе, смотрели на меня с трепетом. Именно такой вариант стал моей правдой.

Пока собирал вещи и гадал, что ещё положить, позвонил старому приятелю Косте. Несколько лет назад он переехал из Москвы. С тех пор мы редко общались, и то лишь по телефону. Пытались поддерживать дружбу и делились новостями, хотя смысла в этом с каждым годом я видел всё меньше. Впрочем, такое общение позволяло дать волю фантазии и рассказывать всё, что происходило в моей жизни, именно так, как мне больше нравилось.

Костя никогда не сомневался в моих словах и верил всему, что бы я не придумывал. Во всяком случае, ни разу даже не намекнул, что я кривлю душой.

– И я, короче говоря, первого уложил одним ударом, – вещал я про события в кафе, засовывая в рюкзак стопку нижнего белья.

– Силён, – прогудел Костя густым баритоном. – А второй?

– А что второй? Пришлось с ним повозиться. Он в меня стулом хотел кинуть, но в итоге окно разбил. Короче, дятел. Сила есть, ума не надо, – пояснил я, словно это было настолько очевидно.

– Пьяный, что ли, был? – предположил Костя.

Иногда его догадки были куда точнее, чем он думал. Но меня несло, история уже сложилась в голове и имела приятный финал, а признавать противника слабым я не собирался.

– Ага, щас. Это я поддал хорошенько. Ни много, ни мало, пол-литра беленькой в желудке плескалось.

– Жесть. Боюсь представить, что бы ты на трезвую голову с ними сделал.

– Да в общем-то я и был почти трезвый. Ты же знаешь, как мне опьянеть сложно.

– Это да. А Марина как? Ей-то не влетело, надеюсь?

– Не, она в слёзы-сопли, само собой, но цела и невредима. Ревела полчаса, еле успокоил. Зато потом прямо в машине мне минетик отстрочила.

– Круто, блин. Хорошая у тебя девчонка, мне б такую.

– Не, брат, таких больше нет, это исключение, – блаженно протянул я, а про себя подумал, что неплохо бы было этот самый минет от неё хоть раз получить.

– Точно. Жаль, мы с ней так и не познакомились. Может, кстати, в гости как-нибудь заедешь?

– Может быть, когда-нибудь. Я ж как крот в этих контрактах зарылся, время на кафе-то с трудом нахожу, – снова приврал я. – И себя надо обеспечить, и Маринке на подарки наскрести.

Когда-то всё действительно было так. Я осваивал копирайтинг и наивно полагал, что с каждым написанным текстом моя жизнь будет только лучше. Не спал ночами, сутки напролёт проводил перед монитором, и энергетиками превращал себя в олицетворение зомби с серой кожей и красными глазами. Но запал постепенно сошёл на нет, когда заработок перестал сильно зависеть от количества. Потому когда один знакомый предложил хлебное место, где не требовалось выжимать из себя все соки, я согласился без раздумий. Да и деньги маячили неплохие.

Вот только рассказывать об этом я не торопился. Мне нравилось, что моим трудолюбием восхищаются. Это отлично повышало самооценку, особенно когда всякие мерзавцы роняли её ниже плинтуса.

– Да, помню. Я тебе сто раз говорил, что всех денег не заработать. Лучше бы о здоровье подумал, – напомнил Костя, подтверждая в очередной раз, как это приятно.

– Потом подумаю, когда времени будет побольше. Его ведь как денег, брат, вечно не хватает.

Я с трудом затолкал в рюкзак ещё одну пару штанов и закрыл молнию. Оставалось только зубную щётку закинуть.

Я вполуха слушал, что Костя рассказывает о своей жизни. Прохаживался по квартире, вспоминая, ничего ли не забыл. И вдруг на кухне что-то громыхнуло, словно шкаф с посудой обвалился. Я ринулся проверять, что произошло, но увидел лишь тот лëгкий беспорядок, что царил там всегда.

Не успел я удивиться, как загремело в комнате. Это уже напрягло до предела. На соседей не похоже, на уличный шум – тем более. И, конечно, когда я пришëл посмотреть, в чëм дело, всë было в полном порядке.

Я сел, потëр виски. Может, всë из-за удара? Сотрясение какое-нибудь, или ещё что?

– Ты правда думаешь, что они тебе верят? – раздался голос в трубке, что я по-прежнему держал возле уха. Он принадлежал не Косте, звучал гораздо громче его монотонного бормотания.

– Что за хрень? – воскликнул я и отбросил телефон.

Уставился на него, ожидая чего-то. Взрыва? Молний? Короткого замыкания? Чего угодно! В тот момент, когда страх подступил к горлу, я слабо соображал, что случилось. Но сердце быстро успокоилось, а в висках заныло. Просто какое-то наваждение, вот и всё. Утомился за день, да ещё эта драка. Вот и мерещится всякая чепуха.

Я поднял телефон и вновь приложил к уху.

– Алло, ты меня слышишь? Эй? – настойчиво пытался докричаться до меня Костя.

– Да, извини, я просто трубу уронил.

– Ага, ну ладно, бывает. Что ты последнее слышал?

– Ты про работу рассказывал, – рассеяно проговорил я, даже примерно не помня, на каком моменте отвлëкся.

– Это ж когда было? Я уже полчаса, как говорю, что скоро женюсь.

Я не мог сконцентрироваться на словах Кости. Они ускользали далёким эхом, а в голове творился хаос.

– Кость, я тебя поздравляю и все дела, но давай об этом в другой раз поговорим. Голова жутко болит, – предложил я, когда понял, что меня подташнивает от его голоса.

Костя, конечно, сильно огорчился, что я не разделил его восторга, но мне было не до того.

Положив трубку, я отправился в ванную умыться. Холодная вода могла привести в чувства и окончательно прогнать наваждение. Вот только свет я не включил. Слишком яркая лампа могла подстегнуть и без того неслабую головную боль. А тусклого света из коридора вполне должно было хватить, чтобы всё разглядеть.

Я встал перед раковиной, посмотрелся в зеркало. На своë бледное лицо с испуганными глазами. Заметил припухлость на щеке, оставшуюся после удара. Фингала не будет, и на том спасибо. Но как же жалко я сейчас выглядел.

Включил воду и наклонился к струе, чтобы умыться. Прохлада коснулась кожи, и дрожь пробежала по спине, будто всё это время, сам того не замечая, я был напряжён, как струна, и теперь весь завибрировал.

Распрямился… и застыл в ужасе. В отражении я увидел за собой тень. Сгусток темноты, заполнивший самый тëмный угол ванной комнаты. Он пульсировал, то сжимаясь, то расширяясь, менял форму. Но хуже всего было то, что от него ко мне тянулись подвижные, змееподобные отростки.

«Лжец. Лжец. Лжец», – пульсировало в ушах.

И я не знал, что с этим делать. Ледяная волна пронеслась по спине и покрыла мурашками кожу. Я зажмурился и изо всех сил молил Бога, чтобы всё это оказалось лишь галюцинацией.

А когда открыл глаза вновь, ванная в отражении обрела привычный вид. Обычная темнота в углу, тусклый полумрак у двери и тëмные силуэты душевой кабины, стиральной машины, полок.

Я поспешил уйти и плотно закрыл за собой дверь. Тревога заставляла сердце учащëнно биться. Никогда раньше я не видел галлюцинаций, так что первое знакомство мне совсем не понравилось. И очень хотелось, чтобы оно стало последним.

Глава 4

Ночью я долго не мог уснуть. Беспокойно ворочался, тщетно пытаясь забыть про странное видение, и перебирал по кругу сотни причин его появления. Боялся, что это симптом какой-то страшной болезни, и если поначалу выбор метался между банальным стрессом и сотрясением мозга, то уже к двум часам после полуночи я пришёл к выводу, что всё дело в шизофрении. Буквально чувствовал, как стремительно истачивает моё сознание червь паранойи, как тот подобно трутню вгрызается в основы здравого рассудка, и уже совсем скоро безумие захлестнёт меня с головой.

К трём часам я так утомился от переживаний, что меня охватило безразличие. Какая разница, если всё равно я с этим ничего не могу сделать? И сон наконец унёс в дебри кошмаров. А утром всё показалось таким мелким и не стоящим внимания, что я и вовсе оставил видение на запылённых полках памяти, между алкогольными похождениями и гриппозным бредом.

