Виктор Галданов
Возвращение Жигана

Пролог. Четверть века тому назад

В далекие дни детства мы с Олегом отправлялись в дальний путь, чтобы провести весь день, валяясь в коричнево-желтой грязи, которую почему-то называли пляжем. Река текла под колоссальным обрывом, именуемым Крутояром. С отвесной кручи были хорошо видны заводы и доносился их тошнотворный смрад. Но для нас это было настоящим путешествием: ожидание, возбуждение, дорога, убегающая под колесами наших велосипедов, теплый ветер, который трепал воротники расстегнутых на груди рубашек; то приподнятое настроение, когда мы на ходу пели песни «Битлз», нещадно перевирая тексты.

Мне вспомнился случай, когда мы натолкнулись на «Волгу», стоящую на пустынном берегу Крутояра, открытую и пустую. Ее передок висел над кручей, а задние колеса чудом держались за землю. Мы остановились и внимательно осмотрелись вокруг, чтобы убедиться, что поблизости нет владельца машины. Но никого не было. Тогда мы положили велосипеды на траву, осторожно приблизились к машине и, еще раз оглянувшись, дотронулись до нее. Я на всю жизнь запомнил удивительное чувство прикосновения ладони к нагретому солнцем боку машины. Олег к ней не прикасался. Он просто обошел ее, держась на приличном расстоянии. И поскольку вокруг никого не было, я предложил ему забраться в машину, чтобы понять, что это такое, посидеть в ней: в те времена «Волги» были в диковинку. Конечно, он отказался. А я залез в машину, сел на теплую кожу сиденья и положил руки на руль. А потом меня охватило чувство страха и восторга, когда я заметил, что ключ вставлен в замок зажигания. Я уже было протянул к нему руку, но в этот миг машина угрожающе закачалась, и Олег крикнул, что она сейчас рухнет. Я выскочил из машины, как нашкодивший кот. На счастье она удержалась. И тогда я повернул никелированный рычажок на багажнике, и он распахнулся.

На дне багажника лежал обнаженный по пояс толстый мужчина с высоким лбом. Он был связан по рукам, во рту его торчал кляп, а на груди крупными буквами значилась надпись: СЛОН. Он глядел на нас во все глаза и силился что-то-сказать.

Мы глазели на него, как зачарованные. Он замычал и скосил глаза на веревки. Мы вытащили его наружу, Олег распустил узлы, я вытащил кляп, и первое что услышал – это сочный трехэтажный мат.

В этот момент машина перекатилась через край обрыва и с непередаваемым грохотом рухнула на дно. Не долго думая, Слон (так я прозвал этого человека) вскочил на Олежкин велосипед и припустил к дороге. Мы закричали ему вслед, прекрасно сознавая, что даже если догоним, то ничего не сможем ему сделать.

А затем мы увидели двоих мужчин с какими-то жердями в руках, которые с руганью бежали к нам от дальнего края поляны. Очевидно, это были люди, похитившие этого человека.

Мы с братом вскочили на мой велосипед, и Олег яростно закрутил педали. Вслед нам загрохотали выстрелы. После этого мы с месяц сидели дома, не рискуя высунуть нос на улицу. Сколько я потом ни наводил справок о человеке по имени Слон, никто ничего не мог сказать. А потом я уж и сам узнал, что эта аббревиатура могла иметь несколько значений: и Смерть Легавым От Ножа, и Соловецкие Лагеря Особого Назначения, и делали себе такие татуировки люди отпетые, но с той поры этот человек на долгие годы ушел из моей жизни.

1

Шел дождь. Он начался еще в Пустоши. В поезде было так душно и смрадно, что ладони рук были раздражающе липкими. За окном проплывали уныло поникшие леса, россыпи гравия и нагромождение шпал. Я тоскливо смотрел в окно, а на душе у меня скребли кошки.

В купе плацкартного вагона напротив меня сидел плюгавенький студентишко в очках и при галстуке. Можно было предположить, что он едет на практику, хотя какая в это время года практика? Кроме него рядом сидела еще бабка с тремя корзинами и десятком авосек. Насупленный пьяный дед, по виду цыган, дремал, время от времени наваливаясь мне на плечо. Когда я его слегка двинул, он обиделся, стал звать какого-то Петра и шатаясь побрел по вагону. Я отчаянно клял себя за то, что пожадничал и не скупил все места в вагоне, тогда, наверное, можно было бы отдраить форточки и провентилировать его от вони. К сожалению, купейные вагоны к моему родному городу не курсировали, так что мне оставалось только лелеять планы мести эм-пэ-эсному начальству. Поджечь им вокзал, что ли? А студент вместо того, чтобы читать свои учебники, оживленно толковал с бабкой, которая ему рассказала уже всё про всю свою деревню, и про их колхоз, и про фермеров, и про то, что хлеб им завозят раз в месяц, а мыло – раз в год.

Я снял свитер и вытянул ноги. Кой-черт понес тебя на эту плацкарту, думал я, перевирая Мольера. Хотя, без сомнения, это был именно черт. Мой сволочной демон-покровитель. Итак, «МК» давно прочитан, «Труд» – тоже.

Большую часть ногтей я по старой привычке уже обгрыз, а до Крылова оставалось еще добрых минут сорок-пятьдесят.

От нечего делать я стал рассматривать свои черные шерстяные носки, сквозь ткань которых выпирали давно не стриженные ногти. По приезде придется ими заняться – мне предстояло немало походить в эти выходные. Поневоле вспоминаешь надпись, которую на зоне вытатуировал один тип у себя на ступнях – «им надо оддохнуть…» Именно так – с двумя «д».

Я прикидывал, успею ли вернуться на поезд, идущий до моего родного города, если попробую купить сигареты в привокзальном буфете в Крылове? И вообще, работает ли этот буфет по четвергам без пяти пять дня? А пока я закурил последнюю сигарету. Как назло, она оказалась надорванной у самого фильтра, что позволило мне излить душу в коротком, но бурном водопаде сдавленных ругательств.

И хотя они были едва слышны, это вызвало бурю возмущения среди моих попутчиков, сидевших напротив и рядом со мной. Поднявшись и бросив на сиденье шляпу, я вышел в тамбур.

Удивительно, но Олег никогда не курил. Это редкость среди барменов. Если выдается свободная минута, они обязательно сделают хотя бы одну затяжку, чтобы полнее насладиться перерывом. Олег же никогда не дотрагивался до сигарет. Когда мы были еще детьми и жили на Зеленой, мальчишки не могли уговорить его попробовать даже дефицитные тогда «БТ». К выпивке он относился так же. В отличие от меня.

Я извлек из кармана стальную фляжку, отвинтил крышку и сделал глоток коньяка к великой зависти двух бомжей, деливших со мной одиночество в тамбуре. В этот момент поезд тряхнуло, и я плеснул коньяком себе на рубашку.

Пятно было большое, но гораздо меньше, чем то, которое было на рубашке Олега, когда его нашли. Эти суки даже не пытались быть осторожными, им и в голову не пришло, что следовало бы сработать поумнее. Да и кого им, собственно, было бояться? Какого-то долбанного урку по кличке Зуб? Да гребется он конем…

Завернув крышку, я сунул флягу в карман и внимательно посмотрел на козла, который направился было ко мне, очевидно, с предложением помочь опустошить фляжку.

Предложение застряло у него в глотке. Теперь предстояло отправиться в вагон, совершенно не накурившись из-за этой проклятой дырки. На мое счастье в тамбур вошел «студент» и достал пачку «Пегаса». Я содрогнулся, когда он протянул ее мне и весело предложил:

– Потравимся?

В ответ я хотел было сказать что-то вроде того, что такие со школы не курю, но наступил себе на горло и схватил сигарету (правильнее было бы назвать ее «мастыркой»), рассыпавшись в благодарностях. Первая же затяжка, вызвав у меня приступ животного кашля, все же вернула мне благостное расположение духа. Со «студентом» мы разговорились. Его звали Митей, и институт он, как выяснилось, уже лет пять как закончил. Ехал он в мой родной город по направлению откуда-то работать в сфере то ли соцобеспечения, то ли по профсоюзной линии, я толком так и не понял. Я в свою очередь сказал ему, что в родном городе не был уже давно, о чем нисколько не жалею. А когда он спросил о причине моего возвращения, я вдруг резко сказал правду и предложил ему отхлебнуть. Он отказался.

Сквозь ливень и серый туман на одно мгновение выглянуло солнце. Одинокий луч, попав на полированную поверхность фляги, осветил выгравированную на ней надпись: «Зубу от Герцога и Графа с наилучшими пожеланиями в день двадцативосьмилетия». Герцогом и Графом звали мужиков, на которых я работал. Они неплохо относились ко мне, да и я платил им тем же. Они занимались всякой всячиной: инвестициями, спекуляциями и прочим в том же духе. И кое-чем еще, о чем я предпочитаю не звонить.

К сожалению, мне скоро придется уйти от них: рано или поздно Герцог все равно узнает о моих отношениях с Нелли.

Нелли… Еще совсем недавно мы целыми днями валялись на солнце, и она стала вся шоколадная от загара. И никакого тебе дождя!

А если вы удивитесь, откуда в нашем постсоциалистическом раю взялась такая дворянская иерархия, то я намекну, что до Герцога и Графа был еще Король и его старший сын – Принц.

Король (поговаривают, что кликуха эта произошла от фамилии: Королев, Корольков или нечто в этом роде) был монстром московского сыска, грозой жуликов-завмагов, валютчиков и расхитителей соцсобственности. Он был бессменным членом райкома, горкома и вроде бы даже ЦК. И мало кто знал, что, яростно борясь с одной частью преступного мира, он был очень даже любезен с другой, которая исправно платила ему дань. Поговаривают, что из-за своей феноменальной жадности он боялся пропустить мимо носа любую воровскую копейку и даже создал свою собственную воровскую ментовку, которая внимательно следила за всеми теневыми финансовыми операциями и контролировала их. Короче, это был крестный отец нашей совковой мафии в ее кристально чистом виде. А возглавлял ментовку его родной сыночек по кличке Принц.

Королю светило место Щелокова, когда пришел Мишка Меченый и вся страна обалдела, как телка, обожравшаяся белены.

Учитывая, что Король был. правоверным коммунистом-ленинцем, он скис в одночасье, отошел от дел, вышел в отставку, кинулся было в политику, начал ругать жидов, шлялся по демонстрациям, вошел в общество монархистов, словом, когда его нашли с пулей в башке, следователи единодушно констатировали самоубийство на почве нервного расстройства. И то, что пулю он себе влепил в затылок с пяти метров, тоже никого не удивило: всем ведь было известно, какие у Короля длинные руки.

После кончины монарха Принц попытался было качать права, однако под его машину совершенно случайно закатилась груша сорта «РГД», и королевский трон вновь оказался вакантным.

Герцог и Граф оказались умнее. Им хватило королевской казны. Они не стали влезать в сферы влияния авторитетов, а бросили деньги в торговлю, недвижимость, акции.

Я же до последнего времени возглавлял их службу безопасности, а был еще и телохранителем, инкассатором, вышибалой денег, смешивал им коктейли (видно, у нас с братцем это было в крови), отмывал им бабки и потягивал их телок. О последнем они меня, правда, не просили, но хороший слуга должен быть предупредительным, не так ли?

