Владимир Рыскулов
Вспоминалки

Петровка, 38

Как-то в «Интуристе», ближе к концу рабочего дня, меня вызвал начальник отдела и сказал:

– Так, сейчас пойдёте на Петровку, 38.

Я вздрогнул от неожиданности, но он успокоил меня:

– Чего испугались? Им нужен переводчик арабского.

Я добрался туда пешком, благо «Интурист» находился тогда в здании, прилегавшем к гостинице «Метрополь». Когда я вошёл в обозначенную в пропуске комнату, там, за столом, сидели следователь и довольно молодой, симпатичный араб, который оказался ливанцем. Меня заставили заполнить бланк, где нужно было написать свои ФИО, паспортные данные и стаж работы (официально немногим больше года), а также в особом протоколе поставить свою подпись под малоприятной фразой: «Предупреждён об ответственности за осуществление заведомо ложного перевода». Ливанец чуть-чуть говорил по-русски, что облегчало мою работу. Следователь вначале задавал вопросы ему, затем входившим по очереди в комнату молодым людям, а я переводил всё это устно и потом ещё с листа то, что следователь заносил в протокол. В отношении его записей и моего перевода ливанец не сделал ни одного замечания и даже торопил нас, чтобы мы ускорили этот процесс.

Суть дела была вполне банальной. В одном из ресторанов, на Новом Арбате, он стал приставать к нашей девушке, а ребята из её компании затеяли с ним драку. В результате он частично разбил фужер и начал с этим оружием бегать за ними между столами. Удивительно было то, что они втроём не смогли с ним справиться. При этом он обратил их в бегство и сам остался невредимым.

– Странно, – сказал я следователю, – обычно арабы ведут себя мирно.

– Не скажите, он участвовал в войне.

Это заставило меня проникнуться к ливанцу некоторым уважением независимо от того, на чьей стороне он был.

Поначалу мне самому было интересно участвовать в работе следователя, которую до этого я мог увидеть только в фильмах или читать о ней в книгах, поэтому я иногда задавал ему вопросы. Показания ливанца, девушки и нескольких прекрасно одетых молодых людей сильно отличались друг от друга, и я обратил на это внимание следователя.

– Обычно так и бывает, – сказал он.

Постепенно мои симпатии полностью перешли к ливанцу. Ну да, он попытался ухаживать за нашей девушкой, но её друзья восприняли всё слишком болезненно. Кроме того, так наз. «золотая молодёжь» мне ничем не импонировала.

Всё это продолжалось долгих пять часов и закончилось в одиннадцать. Когда мы вышли с ливанцем на пустынную ночную улицу, он испуганно попросил меня:

– Пожалуйста, пойдёмте вместе до метро. Они могут ждать меня.

Но никто его не ждал.

Осталось добавить, что всё это происходило зимой и я в течение пяти часов беспрерывно кашлял, отчего на следующий день у меня в правом боку возник миозит. Когда я явился на очередную тренировку по каратэ и надо было в паре отрабатывать удары, мне пришлось на время стать левшой, поскольку правой рукой я прикрывал больной бок.

Хулиган

В вагоне поезда «Красная стрела», направлявшегося из Москвы в Ленинград, ко мне подошёл один из организаторов поездки.

– Так, у нас проблема, – сказал он и повёл меня в двухместное купе, где на кровати сидела темноволосая девушка, напряжённо ожидая своей судьбы. Оказалось, что для делегации детских писателей и сопровождавших её лиц не было иного выбора, как разместить нас на ночь в одном купе.

– Вообще-то я женат, – зачем-то сказал я.

– А я замужем, – смущённо отозвалась девушка и, отвернувшись к стенке, проспала так до самого утра.

На международной конференции, проходившей в Москве, я, студент 5-го курса Института стран Азии и Африки при МГУ, сопровождал двух писателей – из Сирии и Северного Йемена. К нам же прибился журналист из Афганистана (там уже шла война), который слегка понимал английский, зато сыпал арабскими цитатами из Корана. Всё время находясь в возбуждённо-весёлом состоянии, он что-то выкрикивал и вообще был ужасным хулиганом.

По приезде в Ленинград в просторном зале местного Союза писателей хозяев и гостей конференции рассадили по местам за двумя длинными рядами столов. Тут же напротив нас устроилась молодая, элегантная журналистка. Из-за произносимых речей было шумно, поэтому на вопросы мои подопечные отвечали письменно. В какое-то мгновение сириец привстал, чтобы дать прикурить журналистке. Вдруг – о, боже! – этот красавец, в великолепном светлом костюме, куда-то исчез, и я увидел только его высоко поднятые вверх ноги. Оказывается, сидевший рядом с ним афганец вытащил из-под него стул. У того тоже был свой переводчик с английского, мужчина уже лет за сорок, который с улыбкой сказал мне: «Ну, что же ты не доглядел». А я был занят письменным переводом.

Однако на этом афганец не успокоился. Он начал рваться тоже выступить с речью. Дважды переводчик его останавливал, но на третий раз не успел. Афганец вскочил с места и стал произносить зажигательную речь. Мой коллега присоединился к нему и начал переводить в таком же тоне, потом все захлопали. Садясь, он спросил меня: «Ну, как я переводил с фарси?» Позднее я узнал от более опытных арабистов, что им приходится анекдоты, несмешные или с игрой слов, непонятной иностранцам, заменять другими, заготовленными заранее.

На этом злоключения бедного сирийца не закончились. При отъезде писатель из Малайзии, у которого был перевес, уговорил его объединить их багаж. Началось с того, что мы в машине долго ждали, когда он подъедет со своей переводчицей. В аэропорту ему понадобилось в условиях цейтнота менять обратно свои рубли на доллары, и строгая сотрудница Шереметьево-1 (Шереметьево-2 тогда ещё не было) сняла их обоих с рейса. Это не только привело в отчаяние сирийского писателя, которого в Дамаске должны были встречать пионеры (он возглавлял их местную организацию), но и нанесло психологическую травму мне самому – до настоящего времени я вижу одни и те же сны о том, как опаздываю в аэропорт.

Оба наших подопечных улетели вечером того же дня самолетом Сирийских авиалиний, однако в Союзе писателей нам с переводчицей сказали, что в конце года при валютных взаиморасчётах советская сторона потеряет из-за этого около тысячи рублей. К тому же ещё раньше я, уже тогда не признававший никакого начальства, ухитрился переругаться с курировавшим моих писателей переводчиком-арабистом, который находился на постоянной работе в здании правления Союза писателей СССР. Там же я видел Андрея Вознесенского. Он стоял, одетый по-зимнему, в коридоре и курил. Мне его показала переводчица. Сергея Михалкова я увидел там же спустя 15 лет – величественного, опиравшегося на трость.

Сирийский паркур

Мы встречали Новый год в жилом доме Аппарате экономсоветника (в начале 1988 г. Госкомитет по внешнеэкономическим связям и Министерство внешней торговли СССР были объединены в Министерство внешних экономических связей, и мы вошли в состав Торгпредства СССР в САР, сохранив свои отдельные здания офиса и жилдома). Было весело. Начальник отдела кадров пел на известный мотив: «Движение кадров, движение!», используя реально существующий у этой службы термин. Пили и танцевали. Вдруг ко мне подошла симпатичная медсестра из ЦМП (Центрального медицинского пункта) и, улыбнувшись, негромко сказала:

– Вы тут единственный трезвый. Можно вас попросить о помощи?

Оказалось, что она оставила в своей квартире ключ и не может теперь войти. Мы пошли с нею по темной улице. Окна дома выходили на сирийский Генштаб, вдоль каменной стены которого прохаживался охранник с автоматом. Это было неприятно, но на мои последующие действия он не обратил никакого внимания, поскольку снаружи стояла женщина, к тому же иностранка. Я взобрался на ограду дома, прошел по узкой перегородке высотой около пяти метров, которая разделяла садики нижнего полуподвального этажа, и перелез на нужный балкон. Расчёт был в том, что мне удастся, выбив одно из витражных окошечек в его металлической двери, дотянуться рукой до вставленного изнутри ключа. Я нанёс слишком сильный удар ногой (low kick), порезав лодыжку выше носка. Ключ при этом выпал из двери на пол. Слава богу, снизу был зазор. Я просунул в него кусок разбитого стекла и вытолкнул ключ наружу. Затем вошёл вовнутрь и открыл дверь квартиры, возле которой меня уже ждала обрадованная медсестра. Вообще-то я боюсь высоты, но, видимо, её присутствие придало мне смелости.

На земле предков

Однажды в Посольстве Казахстана в Москве состоялся круглый стол, на котором я в числе других участников выступил с небольшим докладом (позднее он был напечатан в газете местной диаспоры). В конце ко мне подошёл представительный мужчина и сказал:

– Когда Вы к нам приедете? Я видел, у Вас собрано много материалов.

Он оказался проректором по научной работе одного из алма-атинских университетов. Через год я был действительно приглашён туда на научную конференцию. В аэропорту нас вдвоём встретил мой новый знакомый. Мы остановились в гостинице, которая находилась рядом с университетом. После конференции, где я тоже выступил с докладом, мы поехали в небольшой город, расположенный в 30 км от Алма-Аты. Там нас принимали в местном колледже. Мы отвечали на вопросы детей, а они на сцене танцевали и пели вначале на казахском, потом на русском языке. Всё это напоминало далёкие времена Советского Союза. За ужином молодой директор колледжа вдруг подошёл к нашему столу и тоже спел нам, удивив своим прекрасным голосом и артистичностью.

Утром проректор повёз на своей машине в Киргизию, где у него живут родственники, одного доктора исторических наук. Меня же (мой попутчик вернулся на день раньше) взяли под свою опеку местные кинорежиссёр и его помощник, которых я не так давно принимал у себя в гостях, в Москве. Мы поехали на знаменитый каток «Медео». Играла громкая музыка, но людей было немного. Задрав головы, мы смотрели, как вертолёт, предупреждая возможный сход лавины, сдувает с горы снег.

Здесь надо упомянуть о забавном случае, который произошёл накануне. Заходя в учебный корпус с другими гостями конференции, я засмотрелся на стоявших по обеим сторонам небольшой лестницы девушек и ребят, которые как по команде поздоровались с нами. Споткнувшись о ступеньку, я стал падать. Слава богу, мои спутники подхватили меня за руки (во время другой поездки – в Чимкент – не успели). Рядом с катком "Медео" режиссёр и его помощник предложили мне сфотографироваться верхом на лошади, возвышавшейся горой над запорошённым снегом асфальтом.

– Давайте, – сказал я, – с лошади я ещё не падал.

В результате нас сфотографировали втроём, на земле. Потом мы поехали на киностудию, где они работали. Режиссёр дал одному из ребят 200 евро, и я, в сопровождении двух джигитов и красивой, стройной казашки (она играла в его фильме, исполняя современные танцы), пошёл на рынок, через дорогу. Там они накупили кучу сладостей, урюка, фисташек и солёных орешков. Всё это на киностудии упаковали в большую картонную коробку.

По дороге в аэропорт мы пообедали в маленьком ресторанчике. Официантка узнала в лицо режиссёра, который снял несколько известных художественных фильмов, и мы вчетвером сфотографировались. Затем поехали дальше, и нас остановил местный гаишник (я забыл пристегнуться ремнём безопасности). Режиссёр издалека что-то крикнул ему на казахском языке, тот переговорил по рации со своим начальством и отпустил нас. В зале ожидания аэропорта помощник куда-то отошёл и вернулся с моей коробкой, зашитой в материю. Потом мы распрощались, я сел с вещами на лавочку и стал ждать объявления о регистрации на свой рейс. Их делали в следующей последовательности: на английском, казахском и русском языках. Я прислушивался к началу всех объявлений и поэтому в очереди на регистрацию оказался первым. Спустя 4 часа полёта я уже был в Москве.

Так прошла моя первая в жизни поездка в Казахстан. Затем было ещё несколько, сопровождавшихся интересными приключениями.

Подставной игрок

В школе-интернате, где я отучился все десять лет, физкультура была для меня проблемой из-за плохого зрения, плоскостопия и сколиоза. Это потом я занимался фехтованием на рапирах и каратэ, а тогда по всем показателям, кроме подтягивания, у меня были результаты на уровне лучшей в классе девочки. Вначале учитель физкультуры ругал меня, потом смягчился и стал поручать мне присматривать за девочками во время занятий на свежем воздухе. В 10-ом классе он вместо урока отправлял меня печатать на машинке результаты сдачи норм ГТО для всей школы в свою комнатку, в подвале, где у него стояли стол, диванчик и лежали мячи.

Так совпало, что я тесно общался с шахматистами из 8-го класса, спальня которого находилась рядом с нашей. Как-то осенью учитель поручил мне отвезти этих ребят на командные соревнования «Белой ладьи» нашего района. У нас не было девичьей доски, и я сагитировал поехать с нами свою одноклассницу, такую же внешне субтильную, как и я. Кроме того, мы взяли ещё двух девушек из 8-го класса. При этом у меня в голове и мысли не было, что я буду играть. Мы вошли в игровой зал. Я присел, случайно оказавшись на месте второй доски. Со мной очень любезно заговорил молодой мужчина. Прошло некоторое время, и вдруг он сказал, опять обращаясь ко мне:

– Так, начинайте игру.

Напротив меня сел мальчик, и мы начали партию. Никто из нашей команды не стал возражать, все молча сместились по доскам, а лишний игрок просто наблюдал.

Почему так случилось, что меня приняли за участника команды? Во всём виновата унаследованная от мамы моложавость. Когда я начал учиться в ИСАА при МГУ, ко мне подошел сокурсник и спросил:

– Говорят, это ты поступил в шестнадцать лет?

– Нет, мне семнадцать.

Я пришёл за выпускной фотографией в учебную часть института (мне уже двадцать два года), и один из работников пошутил:

– Спрячь фотографию, а то подумают, что ты досрочно закончил школу.

Хуже того. Мне тридцать, вторая загранкомандировка в Сирии. Приезжает делегация из Москвы, и меня кто-то спрашивает:

– А ты что, здесь на практике?

И это продолжается до сих пор: все дают мне на десять лет меньше, чем есть, хотя я уже вешу больше центнера.

Возвращаюсь к игре. Конечно, я легко справился со своими соперниками. Запомнилась последняя, пятая партия, поскольку вокруг нас собралась толпа и дебют был экзотический: 1. е4 е5 2. Kf3 f6? 3. Кхе5! fe? 4. Фh5+. Мой соперник сыграл 4…g6 5. Фxе5+ Фе7 6. Фxh8 Kf6 и долго пытался поймать ферзя, но не смог.

В итоге мы на первых двух досках добились стопроцентного результата, третья набрала 4 из 5 очков, другие сыграли похуже, но мы победили в районе и вышли в город.

На следующий день ко мне подошел недовольный учитель физкультура и сказал с укоризной:

– Как не стыдно!

«В чем дело? – подумал я. – Наверное, он узнал, что я играл».

Оказалось, что накануне наша первая доска с кем-то подралась в коридоре и от городских соревнований нас отстранили.

Бросок через горный перевал

Поездка на другую конференцию, которую на этот раз я совершал в одиночку – в Тараз (бывший Джамбул) с остановкой в Алма-Ате – с самого начала пошла не по плану. Я забыл дома мобильник, и моя младшая дочь догнала меня на такси, успев поймать у стойки оформления багажа в Шереметьево-2. Выйдя ночью из Алма-Атинского аэропорта, я взял такси, которое кругами и зигзагами повезло меня в гостиницу. Содрав внушительную сумму в рублях, шофёр пообещал отвезти меня на следующий день в аэропорт. Утром выяснилось, что он находится в 15 минутах ходьбы от гостиницы, и я понял, что такси за мной не заедет.

В аэропорту я встретил знакомого проректора по научной работе одного из местных университетов, который ехал со мной на ту же конференцию (см. вспоминалку «На земле предков»). Пока мы пили кофе и разговаривали, мы пропустили объявление на посадку, думая, что вылет задерживается. Вдруг я слышу голос по радио и в потоке казахской речи улавливаю свою фамилию. Мы бежим вниз по лестнице, перескакивая через ступени, и садимся в уже отъезжавший к самолету автобус. После этого на маленьком Боинге добираемся около часа до Тараза. Мой спутник тут же засыпает, а меня всё ещё трясёт от волнения.

На обратном пути мой маршрут вдруг изменился. Все гости уехали на поезде, а мы, трое мужчин и женщина, отправились на Ладе в Чимкент. Для этого надо было преодолеть горный перевал. На основном шоссе движение застопорилось, и по совету местного гаишника мы свернули на пустую старую дорогу. Потом мы узнали, что по прошествии часа перевал вообще закрыли из-за снежного бурана. Когда он начался, машина стала неуправляема, и её потащило в кювет. Сквозь щели в закрытых окнах нам в лицо полетели крупные снежинки. С трудом мы продвигались вперёд. Несколько раз нас чуть не сдуло ветром на обочину (здесь, бывало, в буран опрокидывались самосвалы). Слава богу, мы как-то добрались до Чимкента. Там мы разделились. Меня и заведующего кафедрой одного из местных вузов забрал к себе в машину его сослуживец по армии. Мы хорошо посидели в ресторане, затем переночевали в большом номере в гостинице и на следующее утро поехали на такси в аэропорт. Днём я вернулся домой, в Москву. Вся поездка заняла трое с половиной суток.

Мастер

Это был известный шахматист, участник чемпионатов Москвы и даже нескольких первенств СССР. Наверное, сейчас он стал бы гроссмейстером, но тогда их было не так много, как в наше время, и имена их знали все любители шахмат. Уже пожилой человек, солидный и требовательный. Он давно умер, да и времени с тех пор прошло очень много, однако я назову его словом «Мастер».

Он вошёл в зал Московского Дворца пионеров, чтобы дать сеанс одновременной игры нашей группе. Обычно здесь проводились турниры, мы сидели рядами, по три пары в каждом, но сейчас столы были выстроены в форме буквы «П». Мастер прохаживался вдоль них и, почти не задумываясь, делал ходы. Вообще-то мне очень нравились сеансы. Видимо, такой темп игры был идеальным для меня, склонного к спешке. К тому же они проводились без часов, кроме ничейной партии с международным мастером Джоном Нанном, о которой я расскажу отдельно. Против двух других, менее опытных сеансеров я сыграл ещё лучше – победил обоих.

Казалось, и на этот раз я ухватил птицу счастья за хвост. Сеансёр стал вдруг делать рискованные ходы. Вначале он отдал за мою ладью коня и пару пешек, затем я выиграл у него ещё две. На ферзевом фланге ладья и конь (чёрные) блокировали его короля, на другом – картина сложилась поистине фантастическая. Четыре проходные пешки выстроились в ряд на третьей горизонтали, за ними стоял мой король, а его две ладьи притаились где-то в тылу. К этому времени другие партии закончились с вполне предсказуемым результатом, и мы остались вдвоём с Мастером. С высоты своего роста он грозно навис над доской и стал торопить меня с ходами. Вокруг толпились наши ребята и старшеклассники, ожидая момента, когда я проведу хотя бы одну из четырех пешек в ферзи и Мастер сдастся. Но не тут-то было. Когда я в очередной раз замер над доской, он вдруг громким, строгим голосом сказал:

– Однажды, во время сеанса, Ласкер просто смешал фигуры, когда его соперник долго думал.

«Неужели и он смешает?» – мелькнуло у меня в голове. Представьте, какой психологический удар он нанёс мне, тощему восьмикласснику, к тому же из интерната. Это сейчас школьники ведут себя, как хотят, а в то время авторитет взрослого, особенно учителя, был очень высок. С другой стороны доски стоял целый мастер, которого нам представили как детского тренера. Я занервничал, стал играть в слишком быстром темпе и через десяток ходов получил линейный мат двумя ладьями. Птица счастья была упущена.

– Не хватило техники, – снисходительно произнёс Мастер, и все молча разошлись.

Однако через пару недель в нашу комнату заглянул один из старшеклассников, наблюдавших за тем сеансом.

– Что ты здесь делаешь? Пойдём, – сказал он мне и отвёл в другую группу. Мы сыграли несколько партий, потом я и три старшеклассника пошли к метро. Спуск был крутым (всё-таки Ленинские горы), и мой новый знакомый заботливо поддерживал меня, тогда еще неспортивного, за локоть. Они учились в 10-ом классе, и для них я был просто маленьким.