Мне предстоял долгий путь до мест, где я провёл лучшие месяцы жизни, и ностальгия заранее начала пульсировать в груди томительным предвкушением. Я отправлялся туда, где всё было до умиления просто, а незначительные проблемы представлялись невообразимым испытанием. Вечным тогда казалось всё: и дружба, и вражда, а уж какой любовь была чистой и страстной… Ни в одном языке мира не найдётся слов, чтобы описать, как обжигал счастьем первый поцелуй, и почему ради одного лишь взгляда пятнадцатилетней девчушки нарушал все запреты.

Столько всего я оставил позади, изо всех сил стараясь не вспоминать. Не хотел мучиться, пережёвывать ошибки и вдаваться в размышления, что мог бы изменить. А теперь всё это навалилось на меня и с беспощадной настойчивостью отметало все прочие мысли.

Я выехал незадолго до полудня, залив недостаток сна тремя чашками кофе. Дорога предстояла неблизкая, так что кроме завтрака и душа я её ничем задерживать не стал. Включил бодрящую музыку и вдавил педаль газа на грани допустимого.

Мимо проносились леса и города, придорожные забегаловки, что с каждым километром от столицы выглядели всё сомнительнее. Никогда не понимал, насколько надо оголодать, чтобы решиться там перекусить. Наверняка под обилием приправ каждое блюдо скрывало запах тухлятины. А торговцы, разложившиеся на обочине, вовсе вызывали лишь презрение. Всё съедобное, что они продавали, за день впитывало столько ядов и запросто могло называться химическим оружием.

С таким же сомнением я смотрел на поля, вытянувшиеся вдоль трассы. Сейчас урожай уже был собран, но сколько осело на нём за лето? Хоть вовсе ничего не ешь.

Вскоре я решил, что слишком сильно ко всему придираюсь. Поменял радиостанцию и начал про себя проговаривать то, что мне нравится. Где-то дома красивые, где-то люди симпатичные, виды тоже частенько появлялись будто с открыток. И это подействовало. Настроение полезло наверх и постепенно добралось до черты «Ничего так, с пивом пойдёт». Заняло это половину пути.

Через шесть часов после того, как Москва осталась позади, я съехал с шоссе и пустился по разбитой дороге. Чем дальше она уходила от магистрали, тем хуже становилась. А за несколько километров до посёлка Ветреный Утёс совсем потеряла асфальтное покрытие и превратилась в расхлябанную грунтовку. Но я упорно прорывался дальше, пока не добрался до места назначения.

Ветреный Утёс был одним из тех многочисленных посёлков на бескрайних просторах России, которые выживали не пойми как и неизвестно зачем. Чахли в запустении оставленные дома, разваливались чуть в стороне два закрытых тридцать лет назад завода, поросли густым лесом поля, и спрятались под землёй останки совхоза. Год за годом людей здесь становилось всё меньше, редел частокол дымных столбов, а на расхлябанных улицах почти совсем не встречалась молодёжь. Да и по праву. Делать тут было нечего уже в дни моей юности, так к чему оставаться и чего ждать?

Я протиснулся по дороге мимо рядов запущенных дворов, где разрослись сливы и яблони, а сорная трава вымахала едва ли не с человеческий рост. Каждый третий электрический столб догнивал на земле, каждый второй покосился и норовил рухнуть от малейшего дуновения. И ни души, только лай собак.

Несколько раз, заприметив знакомый домик, я вспоминал имена давно почивших людей. В розовой избушке с большим крыльцом, что спряталась в глубине грушевого сада, жила баба Дуня. Гоняла нас с ребятами граблями, когда мы среди ночи пробирались на её участок и обтрясали деревья.

Или вот красный домишко с резными ставнями. Тут жил дед Макар, однорукий ветеран Великой Отечественной. Как потерял в войну всю семью, так и оставался с тех пор в одиночестве. Как-то дал мне, четырнадцатилетнему пацану, попробовать самокрутку с самосадом. Ох и ядрёная махорка оказалась, на всю жизнь желание курить отбила.

А вот и пятистенок с дырявой черепичной крышей. Здесь жила тётя Люба. Все трое еë сыновей рано покинули родной поселок и быстро потерялись где-то между Челябинском и Новосибирском. Сама же тётя Люба так и не опомнилась от горя. Часто выходила на середину дороги в длинной ночной рубахе и до самого рассвета вглядывалась вдаль, ни на кого не обращая внимания. Теперь крыша её дома окончательно провалилась, а уж что случилось с самой тётей Любой оставалось только гадать.

Ближе к центру посëлка запустение уже не так бросалось в глаза, хотя на многих зданиях обновить краску не помешало бы.

Деревянная школа, отдыхающая после утренних уроков, и её верный сторож, одетый в модную чёрную форму. Он сидел на крыльце под козырьком с зажатой в зубах сигаретой и проводил меня пристальным взглядом, будто заподозрил во всех преступлениях разом.

У поселковой больницы я притормозил. На моей памяти она было самым популярным местом в Ветреном Утёсе. Вечно поблизости крутились пенсионеры в ожидании приёма одного из трёх врачей. Но теперь здесь стояла тишина, будто в морге. Несколько окон зияли дырами, а дверь заколотили досками.

Я свернул на главную улицу. Она спускалась к озеру, и в солнечный день отсюда открывался прекрасный вид. Но сегодня небо затянули лохматые серые тучи, а видимость едва позволяла разглядеть тот самый, выраставший навстречу всем ветрам, скалистый утёс, в честь которого посёлок и получил своё название.

Одно только меня смутило. Я отчётливо видел на краю утёса маяк, но упорно не мог его вспомнить. Высокий, похожий на упаковку шипучих витамин, с красными полосками сверху и снизу. Откуда он здесь взялся? Я столько раз наблюдал этот вид, что мог мысленно представить его в малейших деталях. В любую погоду, в любое время суток. Будь я художником, мне бы даже не понадобилось напрягаться, чтобы написать его во всех подробностях. И я бы сказал, что маяка там действительно не хватало. А теперь он стоял. Потухший и бесполезный.

Конечно, маяк мог быть построен недавно, но зачем? Кругом цифровые технологии, навигаторы, ни одного белого пятна на карте. Или это очередная блажь чиновников? Чтобы распилить бюджет они отрыли в архивах какой-нибудь чертёж и изобразили бурную деятельность? Маловероятно, но кто их знает?

В замешательстве я не сразу заметил новый торговый центр на месте дома культуры. Дореволюционное здание с колоннадой и гипсовым ветхим барельефом на фронтоне украсилось цветастой вывеской «ТЦ «Утёс»», и выглядело это до тошноты убого.

В конце концов, я решил оставить свою память в покое, а про маяк расспросить дядю, когда доберусь. До его особняка оставалось совсем немного: только выехать на набережную и по ней километров пять. А пока остановился у бывшей библиотеки, где теперь разместился главный конкурент сельпо. Небольшой магазинчик с громким названием «Пиво. Соки. Водка» и табличкой «OPEN» на двери.

Продавщица стояла за прилавком в ярко-голубом фартуке. Увлечённая каким-то журналом, она не посмотрела на меня, иначе бы увидела, как я замер на пороге, не решаясь сделать дальше ни шагу. Я узнал её, хоть годы и оставили от былой красоты лишь слабую тень. Стройная фигурка излишне округлилась, потеряла девичью лёгкость и изящность, а на нежном личике, которое я когда-то мог целовать часами, появились морщины, неумело спрятанные под толстым слоем косметики. И даже коротко стриженные светлые волосы, карамельный запах которых я отчётливо слышал сквозь года, не ввели меня в заблуждение. Настя. Конечно, это она.

Глава 5

Мне было то ли стыдно, то ли страшно, а может и когда-то увядшие чувства решили сыграть злую шутку, но сердце зашлось в груди, а воздуха резко стало не хватать. Разум кричал: «Беги, дурак, пока она тебя не заметила!». А ноги, чужие, онемевшие, сделали самую главную подлость за время нашего знакомства. Они двинули меня вперёд, до самого прилавка, и там оцепенели.

Настя подняла голову, посмотрела на меня одно бесконечное мгновение, а затем в её орехово-золотых глазах вспыхнули искры. Она улыбнулась так же мило, как и пятнадцать лет назад и осипшим голосом произнесла:

– Лёша?!

Конечно, она меня помнила. Не могла не помнить.