Крылово. Огромное, продуваемое ветрами сумрачное пространство путей и платформ, напичканное грузовыми составами и освещенное тусклым светом фонарей. Дождь делал все это еще более унылым.

Я вышел из вагона и побрел по путям, тщетно выискивая сердобольную бабульку с пачками «Мальборо», и «Кэмела», которые смогли бы спасти мне жизнь от пытки некурения. Я двинулся было к бетонному курятнику в отдалении, но тут путь мне перерезал маневровый паровозик.

Я остановился, пропуская его. А затем обратный путь к поезду мне отрезал состав.

Он громыхал по стыкам рельс – бесконечно длинный, казалось, что он настолько огромен, что опоясывает весь земной шар, и вообще бесконечен. На некоторых платформах стояли солдатики, а из каждого окошка на меня глядели человеческие лица. Это перевозили людей – не людей, а зэков, армию изгоев, отринутых от цивильного общества. Теперь им предстояло на долгие годы забыть о существовании мира, где есть дамские ножки, пиво «Хольстен» и яичница с ветчиной и помидорами. Когда-то и я так же страстно глядел на мир в крупную клетку из окошка вагон-зэка – теперь мне за каждой решеткой виделось собственное лицо, собственные искаженные ужасом глаза. Казалось, конца этому нет, затем тронулся и тот поезд, который должен был привезти меня домой.

Мне оставалось стоять на месте и бессильно ругаться.

А затем кошмар кончился, и я с трудом успел ухватиться за поручень последнего вагона. Я вскочил в вагон и захлопнул дверь. Затем последовал долгий путь в собственный вагон и родное купе. Добредя до места, я снял свое зеленое кашемировое пальто, глотнув из фляги, убрал ее в сумку и почувствовал неодолимое желание закурить, но у меня не осталось ни одной сигареты. Поезд, набирая скорость, нес меня навстречу моей судьбе.

Сначала за окном была только непроглядная тьма. Но если долго всматриваться в эту тьму, то в конце концов начинаешь замечать отблески зарева в небе. Поначалу они тусклые, и можно подумать, что где-то там, за холмами, горит стог сена или цистерна с горючим. Потом видишь, что светятся даже облака, и становится ясно, что это вовсе не пожар. А потом поезд извилистыми путями приближается к ярко освещенному городу. Вокруг же города видишь саму причину этого света – с десяток сталелитейных, машиностроительных и других заводов, расположенных полукругом у подножия холмов. Гибкие языки пламени бьются внутри плавильных цехов, белый накал искрится в доменных печах, мрачные громады цехов чернеют на фоне создаваемого ими света. Это было похоже на преисподнюю, созданную руками людей, дабы наглядно показать христианам, каково грешникам на том свете. Немудрено, что поработав на производстве с годик-другой, сталевары не боялись ни черта, ни Бога.

Я зачем-то взял у проводницы свой билет (можно подумать, что мне кто-то будет оплачивать командировку) и, выйдя на привокзальную площадь, уронил его на землю.

Одиннадцать ночи. Некоторые из моих попутчиков уехали на машинах, другие сели в стоявший в ожидании пассажиров автобус. Дождь лениво моросил по мокрому бетону.

Мне не удалось найти такси. Я подошел к стоянке и стал ждать, уверенный, что рано или поздно кому-нибудь из водил придет в голову поискать клиента на вокзале. Я стоял под дождем и думал, что лучше бы кончился дождь, чем сигареты. Неподалеку тусовался мой «студент». Он хотел было подойти ко мне и о чем-то спросить, но я демонстративно отвернулся. Сегодня я был не очень-то расположен к общению.

Автобус и машины уехали. Я стоял и смотрел по сторонам. Все выглядело так же, как и восемь лет назад, когда я в последний раз был здесь, – с этим говенным городишком не жаль было распрощаться навсегда.

Я вспомнил слова Олега на похоронах отца в последний мой приезд сюда. Я разговаривал с Анной Никитишной, когда подошел Олег и попросил на минуту подняться наверх. Я вошел вслед за ним в нашу старую спальню, он протянул мне письмо и сказал:

– Читай.

Я спросил, от кого оно, но он лишь упрямо повторил:

– Читай.

Я посмотрел на почтовый штемпель. Письмо было отправлено четыре дня назад из Краснодара. Достав письмо из конверта, я первым делом отыскал подпись…

– Слышь, мужик, такси нужон? – спросил кто-то в трех метрах от меня.

Я обернулся. Моего «студента» фаловал какой-то мелкий фраер в кожанке, на морде у которого было крупными буквами написано «гоп-стоп».

– Спасибо! – возликовал мой попутчик. – А где машина?

– А вона тама за углом, здесь стоянка нам, понимашь, не разрешена, мусора, понимашь, гоняют, а мы, значица, тама стоим…

Мысленно (а может быть и наяву) я усмехнулся. Коллеги работают в три смены. Без выходных и перекуров.

Впрочем, какие они мне к черту коллеги? Да и пацан меня выручил своим паскудным «Пегасом»… Последнее обстоятельство подвигло меня двинуться следом за ними, держась в тени на расстоянии метров двадцати. Проливной дождь начисто скрадывал мои шаги.

Как я и предполагал, путь к «вона тама» пролегал мимо очень темной подворотни, которую активно использовал в тех же целях еще друг моей ранней юности Антоша Деповский и вся его гоп-стоп-компания, к которой, кстати, в то время был причислен и ваш покорный слуга. Я даже знал все выходы из этого двора и, надеясь, что их еще не заделали (впрочем, какому ослу это могло прийти в голову?), свернул в щель между домами, не доходя заветной подворотни.

Как и предполагалось, я зашел к ним с тылу. Гопников было четверо, включая наводчика. Один сцепил клиенту руки за спиной, другой с наводчиком потрошили его карманы и чемодан, а четвертый держал его на расстоянии вытянутой руки и длины ножа, который упирался тому прямо в сонную артерию.

Если бы я даже не знал, кто они такие, то уже один нож мог бы подсказать мне это. Ни один уважающий себя вор не променяет добрую верную самодельную зоновскую финку на эту китайскую безделушку с выскакивающим лезвием. Но воришка отчаянно трусил, и поэтому я был почти уверен, что глотку он моему попутчику перережет из чистого самоутверждения. Ну и молодежь пошла!

– Убери грабли, зеленка! – велел я ему.

Отчего-то мне показалось, что слов этих, произнесенных достаточно уверенным голосом, будет достаточно.

Вначале все к тому и шло. Мое появление их как громом поразило. Но затем в руках двух гопников появились ножи, и один из них был финским, и в руке он не плясал.

Меня это насторожило. Все-таки в командировки я не беру с собой оружия, довольствуясь тем, что найду на месте, ибо знаю, как много деловых ребят погорели на обычной гаишной проверке на дорогах.

Я бросил на землю сумку, снял пальто, схватив его левой рукой и превратив таким образом в некое подобие испанской мулеты. Затем я раскрыл рот и излил на них ушат лагерного фольклора. Как правило, я в быту им не пользуюсь, держу для исключительного случая. Сейчас наступил именно такой случай. Салаги развесили уши. Пока они внимали перлам зонного лексикона, я швырнул пальто в физиономию левого от меня типчика, нырнул ему под нож и, заломив ему руку, выбил сустав. Однако, видно, бедняге в тот день явно не повезло, поскольку он волей-неволей прикрыл собой меня и получил перо в печенку. Пацан заорал благим матом, верно, в последний раз, а я перехватил из его ослабевшей руки китайскую зубочистку, которую на вокзалах продают под видом ножа, и полоснул его друга-убийцу по горлу. Тот забулькал и спёкся. Мы остались один на один с обладателем финки. Его дружок-наводчик с ужасом смотрел на меня. Поднявшийся с карачек «студент» вломил ему левой вполне профессиональный апперкот. Это отвлекло внимание моего противника, так что я успел всадить ему носком ботинка по яичкам, а когда он начал исполнять приседания, ткнул ножом ему в задницу, не по злобе, а просто так – в назидание.

– Деньги, вещи собрал? – быстро спросил я «студента». – Сам-то в порядке? Ну, двинули, пока менты на хвост не сели.

– Знаете, – сказал он, весь трясясь от страха и заливаясь истерическим смехом, – эти идиоты сказали, что сейчас разрежут меня на кусочки.

– Это все дурная молодежь, – посетовал я. – Мы в свое время обходились без лишних слов.

Тут на стоянку въехало такси —дряхлая «волжанка» с гребешком на крыше – и остановилось напротив меня.

– Поедем? – Я кивнул, открыл дверцу и жестом пригласил «студента».

– Послушайте, как вас зовут? – весь трясясь от нежданной радости, спросил он. – Вы спасли мне жизнь.

– Глупости, – отрезал я, – Это вы мне ее спасли своей «пегасиной», я же просто расплатился за должок.

– Меня зовут Дмитрий Горечавский, – растроганно заявил юноша. – Если вам нужна будет помощь…

– То я скорее повешусь, чем приму ее от вас… – бросил я, захлопнул дверцу и помахал второму такси, такому же желтому бронтозавру, подъехавшему к стоянке.

2

– Куда, командир?! – закричал шофер.

– В гостиницу, – сказал я, кинул сумку на заднее сиденье и сел в машину.

– Погодка что надо, – заметил водитель. – Куда поедем? В «Салют»?

– Угадал.

Машина тронулась. Я нащупал в кармане пачку сигарет и достал ее, забыв, что она пуста. Водитель протянул мне пачку «Веста». Я прикурил.

– Надолго к нам? – продолжал донимать меня водитель.

– Видно будет.

– По делам?

– На экскурсию.

Водитель хохотнул. Минуту мы ехали в тишине, потом он спросил:

– Знакомы с этими местами?

– Да, немного.

От стоянки мы так и ехали по прямой. Фонари стали светить ярче – мы приближались к центральной улице.

Это было особенное место – не улочка провинциального городка, но и не Бродвей. В детстве меня всегда поражало, как быстро он рос. Все необходимое для жизни можно было найти на главной улице, остальное теснилось на промышленных окраинах города. Сразу за Нахалстроем – так назывались хижины-самостройки рабочих трубопрокатного завода (не путать с Шанхаем, где жили сталелитейщики, и Грабиловкой, где обитали механосборщики) начинались хрущевки, в которых жило поколение, вкусившее от щедрот совкового рая. И так веером улицы сходились к кварталам, где высилось несколько сталинских монолитов, а между ними пузатились приземистые особнячки дореволюционной постройки. Отдельными клиньями в эту в общем-то стройную иерархическую систему врезались квартальчики одно-двухэтажных частных избушек.

Примерно такой квартал соединял улицы Маркса и Энгельса. Газовые трубы дымили над Шанхаем. Бассейн и футбольное поле находилось в двух шагах от центральной свалки, куда испражнялись все три завода.

А город все рос. Еще восемьдесят лет назад здесь была укрытая в низине деревня. Но после того как в окрестностях обнаружили залежи железняка, маленькая деревушка быстро выросла в большой город. Он рос бы и дальше, если бы не оказался в окружении сталелитейных заводов.