Как нас держали в заложниках (лихие 90-е)

Это был мой первый из четырёх банков, куда меня сначала взяли, благодаря знанию иностранных языков, в качестве пресс-секретаря, спустя два месяца повысили до зама, а ещё через пятнадцать дней – до начальника отдела. Мы арендовали помещение у владельца компьютерной фирмы. Когда банк начал испытывать трудности (а в то время они лопались, как мыльные пузыри), он сначала отключил нам телефоны, а затем выселил всех в подвал, где располагалась бухгалтерия и спрятанный за железной дверью сейф. Поскольку мы долго не платили за аренду, он как-то повесил на решётку, у входа в эту большую комнату, цепь с замком, но мы перепилили её взятым у строителей напильником.

Раз нам позвонили, я открыл металлическую дверь и увидел четверых молодых людей. Они спросили председателя правления, затем нового владельца банка. Я, не отпирая решётку, ответил, что их нет (это была правда), и они ушли. Через какое-то время те же ребята пришли с арендодателем, который числился у нас заместителем председателя правления. Он впустил их в подвал, после чего они, выражаясь по фене, начали угрожать нам и сидевшей в комнате солидной женщине, председателю правления. Когда им не удалось ничего от неё добиться, один из них, выглядевший поприличнее, обратился ко мне:

– Вы охранник?

– Нет (вряд ли очкарика взяли бы на работу охранником, просто ему запомнилось, что в первый раз я им открывал дверь).

– А кто?

– Начальник отдела.

– Тогда записную книжку на стол!

Не успел я возмущённо что-то сказать о нарушении прав человека, как другой, с самой бандитской рожей, крикнул:

–Ё.ни ему!

Пришлось отдать им свою записную книжку, они нашли в ней телефон старого хозяина банка и обрадованно переписали его. Однако это было совершенно бесполезно: он, не вернув их банку кредит, уже сбежал с женой и дочерью за границу. Так прошёл час, во время которого тот, кто забрал мою записную книжку, даже извинился за то, что они действовали со мной так жёстко. Однако обстановка оставалась тревожной, и мы не знали чего ещё от них ожидать. Наконец, появился владелец банка, и его отвели куда-то наверх. Он вызвал свою крышу. Они приехали, попили с непрошенными гостями чай, и на этом всё закончилось. Как раз в момент этих переговоров наш компьютерщик выглянул на улицу и заметил через открытую дверцу только что подъехавшего автомобиля лежавший на сидении, рядом с водителем, миниатюрный пистолет-пулемёт типа израильского Узи.

Через несколько дней владелец банка попросил меня, в целях личной безопасности, поехать с ним в банк наших обидчиков. Спустя несколько месяцев по поводу невозвращённого кредита приходил адвокат, а потом наш банк купила одна большая фирма. Но с тех пор я держал справа, под крышкой стола, свои самодельные нунчаки. На всякий случай.

Как я занимался фехтованием

Все мы в детстве смотрели старый французский фильм «Три мушкетёра» (1961) с Милен Деманжо в роли Миледи. Закончив 2-ой класс, я во время летних каникул прочитал также пять томов мушкетёрской эпопеи Александра Дюма. Я даже обзавёлся короткой пластмассовой шпагой от серсо и разгуливал с ней на боку по даче. В школе мы часто фехтовали на палках, и я заметил, что при всех моих физических недостатках (близорукости, плоскостопии и сколиозе) у меня неплохая реакция. Поэтому, когда нам раздали список видов спорта, в которые предлагалось записаться, я, не задумываясь, выбрал фехтование. Там было много разных секций. Мой приятель, например, зная о силе команды МГУ по водному поло, записался на этот вид спорта и затем мне рассказывал, как во время игры под водой дерутся ногами и стягивают с противника трусы.

Занимались мы в специально оборудованном зале, находившемся в соседнем с нами здании факультета журналистики. Тренер, мастер спорта по фехтованию, вначале рассказал о видах оружия. Рапирой и шпагой наносят колющие удары, а саблей можно ещё и рубить, даже по маске. Рапира четырёхгранная, а шпага трёхгранная; последняя тяжелее, жёстче и чуть длиннее её. У сабли короткий, гибкий клинок трапециевидного сечения.

Нам предстояло заниматься фехтованием на рапирах. В нём засчитываются только уколы, нанесённые в защитную куртку. Помимо неё и маски, приходилось надевать брюки по колено на подтяжках и перчатку на вооружённую руку. Долгое время мы обучались стойкам, скользящему и скрестному шагу, а также различным видам уколов. Затем в парах отрабатывали защиту. Однажды мы тренировали тот её вид, который оказался удивительно лёгким: противник наносит укол, а Вы слегка поворачиваете кисть по часовой стрелке и отводите рапиру соперника в сторону. Обычно мастер только наблюдал и делал замечания. А тут он вдруг, глядя, как мы с партнёром тренируем эти движения, сам взял в руки рапиру и сказал мне, чтобы я защищался. Упражнение было простым, и я парировал все его уколы. Но это длилось очень долго, и я быстро выдохся. Уже через 2 минуты пот со лба стал так сильно заливать мне глаза, что я почти ничего не видел.

Несмотря на все предосторожности, фехтование тогда было сравнительно опасным видом спорта. Тренер говорил, что в пылу схватки оружие может сломаться и обломком нанести рану сопернику. Так, позднее, на первенстве мира 1982 г., погиб один из двух советских олимпийских чемпионов Владимир Смирнов, получив удар рапирой в голову. Именно после его гибели Международная федерация фехтования ужесточила правила безопасности.

На 2-ом курсе секцию фехтования закрыли, и меня перевели в общефизическую группу, которая занималась в спортивном комплексе, рядом со зданием МГУ на Ленинских горах. Зная теперь мою нелюбовь к сдаче норм ГТО и т.п., Вас не удивит, что я постарался вскоре перевестись в Шахматный клуб, расположенный на самом верху, почти под шпилем этой высотки.

Вавилонская башня

Мои преподаватели арабского языка, зная, что у меня родилась тогда ещё первая дочь, старались мне помочь с подработкой. То же самое делал начальник курса. Как-то прямо перед весенней сессией он вызвал меня и сказал:

– В прошлый раз не получилось с КМО (Комитет молодёжных организаций СССР, обслуживать переговоры мне не доверили). Я Вам должен. По линии ЦК КПСС приехал один палестинец, он сейчас лечится в больнице. У него проблемы с позвоночником: ему во время бомбёжки в Ливане на спину упал ящик.

В ЦК КПСС мне вручили талоны на такси и сказали, что я должен навещать его хотя бы через день. В больнице за один месяц я познакомился ещё с сирийцем, греком и пожилым французом. Последнего я как-то увидел сидящим в инвалидном кресле. Медсестра подозвала меня и спросила, что ему нужно. Первые фразы были для меня мучительны, но вскоре мой язык развязался. Вначале он относился ко мне насторожённо, затем я принёс ему «Мадам Бовари» на французском, и мы подружились. Он томился от скуки, поскольку разговаривать ему, кроме меня, было не с кем. В другой раз я помог главврачу отделения, который пытался объясниться с греком, знавшим английский. И в этом случае всё происходило в точности, как при знакомстве с французом. Впервые видя живых иностранцев, я откровенно плавал, несмотря на все мои пятёрки по трём языкам.

Вначале палестинец, сириец, француз и грек лечились отдельно, затем их всех переселили в одну большую палату. Я выполнял их мелкие просьбы, вроде коллективной покупки электробритв, рассказывал им новости, а также пытался наладить их общение. Вначале все три иностранных языка мешались в моей голове, думавшей по-русски, в одну кучу. Но постепенно я начал чётко различать, кому что переводить, благодаря чему они смогли поддерживать общий разговор о женщинах, спорте и т.п. так, что все четверо понимали друг друга.

После работы с палестинцем, во время которой я успел сдать экзамены за 4-ый курс и получить повышенную стипендию, меня опять по линии ЦК КПСС приставили к одному иракскому партийному деятелю. Он проживал в маленькой, но уютной гостинице. После бесплатного обеда, за который мне надо было только расписываться, я по телефону вызывал «Волгу», потом мы вместе ездили по его делам. Пару раз мы заходили в так наз. Секцию ГУМа, где можно было за рубли купить то, что продавалось в валютных «Берёзках».

Потом были Комитет советских женщин, Всероссийское общество слепых (трижды), Союз писателей СССР и Советский комитет защиты мира. Так, ещё во время учёбы, я постепенно втянулся в переводческую работу.

Немного об экстрасенсорике

Одним летом, каждые выходные, мы с моим другом приезжали на виллу «Здоровье» в Сокольниках, где журнал «Медицина для всех» организовал бесплатные консультации и лечение экстрасенсов, колдунов и магов. Мы работали от Всемирной ассоциации парапсихологии и целительства, почётными членами которой были Ванга и американский астронавт Нил Армстронг.

Часть медиумов принимала в помещении, а мы предпочитали улицу. Приём длился с 13:00 до 17:00, а люди занимали очередь с 7 часов утра. Помимо этого, они приводили с собой своих родственников и знакомых. Конечно, они старались принести нам какое-нибудь угощение, и мой друг шутя говорил мне, что мы с ним как «земские врачи». Йог и мануальщик, он укладывал пациента на банкетку и ловко балансировал на его спине, разминая ему больные позвонки. Потом устраивал танцы своих адептов под мелодичные песни, льющиеся из моего сирийского двухкассетника, стоящего прямо на траве.

Мне же поставили стол и два стула. Я занимался экстрасенсорикой, а также биоэнергетическими диагностикой и лечением. Случаи, с которыми я работал, были разными и касались не только здоровья, но и психологии семейных и сексуальных отношений, о чём я был в то время весьма начитан. Важным оказалось и то, что я почти всегда знал о результатах сеансов, так как эти люди возвращались ради повторного приёма, или чтобы только поблагодарить нас. По мере этой интенсивной практики моя сила возрастала. По просьбе пациентов я начал успешно работать с фотографиями. Очередь ко мне стояла на расстоянии десяти метров, и люди в ней утверждали, что чувствуют оттуда жар моей руки (между тем один знакомый экстрасенс с помощью рамок определил длину моего биополя в четыре метра). Какая-то женщина постоянно садилась на траву, неподалеку от меня, и говорила, что ей уже так становится лучше. Конечно, это могло быть самовнушением, но для меня был важен результат, а не то, как он достигнут. Во всяком случае у меня сохранились ксерокопии тех страниц из Журнала благодарностей, в которых оставили свои записи наши пациенты. Помимо этого, довольно часто происходили такие невероятные вещи, что я до сих пор не могу найти им никакого разумного объяснения. После каждого приёма больных я возвращался домой и тут же засыпал.

Так продолжалось два месяца, пока мой друг не сходил на вечер, проводимый нашей ассоциацией. Там он, выйдя на сцену в качестве пациента, разоблачил молодую незрячую целительницу, которая приписала ему кучу болезней. В результате нас обоих выгнали из ассоциации и запретили появляться на вилле «Здоровье». Когда я позвонил женщине из журнала «Медицина для всех», мне сказали, что они ничего не имеют против меня, но я должен принести лицензию. Такого документа у меня не было, потому что я не собирался этим зарабатывать на жизнь. Затем у меня возникли не только денежные трудности, связанные с крахом пирамид АО «МММ» и ИЧП «Властелина», но и проблемы с моим собственным здоровьем. После этого мой товарищ, с которым мы обращались из взаимного уважения друг к другу на «Вы», сказал:

– Наверное, это случилось потому, что Вы хотели сравняться с Богом.

Больше целительством я не занимался.

Злоключения моего друга

Мой друг развёлся с женой. Ей с детьми отошла заработанная им кооперативная квартира, которую обменяли, выселив его в комнату с соседями. Но он даже туда не заходил, устроившись жить и работать в индуистском храме. Несмотря на решение префектуры, жена не позволяла ему встречаться с детьми, у них возникли конфликты, и она подала на него в суд. Нашлись свидетели их ссор, в результате он был отправлен на принудительное лечение в одну подмосковную психиатрическую больницу. По дороге туда их автозак перевернулся, начался пожар, кто-то из охраны и заключенных даже сгорел, а он получил ожоги лица и рук.

Я связался с матерью товарища и первым из его друзей поехал к нему в больницу. Добирался я до неё пять часов, потому что несколько автобусов, ездивших туда от железнодорожной станции, отменили и мне пришлось ждать следующего. Слава богу, не было дождя. Наконец, я подошёл к воротам больницы. Мой друг был старше, поэтому записал меня своим племянником. Я поднялся на верхний этаж. Решётка автоматически открылась, и из палаты вышел он, ставший ещё больше похожим на Иисуса из Назарета, но теперь уже снятого с креста. Мы сели за стол в коридоре. Дежурная медсестра заставила меня переписать в тетрадь всё, что я ему принес. Пока мы разговаривали, она находилась рядом и читала газету, которую я привёз с собой. На то, что дядя и племянник обращались друг к другу на «Вы», она не обратила никакого внимания. Назад я добрался за два часа, успев вскочить в отъезжавший от остановки автобус.

В больнице мой друг занялся оформлением стендов для своего отделения и через год был освобожден за хорошее поведение. Затем я навестил его в собственной квартире, которую он получил в наследство от умершего недавно отца. Жизнь друга наладилась. Теперь он гулял по улице с роскошной лайкой и выглядел очень даже неплохо. Но через несколько лет наши пути разошлись.

С другом по синагогам

Дело в том, что мой друг был хасидом, но проявлял интерес ко всем религиям. С его подачи я (кстати, атеист) сделал литературный перевод первой и второй, самой длинной суры Корана, а он его редактировал. Мы хотели издать это в журнале «Родина», но у нас ничего не получилось.

Он давал мне и моей жене, в которой, видимо, разгадал еврейские корни, почитать религиозные книги. Затем я вместе с ним посетил синагогу, в которую он обычно ходил. Поскольку его там все знали, он объяснил, что я не еврей, но пришёл вместе с ним. Потом я побывал на общественной молитве. Мы стояли с Сидуром в руках, хазан начал читать, а я просто смотрел в текст и на слух сравнивал звучание иврита с арабским языком. Затем мы сели за круглый стол и слушали толкование Талмуда о том, что можно и нельзя делать в субботу (Моэд).

Я с ним также ездил в другую синагогу, в центре Москвы. Это была небольшая комната. Все устроились за столами и ели мацу, запивая её красным вином. Потом начались танцы. Свет в комнате выключили, молодежь осталась внутри, а люди постарше вышли в ярко освещённый зал.

Один раз мы ненадолго заходили в Синагогу Любавических хасидов, возле станции м. «Тверская», где у него была назначена встреча. Он же дал мне читать «Историю хазар» М.И. Артамонова и «Тысячелетие вокруг Каспия» Л.Н. Гумилева, и я на какое-то время увлёкся его интересной теорией. Мой друг также способствовал тому, что я начал изучать судьбу своих репрессированных родственников, потому что был из такой же семьи и сделал всё для этого необходимое намного раньше меня. В то время я ещё не думал о том, что начну всерьёз заниматься историей СССР сталинского периода.

Ахмат Кадыров

В конце августа 1989 г. меня приставили в качестве переводчика к делегации, которую возглавлял писатель Хажбикар Боков, председатель Президиума Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР и заместитель председателя Президиума Верховного Совета РСФСР. С ним также приехали председатель Совета Министров республики и русская женщина, директор ткацкой фабрики. Они пробыли в Сирии с 27 по 31 августа и проживали в гостинице «Аш-Шам». В парке Тишрин проходила Дамасская ярмарка, и Чечено-Ингушетия заняла тридцать процентов экспозиции в павильоне СССР. Ещё раньше делегации приехала группа девушек весьма яркой внешности для демонстрации мод, но все их наряды остались в Москве: багаж их не взяли в связи с летней перегруженностью авиалиний, и они приехали только с ручной кладью. Позднее я увидел этот показ мод, который собирал толпы зрителей – молодых мужчин. Там же я впервые опробовал шахматный компьютер – начал подсказывать сирийцу ходы, и нам удалось победить. Одновременно приехал танцевальный ансамбль «Вайнах», который выступал с ежедневными концертами по всей Сирии.

Там же, на ярмарке, я познакомился с ректором первого на Северном Кавказе Исламского института Ахматом Кадыровым. У него была своя, отдельная программа, например, существует фото его встречи с представителями местного духовенства, куда он отправился в национальном костюме, подпоясанный кинжалом. Но наша делегация часто встречалась с ним в павильоне СССР. Он подходил к нам и с каждым здоровался за руку. Это был ещё молодой (38 лет) человек, с его знаменитой небольшой бородкой и усами и приятной улыбкой. Никто тогда ещё не знал, что ему уготованы всемирная слава и преждевременная смерть.

Наша, светская программа включала в себя торжественное открытие ярмарки 28 августа, где выступал министр экономики и внешней торговли САР, вечер в гостинице «Семирамис» по случаю дня Чечено-Ингушетии, концерт и вечер в Советском культурном центре, встречу с чеченской и ингушской диаспорой. Очень ответственным был ужин в честь делегации, который состоялся в одном из затерявшихся в старом Дамаске дворцов в османском стиле. Нас принимали мэр города Дамаска и один из членов ЦК партии Баас, как нам сказали, четвёртое лицо в государстве. Я переводил в течение трёх часов (с 21.30 до 24.30) в присутствии временного поверенного в делах Посольства СССР в САР, который сам в течение десяти лет работал переводчиком (затем ещё двадцать – практически во всех ближневосточных арабских странах), а также его личного переводчика и сирийского полковника, знавшего русский язык.

Помимо делегации, на ярмарке, которая продолжалась ещё до 10 сентября, присутствовали заместитель председателя Совета Министров Чечено-Ингушской АССР, министр культуры, промышленности и другие.

Хулиган № 2

Это была моя третья поездка в Казахстан на международную научную конференцию по истории Алашской автономии (пять лет назад). Мы вдвоём прилетели в Оренбург, где нас встретил на своей машине молодой водитель. Доехали до границы, разделяющей наши страны, миновали несколько шлагбаумов, затем сердитый казахский пограничник сфотографировал нас и велел заполнить миграционную карту. Дальше наш ждала совершенно разбитая дорога, которую шофер преодолевал зигзагами с необычайным мастерством, за что я сравнил его с гонщиком Формулы-1. Путь был далёкий (почти 300 км), поэтому он пригласил нас к себе домой перекусить.

– Я обычно так делаю, когда вожу иностранцев, – признался водитель.

Он познакомил нас с родителями, симпатичной женой и маленькой очаровательной дочкой с необъятными щёчками. Ближе к вечеру мы приехали в Уральск.

В гостинице встретились с другими участниками конференции. Одного из них, японца, прекрасно говорившего по-русски, я одолевал разговорами об их языке (не забыв, конечно, о моих занятиях каратэ), литературе, кино и истории до тех пор, пока мне деликатно не сказали, что представители этой нации любят покой и уединение. Двое – мужчина и женщина – добрались до города из Самары.

В Уральске я познакомился с одним товарищем, который приехал туда из Германии, где жил уже много лет. Он оказался таким же хулиганом, как тот афганский журналист, о котором я рассказывал в одноимённой вспоминалке. Конечно, когда он говорил про друга Достоевского по Семипалатинску и Петербургу – Чокана Валиханова, было смешно. Этот блестящий офицер Российского Генштаба, казахский просветитель, ученый и путешественник был с восторгом принят в петербургском обществе. Но через некоторое время в семьях князей и графов стали рождаться очень похожие на него дети. «Такие маленькие чоканчики», – сказал он и, наклонившись, изобразил рукой несколько голов этих малышей.

После конференции мы отправились в Оренбург, там на следующий день должен был состояться круглый стол. На границе мы вышли из автобуса, ожидая проверки документов, и хулиган стал развлекать нашего пограничника антироссийскими разговорами, на которые тот никак не реагировал, проявляя удивительные спокойствие и выдержку. Другие пограничники – молодые женщины – вышли на нас посмотреть: целый автобус историков, в том числе японец – для них это было невиданное зрелище. Когда я подошел с паспортом к будке, было уже совсем темно. Пограничница высунулась в окошечко и спросила меня: «А какая у вас была тема конференции?» Я объяснил. Когда все прошли, мы вернулись в автобус. Под конец, на въезде в Россию, к нам заглянула одна из пограничниц, чтобы пересчитать нас. В этот момент хулиган пропищал тонким голоском: «Ой, какая красивая девушка!» и вдруг заблеял: «Бе-е-е». Она покачала головой и пожурила нас: «Ну вот, такие солидные люди». Не знаю, как другие, но я испытал при этом чувство стыда перед нею. Оказалось, ещё раньше он вслух рассуждал о том, что будет, если он так сделает.