Странно, что я так удивился встрече с прошлым, к которому ехал. Может, оттого, что я надеялся увидеть Настю прежней? Совершенно не повзрослевшей, неподвластной годам? Всё той же девчонкой в ситцевом платье с синей оторочкой, в маминых туфлях-лодочках?

– Настя? – спросил я, до конца так и не поверив тому, что видел воочию.

– Ничего себе! Вот это встреча! Как же давно я тебя не видела. Десять лет? Нет, пятнадцать. Точно. В пятом году осенью… в последний раз… виделись, – с плохо скрываемой тоской она почти прошептала последние слова.

Настя была моей первой любовью. Мы встречались лишь одно лето, и оно стало таким нестерпимо коротким, что промелькнуло за один день. Я только и думал, что о ней да о её больших глазах, в которых видел отражение истинного счастья. А когда мы оставались одни, то думать я вообще больше не мог. Всё вокруг тонуло в тумане, лишь Настя и её хрупкая ладонь, зажатая моей. Мы прятались от палящего зноя на сеновале, где пахло травой и полевыми цветами. Болтали обо всём на свете, разглядывали облака в небесной синеве. А в дождь, в летний неукротимый ливень, когда заблудившаяся туча вдруг проливалась сплошным потоком, смело промокали до нитки и носились по полям и лесам. И наконец ночи, когда желтоглазый месяц загорался в темноте только для нас. Тогда серебрились её пшеничные волосы, и вся она становилась неземной, таинственной, и я мог как последний идиот просто смотреть на неё, не говоря ни слова.

А потом я уехал, и чувства остыли. Обещал звонить каждый день, но не позвонил ни разу. Обещал писать стихами, но не написал и строчки. Всего неделя понадобилась, чтобы переключиться на ребят из класса и учёбу. А Настю вспоминал лишь исключения ради.

Вернувшись на осенние каникулы, я встретился с ней только единожды, и тогда холод в моей груди построил между нами непроницаемую стену. Она смотрела всё теми же большими, злато-карими глазами, а вихрь листопада волновал меня куда больше.

На следующий год мне было неловко просить о новой встрече, и я выбрал самое простое – оставить всё как есть. Чтобы не мучила совесть, или чтобы чувства не вспыхнули вновь. Потом жалел. Потом забыл.

Я бы и сейчас с радостью убежал прочь или сделал вид, что кроме имени совсем ничего не помню, но что-то останавливало, сковывало ноги и рвалось наружу желанием говорить.

– Пятнадцать… – повторил я и отвёл взгляд в сторону.

– Да ладно, всё в порядке, – добродушно успокоила Настя. – Это было давно.

Хотелось сказать, что причина моего смущения совсем в другом, но как? Как сказать женщине, что она уже не молода и не так красива? Лучше перетерпеть и сделать над собой усилие. В конце концов, я скоро уеду. Теперь уже навсегда.

– Я должен был написать, просто твой телефон потерял, – выдал я настолько дикую банальность, что даже икнул от неожиданности.

– Лёшка, – со снисходительной улыбкой, чуть склонив голову на бок, сказала она. – Ты совсем не изменился. Я же говорю, всё нормально. Не позвонил и ладно. Расскажи лучше, как ты вообще?

– Да потихоньку. Работаю в одной конторе. Не сказать, что золотая жила, но на хлеб с маслом хватает. Занимаюсь кое-какой административной работой, ничего особенного. Закончил Горьковский на литератора, но не пошло. В общем, профессия и специальность разбежались в разные стороны.

Что она со мной делала? Откуда эта скромность? Я будто стыдился каждого дня, прожитого после нашего расставания. А Настя всё спрашивала и спрашивала, с жадностью выпытывала чем я жил, что любил, о чём думал. Её интересовало всё, словно ничего на свете больше и не происходило. Слушала, кивала, и снова спрашивала. А мне всё больше становилось не по себе от того, какой моя жизнь на самом деле оказалась скучной. Ни подвигов, ни достижений, всё как-то по течению, по широкому плёсу когда-то бурной реки.

И вдруг Настя задала тот вопрос, что заставил меня вздрогнуть:

– А ты женился?

Спросила просто, как и с десяток раз до того, будто это всего лишь ещё одна грань моей пресной жизни. Но я услышал в её словах столько боли, что захотелось убежать подальше, вернуться в Москву и больше носу за МКАД не показывать.

И что хуже того, я не знал, как ответить. Сказать правду, что давно в отношениях и свадьба не за горами? И как она это воспримет? А соврать, что одинок и свободен, так может попытаться что-нибудь предпринять.

Впрочем, пусть предпринимает что угодно, но про Марину рассказывать хотелось меньше всего.

– Нет пока. Всё времени не хватает, да и не на ком.

– Ну да, у вас, москвичей, вечно одни дела на уме, а пожить по-человечески времени нет.

– Может и так. Время вообще штука дефицитная. Оно если есть, то его сразу и нет. Прямо как мёд.

Я хотел и её расспросить про жизнь, но внезапно меня самым наглым образом отпихнула коренастая женщина в беретке, пропахшей дождём.

– Ну-ка, ну-ка, разойдись, молодёжь. Вас пока дождёшься – с ума сойдёшь, – заявила она и приторным фальцетом обратилась к Насте: – Настюшенька, золотце, полкило молочных сосисочек заверни, пожалуйста.

А я воспользовался этой передышкой, чтобы сбежать. Только вслед услышал:

– Лёш, если надумаешь, заходи. Я тут до девяти вечера, а живу там же, где и раньше.

Так ничего и не купив, я двинулся дальше. На улице уже сгустились сумерки, и зажглись редкие фонари. Где-то вдали яростно разлаялись собаки, играла музыка. Вечерняя деревенская жизнь, что вызывала у меня лишь зевоту. Ещё и дорога оставила отпечаток усталости. Хотелось добраться уже до особняка, закинуть в рот с дюжину бутербродов и лечь спать.

Ещё одну остановку я сделал на набережной, когда проезжал мимо утёса. Я вышел из машины, чтобы глянуть на маяк поближе. В подступившей темноте он выглядел зловещим обелиском между океаном чёрной воды и жалким островком искусственного света.

Меня магнитом тянуло проверить, открыта ли дверь, и я не удержался от соблазна. Прошёл по гравийной тропинке, мимо почерневшей от старости деревянной хижины. Наверное, там когда-то обитал смотритель. Следил за исправностью ламп, умирал от одиночества и сходил с ума от безделья. Наверное, он слушал затёртые пластинки на древнем проигрывателе, делил консервированную тушёнку со своим псом и, поглаживая того по загривку, рассказывал о наболевшем. Именно так я представлял себе жизнь ради света.

Маяк вблизи оказался куда больше, чем я думал. Старая, как мир, громада, уткнувшаяся стеклянным пиком в низкое небо. Краска потрескалась и обшарпалась, железные детали покрылись ржавчиной, а к двери вела крутая бетонная лестница со стёсанными ступенями.

Я поднялся, рискуя сорваться на каждом шагу, дёрнул за ручку и сильно удивился, когда дверь поддалась.

Внутри стоял спёртый сухой воздух. Зависшие пылинки в ужасе метнулись прочь от меня, а сонная тишина лениво заворочалась, отзываясь эхом на каждый шаг.

Я прошёлся по площадке, всматриваясь в темноту, но так ничего не разобрав. Несколько раз наткнулся на какие-то ящики, и только когда чуть не грохнулся, споткнувшись о первую ступень винтовой лестницы, вспомнил, что на телефоне есть фонарик.

При свете проявилось запустение. То, что я принял за ящик, было ржавым генератором, а в лестнице едва ли не половина ступеней отсутствовала. Путешествие натолкнулось на непреодолимую стену, и пришлось сдаться. Вернуться к машине, продолжить затянувшуюся поездку.

Одно только совсем не укладывалось у меня в голове. Маяк старый, очень старый, и настолько приметный, что не заметить его раньше я не мог. Так как же получилось, что в моей памяти не осталось о нём и блеклого следа?

В размышлениях об этом я проехал до конца набережной и свернул на просёлок, идущий к вершине холма. Там возвышался особняк, окружëнный сосновым лесом.

Глава 6

По извилистой дороге, покрытой хрустящим палым хвойником, я въехал на холм. В темноте особняк Виктора Бурина долго мелькал среди деревьев освещёнными окнами и показался целиком, лишь когда автомобильные фары полоснули по его розовому фронтону.