Город казался мертвым. И тем не менее он был не хуже других городов. А впрочем, наверное, хуже некуда. Обилие заводов привело к переизбытку рабочего класса. Люди вкалывали на заводах целыми семьями и поколениями, получали гроши и думать не смели, что может быть большее счастье, чем получать вовремя мясо и масло по карточкам. Про выпивку мы не говорим, нажраться в усмерть вечером для большинства мужского населения города было столь же естественным, как среди бела дня помочиться у пивной. В принципе люди здесь неплохо получали, так как львиная часть заводов работала на оборонку. И «бабки» тут буквально выблёвывались у пивнарей. Однажды мне довелось увидеть, как хозяин одного такого заведения под названием «Карусель» считает выручку после трудового дня, и был просто ошарашен таким океаном денег. Если бы я владел хотя бы одним-двумя такими предприятиями, то вполне смог бы прибрать к рукам всю округу, а может, и на столицу выйти.

Мы остановились рядом с заведением, громко именовавшимся «Отель "Салют"». На самом деле это был обычный кабак, правда, с ночлежкой – здесь сдавались койки.

Само здание выглядело благообразно: все деревянные части дома были выкрашены в голубой цвет, на окнах – декоративные решетки, но я-то знал, что внутри мерзко. Когда я только начал посещать пивные бары – мне было тогда одиннадцать лет, —я избегал бывать в «Салюте». Уж очень внушительный у него был вид. Позднее я убедился в своей ошибке, но меня все равно туда не тянуло, уже по другим причинам. Тем не менее сейчас это место меня вполне устраивало.

Водитель притормозил машину у подъезда и взглянул на меня.

– Сколько с меня?

– Сколько дашь, командир.

– Держи.

Я дал ему «чирик».

– Спасибо, приятель. Удачи тебе…

Я взял сумку и двинулся к входу, но он окликнул меня:

– Послушай, если пробудешь здесь несколько дней и тебе нужна будет машина, позвони нам, во второй таксопарк и спроси Володю. Договорились? Может быть, все же помочь чем?

Я обернулся и смерил его взглядом. Наполовину высунувшись из машины напротив мертвяще-желтого света фонарей, он выглядел так, как будто срочно нуждался в кислородной подушке. Услужливый взгляд, капли дождя на лбу, как испарина. Мой пристальный взгляд стер с его лица выражение угодливости.

– Я привык со всеми своими проблемами справляться сам.

Он начал осмысливать услышанное, глядя то на меня, то на мою сумку. Потом попробовал нахмуриться, но что-то в нем дрогнуло, и он изобразил обиду.

– Я же просто хотел помочь.

Я усмехнулся и пошел к двери отеля с надписью «Посторонним вход только с 10.00 до 23.00 по пропускам», так и не услышав, чтобы хлопнула дверца его машины. Дилетанты чертовы, подумал я со злостью, вонючие любители.

Владельцу этого заведения стоило отдать должное. Ему удалось сотворить уголок, куда по субботам перед сном любили на часок заглянуть сорокалетние дельцы с супругами и мордастые, но без гонору рэкетиры в кожаных куртках. На стенах – толстые под бархат обои, обтянутые искусственной кожей стулья, на стенах – многочисленные виды тропических островов. На столах – надо же! – лежали чистые скатерти.

Двое пацанов обретались возле игрового автомата. Какой-то благообразный старик, похожий на отставного актера, пил пиво из банки. Рядом с ним сидела тоже не молодая миниатюрного росточка шлюха, смахивавшая на актриску-травести, и вливала в себя такое же пойло, но из бокала, оставляя на ободе следы яркой помады. Но человека, которого я искал, здесь не было.

Было четверть двенадцатого. Я прошел в бар. Хозяин задумчиво смотрел в окно. Молодой бармен со щетиной под Микки Рурка стоял, опершись на стойку. Еще один парень лет тридцати в шерстяном джемпере поверх зеленой рубашки с расстегнутым воротом сидел у стойки и рассматривал себя в зеркале.

Я поставил сумку на пол и посмотрел на бармена. Он не шелохнулся. Я заказал светлого пива «Гёссер», поскольку именно оно рекламировалось плакатами, развешанными по стенкам. Он достал кружку, потом не торопясь направился к агрегату и начал наливать пиво.

– Я бы хотел тонкий стакан, – заметил я.

Бармен поднял на меня глаза, парень за стойкой перестал созерцать свое отражение в зеркале и тоже удивленно посмотрел на меня.

– Что же ты сразу не сказал? – спросил бармен.

– Да за тобой же не угонишься, – глядя ему прямо в глаза, ответил я. – Шустрый, как электровеник.

Парень за стойкой оглушительно захохотал. Бармен поочередно посмотрел на меня, потом на него. Это заняло у него полминуты. За следующие полминуты он решил, что не стоит злить меня. Затем он нашел тонкий стакан, и через некоторое время настала наконец счастливая минута – стакан стоял передо мной.

– Сколько?

– Пятнашка.

Я заплатил, сел в самый отдаленный угол, отпил глоток и стал ждать. Она вот-вот должна была появиться. Через четверть часа я вновь подошел к бару и попросил медлительного бармена налить мне еще. Возвращаясь к своему столику я услышал телефонный звонок. Хозяин прошел через бар и взял трубку.

– Да, это бар гостиницы, – сказал он мурлыкающим голосом. – Что?.. Нет, мы таких услуг не оказываем… Послушайте, здесь полно народа, мы же не можем… Я понимаю, что вы очень просите, но…

Я остановился на полпути, повернулся к нему и сделал глоток. Он смотрел в мою сторону с брезгливым выражением на лице. Я подошел поближе к нему и, глядя ему прямо в глаза, разжал руку. Полный стакан грохнулся об пол с буквально оглушительным звуком. В зале воцарилась мертвая тишина. Все глазели на меня.

– Прошу прощения, это не меня случайно? – осведомился я.

Хозяин нервно сглотнул и протянул мне трубку, на лице его появилось выражение затравленного барашка, привязанного к мангалу.

– Она просит какого-то Ку… Кузлева?

Я взял у него трубку и поднес к уху.

– Алло?

– Это Григорий? – спросил женский голос.

– Вы уже пятнадцать минут как должны быть здесь.

– Знаю. Но я не смогу прийти.

– Почему?

– У моего мужа изменился график работы.

Я промолчал.

– Я со всеми обо всем договорилась.

– Когда это произойдет?

– В полдесятого.

– Вы купили цветы?

– Да.

Я закурил…

– Дина там?

– Нет. Она у подруги.

– Но кто тогда с ним?

– Я не знаю.

– Я надеюсь, он не один?

– Не знаю.

– Вам хорошо бы поехать туда и узнать.

– Не могу.

– Почему?

– Да все потому же.

Молчание…

– Ладно, – сказал я. – Когда мы сможем увидеться?

– В том-то и дело, что увидеться мы с вами не сможем вообще.

– А завтра вы там будете?

– Нет.

– Послушайте…

– Дверь закрыта на задвижку, – быстро проговорила она. – Он в передней комнате. Я думаю, с вашей квалификацией войти в дом для вас не составит труда.

Она положила трубку. Я бросил свою на рычаг и обернулся. В зале понемногу восстановился статус-кво. Я взял сумку и направился к выходу.

– Молодой человек! – послышалось мне вслед. Я обернулся. – Вы разбили стакан, – заявил хозяин. – С фирменной наклейкой. – Я продолжал смотреть на него. – Понимаете, они у нас считанные, они у нас в прокате от фирмы, вместе с бочкой, краном…

Я подошел к нему и пристально взглянул ему в глаза.

Он смешался и промямлил:

– В общем, с вас сто тысяч.

Я ухмыльнулся и легонько потрепал его пухлую щеку:

– А ты шутник, братец, – ласково сказал я ему и встряхнул щеку чуть сильнее, не выпуская ее. Физиономия его побагровела, губы затряслись, я еще раз тряхнул его щеку, и слезы брызнули у него из глаз.

– Ну ладно, кеша, отпусти его и скажи, ты откуда такой взялся? – спросил, подходя ко мне, парень в джемпере.

– Думаю, примерно из такой же дырки, из какой взялся и ты.

– С кем работаешь?

– Сам на себя.

– Хм гастролер, значит? – неторопливо продолжал допрашивать парень.

Я обратил внимание, что бармен, прихватив с собой трубку радиотелефона, куда-то исчез. Похоже было, что они вызывали подмогу. Но в мои планы столь быстрое развитие событий пока не входило.

– А кто держит этот кабак? – осведомился я.

– Косматый. Ты его не знаешь?

– Нет. Но скоро исправлю эту ошибку. Передай ему, дружок, что Зуб вернулся. И в очень плохом настроении.

С этими словами я сгреб его за грудки и пихнул в сторону. Приземлился он очень неудачно: рухнул на стол, где сидели господа актеры, повалил его и сам растянулся в пивной луже.

Я взял сумку и вышел под дождь.

3

Я повернул налево и пошел от «Салюта» по темной улице, мимо домов с верандами и палисадниками. Выше дождя и тьмы по небу плыли низкие розоватые от отблесков заводского пламени облака. Я еще раз повернул налево.

Новая улица практически ничем не отличалась от предыдущей с той лишь разницей, что в конце она переходила в длинную узкую дорогу, которая сквозь ряды заводов поднималась прямо к нагорью. Пройдя ее почти всю, на другой стороне я увидел вывеску «Сход, развал и шиномонтаж».

Я пересек улицу и постучал в дверь. Никого. Я постучал сильнее. В дверях появился человек в спецовке и шерстяном берете. Увидев меня, он застыл в ожидании вопроса.

– Папа Саша тут? – спросил я.

– Поздновато приехал, сынок, – усмехнулся тот. – Папа уже лет пять, как в могиле.

–А Рыжий?

– На зоне, срок тянет. А ты-то сам кто, блин?

– Зуб.

– Зуб? – Он задумчиво поскреб в затылке. Вдруг его осенило: – Это который, московский, что ль?

– Точно.

–Так я же тебя знаю! – расцвел он. – Папа Саша рассказывал, как ты для него тачки уводил, а потом за это на зону ушел, но его не продал. Чем могу тебе помочь, братка?

– Тачка нужна, – сказал я.

– Без проблем. Для тебя за полштуки баксов новенькая «шах», только что с завода, увели с хутора, перекрашена, номера перебиты, техпаспорт, талон, все путем. Права нужны?

– Да мне, вообще-то, на несколько дней. Я здесь надолго не задержусь. Уезжать буду, обратно пригоню.

– Сговорились. Заходи, братан!

Я зашел в мастерскую, где провел свою юность. Здесь я познал истинную премудрость жизни: учился пить без отключки, курить травку, но лишь для того, чтобы расслабиться, а не становиться ее рабом, держать удары судьбы и язык за зубами.

– Кто сейчас держит город? – осведомился я.

Мой новый знакомец Ваня по кличке Иван присвистнул и махнул рукой.

– Татарва власть взяла. Чингисхана знаешь такого? Вот он сейчас тут главный. Под ним казино это, «Мельница», кабаки, пивнушки…

– Ментуру он кормит?

– А от кого же еще ей кормиться?

– А наши что же, не выпендриваются?

– Ты не слыхал, как Митяй в прошлом годе попытался качать права? Так его вызвали на стрелку и два рожка из автоматов в черепушку влепили. Она и разлетелась так, что ее потом собрать не смогли. Так без черепушки и хоронили.

– Кто из авторитетов сейчас в городе?