Вечером в Оренбурге все пошли в гостиничный ресторан. Женщины устроились отдельно, а мы, семеро мужчин, одетые по-домашнему, в тренировочные костюмы, уселись за большой стол. Подошла симпатичная официантка, приняла от нас заказ и спросила:

– Ребята, вы что, спортсмены?

– Ага, – пошутил я, – семь стариков и одна девушка.

Никто не засмеялся.

Утром мы разделились – все поехали на круглый стол, а нам двоим вызвали такси. Причём этот необычный товарищ вдруг взял мои вещи и понёс к машине. Через пару часов мы вылетели в Москву.

Военное искусство Сунь-цзы на практике

Где-то после 9-го класса у меня возникла идея пойти на кафедру структурной и прикладной лингвистики филологического факультета МГУ. Однако в 10-м классе я пропустил по болезни много занятий, в результате в моем аттестате стояли в одиночестве четвёрки по алгебре и геометрии (средний школьный балл, который тогда суммировался с оценками, полученными на вступительных экзаменах, у меня всё равно округлялся до пяти). Что касается Института стран Азии и Африки (ИСАА), то это был единственный гуманитарный факультет МГУ, где вступительные экзамены проводились в июле. Значит, чтобы меня не забрали в армию, сохранялась ещё одна попытка сдавать вступительные экзамены в августе, например, в пединститут. Чтобы войти в тему, я даже прочитал несколько сборников арабских новелл, романы «Гóра» и «Крушение» Рабиндраната Тагора и двухтомную эпопею «Троецарствие» Ло Гуаньчжуна.

В конце учебного года классная руководительница выдала мне написанную на нескольких тетрадных листах характеристику. В райкоме ВЛКСМ мне сказали, что на её обсуждении меня должен представлять член комсомольского бюро школы. Помочь мне вызвался мой друг. Мы пришли, сели рядом за стол, где уже собрались члены бюро. Секретарь райкома протянул моему другу характеристику, перепечатанную на машинке, и сказал, чтобы он зачитал её. Хотя она была положительной, одна фраза, вкравшаяся в неё, могла привести к совершенно непредсказуемым последствиям. В нужный момент я под столом слегка надавил ногой на ботинок друга, и он эту фразу пропустил.

Когда я сдавал документы в приемной комиссии института, случилось происшествие, которое могло изменить мою судьбу. Очень строгая женщина повертела в руках форму 286 и сказала:

– Здесь написано про зрение, что у вас левый глаз минус 3,5 диоптрии, правый – минус 5. А у нас ограничение после минус 3,5. Поэтому я не могу принять Ваши документы. Здоровье – главнее (через семь лет с таким зрением, плоскостопием и сколиозом меня без проблем взяли в армию, сказав, правда, устами военкома: «Бывают же такие больные люди!»).

Расстроенный, я отправился в школу и, случайно зайдя в кабинет химии, рассказал о своей неудаче учительнице. Она взяла в руки мою справку и сказала:

– Сейчас мы что-нибудь придумаем.

Взяв какую-то склянку, она капнула на верхушку пятерки, растворила её, а потом исправила ручкой на тройку. Забегая вперед, скажу, что нашёл дома в книге «Глазные болезни» проверочную таблицу для зрения, выучил наизусть восьмую и девятую строки (я помню их до сегодняшнего дня – КНШМЫБИ, БКШМИЫН) и успешно прошел дополнительную медкомиссию в поликлинике МГУ.

Во время второй попытки сдачи документов я постарался сесть за столик подальше от той очень строгой женщины. Их начала изучать симпатичная девушка. За её спиной стояли три других, которые, как потом выяснилось, были студентками.

– А что это тут у Вас написано…, – сказала первая из них и зачитала упомянутую выше нелицеприятную фразу из моей характеристики.

Я что-то невпопад ответил, но она не стала углубляться в эту тему.

– А кем Вас записать, историком или филологом?

Я за десять секунд решил, что я больше люблю, историю или литературу, и сказал:

– Филологом.

– А какой язык Вам написать? – спросила она.

– Не знаю (к этому вопросу я тоже был не готов).

– Возьмите арабский. Мы его изучаем, и нам нравится, – сказала одна из девушек, стоявших у неё за спиной.

– Хорошо, – ответил я.

Так в течение нескольких минут решилась моя судьба.

Перед вступительными экзаменами мы проходили собеседование, на котором часть абитуриентов была отсеяна. Мы стояли в коридоре и обсуждали возможные вопросы – вспоминали столицы многочисленных арабских государств, говорили и о недавнем (25 марта 1975 г.) убийстве короля Саудовской Аравии Фейсала собственным племянником. На собеседовании я рассказал о своих многочисленных увлечениях, всё был хорошо, пока речь не зашла о Саудовской Аравии. Недаром школьники и студенты говорят в таких случаях, что «перед смертью не надышишься». В голове у меня была пустота, и я промямлил:

– Саудовская Аравия? Ну, нефть там.

– Если не знаете, лучше молчите, – сказал мне с укором мужчина, но собеседование я прошёл.

На сочинении, которое я, зная, что никто не станет разбирать мой непонятный почерк, написал огромными полудетскими буквами, число провалившихся увеличился ещё больше. Потом был устный экзамен по русскому языку и литературе.

– А кто придумал термин "социалистический реализм"? – спросил меня преподаватель.

– Не знаю.

– Сталин.

Об этом в учебнике "Советская литература" для 10-го класса не писали.

На экзамене по истории произошло одно примечательное событие. Как-то в 10-ом классе меня вызвали отвечать по теме «Кровавое воскресение. Революция 1905-1907 гг.». Потом к моему большому удивлению, это же задание попалось мне в билете на выпускном экзамене. Что же я должен был подумать, когда и на вступительном мне попалась всё та же Первая русская революция? Я сразу подсчитал, что, если на обоих экзаменах было по 30 вопросов, то вероятность этого события составляла всего 1/30 х 1/30 = 1/900. Редкое совпадение! Казалось, тогда попутный ветер дул в мои паруса.

О том, что экзамен по французскому языку перенесли на более ранний срок, я узнал случайно. Я всё это время находился на даче. Тётя пошла звонить двоюродной бабушке, телефон которой я оставил в приёмной комиссии. Ещё один сюрприз ждал меня на самом, якобы, устном экзамене по иностранному языку. Одним из заданий был письменный перевод двадцати предложений с русского на французский. Последние два года в интернате мы перешли с программы спецшколы на обычную, и выполнить такое сложное при изучении любого языка задание было для меня тяжёлым испытанием. И хотя часть слов мне подсказал хорошо знавший язык абитуриент, который впоследствии учился со мной в арабской группе, но перешёл на журфак, ошибок я наделал много. Я сносно прочитал текст, затем меня вдруг попросили рассказать о своём дне рождения. Такой темы среди двадцати, заученных мною наизусть ещё в интернате, не было, поэтому пришлось с ходу придумывать, что сказать. Но всё закончилось благополучно – в институт я поступил и даже набрал лишних полбалла.

Специфический институт

Факультет наш был специфическим уже по одному своему названию – Институт стран Азии и Африки при МГУ. Он так назывался, поскольку, в свою очередь, делился на два факультета – историко-филологический и социально-экономический (ист.-фил. и соц.-эк.) и во главе его был не декан, а ректор (позднее – директор). На ист.-фил. принимали 100 чел., на соц.-эк. – 40. Учитывая восточную специфику, женщин в институт брали немного и у них был свой, повышенный проходной балл. Ист.-фил. делился на историков и филологов. Выбрав филологию, я оказался в женском коллективе, потому что большинство мужчин пожелали стать историками, а женщин – филологами. Затем нас разделили на лингвистов и литературоведов, в зависимости от темы дипломной работы. Всех мужчин попросили специализироваться на языкознании: женщины предпочитали литературоведение.

Распределение по языкам оказалось принудительным, но поскольку женщин-филологов надо было как-то разбавить мужчинами, моё подсказанное девушками в приёмной комиссии пожелание насчет языка удовлетворили. Наиболее престижным был, конечно, японский. Самым трудным – китайский, на нём постепенно отсеялась половина студентов (это камень в огород нынешних школ, которые, следуя модному поветрию, начали вводить у себя китайский как второй иностранный). Между 4-ым и 5-ым курсами была заграничная стажировка (от неё я отказался, ввиду рождения первой дочери). Таким образом, полный курс обучения составлял шесть лет.

Обычной стипендией в то время было 40 рублей. В ИСАА при МГУ с 1-го курса платили 55, потом 60. Начиная с 4-го, я получал повышенную стипендию – 75 рублей. Затем нам добавили еще 10 за дополнительные олимпийские курсы, которые проходили в нашем здании, на проспекте Маркса, и в актовом зале МГИМО, возле станции м. «Парк культуры». Поскольку теперь моя стипендия превышала минимальную зарплату в 75 рублей, из неё начали вычитать подоходный налог (но не бездетный, поскольку у меня уже родилась старшая дочь). Диплом нам выдали раньше, в мае. В июне нас ознакомили со всеми вновь построенными спортивными объектами, а уже 19 июля начались Игры. Меня приставили в качестве переводчика к делегации Олимпийского комитета Ирака.

Что касается досужих разговоров о какой-то сверхсекретности работы выпускников ИСАА при МГУ, то они не имеют под собой никаких оснований. Все эти барьеры, которые надо было преодолеть ещё до сдачи приёмных экзаменов (см. описание их в предыдущей вспоминалке), имели целью лишь одно – предстояла работа за границей, поэтому проверялись здоровье и благонадежность будущих студентов.

Служба в сирийской армии

Помню, в 9-ом классе нас привезли на стрельбище, где-то в Подмосковье. Солдаты, школьники, обросшие парни из ПТУ и техникумов, столпились возле тира. Нам предстояло произвести девять выстрелов по мишени боевыми патронами. Все автоматы уже лежали на армейских матах, только были поставлены на предохранитель. Следовало переключить его в крайнее нижнее положение – на одиночные выстрелы, но я, видимо, недостаточно сильно надавил на него. По приказу «Огонь!» нажимаю на спусковой крючок. Внезапно автомат будто срывается с места, дуло приподнимается, и он начинает палить очередью. Военрук подбегает ко мне, но поздно: я израсходовал все патроны. Более удачной оказалось для меня аналогичная поездка во время учёбы в институте, когда нам пришлось стрелять не только из автомата Калашникова, но и из пистолета Макарова, однако особо выдающихся результатов я не показал. Что касается стрельбы в тире из духового ружья, то вначале я не мог самостоятельно держа за приклад и ствол, перегнуть его, чтобы зарядить свинцовой пулькой, и стрелял по простым мишеням, упершись локтями в стол, а потом уверенно вёл огонь «от плеча» по всем мишеням.

Спустя два месяца срочной военной службы в Сирии меня перевели из Дамаска в Хомс. Когда я получал обмундирование (наши специалисты носили местную форму без погон), советник командира зенитно-ракетной бригады, полковник, сказал мне:

– А пистолет не бери.

– Почему?

– Если здесь начнётся какая-нибудь заваруха (только что был подавлен мятеж братьев-мусульман, которые убили много сирийских и наших военных), нас всех перестреляют. А тебя подержат в тюрьме и выпустят.

В какой-то степени он оказался прав: остальным специалистам надо было постоянно прятать пистолет от детей, а выходя в город, класть в дамскую сумочку: оставлять дома не рекомендовалось, однажды его так и выкрали у специалиста прямо из квартиры. Впрочем, оружия нам и так хватало. В нашем УАЗике, возле шофёра, всегда лежал автомат с прикрученными синей изолентой запасными магазинами. Один советник, подполковник, побывавший в долине Бекаа во время ливанской войны 1982 г., вообще никогда не расставался с ним, входил в комнату и клал на стол.

Хафезу аль-Асаду (отцу Башара) удалось в 1982 г. с помощью войсковой операции уничтожить братьев-мусульман в городе Хама и зачистить их по всей стране. Мне повезло: я приехал после войны в Ливане и событий в Хаме, ничего не было, вернулся в Москву – теракты в междугородних автобусах и поездах (1985-86 гг.), приехал – опять ничего не было.

После терактов 1982 г. у всех первоначально был страх. Рассказы о взрыве у Синего Дома (в нём находились Аппарат главного военного советника и квартиры для жилья) в Дамаске, о массовом расстреле братьями-мусульманами курсантов артиллерийского колледжа в Алеппо и нападениях на советских и сирийских военных были у всех на слуху. Их сопровождал такой своеобразный чёрный юмор. Идем по Дамаску несколько человек быстро и в шутку называем себя «цель Бегущий хаби́р (специалист)». В спортивной стрельбе есть мишень «Бегущий кабан».

Однажды вечером на улице началась дикая стрельба. Мы с детьми легли на пол, между кроватями, затем перебрались в совмещенный санузел, где устроились на табуретках. Напротив находилось местное управление госбезопасности (мухабара́т), которое могло подвергнуться нападению. Из закрытого стеной полуподвала, где мы жили, было мало что видно, но мы почему-то не слышали звуков разбивающегося стекла. Поэтому я включил телевизор и узнал следующее: вражеские голоса передали по радио, что умер президент Хафез аль-Асад (у него были больные почки), затем выяснилось, что это ложь, и люди так выражали свою радость. Другие специалисты и их семьи в точности повторили наши действия, а советника успокоил по телефону главный инженер бригады, говоривший по-русски. Обычно такая стрельба была на Новый год, тогда некоторые сирийские военные ухитрялись палить со своих балконов даже из пулемётов. Однажды мы с детьми проходили мимо лавки, хозяин которой, видимо, смотрел по телевизору футбольный матч. Его команда забила гол, он выскочил на улицу и, стоя в нескольких метрах от нас, стал радостно стрелять из пистолета в небо (то же самое часто происходило на футбольных стадионах). В другой раз мы шли по тротуару, и навстречу нам двигалась стальная махина.

– Мама, мама, смотри, танка! – воскликнула наша младшая дочь.

Мы постоянно ожидали войны, но ничего не происходило.

– А что, если они нападут? – задал я как-то наивный вопрос советнику.

– Будем воевать, – коротко ответил он.

Мы выезжали в пустыню на стрельбы, проводили учения бригады и дивизионов. Однажды на одном из них из-за короткого замыкания случился самопроизвольный пуск ракеты. Она врезалась в железнодорожную насыпь, за которой находилась школа, и развалилась на части. Я побывал на этом дивизионе с командиром бригады и советником, осмотрел вместе с нашим специалистом обломки ракеты и принёс домой показать жене и детям маленькие стальные кубики, которыми она была начинена.

Как-то мы заехали на танкоремонтный завод, где тоже работали наши специалисты. Нас провели по цехам, показали, что на нём делают. По всему его периметру стояли подбитые советские и израильские танки с зияющими пробоинами в лобовой броне. Сказали, что иногда их эвакуировали сюда с места боёв прямо со сгоревшими членами экипажа.

Вспоминаю Бейрут (после ливанской войны 1982 г.), над которым словно пронесся гигантской силы ураган; опрокинутый взрывом дом около аэродрома; патрульные вертолеты, которые взлетали друг за другом с борта стоявшего на рейде авианосца 6-го флота США и кружили в небе, наклонившись вбок, точно зоркие хищные птицы, высматривающие добычу; тени палаток с американским флагом возле ангаров и одинокую фигуру автоматчика у трапа нашего самолета. Хаму (в ней был только что подавлен мятеж братьев-мусульман), со следами от пуль и снарядов на домах, я видел в начале 1983 г. Нам разрешали её проехать, но нельзя было останавливаться.

Сеанс

В апреле 1977 г. в Москве проходил командный чемпионат Европы по шахматам. После его окончания Анатолий Карпов, набравший 5 из 5 очков, и ряд других участников приехали в Шахматный клуб МГУ на Ленинских горах, чтобы провести сеансы одновременной игры на 10 досках с часами. Я учился тогда на 2-ом курсе и в команде ИСАА при МГУ был новичком: только что перешёл туда из общефизической группы. Нам представили сеансёра:

– Международный мастер Джон Нанн, экс-чемпион Европы среди юношей.

Он оказался старше меня всего на полтора года. Тёмно-русые, аккуратно постриженные волосы, приятные черты лица. Несмотря на то, что команда Англии заняла в финале последнее, 8-ое место, Нанн набрал на 4-ой доске 6,5 очков из 11, и в следующем году ему было присвоено звание международного гроссмейстера.

В нашей партии был разыгран вариант Тарраша во французской защите. Я проверил начальные ходы по базе Chess Assistant 19. Они совпали вплоть до 18-го хода белых (!) с партией Йозеф Локвенц – Рудольф Пальме, Bad Gastein, 1948 (ничья на 53-м ходу). После многочисленных разменов я (чёрные) получил в эндшпиле "плохого" слона (капитан команды иронически назвал её «большой пешкой») против коня. К этому времени один из наших лидеров в своей партии форсировал ничью вечным шахом. Внезапно Нанн пожертвовал мне пешку, в дальнейшим, видимо, надеясь на прорыв. Когда мы сделали положенные 45 ходов, партия была отдана на присуждение.

После того, как английский шахматист выиграл на всех оставшихся досках, в большом зале, по соседству, расставили фигуры. Он молча делал ходы, а чёрными руководил мастер Дмитрий Лосев. Я сидел сбоку, между ними. Вокруг собралась толпа студентов МГУ. Рассматривались варианты с жертвой белыми второй пешки и прорывом. Но слон чёрных везде успевал. В какой-то момент, правда, всем показалось, что конь может проникнуть в лагерь соперника. Лосев вопросительно посмотрел на меня:

– А Вы как сыграете?

Толку от меня было мало: находясь в стрессовом состоянии от предвкушения успеха и внимания такого количества людей, я только время от времени повторял: «Ну, ничья, ничья». Внезапно из-за моего плеча к доске протянулась рука одного из студентов и сделала спасительный ход слоном. Нанн, не раздумывая, согласился на ничью. Современный компьютерный анализ подтверждает правильность этого присуждения.

Все разошлись: другие партии не присуждались. Я взял с соседнего стола пустой бланк для записи партии, и английский шахматист, улыбнувшись, в графе «Белые» аккуратным почерком поставил свой автограф – John Nunn.

Как физики стали лириками

Однажды в «Интуристе» мне в течение долгого времени пришлось работать с группой из девяти ливийских физиков, приехавших к нам на стажировку. В будущем им предстояло работать на атомной электростанции в Сирте, которую так и не построили. Они, естественно, называли меня шутя "агент 007", хотя в мои функции входило лишь подтверждение оплаты их питания и проживания, распоряжение водителями, культурная программа и другая помощь. Как-то в автобусе один из ливийских физиков в очередной раз пошутил на эту тему. Я взял микрофон и сказал: "Я всего лишь лейтенант…" Не успел я произнести слово "запаса", как они все дружно загикали: "Мы же говорили!"

Каждое утро автобус приезжал с новым водителем, и я объяснял ему, как доехать до Института имени Курчатова. Один раз я зашел в него, чтобы посмотреть на атомный реактор, а потом просто ждал в автобусе или шёл в кино. Поскольку все ливийцы учились до этого в США, а один был даже женат на американке, лекции переводила на английский 23-летняя девушка. Лишь однажды она меня спросила, как будет на арабском слово "горшок", потому что не знала его на английском.

Через некоторое время большая часть моих ливийцев потянулась в поликлинику для иностранцев на Малой Грузинской, поскольку заразились венболезнями от интуристок, проживавших с ними в гостинице "Космос". В этой связи даже направили жалобу в Народное бюро (посольство) Ливии. В целом, они пользовались популярностью у местной женской половины. Один из них, красавец итальянского типа, как-то прохаживался со мной по холлу гостиницы "Космос". Половина местных дам с улыбкой здоровалась с ним.

– Красивые мужчины должны общаться только с красивыми женщинами, – гордо сказал он мне.

В другой раз горничная наивно сказала мне про одного из ливийцев:

– Он каждый день водит новых женщин. Разве так можно?

– Им всё можно, – сказал я с видом знатока. – Это нам ничего нельзя.

Но я ошибся: этот же товарищ через некоторое время подошёл ко мне и спросил:

– Ты можешь найти врача, который бы без огласки вылечил дежурную по этажу? Она заразилась от меня.

Затем мои физики подрались в гостинице с сомалийцами. В общем, с ними были разные происшествия, поэтому я шутил: "Лучше целый автобус сирийцев, чем девять ливийцев" (интуристовский «Икарус» был рассчитан на сорок два сидячих места).