Я остановился у крыльца, но выйти сразу не решился. Требовалось немало сил, чтобы подавить стыд. Совершенно явственно я ощутил то безмерное одиночество, на которое обрёк старика. Особенно в такие вечера, когда вокруг кромешный мрак и слышен лишь шепот ветра. Не удивительно, что дяде уже голоса мерещатся. Тут и молодому рассудком подвинуться недолго.

Я мог сидеть так ещё долго, хоть до утра, но всё-таки сделал над собой усилие и покинул автомобиль. Возле двери замялся, зачем-то гадая, сможет ли дядя вообще открыть.

Решив, что просто оттягиваю неизбежное, я неожиданно громко постучал. Прошло около минуты, прежде чем в глубине дома послышался дребезжащий голос дяди Вити, а затем и его шаркающие шаги.

Щелчок замка, скрип петель, и вот в ослепительном свете передо мной возник дядя. Высокий, сутулый, похожий на вопросительный знак. Непокорные, белоснежные волосы заметно поредели с последней нашей встречи и теперь больше напоминали пушок новорожденного ребёнка, чем знаменитую шевелюру Виктора Бурина. Морщины углубились и размножились, мешки под глазами набухли. И только взгляд остался таким же проницательным, полным живого любопытства. Как всегда дядя с жадностью изучал всё новое в поисках того, что никто другой увидеть не сможет. И как всегда в этом ему помогали узкие очки без оправы, привычно оставленные на кончике носа, от чего приходилось задирать голову.

– Лёша? Ты? – спросил дядя, словно увидел приведение.

– Да, дядь Вить. Здравствуй.

И на этом мы замолчали. Стояли, разделённые порогом, и не могли подобрать правильных слов. Уже не важно было, писал ли дядя письмо в трезвой памяти, или опять его влёк сюжет. Он не ждал меня. Смирился, что я ушёл навсегда. А я никак не решался заговорить. О чём? Извиниться как в детстве, когда убегал гулять без разрешения?

– Ну и чего ты стоишь, как не родной? – дядя первым шагнул мне навстречу. Широко улыбнулся неестественно ровной белой челюстью и протянул руку.

А я не придумал ничего лучше, чем броситься к нему с объятиями. Слишком устал от дороги, чтобы сдержать эмоции.

– Прости, – сдавленно прошептал ему на ухо.

– Ну ладно, ладно, чего ты? – он мягко похлопал меня по спине, потом отстранился, чтобы получше рассмотреть. – Спортом бы тебе заняться, а то щуплый какой-то. Как девка прям.

Неожиданным замечанием дядя вернул меня в равновесие. Напомнил, кто он такой.

– Да некогда, дядь Вить, весь в работе. Скажи лучше, ты-то как? Как здоровье?

– Здоровье как здоровье. Покажи мне хоть одного старика, которому бы не на что было жаловаться, – усмехнулся дядя и втянул меня в дом.

Внутри всё было точно так же, как я запомнил. Уютная прихожая со старинными напольными часами, в которых мерно покачивался начищенный до блеска серебристый маятник. На лакированном паркете овальный потёртый коврик, ваза в углу с десятком тростей и зонтов. И, конечно, картины на стенах, куда же без них.

Дядя любил живопись почти так же нежно, как и литературу. В своё время он водил дружбу со многими именитыми художниками, помогал начинающим пробиться наверх, и ничего удивительного, что ему дарили полотна. Большая их часть была выставлена в галерее на втором этаже, а то, что туда не поместилось, рассыпалось по всем уголкам особняка.

– Да ты раздевайся, чего застыл? – суетливо подогнал меня дядя. – Проголодался, наверное? Скоро будет ужин готов. Вещи пока в комнату забрось. А я пойду мясо караулить. Ты надолго приехал?

Последний вопрос он задал уже из гостиной.

Ждал меня дядя или нет, я так и не понял, но одно знал наверняка – наверху есть застеленная постель.

Так и оказалось. Всё в моей комнате было на прежних местах. И просторная кровать, и шкаф на изогнутых ножках, и письменный стол у окна, за которым я когда-то писал свой первый рассказ.

Стоило однажды заикнуться, что хочу стать писателем, как дядя завалил меня учебниками по стилистике, справочниками и словарями с такими названиями, что с первого раза не выговоришь. Всё, чем мучают студентов в вузах, мне пришлось читать в тринадцатилетнем возрасте. В результате жуткая каша и ни одной толковой истории. Но поражение дядя упорно не принимал и настоял на университетском литературном образовании, диплом о котором теперь пылился где-то у меня в квартире в одной коробке с исписанными черновыми тетрадями.

За окном слабо прорисовывались очертания ближайших сосен, а всё, что было дальше, таилось под завесой темноты. Жаль, погода дрянная, да и время позднее. В ясный день отсюда открывался прекрасный вид на озеро, который крепко связался у меня с финским роком. Стоило закрыть глаза, расслабиться и сразу послышится приглушённая песня «Night after night» в исполнении The Rasmus, покажутся серебристые воды Кошты, терпеливо стачивающие утёс. Тот самый, где никогда не было маяка, но так его не хватало.

Я бросил рюкзак на кровать, и позвонил Марине.

– Ну как там твой дядя? – первым делом спросила она.

– Живее всех живых. Как я и думал, всё с ним в порядке.

– В любом случае, навестить его – плюсик в карму. Как посёлок? Уже нахлынули воспоминания?

Я отчётливо представил, как на последнем вопросе губки Марины скривились в лукавой усмешке.

– Неплохо. Встретил одну знакомую…

– Знакомую?

Она знала меня слишком хорошо, чтобы ревновать на пустом месте, и то, как ухватилась за это слово, значило лишь одно: даже безликое «знакомая» я произнес чересчур тепло. Мелочь, конечно, но иногда и этого хватает, чтобы понять всё.

Я не стал юлить и сказал, как есть:

– Да, просто знакомая. Давным-давно было иначе, но теперь у меня есть ты, и больше ничего не надо.

– Смотри у меня, а то когда приеду, в угол поставлю. На горох.

– Не переживай. Ты же знаешь… Погоди-ка. Так ты всё-таки приедешь?

– Да, поговорила с начальником. Он, конечно, состроил кислую мину, но всё-таки отпустил. Иначе пришлось бы напомнить про существование Трудового Кодекса.

– Думаешь, начальник юридического отдела не знает о его существовании? – усмехнулся я.

– Иногда забывает.

– Йода, наверное, в организме не хватает. И когда тебя ждать?

– Послезавтра. Попробую выехать пораньше, чтобы до заката успеть.

– Отлично! Уже скучаю.

– И я.

Эта новость меня обрадовала, даже дышать стало легче. Марина скоро приедет, и тогда не будут так довлеть надо мной все эти воспоминания. А до тех пор нужно всего лишь умудриться не утонуть в них окончательно.

Я поджёг вязанку дров, что лежала в камине, и отправился прогуляться по особняку.

Дядя не любил роскошь. Считал её первейшим признаком душевной слабости, а потому окружал себя практичными вещами, не обращая внимания на мелкие изъяны. Его не заботило, что мебель не сочеталась ни по стилю, ни по цвету. Многие предметы вовсе обветшали и просились на помойку, но дядю всё устраивало. Такое же безразличие касалось стен. Всюду были поклеены обои в кремово-бежевую полоску. Кроме розовой гостиной с югославским гарнитуром и кушеткой прямиком из царской России.

Один из залов занимала библиотека, расставленная на самодельных стеллажах. Всё то же простое правило – главное, чтобы всюду был порядок, и пыль не собиралась толстым слоем.

Постепенно экскурсия привела в галерею, где были собраны прекрасные образцы экспрессионизма, импрессионизма, кубизма и ещё десятка всяких -измов. Некоторые наверняка стоили больших денег, но продать их Виктор Бурин не согласился бы даже под страхом нищеты.

Я включил свет. На мгновение картины как будто встрепенулись, но тут же застыли как ни в чём не бывало. Кто знает, на что способны кисти настоящих мастеров? Вдруг их творения и впрямь оживают, когда никто не видит?

Раньше я редко сюда заглядывал. Казалось, это можно сделать в любой момент, а потому никакого интереса не возникало. И вот сейчас коллекция предстала передо мной как в первый раз. Я неспешно двигался по кругу, не пытаясь ничего понять в нагромождении геометрических фигур, не искал тайных смыслов в пёстрых кляксах и по-детски неправдоподобных образах. Но одна картина всё же заставила остановиться.