– Один Силыч остался. Остальным наш климат вреден оказался, их и потянуло в дальние края.

– Где он сейчас пасется?

– В Шанхае.

Я чувствовал что стою перед обширной и толстенной каменной стеной, которую в одиночку мне не прошибить.

Я ехал через город окольными путями, параллельно Свободной улице, пока не выехал на Советскую. Здесь я знал каждую дыру. После похорон Олега я решил действовать не из дома, не желая подставлять Дину. Мне не хотелось впутывать ее в это дело до тех пор, пока я сам во всем не разберусь. Я припарковался у трехэтажного ветхого особняка с забором из прутьев, прошел по дорожке к двери, постучал и стал ждать.

Дом был с высокими окнами и маленьким прогнившим дощатым крыльцом. Сбоку была пришпилена вывеска из черного стекла, на которой блеклыми бронзовыми буквами значилось: «Общежитие курсов повышения квалификации руководящих работников и специалистов Минводхоза». В таких местах всегда пускали на постой одиноких путников и не докладывали об этом в органы.

Верхняя, стеклянная часть двери была замазана белой краской. Внутри появилась тень, дверь открылась.

Женщина была недурна собой. На вид ей было около сорока, пышные волосы, правильные черты аккуратно напудренного лица, большая грудь, открытая блузка, заправленная в узкую юбку. Весь ее облик как бы говорил: «никаких глупостей с нахалами». Интересно, как насчет пай-мальчиков? Она выглядела так, как будто ждала моего прихода.

– Кажется, мне повезло, – сказал я.

– Что вы имеете в виду?

– У вас наверняка есть свободная комната?

– Есть.

– Отлично, – сказал я.

– А вы что, руководящий работник?

– И специалист, – подтвердил я. – У меня и справка есть.

Я достал из портмоне стодолларовую бумажку и протянул ей.

На моих глазах женщина испытала мини-оргазм и, с трудом удержавшись от стона, хрипло осведомилась:

– На какой срок вам нужен номер?

Она отступила на шаг, чтобы впустить меня в дом. Я остался стоять на пороге.

– Видите ли, дело в том, что пожить мне надо будет у вас дня три-четыре, но не прямо сейчас, а завтра или в субботу, может, даже в воскресенье.

Она изменила позу, перенеся вес на одну ногу.

– Понимаю.

Мысленно я аплодировал ей, видя, как эта дамочка хорошеет прямо у меня на глазах, пытаясь зафаловать меня; клянусь, я даже ощутил манящий аромат ее возбуждения, но… В конце концов, с чего она решила, что за мои вонючие сто баксов она имеет право еще и попользоваться мной?

– Просто сегодня я ночую у друга, но завтра это будет уже неудобно.

– А! У мужа вашего «друга» поменялся график работы?

– Нет, не совсем так.

– Ну, конечно, не так.

–Дело в другом.

Она приняла прежнюю позу.

– Ничего не случится, если я оставлю свою машину перед домом? Впрочем, здесь, кажется, есть гараж. И если он свободен, то не могу ли я поставить ее туда? Прямо сейчас.

Она молча посмотрела на меня.

– Естественно, я заплачу.

Она еще пристальней взглянула на меня.

– Да, вам действительно не стоит оставлять машину рядом с домом вашего «друга». Очень мудро с вашей стороны.

– Спасибо, – ответил я, поддерживая в ней сложившеюся обо мне мнение.

Она стала подниматься по лестнице. У нее были красивые ноги. Тоже можно было сказать и о ее крутых бедрах, мощных, но не таких, какими они могли бы быть, если бы она следила за собой. Наверху она резко обернулась и поймала мой оценивающий взгляд.

– Путешествуете? – спросила она.

– Повышаю квалификацию.

– Понятно.

Она прошла через площадку и открыла дверь.

– Это вас устроит?

– Вполне, – ответил я, оглядываясь по сторонам и стараясь всем своим видом показать, как мне понравилась комната. – Просто отлично. Эту комнату я хотел бы оставить за собой. Мне надо заполнить карточку?

– Совсем ни к чему торопиться. Вы у меня первый жилец с понедельника.

– Как хотите. Сколько я должен?

– Того, что вы дали, на два дня достаточно. Если добавите еще штук пятьдесят за гараж, будет просто прекрасно. Но если захотите остаться подольше, то дайте знать в воскресенье.

Я дал ей деньги, она сложила их и убрала в карман юбки, плотно облегающей ее бедра.

– Завтра во второй половине дня, если ничего не изменится, я буду у вас.

– В любое время.

– Договорились, – заключил я.

Мы спустились вниз. В дверях она сказала:

– Я открою вам гараж.

Я сел в машину и развернулся. Тем временем она открыла гараж, и я въехал.

Выйдя наружу, я спросил:

– Вы завтра целый день будете дома?

– А что?

– Днем мне может понадобиться машина.

– С утра я иду по магазинам, а после двенадцати я все время буду дома.

– Вот и славно. – Я взглянул ей в глаза. – Еще раз спасибо.

Она пристально смотрела на меня. Она уже пришла в себя, и выражение ее лица на первый взгляд было бесстрастным. Но где-то там в глубине ее глаз притаилась саркастическая и многообещающая улыбка. Наконец она отвернулась и стала закрывать двери гаража.

Я пошел по дорожке от дома, вышел на тротуар и повернул по направлению к Свободной улице. Я улыбался, мне понравилось, что она обо мне подумала: решила, что покорила меня. Это могло оказаться полезным. Приблизившись к Свободной, я обратил внимание, что дождь перестал.

4

На перекрестке я повернул налево. Я шел мимо кинотеатра «Восток», гастронома, военного универмага и кондитерской Берковича. В детстве мы любили стоять и наблюдать за круговертью, царившей в дверях этого магазина. Берковичем звали его самого первого, еще дореволюционного владельца, а в наши дни это был просто кафетерий.

Это было лучшее зрелище на Свободной. К тому же зимой с десяток уличных пацанов могли найти себе там пристанище и просто обогреться. Костя Пчелинцев, Игорь Гордиенко. Свинтус, Дабыч, Колька Капралов, ну и, конечно, я. Мы привыкли встречаться здесь перед походом в кино, а если у нас не было денег на это развлечение, мы торчали там, пока не закрывался магазин и приходило время возвращаться домой. Свинтус, Дабыч, Костя… Интересно, что сталось с ними?

Олег тоже был среди них. Но что стало с ним, я знал. И в этом еще предстояло разобраться.

Я оказался на Зеленой. На углу, где раньше был бакалейный магазин Манушака, стояло то же здание, но уже желтое. Вывеска «Бакалея-Гастрономия» исчезла, теперь это был «Sоny & Panasonic», а за стеклом вместо бутылок с лимонадом, которые раньше стояли на выцветшей желтой бумаге, высились штабеля телевизоров и видаков. В конце улицы, далеко отсюда, был железный забор, а за ним – пустырь, покрытый бурой травой, повергающей всех в уныние. Узкая сырая болотистая полоса – здесь все мы могли как будто исчезнуть, а потому делать, что заблагорассудится. Во всяком случае, я привык бывать там, и некоторые другие тоже. Но потом у Лерочки Марочкиной появились штаники, и она стала брать по пятачку за просмотр в кустах в паре с Кристинкой, которая стояла на стреме. Олег никогда там не был, но знал об этом развлечении, и когда я приходил домой, он читал свой «Моделист-конструктор» и не заговаривал со мной. В этих случаях я чувствовал себя ужасно. Иногда он так долго выдерживал молчание, что мама приказывала ему идти умываться и ложиться спать.

Он закрывал журнал и, не глядя на меня, поднимался в спальню. Когда я входил в темную комнату, то знал, что он не спит и думает обо мне. Я подолгу не мог заснуть, лежал, затаив дыхание, но все равно чувствовал, что мысли обо мне не покидают его.

Я шел по Зеленой. Дойдя до ее конца, я увидел все тот же забор и знакомый цвет травы, но болото исчезло. На его месте построили небольшой цех – желтый кирпич стен и звук постоянно работающего токарного станка.

Я нашел сорок восьмой дом. Окна, естественно, были зашторены, но н прихожей горел свет, который через матовое стекло освещал цветы и кустарник под окном. Я открыл дверь.

Стены, по-видимому, только недавно оклеили новыми обоями, на которых были изображены крабы, рыболовные сети и бесхитростные рисунки яхт – все в зеленых и коричневых тонах. Он пристроил новую деревянную лестницу на второй этаж, а вровень с ней развесил картины. Хорошо вписывался в интерьер темно-красный палас в холле и на ступенях. Свет шел от выполненной под старинную медь многорожковой люстры.

Я зашел в гостиную. Вместо печки в ней теперь стоял стильный камин, а по обеим его сторонам он поставил по шкафу. С одной стороны стоял телевизор, аккуратно установленный в небольшом открытом отделении шкафа вместе с фотографиями в рамках, вазами для цветов и фруктов и другими безделушками. В другом отделении были аккуратно сложены газеты с теле- и радиопрограммами. Второй шкаф предназначался для книг. На нижних полках лежали журналы по моделированию, а выше стояли книги: собрания сочинений Толстого и Горького соседствовали с бакинским многотомником Чейза, а потрепанный Хэм, за которым папуля ночь простоял во время подписки, простыл, промок и заболел, мирно уживался с Конан-Дойлем.

Были там и детективы со шпионскими романами, многие из которых были братом собственноручно перепечатаны на пишущей машинке: Виктор Каннинг, Алистер Маклин и Ян Флемминг. Кроме того, там были пластинки: Эрик Клэптон, «Битлз», парочка «роллингов», излюбленные джаз- и рок-группы: «Кровь, пот и слезы», «Чикаго».

Его тапочки так и стояли у решетки камина. В углу – крутящееся кресло из черной кожи, развернутое к телевизору. Огня в камине не было.

Я заглянул на кухню. Все было достаточно опрятно. Железная полированная раковина чисто вымыта. В мусорном ведре ни соринки. На полу – пустая чистая миска для собаки. Вернувшись в гостиную, я открыл дверь в переднюю комнату. На камине стояла небольшая лампа с красным абажуром, и я включил ее. В комнате были цветы – мой венок, много цветов от Риты и еще один венок от Дины.

Направленный изголовьем в сторону окна, гроб как бы делил комнату на две половины. Рядом с гробом стоял стул.

Я подошел к изголовью гроба и посмотрел на Олега – я так давно не видел брата. Смерть практически не изменила его. Олег напоминал гипсовую статую, и мне пришла в голову дикая мысль, что если я сейчас постучу по его лбу согнутыми пальцами, то раздастся гулкий звук.

– Такие вот дела, Олежка, – сказал я, постоял еще немного и сел на стул.

По-моему, я говорил еще какие-то слова, не помню какие, прислонившись головой к краю гроба. Затем я выпрямился, расстегнул пальто и достал сигареты. Прикурив, я медленно выдохнул дым, не отводя глаз от того, что прежде было Олегом. Постепенно у меня создавалось ощущение, что я никогда не знал его при жизни. Все, что всплывало в памяти, казалось нереальным. Как отдельные кадры из фильма. Даже когда в воспоминаниях я видел самого себя, все равно я не верил этому.