Ели мы на шведском столе в ресторане "Калинка", поэтому спустя три месяца я поправился на 10 кг. Наконец, физики меня совсем замучили своими бесконечными проблемами, особенно со здоровьем разных частей их тела. Ну, и вообще всё когда-то надоедает, тем более работа без выходных, хотя только до обеда и за отгулы. Поэтому я попросил меня заменить. Вернулся в свою группу, но был сразу же отправлен на стройку. Спустя месяц я поехал с очередной туристической группой в Ленинград, и там, в гостинице «Прибалтийская», встретил своих ливийцев и упомянутую выше переводчицу. Они продолжали стажировку на местной атомной электростанции.

Фишеромания

Поскольку в нашей семье все мужчины (четверо) погибли ещё в годы сталинских репрессий, научился играть я поздно – только в 5-ом классе. Однако благодаря чтению шахматных журналов и книг, уже в следующем году я победил в одном сеансе, а в 7-ом классе – в другом. Примерно в то же время молодой мужчина, живший на соседней даче, позвал меня к себе играть на террасу (противников мне искала бабушка). Я очень старался и даже добился равной позиции. Соперник отвечал быстро, но вдруг остановился и сказал:

– А вот тут я должен подумать.

В конце концов, он всё-таки победил и, увидев моё расстроенное лицо, сказал: "Ничего, я – кандидат в мастера". Напрасно он это сделал, с того момента подавив во мне волю к дальнейшей борьбе. Потом мы играли каждое лето. Поскольку я постоянно болтался возле своей дачи, он выносил шахматы, и мы садились на лавочку, около ворот. Так продолжалось несколько лет подряд. Десятки партий, в которых я белыми играл против контратаки Маршалла (дебютные ходы мы делали со скоростью блица), а черными защищался от королевского гамбита (один и тот же вариант с g7-g5). Мне так был безразличен результат этих партий, что я даже ленился посмотреть последующие ходы в книге «250 ловушек и комбинаций» Я.И. Нейштадта (М., 1973), которую я всегда брал с собой из Москвы. Играл я слишком быстро (но фигур и даже пешек не зевал, поэтому вопроса с возвратом ходов не возникало, да и я сам бы никогда не стал его об этом просить), и он часто говорил мне: "А подумать не хочешь?" Но всё равно приходил с шахматами на эту лавочку.

Однажды бабушка спросила меня, знаю ли я такого чехословацкого шахматиста Рети.

– Рихарда Рети? Конечно, – ответил я.

Оказывается, наша семья была дружна с русским поэтом-акмеистом Сергеем Городецким (а также с Андреем Белым), который даже подарил моей тёте альбом со своими стихами и рисунками "Побасёночки для Сонечки". Рети женился на 17-летней дочери поэта – Рогнеде. Их знакомство состоялось во время Первого Московского международного турнира (1925). Они уехали за границу, но через четыре года, в возрасте сорока лет, Рети умер от скарлатины, а Рогнеда вернулась в Россию, прожив после этого ещё семьдесят лет.

В матче Спасский-Фишер 1972 г. (лето после 7-го класса) я болел за американца. Дело в том, что про победу Спасского в чемпионате мира я услышал по радио в 1969 г., а начал читать шахматную периодику только в 1970 г. Таким образом, о его подвигах в двух отборочных циклах, где он обыграл почти всех ведущих шахматистов мира, я ничего не знал. Между тем, о Фишере как выдающемся гроссмейстере писали тогда много (особенно в рижском журнале "Шахматы"). Это был выигранный им межзональный турнир (Пальма-де-Мальорка, 1970), затем разгромные победы в матчах претендентов и, наконец, созданная им напряженная атмосфера до и во время матча.

В то лето 1972 г. о результатах партий матча я узнавал по "Голосу Америки" у жившего на соседней даче журналиста во время игры в бридж с ним и его сестрами. Он тоже болел за Фишера. Что касается текста партий, то каждое утро я ходил на станцию и покупал в газетном киоске "Правду", где партии матча комментировал Таль. Потом я их разыгрывал по нескольку раз. Матч был необыкновенно интересным и заставил меня полюбить шахматы на всю жизнь.

Об Анатолии Карпове в то время писали часто, но, видимо, поначалу не воспринимали всерьёз как претендента на шахматную корону. Он ведь и сам говорил, что это не его цикл. Виной тому могла послужить молодость Карпова: все привыкли к чемпионам и претендентам в возрасте за тридцать. Конечно, был успех Михаила Таля в 23 года, но его могли считать лишь исключением из общего правила. Вокруг Карпова было множество сильных гроссмейстеров. Несмотря на успехи в международных турнирах, на Олимпиаде в Скопле (1972) он – первый запасной, а на командном чемпионате Европы в Бате (1973) играет только на 4-й доске. Для меня, ещё мало знавшего мир шахмат, он вообще казался пришедшим из ниоткуда. И вдруг такой взлёт, а потом десятилетнее царствование на троне и бесчисленные победы в международных турнирах и командных соревнованиях.

Принудительное чтение Мандельштама

Однажды к моей бабушке и тёте, которая работала в школе учительницей русского языка и литературы, пришёл необычный гость. Он вытащил из своего старого потёртого портфеля один том из изданного в Нью-Йорке собрания сочинений Осипа Мандельштама. Бабушка и тётя сидели за столом, а я устроился в кресле-кровати (её разбирали по вторникам и четвергам, когда я ночевал у них после занятий в шахматном кружке Московского Дворце пионеров, чтобы на следующее утро вернуться в интернат). Читая нам вслух стихи Мандельштама, гость ходил по узкой комнате, описывая треугольник от телевизора до стола и от стола до моего кресла. При этом он страстно жестикулировал, то и дело восклицая:

– Гений, истинный гений! Я думаю, он выше Пушкина. Конечно же, выше.

Стихи были длинные и заунывные, и лишь внезапные перепады его голоса не давали мне уснуть. Так продолжалось почти в час. Затем он предался воспоминаниям. В какой-то момент мужчина начал рассказывать нам, кажется, об очередном разносе Хрущёвым то ли наших поэтов, то ли художников. Всё происходящее он показывал в лицах, угрожающе надвигаясь на меня.

– Ты кто такой? – громко крикнул гость, приставив свой маленький интеллигентский кулак почти к моему лицу (при этом я испуганно вжался в кресло). – Я тебе сейчас в мо-о-рду дам!

Слава богу, он скоро перестал жестикулировать и больше не открывал том Мандельштама. С тех пор я, как это часто случалось с навязываемыми школой писателями и поэтами, не прочитал ни одного его стихотворения, за исключением "эпиграммы" на "Вождя всех народов", очень злой, но слабой в литературном отношении.

Неудачливый читер

На 1-ом курсе я понял, что в последнюю минуту перед экзаменом пытаться учить билеты бесполезно и многочасовое ожидание, когда подойдёт твоя очередь, утомляет до полного отупения. Поэтому я решил всегда сдавать первым. Приходил заранее, затем в аудиторию запускали пятерых студентов, и я старался ответить раньше других. Во-первых, преподаватель ещё не разогрелся, во-вторых, коли ты такой смелый, значит, всё выучил. В ста процентах случаев это помогало, даже если мой ответ не очень нравился преподавателю, но он, например, запомнил меня по активности на семинарах. При этом я всегда начинал с одной и той же фразы: «Говоря о (вопрос по билету), надо, прежде всего, отметить…». Такое монотонное начало настраивало экзаменатора, который ещё не до конца включился в работу, на то, что он сейчас услышит подробный, обстоятельный ответ и в какой-то степени убаюкивало его внимание. Проходило всего пять минут, и он просил меня перейти ко второму вопросу, а ещё через несколько – ставил «отлично».

Лекции я записывал только в том случае, если по этому предмету не было учебника. А так на них я делал огромные, почти каждодневные домашние задания по арабскому, английскому и французскому языкам. Перед сдачей экзамена я в течение трёх дней полностью прочитывал учебник, а на четвёртый – повторял. В целом, такой метод приносил успех.

На экзаменах по истории литератур стран Азии и Африки особую трудность в запоминании вызывали имена писателей вроде Бонкимчондро Чоттоподдхая или Разипурама Кришнасвами Нарайана. Про восточную литературу Древнего мира и Средних веков я что-то слышал и раньше, но когда мы добрались до Нового и Новейшего времени, я понял, что за четыре дня такой большой объём незнакомой мне информации я не запомню. Читая учебник, я на крохотных листочках бумаги выписал печатными буквами имена писателей и названия их произведений. С этими шпаргалками я тут же попался. Я подошёл к столу экзаменаторов. Они не спрашивали меня по билету. Одна из них, которая была настроена не так враждебно, как другая, стала задавать вопросы, пользуясь моими шпаргалками. Прогнав меня по всему материалу, она сказала второй:

– Так он, пока писал шпаргалки, всё выучил.

По общепринятым правилам мне должны были снизить оценку на балл, но поставили «отлично». Этим закончился мой первый и последний опыт со шпаргалками.

На 4-ом курсе я сдавал экзамен по истории арабской литературы XX века и высказал своё личное, довольно глуповатое мнение об одном египетском романе. Наш ныне покойный преподаватель был крайне недоволен моим снобистским замечанием, но сказал:

– Я не буду снижать Вам оценку, учитывая Ваши прежние заслуги.

После этого мой приятель, на три года старше меня, который сидел рядом с нами, сказал мне с укором:

– В., ну, ты же филолог.

Самое нелепое было то, что именно этот роман я взял в Библиотеке иностранной литературы и расписывал его на карточки, предложение за предложением, для своей курсовой, а потом и будущей дипломной работы по теме "Порядок слов в арабском прозаическом тексте". Таким образом, начало его я прочитал в подлиннике.

С полицией шутки плохи

С сирийской полицией чаще всего приходилось иметь дело в связи с авариями машин и наездами на людей. Помимо служебных автомобилей, работники Торгпредства и специалисты часто покупали списанные советскими организациями машины (их вывозили теплоходом из Тартуса в Одессу), ездили на них и тем самым увеличивали число происшествий. Так, однажды преподаватель из Института русского языка (в г. Телле, возле Дамаска) сбил пешехода и попал в тюрьму. Его жена захотела срочно и почему-то на ночь глядя отвезти ему передачу. Мы подъехали к зданию тюрьмы на большом автобусе с нашим водителем, который обычно возил русистов. При свете фар увидели, как из-за ворот выскочил охранник с автоматом в руках. Я вышел, объяснил, что нам надо, и меня пустили вовнутрь. В ярко освещённой комнате сидело несколько тюремщиков. Они сказали, чтобы я оставил сумку им, обещая утром передать нашему специалисту. Я положил её на каменный пол и вернулся в автобус.

В таких случаях Посольство старалось как можно быстрее отправить наших людей в СССР, потому что по сирийским обычаям первые трое суток родственники погибшего имели право на кровную месть. Один раз, когда был сбит насмерть старик, нам с юристом Торгпредства (виновника происшествия уже давно вывезли в Советский Союз) пришлось договариваться с представителем семьи погибшего. В присутствии местного адвоката было подписано так наз. полюбовное соглашение, по которому нами был под расписку выдан чек на сумму около 100 тысяч сирийских лир (фунтов) в обмен на отказ от каких-либо дальнейших претензий к Торгпредству. С этим же юристом мы улаживали в полиции дело с аварией, которая случилась по дороге в Дамасский аэропорт.

Как-то мы с ним пытались расследовать дело об убийстве нашего специалиста в Латакии. Он исчез, и поехавший туда офицер безопасности из Посольства обнаружил его тело между трансформаторной будкой и стеной городка советских специалистов, в котором мы с начальником неоднократно бывали во время наших командировок. Мужчину убили точным ударом ножа в сердце. Поскольку под его телом тоже нашли перочинный нож, внешне это выглядело как дуэль с одним из жителей городка, если только труп с тем, чтобы подумали на наших, не подбросили туда сирийцы. Арестовали всех, кто с ним жил (в другом месте), но вскоре выпустили. К тому времени я уже работал в отделе кадров и заполнял на арабской пишущей машинке для МИДа САР необходимые документы к дипломатическим и служебным паспортам работников Торгпредства. В этой же комнате находилась картотека. Юрист вызвал меня в коридор и сказал, что хорошо было бы поискать в ней какого-нибудь бывшего мясника, хирурга или спецназовца: уж больно подозрительным ему казался этот единственный, точный удар в сердце. Виновного в убийстве так и не нашли.

Однажды мне пришлось переводить полицейский протокол о наезде машины сопровождения на своих же велосипедистов, в результате которого погибло и было ранено несколько местных спортсменов.

Что касается самих сирийцев, то у нас не было с ними никаких проблем, ввиду почти полного отсутствия преступности в стране. Если случаи с наездами в Сирии обычно улаживали с помощью денег, то другие преступления часто карались повешением, например: пассажир ограбил таксиста, студент университета соблазнил свою однокурсницу, врач насиловал пациенток, находящихся под наркозом. Казнь проводилась ночью, затем труп в назидание народу висел в течение суток в каком-нибудь людном месте. Один раз до нас дошли сведения, что на площади Аббасидов казнили трёх молодых мужчин. Мы с шефом поехали посмотреть. Тела повешенных были обернуты в большие листы белой бумаги с надписями. Я вылез из машины, чтобы выяснить причину казни. Мне объяснили, что это израильские шпионы. Были ли они евреями или арабами, я не спросил.

И, конечно же, почти полное отсутствие пьянства и воровства. Лавки и столы, заполненные товарами. Хозяин спокойно с кем-нибудь пьёт чай на другом конце улицы или вообще отсутствует. Никто ничего не украдёт. Наши военные специалисты проверяли, оставляя в комнате, куда заходили солдаты, разные предметы, включая фотоаппарат. Ничего не пропало. Ну, у кого-то украли куртку из УАЗика. У другого исчез из квартиры пистолет. И всё.

Редкий случай воровства, в расследовании которого я участвовал как переводчик. Наша женщина, уезжая на пляж возле Латакии, оставила дорогие часы на своей подушке. Вернулась, они исчезли. Мы с начальником обратились к управляющему. Тот отказался что-либо делать, мол, мы всё придумали. Поздний вечер, но мы едем вдвоём в ближайший полицейский участок. Коротко объясняем случившееся. У нас не требуют никаких заявлений, документов и т.п. Везём одного из полицейских на нашей "Ладе" в гостиницу, заходим к управляющему.

– Кто-нибудь был в номере в её отсутствие?

– Да, одна наша работница, она производила учет. Но у нас никто не ворует. Может, ваша женщина потеряла часы на пляже, а теперь валит на нас. Сколько они стоят?

– 500 лир.

– Это она так говорит. Может, гораздо меньше.

Наконец, управляющий сдаётся:

– Ладно, ладно, вот я отдаю свои собственные деньги, – раздраженно говорит он, вытаскивает из сейфа 500 лир и кладет перед нами, на стол.

Полицейский встает и говорит управляющему:

– А завтра утром подъезжайте в участок.

Отвозим его обратно и возвращаемся в гостиницу.

Доморощенный теоретик

В 1987 г. я, пользуясь своей собственной картотекой и рукописным дебютным указателем к имевшимся в моей библиотеке шахматным книгам, написал небольшую статью о защите Оуэна 1. e4 b6 2. d4 Cb7 (B00 – один из индексов пятитомной югославской «Энциклопедии шахматных дебютов», которые используются вплоть до настоящего времени) под названием «Почему играют ферзевое фианкетто?» и послал её самотёком (как тогда было принято говорить о рукописях начинающих авторов, приходивших в журналы по почте) в «64-Шахматное обозрение» («64-ШО»). Мне прислали ответ из редакции, в котором сообщалось, что вопрос о публикации статьи будет решён после проверки предложенных мной вариантов. Вскоре я уехал во вторую, теперь уже четырёхгодичную загранкомандировку в Сирию. Там я узнал, что статья опубликована в № 6, 1988 (стр. 19).

Приехав в очередной отпуск, на волне достигнутого успеха я написал ещё одну статью – о варианте 1. c4 b6 2. d4 e6 3. e4 Cb7 (A40) под заголовком «Английская система в английском начале» и так же самотёком послал в «64-ШО». На этот раз к двум упомянутым выше источникам я добавил материалы из появившихся у меня в небольшом количестве югославских «Шахматных Информаторов». Статью опубликовали в № 4, 1990 (стр. 18-19). В отличие от первой, занявшей три столбца, здесь их было уже пять и маленький рисунок, изображавший толстого пешехода в пальто и шляпе. На одной брючине у него было написано «с2», а на другой – «с4». Следует отметить, что в обоих случаях я получил в бухгалтерии журнала «64-ШО», где на меня была заведена отдельная карточка, положенный мне неплохой гонорар.

Вернувшись в Москву после августовского путча 1991 г., я, завершая цикл статей о неправильных началах с фианкеттированием ферзевого слона чёрных, написал о том, какие варианты могут возникнуть при другом порядке ходов: 1. c4 b6 2. d4 Cb7 (А40), назвав статью «Ещё один камень в фундамент английской системы».

Решив до конца разобраться с индексом А40, я обнаружил большое число партий, начинавшихся с 1. d4 е6 2.с4 Сb4+ (это так наз. защита Кереса, поклонником которой является В. Эйнгорн), и решил написать об этом статью, предложив два её названия – «К чему может привести перестановка ходов» или «На стыке дебютных систем».

Обе статьи я отправил почтой в «64-ШО», но у журнала тогда были финансовые проблемы, а в 1992 г. он вообще перестал выходить. Через некоторое время я попросил жену позвонить главному редактору. Ей ответил шахматный мастер и журналист Александр Рошаль, сменивший на этом посту Анатолия Карпова. Она напомнила о предыдущих статьях и спросила о двух других.

– Помню-помню, хорошие статьи, – ответил тот. – К сожалению, во время переезда редакции они потерялись.

Больше в "64-ШО" я не писал.

В 2005 г. международный мастер И. Одесский выпустил книгу под названием «Невозможное начало», дав своё, не вполне точное, если вспомнить тему моих третьей и четвёртой статей, название системе 1. d4 e6 2. c4 b6 – «А40». Спустя два года она вышла в переводе под принятым в англоязычных книгах заголовком “English Defence” («Английская защита»). Прочитав русский вариант, я написал по электронной почте автору. О моей статье он ничего не знал и, кроме неё, попросил прислать сканы двух других, неопубликованных статей, поскольку его тоже интересовал весь индекс А40. Но у меня сломался сканер, и на этом наша переписка закончилась.

В дальнейшем мои занятия дебютами я перенёс в домашние условия, начав играть на сайте ИКЧФ (Международной федерации шахматной игры по переписке). Количество «Информаторов» у меня резко возросло, а рукописный дебютный указатель к шахматным книгам, имеющимся в моей библиотеке, принял вид электронной таблицы. Интерес к дебютной теории сохранился у меня вплоть до настоящего времени.

Слабонервным не читать

Помимо юриста, я как переводчик работал в тесном контакте с главным врачом ЦМП (Центрального медицинского пункта). Это было не только совместное с ним сопровождение, скажем так, нерядовых пациентов во время их визитов к сирийским специалистам, но и посещение моргов. То, что другие видели только в фильмах ужасов, я наблюдал собственными глазами. И мне же приходилось переводить медицинские заключения, например, такого содержания: "Смерть наступила в результате падения с большой высоты, повлекшего за собой травмы, несовместимые с жизнью ". Это случилось на строительстве ТЭС "Тишрин" под Дамаском – колеса одной из люлек подъёмного крана внезапно сошли с рельс, и наш специалист разбился о бетонный пол зала электростанции. Позже я видел этот злосчастный кран, когда сопровождал туда премьер-министра Сирии (застрелился, находясь под домашним арестом, в 2000 г., чтобы избежать суда за коррупцию) и советника-посланника по экономическим вопросам Посольства СССР (прекрасной души человека).

О некоторых смертях я рассказывал в вспоминалке " С полицией шутки плохи". Они происходили довольно часто – один погиб от удара током самодельного обогревателя, другой перевернулся в машине, третий умер от сердечной недостаточности. Случались ещё более страшные происшествия, о которых я не могу рассказать не из соображений секретности, а по чисто моральным причинам.

Однажды работники Торгпредства с семьями отправились на автобусе в город Деръа, находящийся неподалёку от границы с Иорданией (мы в шутку называли его Дырой, с него в 2011 г. началась гражданская война в Сирии). Хотя мы уже ездили с тремя дочерями на море, в пансионат неподалеку от Тартуса, на этот раз я заартачился, и мы остались дома. Вечером нам позвонили в дверь и сказали, что срочно нужна моя помощь как переводчика. Меня отвезли на машине в частную клинику, где уже находился главврач ЦМП. В палате, на кровати, лежал пораненный шофёр, а рядом с ним сидела его дочь, у которой была повреждена нога. Оказалось, что на обратном пути в Дамаск наш автобус задел встречный грузовик и, перевернувшись, упал в кювет. К счастью, никто серьёзно не пострадал. Сидевшая с моим начальником в одной комнате женщина пожаловалась мне на синяки по всему телу, а шофёру оторвало рулём большой палец руки. Он был переведён из водителей в механики. Впоследствии он умер в Египте, когда удил на берегу моря рыбу и, видимо, получив солнечный удар, упал в воду.