Глава 7

На огромном полотне в сплетении мазков была зашифрована магия. Необоримая сила, что магнитом приковывала взгляд.

Обыкновенная пастораль в антураже девятнадцатого века. Летний день, роща с тропинками для променада и берег поросшего камышом пруда. Среди деревьев прогуливаются люди. На первом плане, у берега, шесть человек. Женщина в голубом летнем платье на скамейке под ветвистым дубом. Нахмурив брови, она читает пухлый томик с желтыми страницами, а свободной рукой тянется к кульку с конфетами.

Возле самой воды расположилась девушка в нежно-розовом сарафане с детской коляской, из которой выглядывает довольный, улыбчивый малыш. Пока мама, присев на землю, кормит хлебом стаю уток, ребёнок со смехом указывает пальчиком, кому дать следующий кусочек.

С другой стороны о чём-то весело беседуют трое: мужчина в светлом костюме и две молодые особы в бежевых платьях, спрятавшиеся от солнца под зонтиками. У них в ногах терпеливо следят за ходом разговора три чёрных дога на тонких кожаных поводках.

Идиллия совершенно постная, не вызывающая и намёка на катарсис, но я как заворожённый смотрел на неё, не мигая, и вздрогнул, когда позади раздался голос дяди:

– И тебя она не оставила равнодушным?

– Что? – я растерянно обернулся. – Я не слышал, когда ты подошёл.

Дядя приблизился к картине, с минуту молча на неё смотрел и, наконец, произнёс:

– Вот уже полвека её загадка не даёт мне покоя. В семидесятых один невероятно талантливый художник подарил её мне. Фёдор Лепехин. Он не остался в истории только потому, что его жизнь оборвалась слишком рано. Двинулся рассудком и перепутал дверь с окном.

Я видел его в ту пору, незадолго до смерти. Страшное зрелище, надо сказать. Глаза впали, ногти обгрызены, волосы сальные, длинные, и сам как скелет тощий. Но Федя был моим другом, и я как мог пытался его поддерживать. Последние полгода он перестал писать даже то, что должен был по работе, а в чём причина – рассказать отказывался. Отмахивался, мол, пустяки. Потом начал оправдываться, что все мы материалисты, а он просто приболел. Только как в это поверить? Федя слышал про материализм разве что на съездах союза художников и вряд ли толком понимал, что это значит.

Однажды его всё-таки прорвало. В тот день хватило стакана водки, и полилось бурным потоком всё, что так его мучило. Я с готовностью слушал и пытался уловить суть. Федя рассказал, как целый год, каждую ночь видел во снах одну и ту же картину, запомнил её до мельчайших подробностей и просто не мог не написать. Он взялся за дело с тем пьянящим восторгом, с каким создают настоящие шедевры. И вот результат. Творец любит править свои произведения, потому что видит какие-то изъяны, что не дают покоя, но в этот раз идеал был достигнут.

– И что? Он так восхитился своим талантом, что с ходу чокнулся? – спросил я, устав ждать развязки.

– Нет, это было только начало. Скажи, что ты видишь на этой картине?

– Ну, вроде ничего особенного. Лес, пруд, как будто церквушка за деревьями маячит, люди разные гуляют. Вон дамочка с ребенком уток кормит. Сам же видишь.

В ответ дядя удовлетворённо хмыкнул, похлопал меня по плечу и заявил:

– Федя не написал на ней ни одного человека.

Я не поверил. Слишком это походило на очередную мистификацию, а дядя как всегда запутался, где правда, а где вымысел.

– Откуда же они тогда взялись? – подыграл я.

– Кто знает? Федя и сам ломал над этим голову, пока не надорвался. Твердил, будто все, кто появились на картине, постоянно двигаются. Стоит только отвернуться, как они оживают.

– Может, ему это на нервной почве казалось?

– Ты так думаешь, потому что не видел его глаза. Я бывал в жёлтом доме и знаю, как смотрят психи. С фанатичной убеждённостью или на грани истерики, если разум не покинул их окончательно. Они с особой болью принимают то, что никто не может их понять. Но Федя знал, что это невозможно и что рассказывать про картину никому нельзя, иначе его сочтут ненормальным. Именно от этого он сошёл с ума, а не наоборот.

– Почему ты раньше никогда об этом не рассказывал?

Дядя холодно взглянул на меня и резко ответил:

– Рассказывал, и не раз. Вот только слушать ты никогда не умел.

Всё, что я смог сказать в ответ, было неискреннее:

– Ну, извини.

Но дядя и не думал обижаться. Просто сообщил, что ужин ждёт на столе и уже, наверное, остыл. А затем направился к двери.

Я ещё немного постоял у картины, зачем-то пытаясь уловить хоть самое мимолётное движение. Будто все персонажи притворялись и в любой момент могли вздохнуть или дёрнуться. А потом удивился, насколько отвык от подобных историй, раз стал таким впечатлительным, и покинул галерею, оставив жить полотна своей жизнью в кромешной темноте.

Я спустился на первый этаж, прошёл через гостиную, где единственным источником света был огонь в камине. Его мерцающие блики игрались на полированной поверхности рояля, на бесчисленных фигурках, статуэтках, вазах и канделябрах, расставленных повсюду. Дядя будто специально загромождал комнату бесполезной дребеденью, лишь бы не оставлять пустоту. Коль нет гостей, так пусть хоть пастушки и бюсты мёртвых поэтов послушают «Лунную сонату» в исполнении Виктора Бурина.

На подлокотнике одного из двух кресел, что стояли возле камина, я заметил зачитанный, склеенный малярным скотчем томик Сартра «Бытие и ничто», и закладок в нём было больше, чем иголок в подушечке. Всего секунду я колебался, не открыть ли, не поинтересоваться ли о чём дядя размышляет долгими вечерами, но всё-таки воздержался. Лишний раз забираться в дебри чьих-то умствований, да ещё и на ночь глядя мне не хотелось.

Ужин был накрыт в столовой, на огромном дубовом столе на двенадцать персон. Никогда не понимал, зачем здесь эта махина. В лучшем случае за ним сидело четыре человека, зато занимал он почти всю комнату. Оставшееся место отводилось серванту с коллекцией крепкого алкоголя.

Дядя сидел во главе стола перед тарелкой с отбивной, к которой пока не притронулся.

– Ты что, заблудился? Или в Москву ездил руки помыть? – недовольно пробурчал он, вооружаясь ножом и вилкой.

– Просто странно как-то, – примирительно сказал я. – Прошло столько лет, а всё на старых местах.

– Куда же оно денется?

Я пожал плечами и принялся за еду. Слишком сильно проголодался, чтобы продолжать разговор. Много времени на это не потребовалось. Всего десять минут, и от куска жилистого мяса осталась лишь лужица сока с поджарками.

Дядя ел гораздо дольше, тщательно пережёвывал каждый кусочек, потом неспешно протёр рот салфеткой и уставился на меня испытующим взглядом.

– Итак. Ты приехал, – произнëс, будто опыты начинал.

– Как видишь.

– Зачем?

– Ты же сам просил, письмо написал, не помнишь?

Я достал конверт, который на всякий случай взял с собой, и положил перед ним.

– Помню. Но я был уверен, что и в этот раз у тебя найдутся дела поважнее. Так что изменилось?

Дядя говорил с тем любопытством, с которым всю жизнь препарировал каждый мой поступок. А я вновь ощутил себя лабораторной крысой.

– Ты сказал, что можешь скоро умереть. Да и потом, я правда соскучился.

– Соскучился? Это вряд ли. А то, что я стар и могу умереть в любой момент, для тебя ещё меньше значит. Я и в прошлый твой визит был не особо молод.

– Ну, как всегда. Ты опять всё за меня решил, а я не имею ни малейшего понятия, что должен сказать.

– Правду. Как всегда только правду.

Что именно дядя считал правдой, и тем более, почему это так важно – было для меня тайной. Чтобы не теряться в догадках, я решил пересказать то, что произошло между получением письма и приездом сюда.

– Значит, всё решила Марина, – заключил дядя, когда я закончил. – Это уже больше на тебя похоже.

– Почему?

– Разве не очевидно? В тебе нет стержня, ты слаб и слеп, не понимаешь, для чего тебе дана жизнь. Жизнь! Та самая, которую надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Кто сказал?