Я достал флягу и сделал глоток. Перед тем как выйти из комнаты, я еще раз взглянул на Олега и затем вышел, плотно закрыв за собой дверь. Из холла я поднялся на второй этаж, открыл первую дверь и вошел в комнату Дины.

Раньше она была нашей с Олегом. Обои были разрисованы гитарами, нотами и микрофонами. Были там и фотографии: «Битлз», «Муди Блюз», «Дорз» и здоровенный роскошный плакат «Лед Зеппелин», стоивший по тем временам целое состояние. Теперь с ними как признак нового поколения соседствовали «Модерн Токинг», «Металлика», Алена Апина и Титомир. На полке стоял тайваньский банан-двухкассетник и лежали кассеты, а рядом со шкафом находилась кровать, которой Дина пыталась придать вид дивана. Напротив кровати стоял туалетный столик, из открытого ящика свешивался чулок. Я пошел в комнату Олега. Раньше здесь жили наши родители. Все те же довоенные кровати, комод и гардероб на потертом линолеуме. И по-прежнему идеальный порядок. На камине красовалась наша детская фотография, где мы были сняты около здания райкома комсомола в наших лучших костюмах. Ни брат, ни я так и не стали комсомольцами, меня воспитывала улица, а Олега – книжки, но нам нравилось для разнообразия таскаться на райкомовские дискотеки – там была яркая цветомузыка и мощный звук.

Я уселся на кровать Олега, и она жалобно заскрипела подо мной, бросил сигарету на холодный желтый линолеум и потушил ее ногой. Я долго сидел, не думал ни о чем, потом встал и пошел вниз за сумкой.

Я уже начал стелить постель, когда вдруг вспомнил про одну штуку. Я не был уверен, что Олег сохранил его, и осмотрелся по сторонам. Он вряд ли был ему нужен, а с другой стороны, наверное, и не мешал. Я наудачу открыл первый попавшийся ящик гардероба.

Среди одежды Олега блеснул полированный приклад. Я сел на корточки, засунул руку внутрь ящика и почувствовал ладонью металл. Ствол стукнул о стенку ящика, раздался глухой звук, прокатившийся по холодному линолеуму. Я вытащил обрез. Там же за парой ботинок я нашел коробку с патронами. Все это я положил на кровать и сел рядом, глядя на обрез. Сосед, уже взрослый болван и уголовник Юрка заломил за него аж пятьдесят рублей. Как мы пахали, чтобы заработать на него! Оба, почти два года!

Никаких кино, футбола, развлечений. Мы заключили договор: если один из нас нарушит его, он должен расстаться со своими деньгами. Я знал, что Олег никогда не нарушит условия договора. Я не был уверен только в себе. Так уж получилось, что мы оба сдержали слово.

Наши мытарства не кончились, даже когда обрез уже был наш. Если бы отец нашел его, то разбил бы вдребезги на наших глазах. Обычно мы прятали его в старой собачьей конуре и доставали только по воскресеньям. Да и тогда мы не чувствовали себя в безопасности, пока наши велосипеды не уносили нас улиц за пять от Зеленой. Носили мы его по очереди, причем мне казалось, что мое «дежурство» всегда проходило быстрее, чем Олега. Мы с ним обошли все окрестности нашего города. Но больше всего любили ездить к реке. Девять километров пути стоили того.

Река была широкой, местами с километр, а берег всегда пустынным. Особенно нам нравилось зимой подниматься к самому устью и, укутавшись поплотнее, идти против ветра с обрезом в руках и стрелять в воздух. Это были лучшие часы моего детства. Потом что-то изменилось, и Олег стал смертельно ненавидеть меня, а я продолжал его любить до самого отъезда.

Он стал ужасно замкнутым. Сблизившись с отцом, брат мой вообще со мной мало разговаривал, но, между прочим, давал понять, что наблюдает за мной. Иногда меня бесила его уверенность, что он видит меня насквозь. Пусть даже он был прав. Ну и что? Незачем ему было так вести себя. Ведь я-то оставался прежним. Просто он сам стал больше понимать. И пока он не начал рыться в моей душе, все было нормально. И вообще, чем меньше тебя анализируют, тем лучше. Олег не понимал, что мои конфликты с отцом происходят в основном, из-за его отношения ко мне. И тогда я стал искать себе компанию ребят, которым наплевать на то, что творится у меня в душе, и которые будут принимать меня таким, каким я хочу казаться, а не таким, какой я есть на самом деле. Такие ребята нашлись, у них нашлась и работа для меня – уводить ротозейские тачки от подъездов, и после первой ходки на зону родственники окончательно отвернулись от меня.

Но теперь все это было в прошлом. Точно так же, как и сам Олег. И ничего уже нельзя изменить. Единственное что я должен был сделать, это кое-что выяснить для себя. Хотя бы для того, чтобы отдать дань нашему прошлому.

Фляжка прощально булькнула, но я ее успокоил: в недрах моей сумки было еще достаточно жидкости, чтобы наполнять ее снова и снова тяжелым и маслянистым армянским коньячком.

5

За окном завывал ветер. Дневной свет просачивался сквозь занавеску. Я повернулся на спину и посмотрел на часы – без четверти восемь. Я еще долго лежал и курил.

Свет так отражался на потолке, что навевал зеленую тоску.

Бесцельное лежание и курение вызывали во мне самом раздражение. А я все лежал, курил, поставив пустую сигаретную пачку на грудь вместо пепельницы. В конце концов я вылез из кровати, пошел в холодную ванную комнату и привел себя в порядок. За окнами ветер раскачивал деревья.

Я спустился вниз и включил радио. Несмотря на значительное удаление от центра, «Европа Плюс» ловилась довольно четко. Пока разогревался чайник, пошел на кухню и нашел заварку. Затем заварил чай и стал застегивать запонки на манжетах.

В это время открылась дверь и вошла Дина. Она была в черном коротком пальто и простой синей косынке в белый горошек. Длинные светло-рыжеватые волосы были уложены так, что спускались прядями на плечи, шею и грудь. Какое-то время она молча смотрела на меня, стоя в проеме двери, а потом закрыла ее за собой. Дина не стала раздеваться, только сняла и положила косынку, и стояла около двери, засунув руки в карманы пальто и уставившись в пол. Она выглядела скорее сердитой, чем несчастной. Я наконец разобрался со своими запонками.

– Здравствуй, Дина, – мягко проговорил я.

– Хай, – вяло ответила она приветствием, перенятым из видиков.

– Ну, как ты?

– А как ты думаешь?

Я налил себе чаю и решился на тривиальнейшее из возможных заявлений:

– Прими мои соболезнования.

Она промолчала. Я предложил ей чаю, но она отвернулась.

– От попсы тащишься? – спросила она.

«Европа» в это время транслировала дурацкий шлягер «Айн, цвай, полицай».

– Извини. Было так одиноко и неуютно, к тому же…

Она не дослушала, пожала плечами, пошла в гостиную и, не вынимая рук из карманов пальто, села в кресло Олега. Я прошел за ней и сел на ручку дивана, прихлебывая чай.

– Пойми, смерть твоего отца для меня действительно тяжела, ведь он был моим братом.

Она снова ничего не сказала.

– Я не нахожу подходящих слов, – попытался оправдаться я. – На язык лезет что-то пошлое.

Она молчала. Я не хотел расспрашивать ее накануне похорон и потому просто сказал:

– Не могу поверить в это. Не могу! Он ведь всегда был таким осторожным.

Снова молчание в ответ.

– Он даже когда пил – половинил.

Молчание.

– И так любил свою работу.

Две слезы стекли по щекам Дины.

– Его что-нибудь беспокоило в последнее время? Может, он был озабочен чем-то, и это делало его рассеянным?

Она молчала, слезы струились по ее щекам.

– Дина?!

Она вскочила с кресла.

– Заткнись! – закричала она. – Умолкни, неужели не понимаешь, это невыносимо!

Она убежала на кухню и стояла там, вся обмякшая, содрогаясь от рыданий.

– Что невыносимо? – спросил я, стоя у нее за спиной. – Я не понимаю, что для тебя невыносимо, мои чувства?

– Мой папа! Он же мертв, понимаешь?

Я протянул руку, и она уткнулась мне в плечо. Я крепко обнял ее и подождал, пока девушка успокоится.

Дина немного пришла в себя, и я налил ей горячего чаю. На этот раз она не отказалась. Я сел на табурет, обитый красным дерматином (папина еще работа), который стоял рядом с раковиной, и стал разглядывать племянницу. Она судорожно глотала чай, не отрывая взгляда от чашки. В чем причина этого нервного срыва? Неужели дело только в том, что в соседней комнате в гробу лежит ее отец? Или за этим кроется что-то еще? Я не мог этого понять. В последний раз я видел ее восемь лет назад, ей было тогда всего семь лет.

Дина казалась старше своих пятнадцати лет. У нее были очень взрослые глаза. По-видимому, жизнь ее многому научила. Интересно, знал ли Олег о том, что она уже не девственница? Только не спрашивайте, как я узнал это. После определенного опыта общения с дамами это определяешь сразу навскидку. Об этом говорит множество косвенных признаков, манера стоять, даже глядеть на мужчин. Для меня высшим пилотажем было вычислить девственницу в группе подружек. Ну и поскорее лишить ее этого бремени, разумеется. Скорее всего о том, что его дочь уже ведет половую жизнь, догадывался и Олег, только он старался об этом не задумываться. И если бы у него и появились проблемы, он не стал бы с ней делиться. Таким Олег был всегда. Наверное, от отца она действительно ничего не могла узнать о его врагах или делах. Но, может, она что-то услышала или заметила сама? Это мне предстояло узнать, но не сегодня.

Я встал и вышел, чтобы выключить радио. На часах было полдевятого. За окном унылым шарканьем звучала метла дворника. Вернувшись на кухню, я спросил:

– Хочешь покурить?

Она кивнула и поставила чашку. Курить девчонка умела, даже когда не заботилась о том, как выглядит со стороны. Несколько раз затянувшись, я снова спросил:

– Что ты теперь собираешься делать?

– Не знаю.

– Но ты же не останешься здесь?

Она покачала головой.

– Послушай, – начал я, – ты меня почти не знаешь, а то, что тебе известно, вряд ли будет лестным для меня. Но я хочу тебе кое-что предложить. Возможно, моя идея тебе не очень-то понравится, но я хочу, чтобы ты подумала о ней в эти дни. Я уезжаю из России. На следующей неделе я уматываю в Южную Африку. С женщиной, на которой может быть, женюсь, а может, и нет. В среду мы улетаем. У меня на руках два билета, но я могу постараться и, возможно, успею выправить третий и визу для тебя. У меня хорошие связи в ихнем консульстве. Почему бы тебе не поехать с нами?

По ее взгляду я не мог понять, какие мысли бродили в ее голове.

– Подумай об этом. Мне бы хотелось, чтобы ты поехала. Нужно только уладить здесь кое-какие дела.

– Очень мило с твоей стороны. Какая забота!.. – издевательски процедила она.

– Я пробуду здесь все выходные, так что у тебя достаточно времени для размышлений.

– Спасибо, не стоит.

Она продолжала смотреть на меня.

– Минут через пятнадцать сюда притащатся, – сказал я ей. – Так что ты можешь пока побыть с ним наедине.

Она отвернулась. Вот сейчас ей действительно было пятнадцать лет.

– Не хочу.

– Дина, сделай это для него.