Ко всему прочему, главврач, с которым мы обычно ездили на его служебной машине, был сильным игроком, кандидатом в мастера. Когда я узнал, что в "64-Шахматное обозрение" опубликовали мою первую дебютную статью (о ферзевом фианкетто), я поделился с ним своей радостью.

– Надо же, – удивился он, – я читал её. Думал, что это просто однофамилец.

Ему же я рассказал про замысел моей следующей статьи (об английской системе), который я реализовал во время ближайшего отпуска (см. вспоминалку «Доморощенный теоретик).

Спринтерское многоборье

Три года назад я совершил четвёртую (и последнюю) поездку на конференцию, на этот раз в Чимкент. Я заранее предоставил свой доклад, напечатанный по установленной форме, и аннотацию на русском и английском языках. Предполагалось, что я прилечу туда ночью, но самолёт задержался на пять часов. В результате, заехав на минуту в гостиницу, я сразу пошёл на конференцию. На лестнице я повстречал заведующего кафедрой, с которым за два года до этого совершил героический бросок через горный перевал (см. одноимённую вспоминалку). После обеда я пришёл в свой номер и, раскрыв маленький портфель, который раздали всем участникам конференции, с удовлетворением обнаружил, что мой (и ещё одной женщины) доклад опубликован не только в двух похожих сборниках, но и в местной газете в виде статьи (без научного аппарата), занявшей целую полосу.

На следующий день я и ещё несколько человек должны были поехать с экскурсией в один небольшой город. Сопровождавшая нашу группу женщина (назову её Айгуль) сказала мне, что после возвращения в Чимкент, мы заедем в гостиницу за вещами, а потом нас отвезут в аэропорт. Я вспомнил свои боевые навыки бывшего гида-переводчика «Интуриста» и посоветовал ей:

– Расчётный час в гостинице в 12:00. Зачем вам платить лишнее? Давайте сразу возьмём с собой вещи.

Позже оказалось, что я был прав. Всю дорогу, в течение полутора часов, я общался с красивой 25-летней казашкой, мамой двух детишек (потом она мне даже приснилась). Приехав на место, мы поняли, что, кроме экскурсии, нам придётся выступить ещё на одной конференции. В зале собрались учителя школы, старшеклассники и их родители. Что делать? Не могу же я опять повторять свой доклад, с которым я выступил в Чимкенте. И я решил рассказать им, как будучи по образованию филологом, я за двадцать лет работы в архивах освоил новую для себя профессию историка.

– Вначале я ставил перед собой скромные задачи, – говорил я, – затем постепенно они усложнялись. Я начал публиковать статьи, выступать на конференциях и круглых столах.

Мой импровизированный доклад вызвал интерес в зале, и ведущий конференции сказал:

– Даю Вам ещё 10 минут.

Я продолжил своё выступление и, когда моё время закончилось, обратился к старшеклассникам с банальным советом в стиле дедушки Ленина:

– В общем, дети, учитесь.

Во время обеда я вспомнил японское хокку, сочинённое мною ко второй поездке в Казахстан:

Далёкий Тараз,

В свои объятья прими

Блудного сына.

– Теперь в это стихотворение можно вставить вместо Тараза Чимкент, – пошутил я.

– И другие города, в которых Вы побывали, – заметил кто-то.

Затем мы отправились назад, в Чимкент. По дороге Айгуль позвонила в аэропорт, чтобы подтвердить наш приезд, но пошёл дождь, возникла пробка, и мы добрались туда за 10 минут до вылета. Поскольку одна из двух женщин, которым надо было возвращаться в Астану, передвигалась на костылях, я схватил в руки сразу четыре сумки и побежал к стойке регистрации. Вылет, по-видимому, задерживался, потому что прошло ещё 15 минут, когда ко мне с шофёром, тоже помогавшим нести вещи, присоединились наши женщины, одна из которых сидела в инвалидном кресле, а другая его толкала.

Рейс на Москву был ещё через полтора часа, но, войдя в спринтерский раж, я поспешил к стойке оформления багажа.

– Куда Вы так торопитесь? – спросила меня Айгуль.

Я вкратце рассказал ей поразивший меня на всю жизнь случай с двумя детскими писателями, которых на моих глазах сняли с рейса (см. вспоминалку " Хулиган"). Она дождалась, пока я пройду все необходимые формальности, и в конце я поцеловал её в щёчку.

В заключение рассказов о поездках в Казахстан на научные конференции, упомяну о тех аэропортах, куда я возвращался, иногда глубокой ночью, в Москву. Они не повторились ни разу – Внуково, Шереметьево, Домодедово и Быково. Кроме того, у меня вообще нет загранпаспорта.

– Вы так с ним и ездите? – спросила на этот раз, вместо грозного «Снимите очки!», пограничница в нашем аэропорту, беря в руки мою бордовую книжицу с надписями «Российская Федерация» и «Паспорт».

Потом она с улыбкой поинтересовалась, куда я еду, и это было очень мило.

Инкассаторы

Когда я работал в Аппарате экономсоветника (АЭС), мне также часто приходилось помогать бухгалтерии – то нужно было перевести и подписать какой-нибудь счёт, то заполнить чек, то съездить в банк за деньгами. Последнее поручение было самым серьёзным и небезопасным, несмотря на отсутствие преступности в САР. Оружие нам не полагалось, охраны тоже, и мы (главный бухгалтер, водитель и я) просто ехали в отделение банка, которое находилось в центре Дамаска. Парковочные места там были обычно заняты, поэтому автомобиль мы оставляли на расстоянии нескольких сот метров. Входили в здание банка и отдавали кассиру заранее заготовленную бумажку, на которой были расписаны нужные нам купюры. Минут через 20 кассир выносил пачки денег, и мы складывали их в сумку. Затем спешили по длинному переходу, который возвышался над проезжей частью, к машине. Главный бухгалтер нёс сумку, рядом с ним всегда находился шофёр, блокируя подход к его правой руке, а я держался позади них, заслоняя их со спины. В здании АЭС кассир и бухгалтеры запирались изнутри, вскрывали пачки с деньгами и долго их пересчитывали. Если в каких-то из них не хватало купюр, то банк без всяких проволочек их возмещал. Я лично этих случаев не припомню.

Дело в том, что все банки в стране принадлежали государству. Большинство наших контрактов обслуживал Коммерческий банк Сирии, а взаиморасчётами с Советским Союзом на высшем уровне – Центральный банк Сирии. Сюда для переговоров часто приезжала делегация Госбанка СССР. Её всегда возглавляла одна очень требовательная к своим подчинённым женщина. Я поработал с ними один раз, а затем меня постоянно ставили на них. С Сирией мы вели торговлю, используя так наз. клиринговый счёт. Согласовывалась общая стоимость импорта и экспорта, и путём взаимного зачёта определялся размер положительного или отрицательного сальдо сторон. Помню, что за авиабензин они расплачивались с нами в долларах США. Обычно на переговорах я ничего не записывал, просто переводил почти синхронно, с отставанием в два-три слова от говорящего, не напрягая свою память. Однако на переговорах по банковским вопросам были сплошные числа с десятичными дробями, поэтому их приходилось записывать. Кроме того, в арабском языке, как и в немецком, единицы предшествуют десяткам, к чему довольно трудно привыкать. В Центральном банке Сирии я бывал и по другим делам, например, помогал нашим людям получать необходимые визы на документах, разрешающих им вывоз автомобилей, которые они приобрели на территории страны.

В 1990-ые гг. мне предложили снова поработать в Сирии уже заместителем руководителя контракта по финансовым и таможенным вопросам, и я даже оформил для этого загранпаспорт. Но подумав, отказался, так как ехать надо было одному и платили там теперь в несколько раз меньше, чем во времена Советского Союза.

Сирийский анабасис

Спустя два месяца службы в Дамаске меня с семьёй неожиданно перевели в Хомс. Когда привезли зарплату (денежное довольствие), выяснилось, что в платёжной ведомости меня нет. Стоявший рядом майор, услышав это, молча протянул мне 500 лир. Потом я узнал, что при переводе к другому месту службы, надо подавать рапорт в финансовый отдел, но никто мне об этом не сказал.

На следующее утро я сел в междугородний автобус и поехал в Дамаск. Найдя нужную комнату в Синем доме (там находился Аппарат главного военного советника и квартиры для жилья), я вошёл и представился. Начальник финотдела обратил внимание на мою восточную фамилию и лёгкое грассирование и сказал:

– Ты что-то неправильно говоришь. Как был чуркой, так им и остался.

Дело в том, что большинство переводчиков арабского языка в Сирии были жителями среднеазиатских республик. Я слегка оторопел, но не сильно обиделся, поскольку внешность у меня и сейчас славянская ("Ну, что поделаешь – Кембридж", говорил о тогдашних военных Хазанов, а мой приятель, капитан, в таких случаях произносил классическую фразу: "Не могу – люблю военных"). Впрочем, начальник финотдела оказался отличным мужиком. Он дозвонился до места проживания наших специалистов, где-то в тридцати километрах от Дамаска, потом долго и терпеливо объяснял мне, как туда добраться.

Дамаска я за первые два месяца службы так и не изучил, потому что каждый день, кроме пятницы, ездил на военный аэродром в пустыне, тратя на дорогу в микроавтобусе Nissan два часа туда и столько же обратно. Сирийского диалекта я тоже не знал, кроме пары десятков самых употребительных слов. Подошёл к полицейскому и спросил, где находится станция междугородних автобусов. Вместо ответа, он остановил первое же такси, где уже сидели два пассажира. Мы оба втиснулись в машину, и нас бесплатно довезли до места. В автобусе я заболтался с одним сирийцем и на три километра проехал мимо нужного мне селения. Слез и пошёл назад. Вскоре меня нагнал трактор, на нём сидели мужчина и женщина. Они довезли меня в прицепе до нужного поворота (тоже бесплатно). Я свернул с шоссе и направился прямо к пункту назначения. Стоявший у шлагбаума охранник с автоматом, с которым я заговорил, не хотел меня пропускать.

– Откуда я знаю, что Вы русский, а не араб? – сказал он.

– Но у меня должен быть акцент, – резонно заметил я.

Наш довольно громкий разговор услышали, и из ближайшего домика вышел советский офицер.

– А я Вас давно жду, – сказал он, выдал мне зарплату и объяснил, как лучше доехать до Дамаска.

Полпути до Дамаска я доехал на попутном УАЗике наших специалистов, потом пересел на автобус. В Хомс я вернулся поздней ночью, полный незабываемых впечатлений.

Квартирный марафон

Жильём в Сирии нас обеспечивал КЭЧ (квартирно-эксплуатационная часть), поскольку по контракту мы занимались преподаванием русского языка в военных учебных заведениях САР. Руководитель его, мой непосредственный начальник, жил в старом запущенном домике с садом, а я – в высоком здании, на окраине города, в большой четырехкомнатной квартире. Она использовалась как гостиница для преподавателей, возвращавшихся из отпуска и ожидавших в ней, когда за ними пришлют транспорт их колледжи.

К концу второго года моего пребывания в Сирии нам обоим выделили по 150 тысяч лир на аренду квартир, не имеющих отношения к КЭЧ (армейские жилища мы тихонько придерживали для наших проезжающих через Дамаск преподавателей). Денег мы ещё не получили, а мой начальник уже переехал. Хозяйка его жила за стенкой (из своей большой квартиры она сделала две поменьше с отдельными входами). До этого она обещала ему цветной телевизор и видео, теперь же от всего отказалась, да ещё стала следить за тем, как часто он включает шофаж (центральное отопление; бочка с мазутом у них была одна, поэтому они договорились, что каждый платит за него половину общей суммы), при этом сама гоняла шофаж целыми днями. Затем начала жаловаться на то, что его дочь по утрам включает магнитофон (а они, как все арабы, ложились спать очень поздно). В результате через шесть дней он вернулся в свой домик.

Я же несколько недель ждал, когда закончится ремонт в моей будущей квартире. Однако оказалось, что обещанные хаус агентом садик принадлежит соседям, а видео хозяйка, кстати, сирийская писательница, давно забрала себе. Она провела нас по своей квартире, сказала, что одна комната будет заперта (там хранились её книги), а затем и вовсе потребовала за аренду 200 тысяч лир в год.

Между тем мой начальник лихорадочно искал себе другую квартиру, причём делал это не только в рабочее время, но и в оба выходных, везде таская меня за собой. Так продолжалось три недели подряд. Один раз я полушутя пожаловался ему:

– Ну, что это такое, никакой личной жизни.

– Да какая у тебе личная жизнь? – засмеялся он, прозрачно намекая на то, что вся моя семья находилась в это время в СССР.

В другой раз, когда меня из-за отсутствия отдыха стали мучить, несмотря на недавний отпуск, ежедневные головные боли, он начал было говорить:

– Интересно ещё посмотреть квартиры рядом с Посольством.

– А мне неинтересно, – отрезал я, и он прекратил эксплуатировать меня по выходным, избрав в качестве новой жертвы какого-то знакомого.

Квартиру он нашёл, пожил в ней пару месяцев, потом ему опять что-то не понравилось, и он с неё съехал. Окончательно он поселился в третьей по счёту квартире, неподалеку от моей. К тому времени я уже подписал контракт на аренду квартиры с садиком, маленьким фонтаном и качелями, рядом с нашим жилдомом. Вручив хозяину, молодому парню, чек, я попросил его дополнительно купить детскую кроватку и ванночку для третьей дочери и сделать перила на лестнице, ведущей в садик (второй вход был через подъезд дома), чтобы никто из детей с неё не упал.

– Мне нужно ещё дней десять, чтобы привести квартиру в порядок, – сказал он.

– Ничего, я могу подождать, – спокойно ответил я.

Хозяин квартиры повернулся к хаус агенту, который стоял рядом, и сказал:

– Арендатор – благородный человек. Я сделаю всё, что он просит.

И он выполнил своё обещание.

Почему я стал заниматься каратэ

На нашей свадьбе приходящий гражданский муж соседки по квартире (назову его Колей) приревновал её к одному из гостей и в коридоре вырвал из её ушей сережки. После свадьбы он дважды заходил на кухню и при нас давал ей звонкие оплеухи. Силы были неравные (он работал грузчиком в мебельном магазине), но я всё же вскакивал с табуретки, чтобы помочь ей. Тогда он быстро разворачивался и подносил к моему лицу здоровенный кулак с грозным рыком: «Сиди!». Впрочем, это было не только опасно, но и совершенно бесполезно: она прощала ему всё и сама бы первая заявила в милицию (а у меня в тот момент было желание ударить его табуреткой по голове), если бы что-нибудь случилось с её Колей.

В дальнейшем эти безобразные сцены повторялись, но только уже в её комнате. Он часто бывал пьян и совершенно не контролировал себя. Мать соседки не раз выговаривала моей жене, почему я не защищаю её дочь от Коли. Тут сразу вспоминался фильм, где такой же здоровяк Федя гонялся за субтильным студентом в очках Шуриком, но нам тогда было не до смеха.

Спустя год я как-то вернулся после занятий в институте и застал на кухне эту парочку, которая, как всегда, выясняла друг с другом отношения. Было уже 4 часа. Я поставил на плиту кастрюлю и сковородку с обедом и стал его разогревать.

– Ну-ка, обожди, – грубо остановил меня Коля. – Видишь, нам нужно поговорить.

Я притворился, что не слышу его.

– Ты что, не понял? – с угрожающими нотками в голосе прохрипел тот.

Пришлось уйти в комнату и ждать, пока они не закончат. Вечером жена, которая была уже на четвёртом месяце беременности, вернулась с работы и узнала о случившемся. Она страшно возмутилась и настояла на том, чтобы мы пошли к участковому.

– Коля совсем обнаглел, ведёт себя как хозяин, – сказала она. – Он в этой квартире не прописан и не имеет на это никакого права.

На следующий день соседка сказала мне, что приходили из милиции и спрашивали, где Коля. Наступил вечер. Я сидел на разобранной софе, прислонившись спиною к стене, и смотрел фильм по ТВ. Раздался звонок, потом в коридоре зашушукались. Через несколько секунд Коля с силой ударил в дверь ногой и ворвался в комнату.

– Ну, кто тут на меня в милицию нажаловался? – заорал он, размахивая своими кулачищами.

Дальнейшие действия я совершал как во сне. Схватил стоявший рядом с софой стул и в тот момент, когда Коля отвернулся, пытаясь оттолкнуть свою подругу (она кричала: «Дурак, тебя же посадят!»), опустил его на широкую спину хулигана. Он вскрикнул от неожиданности и вылетел вместе со стулом из комнаты. Тогда я быстро развернул находившийся слева от меня стол, зажал им дверь, в которую ещё раз попытался ворваться мой обидчик, и защёлкнул её на замок. Он сорвал с вешалки, в коридоре, мою новую куртку и стал в бешенстве топтать её ногами.

– А ну, выходи, сопляк! Придёт твоя жена, я вас обоих выкину с седьмого этажа, – грозился он.

В нашей комнате царил настоящий разгром: скатерть на столе была залита водой из опрокинувшейся вазы с цветами, картина сорвалась с гвоздя и лежала на полу, у двери.

Когда жена пришла с работы, Коли уже не было. В тот же вечер мы снова пошли в милицию, но не к участковому. Дежурный занялся нашим новым заявлением, потом ехидно спросил у моей жены:

– Что же у вас муж такой слабый?

Стоявшие рядом румяные молодцеватые милиционеры одобрительно засмеялись. На следующий день Колю с соседкой вызвал к себе участковый, но они, разумеется, в один голос всё отрицали. Затем его разбирали на работе и даже пригрозили увольнением, если это повторится.

Я же, задетый обидными словами дежурного, записался в секцию каратэ и стал разгуливать по квартире в сшитом женой кимоно (соседки, заглядывавшие поболтать к ней, спрашивали: «А почему твой муж всё время ходит в пижаме?»). Потом я повесил в коридоре, на стене, самодельную макивару (большой мешок из вафельного полотенца, туго набитый песком, который я собрал в целлофановый пакет на дворе), и начал ежедневно отрабатывать на нём удары, издавая пронзительные выкрики «киай» и с шумом выдыхая из лёгких воздух. На кухне я привязал к бельевой верёвке на коротком шпагате кусок полиэтилена и на нём отрабатывал удары ногами. Тот раскачивался, и мне надо было, делая повороты вокруг своей оси, несколько раз попасть по нему. Эти тренировки я предпочитал делать, когда Коля обедал. Раз он попросил меня не пылить и дать ему поесть, а позже и вовсе стал обедать в комнате. Вскоре он ушёл в запой и надолго куда-то исчез.

Несмотря на всю свою огромную физическую силу, он, по словам соседки, был трусоват и вступал в драку только с заведомо слабыми соперниками. К тому же Коля был чрезвычайно мнителен и приходил в страшное волнение, если у него на подбородке, не дай бог, вскакивал какой-нибудь маленький безобидный прыщик. Поэтому он опасался, что его драгоценному здоровью может быть нанесён вред, если вдруг ему окажут реальное сопротивление. А главное, больше не боялся его я, и он увидел во мне эту неожиданную перемену.

Как я занимался каратэ

Началось всё с того, что сын соседки по лестничной площадке, с которой дружила моя жена, сказал, что ходит на секцию каратэ в одной из школ нашего района, и я присоединился к нему. Занятия вёл учитель пения, обладатель чёрного пояса. Однажды мы вместе стояли на автобусной остановке, и я обратил внимание, что костяшки его указательного и среднего пальцев (кентосы) набиты так, что чуть ли не срослись между собой. Занятия эти шли недолго, потому что он их как-то быстро свернул.

Однако нам с соседским мальчиком это не помешало организовать свой собственный зал для тренировок. Дело в том, что в их с мамой квартире была пустая комната, которую недавно освободили соседи и в неё пока никто не вселился. Вначале он стеснялся: всё же я, студент, для него, хоть и старшеклассника, был взрослым человеком. Но я сказал ему:

– Давай, не бойся, бей по-настоящему.

Запястья и лодыжки мы обёртывали резиновыми бинтами. Руки после наших тренировок были покрыты синяками до локтя. Отец мальчика нам обоим сделал из ножек табуретки нунчаки. Потом я их отдал кому-то. В Сирии они продавались свободно, но их нельзя было ввозить в СССР, потому что они считались холодным оружием.