– Островский. «Как закалялась сталь», – обречённо ответил я. Дядя уселся на любимый конёк, и лучше бы мне промолчать, но едкое замечание всё же сорвалось с языка: – Сырая фраза. Слишком много однокоренных слов в одном предложении.

– Вот об этом я и говорю. Ты не способен смотреть дальше своего носа, но придираешься к конструкции.

– Просто написано неграмотно.

– Лес, Алёша! Смотри в лес, не обращай внимания на деревья. Они могут быть корявыми, невзрачными, могут быть гниющим буреломом, но лес велик и необъятен. Понимаешь, о чём я?

– Честно говоря, не очень. Как ты вообще связал Марину и то, что я не роюсь всюду в поисках глубинных смыслов? Я её знаю всего три года, два из которых мы вместе. Как же я по-твоему раньше-то жил?

– Понятия не имею. Плохо, наверное, раз решил себя так ограничить.

– Прекрасно! – не выдержал я и нервно захлопал. – И часа не прошло, а ты уже меня подкаблучником называешь.

– Милый мой, ты сам себя так назвал. Я лишь сказал, что без твёрдой опоры в этом мире ты растерялся, а потому и ограничил себя.

На этом моё терпение кончилось. Лишь чудом я удержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу. Напоследок попытался сменить тему:

– Да брось, хватит об этом. Расскажи лучше, как у тебя дела?

– Зачем говорить о том, что не интересно ни тебе, ни мне. От таких разговоров надо бежать сломя голову хоть на самый край света.

– Пожалуй, этому совету я и последую, – сдался я.

Встал из-за стола и, театрально щёлкнув каблуками, откланялся. Хотел, чтобы дядя крикнул мне что-нибудь вслед, попросил прощения, но он остался нем.

А я уже начинал жалеть, что приехал.

Глава 8

В камине догорал тихий огонь и крохотные его язычки устало колебали тени на стенах. Едва слышно потрескивали угли, неспешно барабанил дождь по окну. Но в этом тепле и уюте, когда самое милое дело закрыть глаза и отдаться миражам сновидений, уснуть не получалось. Ещё совсем недавно усталость наполняла веки тяжестью, гнала прочь все мысли, но теперь сама она исчезла бесследно.

Я лежал, тупо разглядывая потолок, и перебирал аргументы, почему не стоит завтра же утром уехать домой. Их было мало. Разве что постараться не слушать дядины наставления, да устроить себе перерыв в суетной городской жизни. Лучше будет не задерживаться в особняке и подольше гулять по посёлку. Может, ещё кого-нибудь из старых знакомых встречу. Или с Настей поговорю. Почему бы и нет? Волнение спало, и теперь это уже казалось не такой плохой идеей. Не буду же я с ней в постель прыгать.

За этими размышлениями я всё же уснул. В один момент узоры догорающего пламени превратились в яркие тропические цветы.

Снилось мне что-то странное. То, что видишь в тревожных снах после трудного дня. Свежая роса превращалась в битое стекло, жёлтое солнце пряталось за кроваво-красной луной. И люди. Кругом толпы людей. Знакомых и нет, старых и молодых, женщины, мужчины, дети. Все что-то хотели, о чём-то галдели, но их голоса сплетались в неразборчивый гул.

Внезапно всё это оборвалось на самом интересном, и я потерялся. Секунду видел лишь белый, ослепительный свет.

Маяк.

Первое, что пришло мне в голову. Я был совершенно уверен, что свет исходил именно от него. Но не успел опомниться, как от дикого грохота содрогнулась комната. Даже стёкла в окнах завибрировали.

И темнота заполнила всё.

– Не так. Не так. Не так! Всё не так! – раздалось чьё-то нервное бормотание.

Ужас охватил меня, приковал к постели и не позволял шелохнуться. Я бешено метался взглядом по комнате в поисках говорившего. До боли всматривался в размытые тени и пытался угадать в них незваного гостя.

Ночь обманывала. Представляла даже безобидные стулья в образе демонов из преисподней, а шкаф замещал им короля. В ужасе я готов был поверить и в это, да и голос никак не замолкал.

И вдруг сердце замерло, по телу пробежала ледяная волна. Там, в дальнем углу, ничем не притворяясь, не особо прячась, находилось нечто. Сгусток темноты, вобравший в себя всё зло, всю подлость и мерзость мира. Он пульсировал и переливался, тянулся ко мне сплетёнными из своей сути щупальцами.

– Опять не так! – бормотал голос. – Опять всё не так. Что ж ты такой упрямый? Ничего не видишь, ничего не слышишь.

Я попытался сказать хоть что-то – получился лишь хрип. Со второго раза получилось лучше. Я собрался и через силу произнёс:

– Кто ты?

Голос замолчал, а вместе с тем замер и сгусток.

Новая вспышка света заставила зажмуриться. Маяк сделал новый оборот. Когда глаза получилось открыть, сгусток уже был возле кровати, но теперь его форма походила на человеческий силуэт.

– Какого хрена!? – потрясённо выдохнул я.

– Снова врёшь. Сам себе не веришь, но врёшь. Пойми наконец. Пойми!

Дикий рокот содрогнул весь дом. Я повернул голову к окну и увидел, как с улицы на меня смотрели белые, мелованные лица, а тела им заменяли извивающиеся тонкие щупальца.

Я заорал, что было мочи и рывком сел.

Наваждение растаяло, словно и не бывало. Дождь барабанил по стеклу, ветер завывал в щелях старого дома. И бормотание дяди в кабинете за стеной. Страх окончательно превратился в истерический смех, когда сверкнула молния и следом, с задержкой в несколько секунд, недовольно проурчал гром.

«Ну, конечно, маяк», – мысленно упрекнул я себя.

Да и тени… Теперь, трезвым взглядом осмотрев комнату, я увидел, как много вокруг того, что спросонья можно принять за неизвестное существо.

Я расслабился и снова лёг. Вскоре стало ясно, что монотонное бормотание в соседней комнате бьёт по ушам сильнее грома. Если бы дядя иной раз не вскрикивал, я бы решил, что в стенах поселились мыши и активно работают над демографией. Или, как думал пару минут назад, что кто-то пробрался в мою комнату.

Попытки улечься поудобнее и закрыть уши быстро мне надоели. К тому же созрела необходимость добраться до уборной. В конце концов я выбрался из тёплой постели, наощупь отыскал под кроватью тапки и пошаркал, хлюпая носом, в туалет.

В коридоре бормотание стало разборчивее. К нему прибавился шелест бумаги и счёт метронома. Из приоткрытой двери в кабинет дяди бил мягкий зеленоватый свет, тонкой полосой разрезая ночную темноту. Я беззвучно подошёл ближе и заглянул внутрь.

Святая святых Виктора Бурина хранила извечный творческий беспорядок. Множество книг, дешёвых и драгоценных, в кожаных обложках и в мягких картонных, бездарная беллетристика на один вечер и глубокие труды корифеев философии, психологии. Всё это лежало, где придётся, потому что скудные два стеллажа были забиты под завязку, и тонкой брошюры с речью какого-нибудь великого правителя туда бы не влезло. Кипы книг погребли под собой диван, замуровали окно до самого потолка, лесенкой выстроились на стремянке, где на верхней ступеньке примостился глиняный горшочек с засохшим цветком. Даже стол, за которым работал дядя, и тот скрылся под книгами почти полностью. Остался свободным лишь небольшой пятачок, но его занимали исписанные бумаги. Дядя изучал их, случайно хватал первый попавшийся лист и гневно правил. Результат он почти всегда мял и отбрасывал в другой конец кабинета, подальше от глаз, приговаривая:

– Не так! И это тоже не так.

Во всей комнате горела лишь одна настольная лампа. Она гордо возвышалась на трилогии Ивана Ефремова и нависала круглым зелёным плафоном над черновиками дяди, освещая комнату тусклым изумрудным свечением.

Дядя не заметил меня, слишком увлёкся работой в ритме модерато, и метроном не позволял отвлечься. Старая писательская привычка. Под мерный, неспешный стук думается лучше, и мысли не успевают закостенеть.

– Ты до сих пор не спишь? – спросил я.

Дядя вздрогнул и поднял голову.

– Стучаться разучился? – раздражённо спросил. – Герой никак не хочет идти по сюжету. Не знаю, что с ним делать. Шаг вперёд и два назад. Надо понять, что я упустил, что должен был вложить ему в голову, чтобы он наконец перестал врать хотя бы самому себе.