Она всхлипнула.

– Иди, у тебя еще есть время.

Она погасила в блюдце сигарету и пошла в ту комнату.

Через пять минут она вернулась. Ее щеки еще не высохли от слез, а глаза были красными. Я надел пиджак и отправился к Олегу. Стоя у гроба, я думал, что, наверное, никогда не видел такого спокойного и неподвижного лица. Потом дверь тихонько со скрипом приотворилась, и в комнату вошла старушка с бледно-восковым лицом – наша добрая старая соседка Анна Никитишна, непременная участница и, я бы даже сказал, заводила всех окрестных похорон. Помню, когда мы, двое здоровых растерянных дурней, Олег и я, в ужасе стояли перед трупом отца, она стала главной распорядительницей на скорбном торжище, послала меня за прозектором, Олега в гробницкую, соседского парня отправила в исполком за талончиками на водяру (был самый разгар Мишкиной антиалкогольной эпопеи), масло и колбасу, затем собрала соседок на обмывание тела, и так же размеренно и степенно руководила всем до той поры, пока последний ком земли не упал на могилу и последний пузырь не усосали на поминках.

Полагаю, вы не станете настаивать на том, чтобы я расписывал здесь все прелести русских похорон, обряда, истово ненавидимого всеми нами. Однако подходит срок, и мы вновь исполняем все его дурацкие каноны: сидение вокруг дощатого, обтянутого саржей гроба, вынос гроба на люди, плачи и прощания во дворе дома под фальшивое громыхание «реквиема про Ту-104» в исполнении трех полупьяных лабухов, узкое, тесное утыканное крестами и полуразвалившимися оградками кладбище, через которое приходится тащить гроб на вытянутых руках, порой рискуя свалиться в чью-нибудь обвалившуюся могилу, и снова прощание, и истошный рев труб, и вдупель бухие могильщики, не успевшие вырыть могилу, стреляющие чирики, «а то, мля, сами рыть будете», но их надо ублажать, ибо больше никто не позаботится о том, чтобы спустить гроб на веревках в отверстый зев могилы. А потом – комья земли и опять на автобусе домой, где заботливые бабушки-соседушки уже накрыли столы, и водяра льется рекой, и поминальщики едят и пьют, и снова и снова повторяют этот процесс, пока все не окосеют, как китайцы, и не начнут драться, петь, а кое-кто и в пляс пускается…

Глядя на все это, я в душе дал себе клятву, что постараюсь быть похороненным где-нибудь в Англии или Голландии, где близкие, ежели они у меня к тому времени там будут, уложат меня в полированный, инкрустированный гроб, усыпанный цветами, и попросят гробовщика хорошенько меня набальзамировать, а прощаться со мной будут в стрельчатом костеле под звуки органа, и пастор и тишине прочтет надо мной по-латыни псалом номер такой-то, и буду я лежать на лужайке, под аккуратным камушком, и вокруг будут разбросаны такие же камушки, под которыми лежат такие же благообразные англичане или голландцы, и ждать своей очереди предстать перед нашим общим Господом. Но пока, чтобы добиться этого, кое-каким сукам придется еще очень даже постараться. Во всяком случае, я сделаю все, чтобы им пришлось попотеть. Кровавым потом.

Когда гроб задвигали в серый автобус, исполнявший в нашем городе обязанности катафалка, ко мне подошел старикан в очках и, похлопав меня по руке, сказал:

– И это надо пережить, Жорочка.

Я хотел было сказать ему, чтобы обошелся без фамильярностей, но осекся, узнав в нем нашего с Олегом старого учителя литературы Павла Ивановича по кличке «Компот». Кличка эта явилась производной от «комбата», а наш кроткий учитель на фронте и в самом деле командовал истребительным артиллерийским батальоном и, говорят, давал фрицам прикурить.

– Сам-то при деле или как? – продолжал интересоваться Компот.

– Да, у меня все в порядке, работаю на фирме, – отвечал я.

– Вот и хорошо. Надолго к нам? Нет? А жаль. Увидел бы, как много изменилось в городе за эти годы.

– Я уже замечаю.

_ Да, все меняется, хотя и не так быстро, как хотелось бы. Но все-таки когда-нибудь все наладится. И тогда, слава Богу, люди будут нормально воспитывать своих детей – так чтобы они любили свой дом, любили жить в доме, а не скитались по улицам.

– Да, хотелось бы знать, кто придет на смену нынешнему поколению, – в тон ему ответил я.—Но не думаю, чтобы они были лучше нас.

_ Перемены должны быть. И они обязательно будут.

Я посмотрел на собеседника. У него были песочного цвета волосы, очки и желтая кожа на лице. А возраст не поддавался определению.

У гроба, кроме нас с Диной, стояли еще две соседки.

Мужчин было катастрофически мало, учитывая, что мне как прямому родственнику те же обычаи не разрешали носить гроб. Однако его уже надо было поднимать и тащить, а тащить было некому. Положение спасли двое мужчин, которые пришли к самому выносу тела: один лет пятидесяти, второй – двадцати трех – двадцати пяти. Сразу можно было сказать, что они бармены. Отличительная черта профессии – шея в белоснежном воротничке и при бабочке. Но все их изящество пропадало при взгляде на пыльные ботинки. Они подошли и встали чуть поодаль от нас, склонив головы и опустив руки. Затем, когда пришло время, они бодро подхватили гроб спереди, а мы с Компотом взялись сзади. Никогда не представлял, что это окажется такой тяжестью. Сбоку забежал еще и шофер автобуса, спасибо ему. Музыка грянула дурным медным ревом.

Неожиданно нести мне стало легче, я оглянулся и чуть не обомлел, увидев мента в форме, который подменил меня у гроба и тихо сказал:

– Давай, давай, отойди, не положено тебе.

– Дабыч! – тихо простонал я, узнавая закадычного друга своего раннего детства Сережку Дабытова, белобрысого мордастого паренька. Таким же белобрысым и мордастым остался он спустя двадцать лет, только взгляд стал посерьезнее.

– Потом поговорим, – бросил он сквозь зубы.

Поговорили мы в катафалке.

– Надолго сюда? – спросил Дабыч.

Я отрицательно помотал головой и спросил в свою очередь:

– Ты знаешь, как он умер?

– Разбился на…

– Я имею в виду, как он на самом деле умер.

– Официальная версия… – начал было он.

– Но ты же знал Олега!

– Меня не допустили к материалам следствия, – пробормотал он. – Но формально все было чисто. Мост, разбитый автомобиль, содержание алкоголя в крови…

– В крови моего брата не мог содержаться алкоголь, и ты это знаешь, – упрямо повторил я. – Значит, ты ничем не лучше его убийц. А может быть, и заодно с ними.

Он встал с сиденья, подошел к шоферу, что-то сказал.

Тот остановил машину и открыл дверь. Дабыч вышел, не попрощавшись и не посмотрев на меня.

К кладбищу мы спускались вниз с холма. Было светло, дул ветер, и без того тусклое солнце застилали низкие серые рваные облака.

На кладбище бармены стояли чуть поодаль, склонив головы и опустив руки.

Пока Компот толкал речугу, я держал Дину за руку. Небритый могильщик в старом выцветшем военном мундире пялился на девушку. Старый, грязный козел! Встретившись со мной взглядом, он едва не свалился в могилу.

– Да будет земля ему пухом! – провозгласил в заключение Компот.

Я нагнулся и взял в обе руки по горсти земли – себе и Дине. Бармены подошли ближе и тоже взяли по горсти.

Мы присыпали землей опускавшийся гроб. Бармены отступили за наши спины. Старший поднес руку ко рту и прокашлялся. Второй беспрестанно чистил манжеты.

Поначалу Дина беззвучно плакала, но вскоре сникла.

Могильщики принялись орудовать лопатами. Было холодно. Неподалеку две молодые женщины в серых косынках пробирались между оградками и остановились, чтобы посмотреть. А потом смотреть стало уже не на что. Все кончилось.

Я увел Дину от могилы. По пути к автобусу она задержалась и оглянулась назад, наверное, для того, чтобы до конца осознать случившееся. Бармены шли за нами.

Мы уже разместились в автобусе, когда я оглянулся и посмотрел на ворота кладбища. У ограды стояла эффектная блондинка в ярко-красном пальто, перетянутом в талии поясом.

– Это Рита? – спросил я у Дины.

Она кивнула. Женщина стояла неподвижно. Дина по-прежнему плакала.

– Подождите минуту, – попросил я шофера, а затем обратился к барменам, направляющимся к своей машине: – Я очень прошу вас помянуть с нами Олега.

Они переглянулись, затем старший взглянул на часы и кивнул. Я пошел к Рите, которая и не думала двинуться мне навстречу. Она была недурна собой – одна из тех кисок, что проводят большую часть жизни в кабаках и чужих постелях.

– Я был уверен, что вы не придете. Вы же сами сказали… – начал я.

– Я передумала.

В ее интонации проскользнул московский говорок.

– Я рад. Мне нужно поговорить с вами.

–О чем?

– О Дине, – солгал я.

Женщина посмотрела на ожидающие машины.

– Все прошло нормально? – спросила она.

– Да, все было замечательно организовано. Мне сказали, что вы одна все это сделали. Спасибо.

Ее глаза были влажными. Я повторил:

– Мне хотелось бы поговорить с вами.

Она продолжала смотреть мимо меня, на автобус.

– Как Дина?

– А как вы думаете? – сказал я. – Она знала о ваших отношениях с Олегом?

Рита улыбнулась и пожала плечами, давая понять, что я задал глупый вопрос.

– Естественно, почему она не должна была знать?

– Потому что… ну, не знаю… Вы можете сейчас поехать с нами? Мне кажется, кто-то должен побыть с Диной, а я здесь мало на что гожусь.

Она покачала головой.

– Я не могу поехать, не просите.

– Ну, хорошо. Когда мы увидимся? Мне нужно уладить все дела до отъезда. Может быть, вы придете попозже?

– Нет.

– А завтра?

Она пристально посмотрела на меня, а затем решила:

– Ладно. Завтра утром в «Карусели», в двенадцать.

– Там работал Олег.

– Знаю. Я назначила встречу там, потому что это далеко от работы мужа и он не ходит в этот кабак.

– Хорошо. До завтра, – попрощался я.

Она развернулась и стала удаляться. Некоторое время я смотрел ей вслед, а потом вернулся к машине.

Когда я открыл входную дверь, Дина вошла первой, за ней двинулись оба бармена. В прихожей Дина сняла косынку.

– Проходите в дом, я сейчас, – обратился я к парням.

Народу на поминках было на удивление мало: Компот, Анна Никитишна, бабки, помогавшие обмывать тело, парочка завзятых алкоголиков, забежавших на запах выпивки. Я не дал компании хорошенько разгуляться и после пятого тоста быстро свернул поминки, пока они еще не успели перерасти в гулянку.

Поднявшись наверх, я достал из сумки две бутылки коньяка. Когда я вернулся, Дина хлопотала на кухне. Бармены стояли у камина и в очередной раз прикуривали.

– Это подойдет? – спросил я, показывая бутылки.

– О, настоящий «Отборный»? Да, вполне. Спасибо, —сказал старший.

Младший также одобрил мой выбор. Они пытались одновременно выглядеть и торжественно, и благородно. Я прошел на кухню. Дина была занята приготовлением чая.