Во время Олимпиады-80 делегация Ирака, с которой я работал, проживала в гостинице «Россия». Тогда на каждом этаже, возле дежурного администратора, стоял человек в штатском. Я разговорился с одним из них, и он сказал мне, что на занятиях по физической подготовке их всех уже перевели с самбо на каратэ. А тут ещё в «Интуристе», куда меня распределили по окончании института, открыли бесплатную секцию каратэ (шотокан каратэ-до). На первое занятие пришло больше 50 человек, затем число желающих постепенно уменьшилось до 15-20. Тренировались мы каждые вторник и четверг в одной из школ Москвы. Первые два часа бег вокруг зала, потом прыжки на месте, пока ноги не теряли чувствительность, ходьба на кентосах по залу, держа друг друга за ноги, и упражнения на растяжку. Потом начинались тренировки собственно каратэ. Однажды сэнсэй привёл в зал трёх симпатичных девушек с красными поясами. Одна из них досталась мне в пару. Мы должны были, сменяя друг друга, выполнять упражнения на растяжку. Она так стала меня ломать и выкручивать, что мои кости затрещали. Потом я делал с ней то же самое, но значительно нежнее, и это мне показалось даже приятным.

К концу года занятий мы освоили все стойки, передвижения, повороты, блоки и удары руками. Что касается ног, локтей и колен, то мы и так знали, как ими наносить удары, благодаря ксерокопиям различных, иллюстрированных фотографиями и картинками пособий по каратэ. Кроме этого, на секции нам выдали отпечатанные на пишущей машинке и размноженные списки японских названий всех основных команд и техник.

В 1981 г. кто-то из каратистов в Москве получил травмы во время спарринга (как будто в других видах спорта их не было), начались проверки, и нескольких известных тренеров посадили по статье о так наз. нетрудовых доходах. Нашу секцию, как и все другие запретили, но преподаватель психологии на курсах в Институте повышения квалификации «Интуриста», один мой сотрудник, и я ещё год посещали другую школу, где занималась наша группа здоровья. Мы вместо кимоно надели обычные тренировочные костюмы и отрабатывали техники ударов и блоков в дальнем углу зала, никому не мешая.

Как я попал в историю

Раньше я уже писал о том, как в течение десяти секунд выбрал свою будущую профессию. Нам, филологам, преподавали только историю арабских стран со сдачей не экзаменов, а зачётов. Однако ещё в детстве я увлёкся чтением исторических романов. Книга Джованьоли и фильм о Спартаке, трилогия об Иосифе Флавии и «Лже-Нерон» Фейхтвангера, блестящие кинокартины «Даки» и «Колонна» привлекли моё внимание к истории Древнего Рима. Фильм «300 спартанцев» мне тоже нравился, но читать книги по истории Древней Греции я стал гораздо позже, увлёкшись сочинениями Ксенофонта. А тогда я учился во французской спецшколе, и мимо меня, конечно, не могли пройти романы и книги по её истории – Дюма, Гюго, Анатоля Франса, Мериме, Стендаля, Бальзака, Дрюона, Стефана Цвейга и Генриха Манна; мемуары Коленкура, исторические труды Бескровного, Левандовского, Тарле и Манфреда. Самым любимым моим периодом были Великая французская революция и Наполеоновские войны.

Во время второй загранкомандировки в Сирии (1987-1991 гг.) одной из обязанностей переводчиков Аппарата экономсоветника была доставка с почты газет и журналов. При входе в полуподвальное помещение, где располагалась бухгалтерия, стояли специальные ящики с отверстиями, куда надо было их раскладывать по контрактам. Потом из других городов приезжали наши специалисты и забирали почту. Самое интересное я читал, а затем возвращал на место. Тогда был всплеск публикаций о сталинских репрессиях, хрущёвской «оттепели» и так наз. брежневском застое.

Начальник (ему было около сорока пяти лет), заметив моё увлечение этой тематикой, однажды поинтересовался:

– А почему ты веришь этим историкам?

– Ну, есть архивные документы, свидетельства людей…

– Может, они опять врут.

Он же ещё в 1988 г. сказал про Горбачёва:

– Что-то не так с этой перестройкой. Мне кажется, что он слишком уж гонит лошадей.

Столкнувшись в тогдашней прессе и книгах с большим объёмом фактов, неизвестных мне имен и событий, я даже составил для себя рукописный справочник по упоминаемым в них государственным деятелям (около двухсот страниц). Вернувшись в Москву, я показал его свой труд знакомому доктору исторических наук:

– О! Да Вы сделали что-то вроде Who is who, – удивился он. – Я такие видел в США.

Позднее подобные справочники уже издавали многие авторы. Всё это пригодилось мне, когда я с подачи моего друга-хасида, о котором рассказывал в нескольких вспоминалках, занялся историей моих репрессированных родственников. И мне не пришлось начинать с нуля: какая-то исходная минимальная база знаний об истории СССР сталинского периода у меня была. О том, что происходило дальше, я писал в предыдущих вспоминалках (про мои поездки в Казахстан на конференции).

Каждодневный экзамен

Переводчиком советника по экономическим вопросам был его полный тёзка. Из-за этого случались недоразумения, например, он по ошибке расписывался не в своей строке при получении зарплаты (а там, естественно, стояла сумма, значительно большая, чем его). Когда я приехал, он объяснил мне, что меня будут привлекать к сопровождению делегаций, помощи другим сотрудникам, переводу статей из сирийских газет для составления ежемесячных экономических сборников и т.п.

– Проверять знание языка я у тебя не буду, раз ты закончил ИСАА, – сказал старший переводчик. Сам он, кстати, был выпускником МГИМО, где языки преподавались хуже, чем у нас.

Спустя пару месяцев меня поставили работать с делегацией, которая вела переговоры с сирийской государственной компанией, занимавшейся выпуском резиновых изделий. Возглавлял её бригадный генерал, и в подчинении у него тоже были военные.

– Так, сперва послушаем Вас, – начальственно обратился ко мне генерал (недаром говорят, что переводчик каждый день идёт на работу, как на экзамен).

Через полчаса к делу подключился местный товарищ. В результате наше соревнование закончилось вничью.

Первое время в здании Аппарата экономсоветника (АЭС) я сидел на стуле, сбоку от начальника. Потом меня переселили наверх, в приемную нового заместителя Торгпреда по кадрам, чему я усиленно сопротивлялся. Теперь всё, что раньше я делал из любезности и с разрешения моего начальника, приходилось исполнять как обязанность. Наоборот, оттесняя его в сторону, мне постоянно подсовали документы, которые надо срочно перевести, ссылаясь при этом на указания Торгпреда или его заместителей. Следующим моим прибежищем стал сам отдел кадров, в котором я проработал уже до отъезда в окончательный расчёт.

В конце первого года моего пребывания в Сирии я подменял переводчика экономсоветника во время его отпуска на пару с другим, более опытным: я отвечал за письменный перевод, а он – за устный («Мы теперь, как сиамские близнецы», шутил я). Ещё спустя год однофамилец экономсоветника, который к тому времени уже был переводчиком Торгпреда, вернулся в СССР, и я недолго подменял его, пока не приехал новый. Тогда же меня избрали заместителем председателя Совета переводчиков, и я возглавил Аттестационную комиссию, которая должна была проверять знания новых переводчиков, а также раз в год каждого (около 50 человек по всей Сирии). В бывшем здании АЭС я вывешивал графики ночных дежурств и доставки прессы, хотя по большей части мне приходилось делать всё самому. В конце третьего года загранкомандировки, я в течение почти двух месяцев подменял переводчика Торгпреда во время его затянувшегося отпуска (обычно он длился 45 дней), что автоматически решило вопрос о моем продлении на четвёртый год.

Когда я провожал начальника в Тартус, откуда он должен был плыть на теплоходе до Одессы в окончательный расчёт, он сказал мне:

– Ты – молодец: выбрал правильную стратегию, работая на Торгпредство.

Я не стал ему объяснять, что, на самом деле, у меня не было никакого расчёта, и это произошло не по моей воле. Его не продлили на четвёртый год из-за напряженных отношений с руководством и секретарём Объединённого парткома при Посольстве СССР. Когда заканчивался второй год его пребывания в Сирии (в отличие от меня, он был оформлен сразу на три года), я даже посоветовал ему пропустить отпуск, и в Москву на лето поехала только его семья. Просто были уже известны случаи, когда неугодные люди из своих отпусков назад не возвращались, а оставленные ими на квартире вещи отсылали в Союз несопровождаемым грузом. Приехав домой, он устроился завхозом в совместное предприятие.

Долой кастовость!

Дети работников советских организаций и специалистов, в том числе военных, проживавших в Дамаске, учились в школе при Посольстве СССР в САР. Были выделены специальные автобусы, которые ехали по определённому маршруту и забирали их, а после уроков отвозили назад. В некоторых классах учились даже школьники из социалистических стран. Но была проблема – для всех не хватало места. За этим внимательно следили отдел кадров и директор школы. Когда я зашёл к нему и спросил, нельзя ли моей жене после родов приехать в Дамаск с детьми, он сказал, что ни мою старшую дочь, ни среднюю сажать некуда: всё переполнено. Так, одна девочка-пятиклассница, которой удалось просочиться в Сирию, уже несколько дней бродила с портфелем по коридору школы, и он не знал, что с ней делать.

Я успел вернуться из второго отпуска, а мест по-прежнему не было. В один прекрасный день в комнату зашёл начальник отдела кадров и сказал, что моей семье можно приезжать. К тому времени я уже переселился в новую квартиру, возле жилдома. Утром к нему подъезжал РАФик и забирал детей. Затем он привозил их обратно, но однажды старшей дочери в автобусе не оказалось. Её просто забыли, за что потом я сильно ругал водителя. К счастью, кто-то из работников Торгпредства заметил нашу дочь, одиноко стоящую с портфелем возле Посольства, и довёз её до жилдома.

Учительница нашей средней дочери, присланная из Москвы, за что-то её невзлюбила. Кроме того, она искусственно разделяла учеников на тех, чьи родители работают в Посольстве, Торгпредстве и Синем доме (Аппарате главного военного советника), и соответственно к ним относилась, причём в самом невыгодным положении оказались дети военных. Тогда я снова пошёл к директору, который однажды ездил с нами в командировку и поэтому знал меня лично. Я обрисовал ему ситуацию со средней дочерью, причём он сразу понял, о ком идёт речь, хотя я не называл ему своей фамилии. Под конец я рассказал про разделение учеников на три неравноправных группы и прямо спросил его:

– В вашей школе что, кастовость?

Через несколько дней, когда я забирал среднюю дочь домой, ко мне подошла её учительница и горестно сказала:

– Ну, что же Вы сначала не поговорили со мной?

С того времени она оставила нашу дочь в покое.

Эпидемия аварий

Как-то утром, в понедельник, когда я ещё жил на старой квартире, я сел в микроавтобус, который нас отвозил на работу, и вдруг водитель задал мне странный вопрос:

– Скажи, бог есть?

– Конечно, нет, – ответил я.

– Есть: твой шеф возле Хомса врезался в столб, и, если бы ты поехал с ним, то очутился бы на капоте.

Дело в том, что в пятницу меня впервые не пустили с ним в командировку: новый переводчик Торгпреда заболел, а в субботу (у арабов всего один выходной день – пятница) ожидались переговоры. Это стало известно в самый последний момент, я даже пришёл на работу в тот день с вещами и был, конечно, крайне недоволен. Теперь же в здании Аппарата экономсоветника все поздравляли меня, говоря, что я родился в рубашке. Заму Торгпреда по кадрам, который не пустил меня в командировку, я шутя сказал:

– Вы спасли отца троих детей.

Всё произошло за 2 км до Хомса. В воскресение, в 9 вечера, мой начальник ехал из Алеппо, куда ему пришлось с полдороги вернуться назад, потому что он забыл у преподавателей свою визитку с документами, деньгами и ключами от квартиры. Машина двигалась со скоростью 65-70 км/час, и её прижал к обочине гигантский трейлер. Тогда мой шеф выбросил нашу «Ладу» на газон, однако парапет оказался слишком высоким, машина села на передней мост и потеряла управление. В результате он снёс металлический фонарный столб и разбил капот, а также, видимо, повредил задний мост, потому что крышка багажника приподнялась. Сам же он отделался лёгким испугом, поскольку успел ногами упереться в педали и крепко сжать руль, о который ударился носом и грудью. Пришлось нам за ним отправиться в Хомс и вместе с машиной забирать из полиции.

Через несколько дней туда по его следам выехали два заместителя Торгпреда опрашивать преподавателей, к которым он заходил, не был ли он пьян, хотя в полицейском протоколе об этом ничего не написали. Выяснилось лишь, что он в одной из их квартир выпил бутылку пива. Когда я ему рассказал об ужасных картинах, которые нарисовали мне наши водители (я вылетаю через лобовое стекло и оказываюсь на капоте), он успокоил меня:

– Если бы ты поехал со мной, ничего бы вообще не случилось.

Оказалось, что шеф заснул за рулём, недаром, когда мы ездили в командировки, он просил меня всё время говорить с ним, не позволяя отключиться. Впрочем, он легко отделался – приказом Торгпреда ему объявили замечание (выговор означал бы досрочное прекращение загранкомандировки) и на три месяца отстранили от управления машиной. Пришлось нам повсюду ходить пешком, либо брать такси. Позднее Посольство заплатило за сбитый им столб 12 тысяч сирийских лир.

Следует упомянуть ещё об одном интересном факте. В день отъезда начальника в Алеппо, после обеда, я задремал и мне приснился очень тревожный сон, в котором он входит в квартиру одной живущей там преподавательницы русского языка и на её лице вдруг появляется выражение ужаса. Я пересказал этот сон по телефону одной знакомой, чтобы ещё раз убедиться в своей способности предвидеть события. Поскольку начальник находился в дороге, неудивительно, что я сразу заговорил о возможной аварии. Так и случилось.

Когда я вернулся из второго отпуска, произошла серия новых инцидентов. Двоих досрочно отправили в Союз. Один из Торгпредства, будучи пьяным, сбил человека насмерть, и для него это оказалось наилучшим выходом из положения, а вторым (не повезло, что оба случая совпали по времени) оказался мой ученик и староста арабской группы на Высших курсах иностранных языков при Госкомитете по внешнеэкономическим связям. Ответственный, во всём положительный человек, он тоже слегка выпил с делегацией и разбил машину, принадлежавшую сирийской компании. Потом назанимал денег и заплатил ей 40 тысяч лир. За него даже ходили просить к послу, но тот разрешил лишь немного отсрочить его отъезд. Тут же какой-то военный из Синего дома сбил сирийца и попал в тюрьму. Долгое время наши люди были в шоке и просто боялись ездить на своих служебных машинах.

Однажды пожилой советский водитель микроавтобуса подвозил меня до дома и вдруг резко остановился, воскликнув:

– Ой, сбил!

Оказывается, в последний момент ему бросился под колёса местный мальчишка. Мы вылезли из РАФика, но никого не обнаружили. Всё было хорошо, если бы в нас сзади не врезалась легковая машина. Когда водитель её вышел к нам, я объяснил ему на арабском причину резкого торможения (наш шофер при этом молчал):

– Ребёнок перебегал дорогу.

– И где он? – спросил сириец.

– Убежал.

– А как быть с моей машиной?

– Надо было соблюдать дистанцию.

– А, дистанцию, – повторил он за мной и, даже не вызвав дорожную полицию, уехал.

На следующий день я увидел, как наш водитель на пару с другим выправляют кувалдами заднюю дверь микроавтобуса.

Напрасные хлопоты

Спустя два с половиной года работы нашего контракта было принято решение провести конференцию преподавателей русского языка в Дамаске, в здании Советского культурного центра. Я должен был найти поблизости от него гостиницу, в которой можно будет одновременно разместить более двадцати человек. Зашёл в одну из них, начал объяснять, что нам нужно, но портье даже не стал меня слушать.

– Speak English, please, – с надменным выражением лица сказал он мне.

– Вообще-то я говорю с Вами на арабском, а не на китайском, – отрезал я.

В следующей гостинице меня встретили по-другому. Портье сразу же позвал управляющего, мы сели за стол, в дальнем от входа холле, и мне принесли чай. Быстро выяснив, сколько потребуется номеров и на какой срок, он лишь попросил меня принести гарантийное письмо от Торгпредства о том, что по окончании конференции оно обязуется оплатить все необходимые расходы.

Тут я решил совместить свои личные интересы со служебными. Дело в том, что я когда-то написал три статьи по лингвистике. Все они касались порядка слов в арабском литературном языке, теме моей дипломной работы. Одну напечатали ещё в студенческом сборнике, другую (после окончания института) – в «Вестнике МГУ. Серия: Языкознание», а третью предложили опубликовать в виде тезисов, но я тогда проходил срочную военную службу в Сирии, приехал в отпуск, и у меня не было времени этим заниматься (получить разрешение в Главлите и т.д.). Теперь же я написал жене, чтобы она прислала мне из Москвы нужные материалы. Я собирался подготовить доклад «Вопросы изучения порядка слов русской речи в арабской аудитории» и выступить с ним на конференции (впоследствии он вошёл в сборник, который я получил наряду с другими участниками), состоявшейся 19-22 января 1990 г. Все русисты, которые прибыли в Дамаск, благополучно расселились в гостинице, поэтому я мог спокойно присутствовать на заседаниях разных секций. На конференции я встретил свою бывшую преподавательницу, красивую армянку с чарующей улыбкой, благодаря которой на 2-ом курсе ИСАА при МГУ я полюбил не дававшийся мне поначалу арабский.

Через год похожая конференция была проведена в Институте русского языка (в г. Телле, возле Дамаска). На ней я выступил с другим докладом, носившим такой же сравнительный характер. Руководитель контракта преподавателей, работавших в институте, дал мне свой московский телефон, чтобы я позвонил ему насчет планировавшегося сборника. Но когда я вернулся в Союз и связался ним, он сказал, что денег на издание его нет и вообще им сейчас не до этого. Больше статей и докладов по лингвистике я не писал и всякие мысли о кандидатской диссертации отбросил: мне, как и большинству жителей бывшего СССР, надо было решать не научные, а экзистенциальные проблемы.

Падение с Гур-Эмира

Однажды зашёл разговор о прекрасном узбекском фильме «Влюбленные», и я вспомнил, как приезжал в Ташкент и Самарканд с делегацией Общества слепых Туниса после работы на Олимпиаде-80 и перед началом 10-месячных курсов в «Интуристе». Это была уже моя третья делегация, которая приезжала по приглашению Всероссийского общества слепых. В других комитетах, даже в ЦК КПСС, мне платили 3 руб. в день, а здесь – 20, потому что это была хозрасчетная организация.

Руководителем тунисской делегации был зрячий – весьма скандальный человек. В Москве он требовал, чтобы меня заменили на женщину, а в Ташкенте – оплаты его международных телефонных переговоров. В Ленинграде он не просыхал, и я боялся, что его снимут с рейса. Выглядел он, как зомби из «Ночи живых мертвецов». Правда, по возращении в Москву он смягчился и даже подарил джинсы, которые вначале пытался мне же продать.

В Ташкенте к каждому из нас приставили по девушке. Они везде ходили с нами под руку и даже за столом сидели рядом. На них были одинаковые яркие национальные платья. Ко мне тоже приставили симпатичную девушку, хотя я сказал, что не слепой, а только близорукий. Она была очень мила и даже перед отъездом подарила мне бижутерию для жены.

В Ташкенте были официальные встречи (ещё нам показали старый город, но мечеть Хазрети Имам и два медресе мы увидели только снаружи), а в Самарканде культурная программа – посещение обсерватории Улугбека, Регистана и мавзолея Тамерлана (Гур-Эмира). В последнем месте, о котором и так ходили зловещие разговоры, у нас произошло ЧП. Я вышел подышать воздухом через боковой проход и вдруг услышал, что кто-то снизу зовёт меня на помощь. С делегацией по маршруту поехал наш слепой журналист. Он вышел на улицу тем же путём, что и я, и упал с высокого каменного куба на землю. Как он ушёл от единственной среди сопровождающих высокой девушки, я так и не понял. Носилки с ним внесли через задний вход маленького самолетика и поставили в проходе. Всю дорогу он стонал. В Москве оказалось, что у него перелом бедра. Вот так печально завершилась наша поездка.