– Ты же его пишешь, – предположил я. – так сделай, как тебе надо. В чём проблема?

Дядя пристально смотрел на меня какое-то время, потом с тяжёлым вздохом отложил ручку и наставительно сказал:

– Видишь ли, Лёша, это и есть та самая причина, почему ты не стал настоящим писателем. Герои – живые люди. Это не просто безликие строчки текста. И от людей биологических они отличаются только тем, что душу в них вдыхает писатель.

Ещё мгновение, и дядя мог с лёгкостью уйти в философские топи, а мне ничего другого не останется, как заснуть стоя, прямо в дверном проёме.

– Как скажешь, – отмахнулся я от дальнейших его рассуждений. – Делай что хочешь, только потише, пожалуйста, а то твоё бормотание спать мешает.

– Я постараюсь, – сухо ответил дядя.

Он был недоволен тем, что пришлось оборвать мысль на полуслове, ещё меньше ему понравилось то, что я указываю, как себя вести. Согласие его прозвучало холоднее, чем кафельный пол под босыми пятками, но это было приятным реваншем за вечерний спор.

Я сделал то, зачем выбрался из кровати и уже на обратном пути с жалостью отметил, что спать совершенно не хочется. А когда проходил мимо галереи неожиданно даже для самого себя решил убедиться, что таинственная картина никак не изменилась.

На первый взгляд так оно и было. Та же дама с закрытой книгой на коленях и конфетой в руках, та же девушка, кормящая уток пока ребенок в коляске спит. Да и все остальные как будто оставались на своих местах. Но глаза уцепились за одну странность. На заднем плане было всего два человека, но очень далеко.

Холодок пробежал по спине, заставив удивлённо выдохнуть. Я стал судорожно вспоминать, чем занимались люди на первом плане ещё несколько часов назад. Спал ли так же безмятежно ребёнок, сидела ли дамочка с закрытой книгой или всё же читала. Смеялась ли компания, чьи собаки терпеливо лежали в ногах. Каждая мелочь вдруг стала важной и изменчивой.

От поисков меня самым наглым образом оторвала музыка. Кто-то заиграл на рояле в гостиной, и мелодия тоскливым мотивом растеклась по дому. Поразительный человек мой дядя Витя. Попросили его потише бормотать, так он на рояле решил размять пальцы.

Я спешно покинул галерею, спустился в прихожую, но дверь открыть не успел. Только прикоснулся к ручке, как мелодия оборвалась, раздался приглушённый девичий смех и всё стихло. Остались лишь шум дождя, да ненавязчивый ход часов.

В гостиной никого не оказалось. Темнота не прятала лишних теней, статуэтки не шевелились и покоились в привычных позах. А вот крышку клавиатуры рояля кто-то оставил незакрытой, и это было странно. Дядя бы никогда не позволил себе такой вольности. Хотя возраст запросто мог изменить эту привычку, а здоровье заставило быть неаккуратным.

Я уже не сомневался, что здесь, в особняке, сойти с ума проще простого. Как только в детстве этого не замечал?

Прогоняя всякие размышления об увиденном, я закрыл крышку и вернулся к себе. Сейчас воображение и темнота могли сыграть со мной злую шутку, загнать в страх и окончательно лишить сна. Лучше оставить это до утра.

По пути задержался у двери в кабинет, но она уже была закрыта, а в щель снизу не проникал свет.

Глава 9

Утро началось с жуткой головной боли и сушняка. Иной раз после диких гулянок я чувствовал себя лучше, чем теперь. Будто не ночь прошла, а неделя, и всю эту неделю посреди пустыни меня колотили по макушке арматурой… Впрочем, тут я слегка преувеличил. Увидел, едва открыв глаза, грязную кашу в небе, протекающую неразличимой моросью, и настроение упало до критических глубин.

Не хотелось выходить из комнаты, чтобы избежать встречи с дядей. Вылезать из постели тоже не хотелось – слишком сильно похолодало. Ничего не хотелось. Просто лежать и не шевелиться, чтобы побыстрее настал вечер, потом снова ночь, а завтра приедет Марина, и всё наладится.

Всего десяти минут хватило, чтобы передумать, выползти из-под тёплого одеяла и наспех одеться.

Дядю я встретил в столовой. Всего такого бодрого и цветущего, вдумчиво жующего овсянку.

– Доброе утречко, – приветствовал он.

– Думаешь? – вяло отозвался я. – В окно хоть не смотри, тоска сплошная.

– Так и не надо смотреть. Зачем зря расстраиваться?

Я пожал плечами:

– А куда ещё смотреть-то?

– Чего ты такой хмурый? Не с той ноги встал, что ли? Садись, лучше, покушай, пока не остыло.

Я лениво уселся за стол, положил пару ложек каши и залпом осушил стакан воды.

– Так и не заснул? – сочувственно поинтересовался дядя. Тарелка его уже опустела, но вставать он не спешил. – Не думал, что столица тебя так изнежила. У меня в твоём возрасте, между прочим, была комнатёнка в коммуналке. Стены, чтоб ты понимал, чуть ли не из фанеры, а слышимость такая, что я раньше доктора определил у соседа астму. Так вот спал я в той комнатке лучше, чем где угодно ещё.

– Рад за тебя. Я просто с дороги устал, вот и всё. Да и снилось всякое… Слушай, я вчера спросить хотел, но забыл. У вас тут в посёлке маяк давно построили?

Дядя перевёл взгляд на окно и долго смотрел на волнующиеся сосны. Я заранее понял, что будет дальше. Слишком хорошо знал это выражение лица, когда в глазах уже сплошная фантазия, а мысли далеко-далеко, на берегу сказки.

– Маяк… – наконец произнёс дядя многозначительно, выждал ещё немного, и только затем продолжил: – Маяк это символ, ты никогда не замечал? Живой, яркий, воплощённый человеческим трудом с одной лишь целью – указать путь. В нём свет есть суть, и каждый, кто его увидит, найдёт дорогу к спасению.

Слышал я как-то историю про самого одинокого человека. Назовём его, к примеру, Алексеем. Он жил в большом городе, и, конечно, у него было много знакомых. Некоторых он даже считал друзьями, но они редко отвечали взаимностью. Каждый мечтал, чтобы люди к нему относились так же, как он относится к людям. И это они повторяли как мантру, жаловались, что мир несправедлив и быть добрым человеком очень тяжело, потому что тогда останешься один. Каждый, понимаешь? И все повторяли чуть что: «Не делай добра, не получишь зла».

– Дядь Вить, я вроде не об этом спрашивал, – попытался остановить его я.

Но Виктор Бурин меня проигнорировал и продолжал:

– Алексей никогда не спорил и ничего не доказывал. Просто делал то, что умел лучше всего – слушал. Ведь это и есть счастье, когда тебя слышат и понимают. Но в том была и беда Алексея. Он вникал в чаяния всех, но никто даже не пытался ответить ему тем же. Не находилось во всём мире и одного человека, кому бы смог Алексей открыть душу, а ведь этого так хотелось. Он понимал суть вещей, но нужных слов подобрать не мог. Быть может, он был пророком, но как узнать?

Ты, наверное, спросишь, для чего Алексей водил дружбу с людьми, которых заботят только они сами? Но это просто понять, если отбросить эгоизм. Алексей старался быть для всех лучшим слушателем и верной опорой, лишь бы сделать мир хоть чуточку светлее.

Потребовалось немало времени, прежде чем Алексей решил, что настоящее одиночество куда приятнее глухой стены непонимания. Он жаждал перемен, тишины, лишь бы никто больше не звонил со своими проблемами, не жаловался на незначительные мелочи. Чтобы закончить всё это требовалось решение радикальное, которое никогда не даётся просто. И Алексей сбежал. Разорвал все связи, закрыл все двери и обрезал все нити. Он избрал новую профессию, самую подходящую для отшельника – смотритель маяка, и спрятался на границе между сушей и океаном.

Когда Алексей прибыл на место, свет маяка был тусклым и едва заметным днём, а ночью даже звёзды на небе горели ярче. Так бывает, когда не остаётся сил осветить путь. Но именно здесь, наедине со своими мыслями, Алексей обрёл покой и умиротворение.

Прошли месяцы. Тяготы суетной жизни забылись, а на душе снова стало легко и приятно. Сгладились обиды, прошло раздражение. Алексей привыкал к тишине и наблюдал, как день ото дня маяк светит всё ярче.