Я осторожно спросил:

– Дина, дорогая, скажи, пожалуйста, где стоят стаканы?

Она молча указала на шкаф. Я достал стаканы и начал разливать коньяк.

– Они долго здесь пробудут? – спросила она.

– Не знаю. Хочешь выпить? – спросил я ее. – Станет легче.

Она долго смотрела на бутылку, затем взяла ее и налила себе в стакан. Поднесла его ко рту, сделала надлежащее лицо и залпом выпила все до дна. Я налил в стаканы три большие порции и понес их гостям.

– Вы чем закусываете, шоколадом или огурчиком? – сказал я, входя в комнату.

Старший выбрал конфетку, а молодой вяло развел руками, показывая, что он всеяден. Я вернулся на кухню.

Дина уже успела выпить еще.

– Ты посидишь с нами? – спросил я.

Она покачала головой. Я подошел и положил ей руку на плечо.

– Поступай так, как считаешь нужным, – мягко произнес я. – Просто делай что хочешь.

Я вернулся в комнату, поставил закуски на столик, рядом пластмассовую бутыль вездесущей пепси. Мужчины закряхтели, поднимая стаканы.

– Пусть земля ему будет пухом, – сказал я.

Мы выпили.

Старшего из барменов звали Иваном Иванычем. У него были довольно длинные вьющиеся черные волосы, зачесанные назад, и продолговатые бачки, на которых отчетливо проступала седина, а искусственные зубы казались плохо подогнанными. Типичный представитель среднего класса.

Второго звали Котиком. Лицом и телосложением он напоминал молодого футболиста: плоское лицо и плотная коренастая фигура. У него были белокурые волосы, если бы не короткая стрижка, они вполне могли бы виться. На левой руке парень носил золотой перстень, в левом ухе – серьгу. Во взгляде голубых глаз отчетливо проступала голубизна их владельца. Я снова наполнил стаканы.

– Я вам очень благодарен за то, что вы пришли, – сказал я. – И за помощь.

– Не стоит благодарностей, Григорий Сергеич, – ответил Иваныч, – Олег был хорошим парнем.

– Это точно, – подтвердил Котик.

– Он был одним из лучших, – добавил Иваныч.

– Вы с ним давно были знакомы? – спросил я.

– Я? – начал Иваныч. – Мы познакомились с Олегом еще на ипподроме: вместе работали там в кабаке. Это было пять-шесть лет назад. Подружились. Потом, примерно через год, я ушел оттуда в «Корону», потом в «Якорь», но по субботам мы виделись. Он тоже сменил место работы, но мы оба оказались недалеко от стадиона и каждую субботу в полчетвертого ездили туда. Покупали с собой пирожки и всегда опаздывали на полчаса, но все же матчей не пропускали никогда, даже когда наши надолго вылетали из первой лиги.

–Да, Олег с детства любил футбол, – добавил я.

– Я сразу не мог поверить, когда услышал, – сказал Котик. – Поначалу я просто удивился, что он не вышел в ночную смену, потому что он всегда приходил вовремя, даже чуть пораньше. Но когда услышал, что произошло, то даже не понял, что говорят об Олеге. Ведь он практически не пил. Кроме того, он всегда говорил, что если и выпьет, то уж ни за что не сядет за руль. Иначе он просто не сможет расслабиться. А зачем пить, если нет расслабухи?

– Я знаю, – согласился я, – он всегда был осторожным.

Мы немного помолчали.

– Я до сих пор не могу в это поверить, – еще раз повторил Котик.

Мы выпили, и я еще раз пустил бутылку по кругу.

– К нему все очень хорошо относились, – сказал Иваныч.

Опять воцарилось молчание.

– Он рассказывал о вас много хорошего, Григорий… ээ-э… – обратился ко мне Котик.

– Просто Жорик.

– Да, он всегда восхищался твоими успехами.

Олег всегда говорил такое людям обо мне, а может быть, он и на самом деле так думал.

– Идиотизм какой-то! – продолжал Иваныч. – Знаешь человека почти шесть лет, и все это время он кажется тебе спокойным и уравновешенным, как сфинкс. Он в рот не берет ничего крепче чая, хотя у него под руками выпивки – море разливанное, и вот именно этот человек неизвестно где накачивается, съезжает с моста и оказывается в трех метрах под водой. Это несправедливо! В это невозможно поверить! А наш мудила-шеф мало того, что в жопу пьяный колесит по городу, сбивает четырех человек, пускает под откос встречный «москвичок» с целой семьей и под, конец врезается в столб. Когда его выволакивают, он не вяжет ни уха ни рыла, а на следующий день выписывается из больницы не только без единой царапины, но и даже, по-моему, без мало-мальски серьезного штрафа… – Он горестно всплеснул руками, быстро отхлебнул из стакана и сказал в заключение: – Это могло случиться с кем угодно, только не с Олегом. Он был лучшим из нас.

В глазах Иваныча блеснули слезы. Он взял сигарету и стал лихорадочно искать спички. Я подлил ему еще и поднес зажигалку.

– Спасибо, – пробормотал он глухим голосом.

Трудно было понять, истинное ли чувство или выпивка вызвали в Иваныче эту повышенную чувствительность. Так или иначе, но в этот момент, полагаю, он полностью верил в искренность своих слов.

Какое-то время все молчали. Наконец я решился:

– Вам не приходила в голову мысль, что он мог сделать это умышленно?

Они оба уставились на меня.

– Как это? – сказал Котик. – Ты хочешь сказать, что это самоубийство?

Я не стал отвечать. Котик посмотрел в другую сторону, а когда я снова увидел его лицо, то заметил на нем отблеск саркастической улыбки.

– Нет! – сказал он. – Олег? Самоубийство? Что ты!

Я продолжал смотреть на него. Он явно скептически отнесся к этой идее.

– Не понимаю, зачем?

– Вот это мне и хотелось бы знать, – заметил я.

– Вряд ли, – сказал Котик. – Олег был… он был не из паникеров, он мог найти выход из любого положения. К тому же у него не было повода для такого поступка. Я бы знал об этом. Последний год мы виделись каждый день на работе, его волнение не укрылось бы от меня.

– Но оно могло оставаться незаметным? – предположил я.

– Да нет же, он вообще был всегда очень ровным. Даже настроение его никогда не менялось.

– А когда ты видел его в последний раз, каким он был? – спросил я.

– В воскресенье. Точно таким же, как всегда. Вовремя пришел, много работал. Ничего особенного…

Иваныч налил себе изрядную порцию.

– Все, что он делал, – продолжал Котик, – он делал, как всегда. Да и сам он был как всегда.

–А ты не думаешь, что вдруг что-то могло случиться между тем моментом, когда вы расстались, и моментом, когда он начал пить?

– Я не знаю. Наверное, что-то было. Но тогда это должно было быть нечто ужасное. Это действительно так?

– Пока не знаю, – ответил я.

– Но ты, наверное, узнал бы, если бы что-то было?

– Не знаю, – повторил я.

Иваныч уже наливал себе следующую порцию. Он явно выключился из разговора несколькими стаканами раньше.

– Черт, хороший был парень. Один из лучших… – пробурчал он.

– Да откуда вы знаете, каким он был?! Вы, старые козлы! – пронзительно выкрикнула Дина.

Она появилась в дверях со стаканом в руке. За ее спиной я увидел бутылку, которую оставил на кухне. Она была выпита почти до дна. Дина стояла в расстегнутом платье и рыдала.

– Откуда вам знать! – крикнула она еще раз, но уже не так пронзительно. – Вот тебе… или тебе? Особенно тебе? – Она повернулась ко мне лицом. – Да никто из вас не знает, а я знаю. Он был моим отцом!

Последнюю фразу она кричала на пределе своих голосовых возможностей и, выпулив последние слова, запустила в Иваныча стаканом… Я был уверен, что конкретно она ни в кого не метила. Стакан попал Иванычу в плечо и залил рукав пиджака. Тот вскочил со своего кресла. Котик тоже поднялся со стаканом в руке. Я подошел к девушке.

– Дина, дорогая, послушай…

– Уходи, не трогай меня. – Она пыталась держать себя в руках.

– Послушай, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь…

– Нет! Если бы понимал, то давно оставил бы меня в покое!

Она подбежала к двери, ведущей в прихожую, и распахнула ее.

– Вон отсюда! Выметайтесь! Все до единого!

Я кивнул парням. Они допили и начали собираться. Иваныч носовым платком размазывал пятно по рукаву.

– Подождите меня на улице, – обратился я к ним, – я выйду через секунду.

Когда они ушли, я уже было открыл рот, чтобы поговорить с Диной, но она моментально оказалась в кресле Олега, поджав под себя ноги, и зажала рот рукой. Она снова начала плакать.

– Послушай, – сказал я, – на твоем месте я бы прилег ненадолго.

Она не ответила.

– Мне нужно уйти на часок, но потом я вернусь и мы поговорим.

Дина не реагировала. Я молча посмотрел на нее с минуту, а затем вышел, тихонько закрыв за собой дверь.

Они стояли прямо за калиткой, на тротуаре. Иваныч все оттирал свой рукав. Когда я появился излома, они оба посмотрели на меня.

– Извините, что так вышло, – сказал я, закрывая за собой калитку, – для нее это очень тяжелый день.

– О Господи, – ответил Котик, – не берите в голову. Ее можно понять.

– Да, бедная девочка. – промямлил Иваныч.

Я достал из бумажника полтину и протянул ему.

– Возьмите. Это на чистку вашего пиджака.

– Нет-нет, Григорий Сергеич, я не возьму, – забеспокоился Иваныч.

Но я знал, что он возьмет, и в конце концов он сломался.

– Я считаю, нам все равно необходимо выпить где-нибудь вместе, – предложил я.

Иваныч посмотрел на часы.

– Я вряд ли смогу, – сказал он, – через двадцать минут мне надо быть на работе.

– А вы? – обратился я к Котику.

– Я готов. До шести я свободен.

– В таком случае, я прощаюсь, – сказал Иваныч.

В его голосе чувствовалось сожаление из-за того, что он упускает хорошую возможность нажраться на халяву. Мы пожали друг другу руки.

– Спасибо, что пришли. Я действительно очень благодарен, – сказал я.

Он опять расчувствовался.

– Это меньшее, что я мог сделать. Олег был хорошим парнем, одним из лучших. В нашем поколении, – уточнил он.

– Да, – подтвердил я.

Еще какое-то время мы стояли на месте, потом Иваныч встрепенулся:

– Ладно…

Он еще раз пожал мою руку, развернулся и стал по диагонали переходить улицу: руки в карманах, расстегнутый пиджак развевался на ветру.

Я повернулся к Котику.

– Пошли.

Мы двинулись по улице в направлении, противоположной тому, в каком ушел Иваныч.

6

Угол Зеленой и Парковой, улицы, которая вела обратно к Свободной, находился метрах в двадцати от забора. Котик стал автоматически поворачивать, но увидев, что я продолжаю идти прямо, остановился и молча наблюдал за мной. Я стоял у забора и смотрел на остатки травы, – туда, где раньше было болото. Два парня с фабрики тащили в здание какой-то ящик. По-прежнему тарахтел токарный станок.

Котик оказался за моей спиной.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего особенного. Просто смотрю.