«Интурист»

После распределения в «Интурист» (1980 г.) я попал на 10-месячные курсы (девушки, которых там было гораздо больше, чем парней, шутили – "9-месячные") в Институте повышения квалификации, где-то в районе м. "Речной вокзал". Мы сдавали зачеты прямо в музеях, нас возили в Коломенское, Архангельское, Кусково, Загорск, Владимир и Суздаль. По Москве мы должны были водить экскурсии сами (кроме Музея Ленина и Бородинской панорамы), в других городах – под перевод. В Третьяковской галерее и Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина был разработан маршрут, идя по которому, мы рассказывали об определенных картинах. На этих курсах я впервые услышал об альманахе «Метрополь» и Дейле Карнеги. После учёбы, каждый вторник и четверг, я ходил в Библиотеку иностранной литературы и Ленинку (там я собирал материал для статей по арабской лингвистике), потом шёл на тренировку по каратэ.

С первой своей туристической группой я отработал уже через несколько месяцев, на так наз. «Русскую зиму». Она совпала с обильным снегопадом и нелётной погодой. Буквально за день до нашего рейса в Ленинград ливанцы, с которыми я работал, попросили заменить им авиационные билеты на железнодорожные. Согласовав это с начальством, я собрал с них деньги, чтобы заплатить штраф Аэрофлоту. То же самое повторилось в Ленинграде, но я успел всё сделать за три дня до вылета. Для этого надо было звонить по межгороду в Москву.

Тут я понял, что работа гида-переводчика интересная, но слишком нервная для меня. Хотя, согласно программе тура, всё было забронировано и заказано, переводчику следовало лишь расписываться в книжке подтверждения за все истраченные суммы (авиационные и железнодорожные билеты, проживание, поднос багажа, входная плата в музеи, услуги экскурсоводов, билеты в театр, питание и др.). Если он где-то ошибался в расчётах не в свою пользу, разницу вычитали из его зарплаты. Кроме того, он отвечал за выполнение программы, должен был везде успеть и ничего не пропустить, а также решать все непредвиденные проблемы, которые могли при этом возникнуть. В случае каких-то накладок туристы, не зная, как организована наша работа, во всём обвиняли гида-переводчика. Таким образом, получалось, что морально он отвечает не только за себя, но и за все другие службы «Интуриста».

Летом меня отправили одного с 56 сирийскими туристами в Ленинград и Сочи. В других городах, как я уже сказал выше, мы работали под перевод. Но «Икарус» рассчитан только на 42 сидячих места, поэтому остальные 14 туристов вынуждены были во втором автобусе слушать экскурсию по городу на английском языке, который они не знали. В Сочи нас поселили в гостиницу «Камелия», но несколько моих туристов, уже побывавших в этом городе, подбили остальных переехать в «Жемчужину». В результате из неё выселили 56 советских граждан. В Москве 4 сирийцев чуть не сняли с рейса, потому что у них не хватило денег оплатить перевес.

Затем я встретил группу из Иордании, а она оказалась на сто процентов армянской. Я провёл экскурсию по Москве на арабском языке. Туристы вежливо слушали, но я чувствовал, что меня не понимают. Я же, общаясь с ними, запомнил одно слово – "айо" (да). На другой день меня заменили носителем языка – девушкой, которая обычно работала с английским:

– Они сказали, что ты – хороший мальчик, но им хотелось бы кого-нибудь, кто знает армянский.

В другой раз меня зачем-то поставили на греческую группу. Слава богу, её руководитель (они обычно не оплачивали свой тур) уже несколько раз был в Москве. Во время экскурсии по городу он, взяв в руки микрофон, попросил меня:

– Говорите, пожалуйста, по одному предложению на английском, а остальное я сам расскажу.

Из общения с этими туристами я тоже вынес одно слово, но с противоположным значением – «охи» (нет). Теперь меня заменили на одного из сотрудников, которые специально, целой группой, изучали греческий с преподавателем.

Как-то, в пятницу, проводив группу в аэропорт, я поехал домой (это было обычной практикой). Однако в понедельник выяснилось, что накануне вместо меня встретила новую группу, о которой я ничего не знал, дежурная по отделу гид-переводчица. Из-за отсутствия домашнего телефона меня не смогли сразу найти. Она передала мне начатую книжку подтверждения и необходимые документы (так наз. ваучер группы), и я вступил в свои права.

Так я проработал в «Интуристе» чуть больше двух лет (включая учебу на курсах), пока не был призван в армию. За полтора месяца до отъезда я успел получить от него трёхкомнатную квартиру (хотя у меня было тогда два однополых ребёнка), к которой сразу же подключили телефон. В «Интурист» я потом не вернулся: пока я находился в Сирии, он сменил юридическое лицо, поэтому теперь не обязан был брать меня назад. Чтобы не прерывать стаж, я ровно спустя три месяца после увольнения из армии начал работать в одном из управлений Генштаба Вооружённых сил СССР. Затем, правда, я позвонил руководительнице восточной группы, и она объяснила мне, что следовало подождать, пока кто-нибудь из отдела уволится (по ее словам, это происходило очень часто, поскольку в нём работало много гидов-переводчиков разных языков). Но коль скоро люди взяли меня на работу по рекомендации одногруппника по ИСАА при МГУ, я решил уже ничего не менять. Через какое-то время начальница группы спросила соседа-арабиста, который получил от «Интуриста» квартиру в том же подъезде:

– А что, он не вернется к нам?

Мои художества

Хотя все три моих дочери с детства умели хорошо рисовать, а младшая стала художницей, сам я рисую весьма посредственно. Конечно, кое-чему я научился в детском саду и школе от сверстников, которые обращались с кистями и красками лучше меня. Изображая танки, самолёты, бесчисленных рыцарей, гладиаторов, мушкетёров, гусар, немецких и советских солдат с одинаковыми лицами, я со временем набил руку. Однако знаниям о перспективе и прочих премудростях я обязан старшей сестре, которая нигде этому не училась, но умела рисовать хорошо, а главное очень быстро. Как-то во время урока в начальной школе, учительница, увидела рисунок, на котором я изобразил шар с правильно нанесёнными на его поверхности тенями.

– У вас в семье кто-нибудь рисует? – спросила она.

– Нет, – ответил я.

Вряд ли это была какая-то хитрость, скорее я хотел, чтобы она оценила мою самостоятельность. Тогда я ещё не знал, во что это выльется в будущем. Её задания были несложными, но отнимали много времени. Каждую субботу, после уроков, когда в школе-интернате нас отпускали домой, я ехал к сестре (она жила с бабушкой и тётей, а не с нами). И она мгновенно, на моих глазах, делала то, над чем я мучился часами. Рисовала она прекрасно, с большой фантазией, и впоследствии, не имея никакого специального художественного образования, вела детскую изостудию в своём районе. Но бледные акварельные краски сестры, которая имела привычку использовать в работе промокашку, нашей строгой учительнице не нравились. Поэтому она каждый раз заставляла меня делать цвета более яркими, что соответствовало моему собственному методу рисования. Иногда приходилось выполнять срочные домашние задания самому.

В результате я и мой одноклассник, который спустя несколько лет все два года воинской службы проработал художником, частенько после отбоя занимались оформлением школы. Здесь я тоже выполнял какую-нибудь механическую работу вроде раскрашивания кирпичей на ватмане, который должен был изображать часть каменной стены в одном из наших спектаклей. Ещё меня как-то послали на районную олимпиаду по рисованию. Однако изображённый мною на большом листе ватмана, аккуратно выписанный танк, форсирующий реку, не произвёл на мою учительницу особого впечатления.

– Что-то у тебя сегодня не очень получается, – заметила она и больше на такие олимпиады не посылала. Тогда она уже вела у нас черчение, по которому у меня была одна из немногих четвёрок (к счастью, она не учитывалась при расчёте среднего школьного балла, который в то время суммировался с оценками, полученными на вступительных экзаменах). Но виной этому был ужасный почерк, которым я делал подписи под чертежами. Как бы там ни было, наши совместные семейные усилия особого успеха не приносили, потому что сам я рисовал неважно, а художественный стиль моей сестры учительнице не нравился.

Однажды в школе проводился конкурс на лучший рисунок (городской пейзаж). Работы учеников вывесили в коридоре, возле классов. В том числе и отличный рисунок сестры, выполненный, как всегда, в бледных тонах. Но учительница даже не обратила на него внимания. Один раз я увидел её сидящей в коридоре со стопкой рисунков на коленях. Я подошел, когда она их перебирала. Вдруг учительница вытащила из стопки один лист и сказала мне:

– Вот за этот рисунок я бы сразу дала первое место, но он, к сожалению, не подписан.

Я посмотрел. На нём яркими красками была изображена стройка. На крыше дома стояло несколько рабочих и один из них рукой подавал знаки крановщику, спускавшему вниз плиту.

– Вы знаете, – сказал я, – это мой рисунок.

И действительно это было одно из тех срочных домашних заданий, которое мне пришлось выполнить самому. Так я стал победителем школьного конкурса на лучший рисунок.

Контрабандисты

Поскольку большинство русистов работало в Хомсе, Алеппо, Латакии и Джебле, первые полтора года мы с моим начальником 10-13 дней в месяц проводили в командировках. Однако после смены руководства положение ухудшилось. Новый торгпред оспаривал каждый пункт наших заданий на командировку, а его заместитель по кадрам вообще отказывался их подписывать. Теперь удавалось вырваться из Дамаска всего на 3-4 дня в месяц. Все нормализовалась с приездом нового руководителя контракта, который смог наладить хорошие отношения с начальством. Командировки стали чаще, а один раз Торгпред меня даже взял в Латакию (мы сопровождали министра строительства СССР).

Кроме частых поломок нашей «Лады», причиной которой была описанная выше авария, с нами постоянно случались разные происшествия. Однажды шеф взял с собой в командировку жену и дочь-младшеклассницу, и мы вечером заехали на пляж, возле Латакии. Искупавшись, мы неудачно развернулись на берегу моря, и машина намертво застряла в песке. Наступила ночь. Неожиданно в темноте появился небольшой автобус. Когда мы подошли к нему и попросили взять нас на буксир, группа сирийских молодых людей тут же вылезла из автобуса, приподняла машину и поставила её в безопасное место.

В другой раз, неподалеку от этого пляжа, мы с новым руководителем контракта, не сбавляя скорости, решили форсировать на нашей «Ладе» небольшую речку, которая, как мы поняли потом, соединялась с морем. В результате у машины оторвался номер, а вода залила её до сидений. Нас было трое, мы позвали еще одного парня, который сидел на берегу, и вместе выкатили машину из воды.

– Как мы вернёмся потом назад? – спросил я парня.

– Вода уйдет, – коротко объяснил он.

И действительно после отлива мы без труда пересекли ту же самую речку. Несмотря на летнюю жару, нам пришлось ещё долго просушивать сидения и коврики «Лады».

Как-то мы поехали с делегацией в Пальмиру, через пустыню. Наступил вечер. Бензин на исходе, заправок нет, встречных машин тоже. Думали, так и заночуем. Вдруг вдалеке заметили огонёк. Свернули с дороги, навстречу нам вышел молодой мужчина и продал бензин из канистры. Другая делегация приехала зимой, и мы все вместе отправились через заснеженную пустыню в Дейр-эз-Зор. Там нашли гостиницу. Рядом набережная, по ней протекала небольшая, наполовину высохшая река. Я знал её название, но всё равно спросил хозяина гостиницы. "Это Евфрат," – гордо ответил он. Выход из номера был прямо на улицу. Навалили сверху одеял наши куртки, так и спали. На следующее утро поехали дальше, миновали Ракку и остановились в ас-Сауре, чтобы осмотреть Евфратскую плотину. Вместе с советским инженером мы спустились на лифте вниз, где-то на седьмой уровень, и он показал нам турбины. Затем отвёл на смотровую площадку. Мой шеф решил нас сфотографировать. Для этого он вскочил на парапет и встал спиной к ревущему потоку. Нас всех охватил ужас от такого зрелища. А он спокойно спрыгнул на пол, и мы пошли дальше.

Оба моих начальника приехали в Сирию, имея международные водительские права. Но в Москве у них не было своих машин, поэтому, не имея ещё необходимого опыта вождения в стране, где все ездят, как хотят, и поголовно являются миллиметровщиками, они сначала попадали в опасные ситуации. С первым шефом мы какое-то время ездили на старой «Волге». Один раз нас оттеснил с дороги гигантский автобус, прочертив глубокую царапину вдоль борта. В другой раз, когда мы получили из Москвы новенькую «Ладу», мы двигаясь на ней задним ходом, врезались в мула, точнее в большой мешок у него на спине. Но поскольку в Союзе шеф увлекался гонками на мотоциклах, он научился водить машину так, что мы на трассе легко обгоняли Мерседесы и БМВ. До сих пор с содроганием вспоминаю, как он ночью на дикой скорости ехал по горному серпантину из Латакии в Алеппо. Второй начальник пытался учить вождению меня. Дважды мы приезжали с ним в пустой парк Тишрин, где обычно проводились выставки. В первый раз я чуть не съехал по лестнице вниз, с трудом дотянувшись ногой до педали тормоза (шеф был выше меня на голову, а мы не отрегулировали сидение водителя под мой рост – 176 см). Во второй раз я даже сделал несколько кругов по площадке, потом свернул на улочку, и ехавшая навстречу машина, опасливо прижавшись к бордюру, остановилась.

С первым начальником мы несколько раз были в Ариде, небольшом местечке в Ливане, недалеко от Хомса. Оставляли машину рядом с таможенным постом, шли пешком мимо деревни, затем по камням через ручей и – мы в Ливане. Мы приноровились выносить двухкассетные магнитофоны, ставя их вертикально в черных пакетах. Главное было успеть донести покупки до нашей "Лады", потому что на ней были дипномера. Меня и начальника не останавливали ни разу, но мы особо и не наглели. Как-то он захотел купить видео и телевизор. В лавке ему сказали, что это можно переправить через границу на осле, но в тот день было нельзя, так как патруль получил сигнал о возможной контрабанде гашиша. Однажды мы взяли с собой в Ариду директора Центра русского языка в Дамаске. Она, глядя на нас, тоже купила двухкассетник, и сирийский таможенник остановил её. Тогда она на литературном языке сказала ему: "Мне нужен магнитофон, потому что я изучаю арабский". Таможенник засмеялся и пропустил её.

В Тартусе мы с шефом иногда останавливались на ночлег в бунгало, на специально огороженном пляже для военных. Обычно мы брали с собой пропуска, подписанные начальником Генштаба Сирии. С этим удостоверением у меня как-то случился конфуз. Поехал провожать шефа в Тартус, на теплоход до Одессы. В городе машина заглохла. Стали её толкать, и этот скользкий ламинированный документ выпал из кармана моей рубашки. Обнаружил я это через полчаса, вернулся на то же место, а там работают уборочные машины. Оказалось, что пропуск смыло сквозь дренажную решетку в водосток. Пришлось напечатать длинную объяснительную записку сирийцам, чтобы мне выдали новый.

Как-то в Латакии мы вчетвером остановились в гостинице с до боли знакомым названием "Лазурный берег". Там, в двухэтажном номере, кроме основной двери, которая открывалась с помощью электронной карты, можно было раздвинуть стеклянные и прямо в плавках выйти на пляж. Там же, в Латакии, мы как-то сняли двухместный номер в другом отеле и попросили поставить туда дополнительную раскладную кровать для руководителя наших русистов в Алеппо, которого мы взяли с собой в командировку. Утром к нам заглянула уборщица со шваброй в руках, солидная полная женщина, и, увидев этого роскошного мужчину, с буйной растительностью на обнажённой груди, воскликнула:

– Алла́!

Один раз заезжали в И́длиб (российские СМИ и эксперты неправильно ставят ударение на второй слог), нынешнюю столицу «Джабхат ан-Нусра». Наших специалистов там не было. Встретились с губернатором. Он рассказал нам про местную достопримечательность – советского зубного врача, который учился в Союзе с одной сирийкой, и, женившись на ней, поселился в их городе. До этого мы встречались только с русскими, украинками и белорусками, женами сирийцев, и их детьми-билингвами.

Однажды мы приехали в военно-морской колледж в Джебле. Там советником был капитан 1-го ранга. У него дочь свободно болтала с соседскими детьми, которые то и дело забегали к ним в квартиру. Затем её посадили рядом со мной на диван с "Учебником арабского языка" Ковалёва и Шарбатова, по которому я сам когда-то учился в институте, и она начала так же бойко читать.

В других городах мы часто заходили в местные клубы, где собирались наши специалисты. О таких посещениях мой первый начальник говорил:

– Ну вот, опять я всех обыгрываю в настольный теннис и на бильярде, а ты – в шахматы.

И действительно, несмотря на своё довольно плотное телосложение, мой шеф в этих двух играх был настоящим мастером.

Среди развалин Пальмиры и Угарита

Конечно, за долгие годы моего пребывания в Сирии я увидел множество достопримечательностей, которыми так богата эта страна. Конечно, я не мог их внимательно рассмотрел, потому что почти всегда выступал в качестве переводчика, а не экскурсанта. Хорошо, что эта тематика была мне знакома благодаря работе в «Интуристе». Только здесь приходилось переводить не с русского на арабский, а наоборот.

Самой известной в мире достопримечательностью страны является, безусловно, Пальмира. Я побывал здесь дважды: во время срочной военной службы и через пять лет, работая с делегацией. За всей этой величественной архитектурой поздней античности стоит царица Зенобия. Она объявила о независимости от Рима и подчинила себе всю Сирию, восточную часть Малой Азии и Египет. В 272 г. н.э. армия Зенобии была разбита императором Аврелианом в сражениях при Антиохии (Антакье) и Эмесе (Хомсе).

Второй по известности достопримечательностью Сирии является Крак-де-Шевалье, замок госпитальеров (в 40 км от Хомса). В 2003 г. в ней снимался российский телесериал «Баязет» (по одноимённому роману Валентина Пикуля). Другую крепость, цитадель Салах ад-Дина (в 30 км от Латакии), я посетил, сопровождая министра строительства СССР и Торгпреда. Вспоминаю также нашу поездку в Сафиту (город в 18 км от Тартуса), где находится знаменитая башня, построенная тамплиерами. На крутом подъёме наш ПАЗик не справляется, скатывается несколько раз вниз. Мой приятель, капитан, шутит:

– Интересно, наши тела найдут обезображенными?

С башни в Сафите вниз смотреть неприятно, такая она высокая. С неё видны горы Ливана, Триполи, Средиземное море и Крак-де-Шевалье (все эти сооружения строились так, чтобы можно было передавать друг другу сигналы днём, используя зеркала, а ночью – зажигая костры). Сирийцы мне сказали, что самые красивые девушки в Сирии живут в Сафите. Занятый, как всегда, переводом, я их не успел рассмотреть. До этого на побережье мы видели выставленные на улице картины с изображением "Тайной вечери" и Девы Марии. Рядом бегали ребята полуевропейского вида – потомки крестоносцев. Также мы посетили чисто мусульманские цитадели в центре Дамаска и Алеппо.

В 12 км от Латакии находится финикийский город Угарит (6000 – 1190 до н.э.). До сих пор раскопана лишь его небольшая часть. Мы ходили среди развалин. Это были расположенные в ямах остатки зданий дворцового комплекса, храмов и библиотек (среди руин Угарита были обнаружены тысячи глиняных табличек, содержащих документы, записанные на 8 языках с использованием пяти видов письма). Арвад, в прошлом один из древнейших городов-государств в Северной Финикии (в 3,5 км от Тартуса), расположен на одноимённом острове. Нас отвёз туда катер – женщины и дети сели внутри, а мужчины, свесив ноги с борта, устроились снаружи.

Кроме того, я видел монастырь Святого Симеона (в 35 км от Алеппо), развалины Ресафы (древнего Сергиополя), расположенной к юго-западу от города Ракка и реки Евфрат, монастырь Святой Фёклы в Маалюле (в 55 км от Дамаска) и так наз. Хрустальную мечеть Сейиды Зейнаб, внучки пророка Мухаммеда, особо почитаемой мусульманами-шиитами (в южном пригороде Дамаска). В Маалюле, жители которого до сих пор говорят на одном из арамейских языков, мы частенько заполняли небольшую пластмассовую канистру местным монастырским красным вином типа нашего кагора, когда отправлялись в очередную командировку.

Отдельно надо сказать о достопримечательностях крупных городов. В Дамаске – это, конечно, огромная мечеть Омейядов (VIII век), в которой находится могила Салах ад-Дина. В Хаме – нории (гигантские водяные колеса). В Хомсе – мечеть Халида ибн аль-Валида (XI век), военачальника, возглавлявшего арабское завоевание Сирии в VII веке, кульминацией которого стала битва при Ярмуке (636 г.), положившая конец византийскому господству в Сирии. Здесь находится его мавзолей.