Тут бы остановиться, оборвать историю, но жизнь редко преподносит счастливый конец. Вот и я не буду малодушничать.

Когда Алексей получил то, чего желал всем сердцем, когда привык к идеалу, случилось страшное. Он захотел больше. Как-то ночью, в самый час быка, Алексей проснулся в холодном поту, и в груди заныло от желания человеческой близости. Так же, как ещё недавно хотелось ему остаться в одиночестве чтобы понять мир, теперь ему стало необходимо поделиться своим счастьем. Чтобы кто-нибудь встал с ним рядом на утёсе, устремил взгляд на пламенеющий рассветным заревом горизонт, чтобы всей грудью вдохнул свежий морской воздух и прислушался к шелесту волн, чтобы понял этот единственный кто-то, как прекрасна жизнь. Но поделиться этой простой истиной было не с кем.

С той злополучной ночи стало по капле нарастать недовольство, уют тихой жизни отшельника превратился в бремя затворника, а красота мира стремительно утратила краски, словно дешёвая открытка из замшелого курортного городка. Ночные кошмары лишали сна, крикливые чайки мешали думать, а лёгкий бриз превратился в промозглый северный ветер.

Силы покидали Алексея, а вместе с тем и свет маяка потускнел. Постепенно он стал таким же блеклым, как в первый день, а потом и вовсе померк. Лишь ночью, присмотревшись как следует, можно было заметить, что лампа ещё горит, но для Алексея это потеряло всякое значение.

Он неохотно вставал ближе к полудню, бездумно бродил по утёсу до первых сумерек и спешил вернуться в постель. Ел без аппетита, не заморачивался готовкой и уборкой, про гигиену совсем забыл. Безразличие и отчуждённость правили им днём. К чему видеть красоту, если не с кем её разделить? А ночью Алексея захватывал страх. Сначала кошмары ему только снились. В беспокойных коротких снах, то и дело пробуждаясь от зашедшего в безумном галопе сердца. Но вскоре сны спутались с реальностью. Алексей лежал, прикованный ужасом к кровати, и смотрел, как бродят возле его хижины неописуемые чудовища. С лицами знакомых и близких людей, но с телами из черноты человеческой злобы…

– Погоди! – оборвал я дядю. – Ты это сам придумал?

Но Виктор Бурин и в этот раз меня не услышал:

– Он видел их в окнах и вздрагивал, когда они скреблись по стенам. Больше всего боялся, что они откроют дверь. Когда это случилось, Алексей ждал, что чудовища подойдут к нему. В одну из ночей случилось и это. Чудовища с лицами друзей обступили кровать, на которой лежал Алексей, и свет в ту минуту потух навсегда.

Виктор Бурин замолчал и уставился перед собой отрешённым взглядом. Он опустошил себя полностью и требовалось время, чтобы восстановить силы.

Что до меня, то история не вызвала отторжения, как это могло случиться вчера. А то, что я отчётливо увидел знакомые черты, даже вызвало интерес. Конечно, то было всего лишь совпадением, но как вовремя оно случилось.

– А почему Алексей не уехал, когда началась такая петрушка? – спросил я, выждав несколько минут.

– Куда? – не понял дядя.

– Обратно в город, к примеру?

– Он сбежал оттуда не для того, чтобы возвращаться. Это же очевидно.

– Тогда куда-нибудь в другое место.

– Он уже нашёл то самое место, лучше которого просто нет. Понимаешь? Это и был рай.

– Странный у тебя какой-то рай получается, если там чудовища так запросто по улицам гуляют.

Дядя долго смотрел на меня, снисходительно склонив голову, несколько раз сдавленно улыбнулся, и произнес:

– Леша, скажи, что такое истинное счастье?

– У всех оно своё, как я понимаю.

– Но мы-то сейчас не про всех говорим. У героя этой истории – какое оно? Я же прямо об этом сказал.

– Чтобы его понимали? – предположил я. Мне лично это казалось слишком незначительной, крошечной частичкой того самого счастья, куда можно вместить и любовь, и удачу, и здоровье с силой, и красоту.

– Именно так. Чтобы был рядом человек, с которым можно душевно поговорить и не менее душевно помолчать. «Человеку мало надо, лишь бы дома кто-то ждал». Ведь прав был Роберт. А помнишь, как в детстве ты восхищался новыми открытиями?

– Дети всему рады, это их способ познавать мир.

– Только ли дети мир познают? – почти пропел дядя. – Разве открытия в тридцать лет сделать невозможно? Разве нельзя в семьдесят лет освоить смартфон, о котором в детстве мог сказать только то, что это магия? Разве нельзя в сто лет увидеть первые летающие такси?

– Ну да, согласен, круто. Но зачем относится к этому как к чему-то особенному?

– Потому что так оно и есть. Красота в глазах смотрящего, но люди легко привыкают давить в себе эту радость, потому что думают, что никто не поймёт.

– Или собираются в компании по интересам и обсуждают какую-нибудь хрень целыми сутками.

– А я и не говорил, что несчастливы все и всегда. Просто без счастья не будет рая, насколько бы близко ты к нему не подобрался.

– Какая-то очевидная банальность.

– Очевидно, когда интересы касаются политики, техники, спорта или чего-нибудь в том же роде. А если я скажу, что человеческая душа немного сложнее? Если вдруг ей потребуется понимание смысла жизни или, хотя бы, осознание, что всё не зря. Ответ у многих окажется свой, и почти всегда он будет примитивным, рождённым в момент разговора. О таких вещах не почирикаешь в курилке, а за рюмкой чая на кухне можно наговорить столько, что потом самому неловко будет. Я в таких беседах чёрный пояс имею.

– Зато тарелка овсянки таким разговорам очень способствует, – усмехнулся я.

Я уловил мысль, которую дядя хотел донести, но прежде, чем с ней спорить, требовалось найти её слабое место,.

Виктор Бурин заметил моё замешательство, простучал по столешнице первые аккорды «Похоронного Марша» и бодро объявил:

– Хватит лентяйничать, пора работать.

Он встал, собрал посуду и направился к двери на кухню.

– Постой! Ты так и не сказал, когда маяк построили? – спросил я его напоследок.

– Я рад, что ты приехал, – отстранённо ответил дядя. – Может быть теперь всё получится?

Глава 10

В посёлок я отправился пешком, и выбрал короткий путь: свернул на старую, почти совсем заросшую тропинку, что вела от особняка напрямик к церкви.

Погода прояснилась, выглянуло по-осеннему мандариновое тëплое солнце, воздух наполнился обволакивающим духом влажной, земли и прелой травы, и тихий ветерок принес издалека едва заметный запах жаренного на костре мяса. Я шёл нарочито медленно, с глупой улыбкой разглядывая и само поле, и чуть выглянувших из-за горизонта ряд шиферных крыш, и тонкую линию озера, что вытянулась по левую руку. Как и в детстве всё это казалось необъятным до головокружения. Такая свобода, такая воля вольная. Куда ни глянь, а всё родное, и дальше так же, и ещё тысячу раз, и всё равно моё, всё равно родное.

Отвык я от этого. Слишком крепко врос в лабиринт узких городских улиц и широких проспектов, скованных бетонными скалами и забыл, каково смотреть вдаль и края не видеть. Захотелось поделиться этим с самым близким человеком, и рука машинально потянулась к телефону. Спасибо тому, кто изобрёл видеозвонки.

– Я работаю, – коротко и строго ответила Марина. – Что-то случилось?

Она не посмотрела в экран. Не могла оторваться от какого-то важного документа, который беспощадно правила красным карандашом.

– Нет, ничего, – проговорил я как можно мягче. – Просто по тебе соскучился.

– Я тоже.

– Я хотел тебе кое-что показать. Отвлекись, пожалуйста, буквально на секунду.

Марина недовольно нахмурилась, но просьбу выполнила. А я переключил камеру и медленно провёл вокруг себя.

– Ну как?

Уж не знаю, какой реакции я ожидал, но видео явно не передало ту крупицу жизни, без которой картинка так и осталась картинкой.

– Красиво, – бесцветно ответила Марина. И тут же напомнила: – В воскресенье увидимся. Тогда всё и покажешь.

Дурак я всё-таки. Чего хотел? Зачем звонил? Ведь прекрасно знал, что Марина занята и на такие глупости у неё нет времени. Просто эмоции накатили, как на мальчишку, и вот…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.