И снова Петровка, 38

Несколько месяцев назад туристическая фирма, в которой я работал, ликвидировалась, и я сидел дома. Вдруг мне позвонили и вызвали на Петровку, 38. Я попытался связать это с моей работой в должности начальника финансового отдела, но оказалось, что речь идёт о моём однокласснике, скульпторе по профессии. Его обвиняли в теракте против Посольства США в Москве, совершённом как ответ на бомбардировки Югославии. Затем об этом сняли документальный фильм, который показали по ТВ. Я записал его на видеоплёнку и передал однокласснице. От неё ранее я узнал все подробности (она какое-то время состояла в гражданском браке с подозреваемым). Он с напарником, переодевшись в камуфляж, захватил машину и, подъехав к Посольству США, попытался выстрелить в него из двух гранатомётов. Но оружие у них было копаное, поэтому дало осечку. Находясь под следствием, одноклассник сказал, что знает только имя своего напарника. Зато он подробно описал всех, с кем учился, и даже вспомнил их школьные клички.

– Это правда, что Вы во 2-ом классе написали роман? – спросил меня следователь.

– Да, правда, – ответил я.

– Потом пробовали что-то писать?

– После армии разослал в редакции разных журналов пять рассказов, но везде мне отказали.

– А почему?

– Сказали, что они безыдейные.

Потом следователь упомянул фамилии ещё нескольких однокашников. Ни разу не задав мне прямого вопроса о том, что я знаю об интересующем его деле, он вдруг сказал:

– Судя по всему, Вы не хотите нам помочь.

– Но я не видел его со дня окончания школы, – быстро ответил я.

– Нет, он был на вашей встрече одноклассников пять лет назад.

Это правда, но в квартире упомянутой одноклассницы было столько народу, что я даже не запомнил всех, кто там присутствовал. Ничего не добившись от меня (в интернате за всякое фискальство устраивали тёмную, да и представьте себе на миг, как Кюхельбекер идёт к директору Царскосельского лицея доносить на Дельвига), следователь подписал мой пропуск, и я пошёл домой. Позвонив однокласснице (к сожалению, она вскоре умерла), я узнал, что её тоже вызывали на Петровку, 38. Там побывал ещё один наш однокашник, которого милиция, не найдя дома, привезла с дачи. Как-то одноклассница помогала ему с разменом квартиры после развода. А меня она однажды попросила помочь её другу с продвижением скульптурных работ, и я связал его с одним знакомым журналистом, писавшим об искусстве.

Однокласснику дали 6,5 лет с отбыванием наказания в колонии строгого режима, но оставили в Москве. Тот, кто навещал его, сказал, что в камеру ему привезли глину и теперь он лепит там начальников.

Как я не стал вторым Галуа

Наверное, я полюбил математику благодаря нашему учителю, который к тому же был очень сильным шахматистом. Раз он дал нам сеанс одновременной игры вслепую на четырёх досках. Спустя год, в 6-ом классе (напомню, что я научился играть в шахматы только в 5-ом), теперь уже в обычном сеансе на двадцати досках для всей школы, мне удалось одержать над ним победу. Математик был большим оригиналом. Иногда в классе происходили такие диалоги:

– Поставьте "два", я распишусь.

– За что?

– "За что?" спрашивают в милиции. У меня спрашивают "почему?"

– Почему?

– Ко мне обращаться то-о-лько по математическим вопросам.

Если, например, во время урока у кого-то падала на пол точилка, он немедленно реагировал:

– Кто уронил чернильницу? У меня музыкальный слух.

Во время ночного дежурство по интернату он будил нас следующим образом:

– Подъём, отцы, вставайте. Сегодня на завтрак у нас кар-р-манная каша.

Такое обращение к мужской половине класса у него содержалось и в обычной фразе:

– Обижаешь, отец, обижаешь.

И ещё одно, глубоко философское высказывание:

– Все мы ошибаемся, только этим мы похожи на гениев.

В конце учебного года он освободил меня от своих уроков, и я в течение мая разгуливал по лесочку, находившемуся на территории нашего интерната.

В 7-ом классе у нас появился новый учитель математики, обладавший уникальной памятью, но несколько педантичный. Время от времени он низко наклонялся над учительским столом, вытянув указательный палец руки, и, грозно посмотрев на какую-нибудь оробевшую девочку, называл вначале её имя, а после недолгой паузы – фамилию её тезки, сидящей в другом конце класса.

– Ну, неплохо сказал, неплохо, правда, неве-е-рно, – с особым ударением на последнем слове говорил он кому-нибудь из ребят. – Ты был бы умным мальчиком, если бы не был дураком (Какая логика!). Это же артель «Напрасный труд». Ты не ра-бо-та-ешь! Вызываю к доске – отец дьякон, деньги на кон! И в какой тетради на парте ты оставил свои знания – в коричневой или голубой? Вижу, что не помнишь. Та-а-к, здесь у нас медвежий угол. Откуда ты получил этот квадратный корень? Как «мудрец перед Дадоном, стал и вынул из мешка Золотого петушка». Какие сопряжённые? Ну-ка, может быть, я издалека не вижу, – он вставал, лицо его с очками, болтающимися на самом кончике носа, вытягивалось. – Нет, вроде бы так, не ошибся. А ну, сотри скорее, чтобы никто не увидел.

Затем он садился за стол и выдавал что-то явно не из классики:

Славу в детстве много били

По неокрепшей голове,

И в голове его извилин

Оказалось только две.

Никто из учеников не воспринимал это всерьёз, наоборот, слушали с восторгом. Я же, начитавшись популярных книжек Я.И. Перельмана по арифметике и алгебре, мечтал о математических открытиях. В 5-ом классе я придумал способ вычисления площади круга и объема шара, вписав их в квадрат и куб соответственно, а также быстрого деления и умножения в уме чисел на 5. В 6-ом классе, когда алгебру у нас вела женщина, я обнаружил в квадратах, кубах чисел и в их разности определенные закономерности, которые пояснял с помощью правила Гаусса. Свои результаты я показал новому учителю в 7-ом классе. Но мои «открытия» не произвели на него никакого впечатления. Тогда я не знал, что проявленный таким образом интерес к математике выйдет мне боком в 10-ом классе, когда он каждый урок вызывал меня к дополнительной доске, в правом углу класса, и заставлял решать сложнейшие задачи для поступающих в вузы. Конечно, они были мне не под силу, и я мог делать это только с его помощью. К тому же я стал пропускать много занятий по болезни и впервые получил за год четвёрки по алгебре и геометрии.

На 3-ем курсе института мы должны были сдавать зачёт по предмету "Использование математических методов в гуманитарных науках". Для этого следовало ответить по билету, либо объяснить решение одной из пяти предложенных задач на Фортране. Я попросил помочь в этом старшую сестру жены. Нельзя сказать, что сразу понял решение (в какой-то момент она даже стала сердиться), но на зачёте я смог его объяснить. Позднее, по указанию научного руководителя, я сам применил в своем дипломной работе на тему "Порядок слов в арабском прозаическом тексте" (правда, в примитивной форме) математические методы. Я расписал на карточки две тысячи предложений, взятых путём сплошной выборки из нескольких текстов, и в конце каждой главы (дипломная работа получилась очень длинной – 120 страниц, хотя было достаточно 40) указывал частотность случаев прямого и обратного порядка слов.

Потом моя старая любовь к математике (и, конечно, азартность) побудила меня сделать расчёты вероятностей выигрыша во всех известных в советское время лотереях, а также помогла мне в дальнейшем при работе на финансово-экономических должностях в банках и турфирмах.

Командное первенство МГУ

В шахматную команду ИСАА при МГУ я попал не сразу. По окончании 1-го курса большинство наших студентов послали на стройку, а несколько человек, в том числе и я, были отправлены на завод железобетонных изделий. В перерывах между работой мы играли в карты (марьяж) и шахматы. Случайно среди нас оказался перворазрядник, член команды института. Оценив нашу силу игры, он пригласил меня на пятую доску в сборной, а другого однокурсника – на шестую. Таким образом, на командных соревнованиях я сидел после одного кандидата в мастера и четырёх перворазрядников. Параллельно я дважды, без особого успеха, сыграл в квалификационных турнирах. Однако это не помешало мне во втором полугодии перейти из общефизической группы в Шахматный клуб МГУ. Теперь в конце каждого семестра, во время зачётной сессии, я специально ехал на Ленинские горы, и международный мастер Иосиф Ватников (впоследствии уехал в США), ничего не спрашивая, ставил мне зачёт. Он знал всех игроков клуба пофамильно по отчетам о турнирах и матчах. Это продолжалось два с половиной года вплоть до окончания 4-го курса.

Помню, на первой доске команды нашего факультета играл кандидат в мастера из Монголии. Во время матча с журфаком мне говорят: "Смотри, сегодня против нас играет гроссмейстер Сергей Макарычев". Вижу, сидит молодой человек в очках, интеллигентного вида. К моему удивлению, они довольно быстро сыграли вничью. Были ещё два известных шахматиста, которых я застал в то время – Долматов и Юсупов (оба – с экономфака). Сильные шахматные сборные, которые имели в своём составе гроссмейстеров и мастеров и претендовали на призовые места, в день игры в командном первенстве МГУ освобождали от занятий. Нас – нет (мы были во втором десятке, примерно на 13-ом месте; на последнем был обычно факультет почвоведения). Я играл по вечерам, после утренних занятий и выполнения больших домашних заданий в одной из свободных аудиторий. К 18:00 у меня уже начинала болеть голова, и за доской я соображал плохо, чаще проигрывая. На 4-ом курсе эти боли вдруг прекратились, и я выиграл пять партий подряд. После очередной победы капитан сборной института (ныне известный автор этюдов, дважды мастер Карен Сумбатян, ученик Анатолия Кузнецова) спросил у меня:

– Ты бланки партий собираешь?

– Да, конечно, – ответил я, но на предпоследнюю командную игру не явился. Она совпала по времени с днём рождения моей старшей сестры.

– Ты мог просто на минуту заехать и сдаться, – ругал меня во время последнего, седьмого, тура капитан команды.

На 5-ом курсе физкультуры у нас не было: учились мы только по понедельникам. После Нового года мы вообще перестали ходить на занятия в институте. Я, как и остальные выпускники, сидел дома и писал дипломную работу, время от времени встречаясь со своим научным руководителем, посещая дополнительные курсы подготовки к Олимпиаде-80 и подрабатывая переводчиком в различных организациях. Потом, будучи в «Интуристе», я записался в шахматный турнир по переписке, но выбыл из него, потому что начал оформляться в загранкомандировку (срочная военная служба в Сирии).

Отряд охраны порядка в бою

Поздней ночью члены отряда охраны порядка (ООП) из 10-го класса были разбужены по тревоге. Вначале со сна они не могли понять, что случилось, но, когда прибежали на место происшествия, узнали следующее. В пионерской комнате до полуночи задержались вожатая и воспитательница из 6-го класса. Внезапно они услышали чьи-то шаги, в дверь постучали, и в комнату вошёл мужчина. На нём были пальто и тёмные очки. В руках он держал связку ключей, какие-то гвозди, которые, судя по описанию пионервожатой, были отмычками, и небольшой ломик. Его попросили выйти. Он, нахмурившись, произнёс короткое «спокойно!», взвесил в руках железный ломик и ушел. Вожатая и воспитательница сидели, онемев от страха. Полчаса они боялись выйти, а затем бросились будить ООП. Всё обыскали, но незнакомец исчез, не оставив никаких следов взлома. Конечно, у нас нечего было воровать, за исключением оружия из военного кабинета, но там были сейфы, железная дверь и сигнализация. Но больше всего поразило то, что пионервожатая, два года назад закончившая нашу школу-интернат, узнала в этом незнакомце своего одноклассника-хулигана, который имел уже условные сроки за мелкие преступления.

Основными проблемами, стоявшими перед ООП, были визиты местных головорезов, которые били нам окна и вообще безобразничали. Однажды они пытались угнать наш автобус, вырвав провода из системы зажигания. Когда у них не получилось, они бросили в окно умывальной на первом этаже тяжёлую деревянную скамью, проломив ею раму. Неприятными были также посещения бывших выпускников полубандитского вида, терроризирующих школьников.

В ООП мне и другим ребятам из 9-го класса доверили ночное дежурство по младшему корпусу. Обычно мы врывались в спальни малышей, расставляли по углам дерущихся, раздавали увесистые подзатыльники и уходили, водворив на время тишину. Через полчаса, обойдя другие палаты, мы осторожно приближались к дверям той же спальни и неожиданно сталкивались с ватагой первоклассников, выбегающих с гиканьем и смехом из умывальной. С этажами, на которых спали девочки, дело обстояло хуже, потому что они вели себя ужасно и не поддавались никакому внушению. Для них мы специально приглашали грозную воспитательницу, действующую своими методами. Тем временем, мы дремали на диване, этажом ниже, где в маленькой комнатке ради эксперимента поселили двух наших ребят. В своих владениях они ввели комендантский час, захваченных с поличным выстраивали в рекреации шеренгами, а самых толковых заставляли списывать для себя домашние задания с моих тетрадей. Также у наших одноклассников была неприятная привычка сбрасывать спящих малышей с кровати, среди гробовой тишины неожиданно входить в палату и зажигать свет, сопровождая это дикими воплями и перевёртыванием кроватей. Однажды они бесшумно зашли к первоклассникам и переложили в одну постель пять малышей, которые, проснувшись утром, не могли понять, как они в ней очутились. Однако через два месяца эксперимента наших ребят выселили с этажа, так как выяснилось, что они заставляли третьеклассников стирать им носки.

Всё это делалось ради хохмы, хотя внешне и напоминало дедовщину в армии. Но это не значит, что все бывшие деды́ поголовно становились преступниками. За небольшим исключением, из нас вырастали вполне законопослушные граждане.

Командное первенство Генштаба ВС СССР

Работая в одном из управлений Генштаба, я дважды участвовал в первенстве своего отдела. В обоих победил сильный шахматист, такой же служащий Советской Армии, как и я. Он любил играть защиту Оуэна, что побудило меня написать первую статью для журнала «64-Шахматное обозрение» именно об этом начале (см. вспоминалку «Доморощенный теоретик»).

Во время обеденного перерыва, спускаясь и поднимаясь на лифте, я видел, как на третьем этаже одна и та же компания играет в блиц. Раз я вышел и стал наблюдать. Все ушли, а один из шахматистов остался. Странно звучит, но до этого я ни разу не играл в блиц. По природе я тугодум и часто бываю не в ладу со своими нервами, поэтому всегда избегал быстрой игры. Я просрочил время, но мой соперник, увидев, что я побеждаю, дал мне довести партию до конца. Через пару дней к начальнику нашего отдела подошёл капитан шахматной сборной Управления и информировал его о том, что меня включили в её состав для участия в командном первенстве Генштаба. В тот же день мы сели в специально выделенный нам ПАЗик и поехали в ЦДСА. Членами сборной (пять основных и один запасной игрок) оказались те шахматисты, военные и гражданские, которых я видел возле лифта. По дороге один из них, полковник, предложил посадить меня на первую доску.

Из всех партий, сыгранных в этих соревнованиях, мне запомнилась только первая. Я белыми удачно разыграл ферзевый гамбит. Противник ошибся (после партии член его команды сказал ему: «Конечно, ты сам виноват, что пропустил пешечный удар с4-с5»), и создалась очень выгодная для белых позиция. В этот момент симпатизировавший мне полковник подошёл к начальнику Центрального шахматного клуба ВС СССР и поинтересовался квалификацией моего соперника. Оказалось, что тот – кандидат в мастера. Зря я об этом узнал. Я мог атаковать короля чёрных или выиграть пешку, но стал осторожничать и выбрал второй путь. Затем он начал долго думать над каждым ходом, а я последовал его примеру. Так мы оба доигрались до взаимного цейтнота. Вокруг собралась толпа шахматистов, которые уже закончили свои партии. Безусловно, мой противник, помимо высокой квалификации, имел несколько существенных преимуществ. Я играл вторую в жизни партию в блиц, при этом часы, как и положено для белых, стояли слева от меня, и я должен был тянуться к кнопке правой рукой. В горячке цейтнота я даже выиграл ладью, но мой флажок тут же упал.

– А я знаю, ты специально подставил ладью, потому что там был длинный ход, – сказал моему сопернику всё тот же член его команды.

Полковник подошёл ко мне и предупредил на будущее: «Они тут все опытные, специально тянут время до цейтнота». Другим игрокам сборной он сказал: «Ничего, теперь у нас есть сильная первая доска».

Я же, расстроенный, даже не проанализировал поединок (это был первый и последний раз, когда, играя классику, я уронил флаг). Однако нам удалось выйти из своей подгруппы в финал, где соревновались шесть команд. В первой же партии мне достался тот же самый кандидат в мастера, который сказал:

– Зачем Вы тогда взяли пешку? После этого у белых ничего не было. Вы же выигрывали.

– Правда? – спросил я.

– Да, там была матовая атака.

Это известие, конечно, не прибавило мне настроения. Я снова разыграл белыми ферзевый гамбит, и мой соперник одержал теперь уже не такую обидную для меня победу.

Затем матчи проходили в одном из помещений стадиона ЦСКА, возле м. «Аэропорт», куда мы добирались своим ходом. У меня сохранилось множество книжек армейского Шахматно-шашечного бюллетеня, который бесплатно распространялся в обоих зданиях. За два с половиной года я сыграл в трёх таких первенствах. Во 2-ом и 3-ем мы не попали в финальную пульку из шести команд. В первом случае мы отказались от дальнейшей борьбы, во втором – обогнали остальные сборные, заняв, таким образом, 7-ое место. Во всех трёх соревнованиях я выступал на первой доске.

Спустя четыре года, после возвращения из Сирии, я, в основном, играл с одним офицером, выступавший раньше на второй доске сборной нашего Управления (к сожалению, он рано умер). Что касается чемпиона отдела, то мы время от времени играли с ним по две партии. По тому, как все собирались вокруг нас и подсказывали мне ходы (это мешало думать), было ясно, что они с нетерпением ждут, когда же я его обыграю. Незадолго до моего увольнения из Управления, я зашёл к нему в комнату и уверенно сказал:

– Я пришёл, чтобы тебя обыграть.

И действительно я одержал верх в обеих партиях.

Наследники Румянцева

По рассказам одной пожилой воспитательницы, в первые годы после образования интерната на его территории были бесконечные драки. Как-то на наших двоих десятиклассников напало несколько человек местных, и они отчаянно отбивались. Из окна воспитательница увидела вдруг, что один из наших учеников вытащил охотничий нож. Местные вначале испугались, но потом продолжили драку, и кто-то из них схватился за лезвие ножа рукой. Брызнула кровь, все разбежались. Затем приехала милиция, и охотничий нож пришлось спрятать, потому что это уже пахло уголовщиной. Вообще-то местные всегда были биты и еле уносили ноги от нашего интерната, завидев издалека милицейский фургон.

В 1-ом классе я сам был свидетелем подобного происшествия. Мы сидели в актовом зале и смотрели фильм. Неожиданно отворились двери, и раздался крик:

– Наших бьют!

Здоровые ребята из 11-го класса (последний выпуск, больше не было) и с ними некоторые девушки выбежали из зала и через главный вход выскочили на улицу, чтобы драться с местными. Атака была отбита, и их с позором выдворили за пределы интерната.

В 9-ом классе случилось ещё одно примечательное событие. На расстоянии пары километров от нашей школы, за железнодорожным мостом, находился другой интернат. Несколько учеников пристало к двум нашим ребятам. Вечером человек пятьдесят из 7-9 классов четырьмя колоннами пошли бить обидчиков. Все вооружились палками и ремнями. Когда первые из нас подошли к их интернату, на футбольное поле высыпало человек тридцать восьмиклассников, здоровых обросших лбов (наши все были постриженные). Начались пререкания, двоих обидчиков отвели в сторону. В этот момент из интерната выбежало пять учителей, и всех наших противников загнали внутрь. Местные школьники облепили окна. Одна наша колонна расположилась в беседке, другая – на футбольном поле, третья – на опушке леса, четвёртая была на пути следования к интернату. Все пять этажей школы были заполнены толпой зевак, высунувших испуганные лица из окон, кричащих и от страха суетящихся. Наши ребята обложили со всех сторон здание интерната и угрожающе смотрели на них. Смех, крики, ругань. Вскоре все четыре колонны в том же порядке стали покидать опорные пункты: драться расхотелось, и вообще дело доходило уже до вызова милиции. А навстречу нам, с горящими глазами, шагали всё новые ребята, размахивая уже никому ненужными палками и ремнями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.