По дороге в «Карусель» я позвонил по межгороду. Котик ждал недалеко от автомата, прислонившись к стене у почтового отделения.

Дозвонившись, я услышал голос Нелли:

– Алло, я вас слушаю.

Подобная официальность означала, что муж был дома.

– Я перезвоню, – сказал я, – скажи Герцогу, что ошиблись номером.

– Извините, мне кажется, вы не туда попали, – поняла меня Нелли.

– Я надеюсь, что за время моего отсутствия твой бюст не стал менее обворожительным? – поинтересовался я.

– Ничего, ничего, все в порядке, – сказала она и повесила трубку.

Мы вошли в «Карусель». Я очень хорошо помнил этот кабак, несмотря на то, что был здесь в последний раз лет двенадцать назад.

Еще подростком я только начинал ходить по таким заведениям, но в приличные места нас не пускали. Собственно говоря, нас не очень-то туда и тянуло – уж очень поганое было место, особенно по субботам. Вообще, он слыл самым гнилым местом в городе. Кто-то однажды заметил, что наилучшая реклама для «Карусели»: «До десяти – тошниловка, после десяти – мочиловка». Естественно, я начал ходить туда сразу же, как только научился пить пиво. Немалым преимуществом этой дыры перед всеми другими была ее круглосуточность даже в брежневские времена. К «Карусели» во времена моей юности съезжались шоферюги-дальнобойщики, таксисты, отъездившие смену (а таксопарк был за углом), блатные, обшманавшие пару-тройку прохожих в городском парке, да еще неподалеку тормозил автобус с завода «имени XXII партсъезда», выгружая вторую и забирая третью смену сталеваров.

Словом, редкий вечер здесь обходился без хипиша. В одно из моих первых посещений – это была пятница – сначала все было абсолютно спокойно. Публика мирно сидела за столиками (кстати, это вообще был единственный в городе бар со столами и стульями, остальные были стоячими), накачиваясь трижды разбавленным пивом с мерзким привкусом стирального порошка, оно носило символическое название «Русь». Я на минутку выскочил отлить (туалетов в барах тогда не было, приходилось отливать в ближайшем подъезде, во дворе, у гаража или машины в компании трех-четырех таких же страдальцев, и наши пенистые, душистые струи, смешиваясь, сливались в единую речушку, которая бодро выбегала на проезжую часть). Так вот, вышел я из вполне благообразного гадюшника, а когда вернулся, то свет не горел, три витринных двухметровых стекла были высажены, а внутри царил кромешный ад – пыхтенье, вопли, треск костей, звон разбиваемой посуды. Я сдуру сунулся было туда, но меня перехватил наш вожак Минька и утащил за собой. Подобные истории происходили в «Карусели» регулярно до той поры, пока там не нарвался на нож Володька, сын начальника горотдела милиции. На следующий же день «Карусель» сожгли дотла. Так она и простояла, обгорелая, зияя пустыми стеклами, как бы в назидание всей блатоте и пьяни, чтобы знали с кем связываться, до тех пор, пока начальник не сменился, а нового не подмаслили, и «Карусель» вновь закрутилась на радость всему разгульному и блатному миру.

Еще тогда, во времена привольной юности, мне этот бар казался здоровенным, как ангар. Теперь же я понял, что это и в самом деле один из самых больших баров, какие я видел за всю свою жизнь. Попав через двустворчатые двери со стороны Свободной улицы, я первым делом увидел столы, сотни круглых столов, выставленных рядами поперек зала, настолько длинного, что конца его уже не видно.

За столами, кажется, что за сотню метров от тебя, расположена сцена – длинная низкая платформа с ударной установкой, роялем, электроорганом «Ямаха» и другими эстрадными приспособлениями. Слева от входа, у стены, был расположен сам бар с восемью кранами для розлива пива.

Его дальний конец освещался прожектором со сцены – настолько он был длинный. Между входом и столами лежала ковровая дорожка с пару метров шириной. Она шла через весь зал и заканчивалась прямо под окнами, у сидений перед стойкой. Рядом с этими сиденьями был устроен еще один ряд столов: пять и пять по обе стороны от двери.

Далее от бара до правой стены был расстелен палас. Этот небольшой ряд столов использовался только в обеденное время, так что основная часть столов до вечера сохраняла безупречную чистоту для того, чтобы принять к вечеру огромное количество трепачей, работяг, козлов, клоунов, жуликов и любителей подраться.

Мы подошли к бару – туда, где работали три бармена.

Посетителей пока не было. Один из барменов двинулся нам навстречу и, увидев Котика, кивнул ему.

– Привет, Котик.

– Здорово.

Я достал бумажник.

– Что хотите заказать? – спросил бармен.

– Котик, что будешь пить? – в свою очередь поинтересовался я.

– Если можно, большую кружку темного «Гиннеса», – ответил Котик.

– Две кружки пива и два по сто коньяку, – заказал я, – если можно, то лучше «Арарат».

– Хорошо, одну секунду, – сказал бармен и направился к ближайшему крану.

– Спасибо, – поблагодарил меня Котик.

– Этот бармен, он знал, где ты сейчас был? – спросил я.

– Да.

– А почему он не пришел?

Он работает здесь только неделю и Олега видел, наверное, дважды.

–А остальные?

Он пожал плечами.

– Я не знаю. Некоторые сказали, что постараются прийти. Но, наверное, одни только заступили на смену, а другие еще работали, ты же понимаешь…

Он выглядел несколько смущенным.

– Итак, братан не был здесь популярен, – отметил я.

– Я бы так не сказал. Понимаешь, он был достаточно замкнут…

– То есть он не очень-то старался им понравиться?

Котик еще раз пожал плечами и нахмурился, Я заметил, что он чуть-чуть покраснел. Бармен вернулся со стаканами и кружками.

– Хотите что-нибудь к пиву? Креветки, вобла, раки, лангусты…

Со времени моего последнего посещения, когда посетителям предлагалась только соль грубого помола, «Карусель» сделала явный шаг вперед.

– Креветки. Сколько с меня?

– С креветками стольник – и мы в расчете.

Цены здесь были покруче столичных, но я ничего не сказал и обернулся к Котику.

– Хочешь что-нибудь еще?

– Мне тоже креветок, если можно.

Я рассчитался за выпивку, и мы сели за столик недалеко от двери. Я выпил коньяк и запил пивом. Котик дал мне сигарету и прикурил. Сквозь мутное окно я видел, как по Свободной улице проносятся машины и куда-то спешат пешеходы. Время от времени в двери бился ветер.

– Котик, – спросил я, положив руку ему на колено, – а каких отношениях ты был с Олегом?

– В каких отношениях? – Он попытался положить руку мне на руку, но я крепко сжал его колено так, что он ойкнул и понял, что сейчас не время заигрывать со мной. – Я уже говорил. Мы работали вместе почти целый год.

– Да, я понял. Насколько хорошо ты его знал?

Он снова сдвинул брови.

– Ну, у нас с ним ничего такого не было. Ничего из того, о чем ты думаешь. Мы с ним были просто приятелями, у него была другая ориентация, – отметил он с оттенком легкого сожаления в голосе, – но это не влияло на наши взаимоотношения. В перерывах мы обычно разговаривали о футболе, о политике и все такое.

– Вы когда-нибудь возвращались вместе домой?

– Нет, мы общались только в рабочее время.

– И никогда вместе не выпивали?

–Да нет же. Разве ты не понимаешь? Он меня ужасно стеснялся. – Он пожал плечами и пристально посмотрел на меня, как бы ожидая, чтобы я проявил близкую ему ориентацию. – Только однажды я встретил его в «Короне», и мы выпили по стаканчику. Но это было всего один раз.

– Хорошо, а с кем он был близок?

– У него была подруга, артистка. Рита.

– Он тебе когда-нибудь рассказывал о ней?

– Никогда.

– В таком случае, откуда ты ее знаешь?

Он искоса взглянул на меня.

– Как тебе сказать, в заведениях, подобных этому, она достаточно хорошо известна.

– Известна как проститутка, так?

Он еще раз исподлобья взглянул на меня.

– Ну, не совсем так прямо… – неуверенно ответил он.

– А как? Мне нужно это знать.

– Ну… пожалуй. У нее репутация не профессиональной давалки, а скажем так, любительницы. То есть она давала за бабки не каждому, а через одного с разбором и ужином в кабаке. И брала не зелень, а рыжье и прочие подарки. Так что порой раскручивала мужиков покруче любой путанки.

– И все знали об этом?

– Думаю, да.

– И Олег тоже?

Он отпил пива и немного помедлил с ответом.

– Я не знаю.

– Но ты не счел нужным рассказать ему правду?

– На моем месте ты бы тоже не заговаривал об этом. К тому же он наверняка все это прекрасно знал. Она не очень-то и скрывала это. Что, думаешь, она здесь с мужиками не бывала? Еще как бывала, правда, в компании. Я уж не знаю, что она там ему потом рассказывала, куда они сваливали всей компанией в третьем часу ночи, но он был доволен. Ну и флаг ему в руки, вернее, царство небесное, прости Господи…

– Ясно, – подытожил я. Потом я сделал большой глоток пива и продолжил: – А Олег когда-нибудь рассказывал о своей жене?

–Какой жене?

– Настоящей жене. Дина ведь откуда-то взялась, не так ли?

– Нет.

– Но ты знал, что у него была жена?

– Ну, я догадывался…

–А Дину ты до сегодняшнего дня когда-нибудь видел?

– Да, она порой забегала в бар, стрельнуть деньжат и все такое.

– А о ней Олег говорил с тобой?

– Да.

– Что он о ней рассказывал?

– В основном, о том, что делал дня нее: как устраивал спальню, переклеивал обои в доме, потому что она хотела поярче… Все в том же роде. О дочери он любил рассказывать.

– Да, Дина – единственное, что у него было, – сказал я.

Котик пил пиво, глядя на меня внимательно.

– Хочешь, я тебе расскажу о его семейной жизни? – спросил я.

Он не ответил.

– Жена Олега была одной из тех женщин, которые вечно бегают по магазинам с сумками, в платках на голове, в неизменных очках и с сигаретой во рту. Она была на редкость недалекая баба. Она и до свадьбы не очень-то следила за собой. А после свадьбы была уверена, что в первую брачную ночь так осчастливила Олега, что больше от нее ничего и не требуется. Сколько я ее помню, она никогда не снимала свои очки, хотя они нужны ей были как рыбке зонтик. Просто кто-то брякнул ей однажды, что в очках у нее на редкость интеллигентный вид, и с тех пор она их не снимала, а вместо Нинки требовала, чтобы ее звали только Нинелью. И тем не менее Олег женился на этой лахудре.

Котик не отрывал от меня взгляда.

– А знаешь, что потом произошло? Какие-то придурки вьетнамцы поселились в соседнем доме. Однажды Олег на работе порезал о стекло руку, и ему пришлось пойти к врачу – наложить швы. Когда он вернулся домой, Нинели не было, ему никто не открывал. Он вышел на улицу посмотреть, не идет ли она, но и там никого не было. Он уже возвращался, но тут увидел, что его жена выходит из дома с одним из этих вьетнамцев. Сначала он ничего не понял. Но когда она, заметив его, попыталась удрать – тогда до него дошло. Он поймал ее, затолкал в дом и, видимо, избил. Спустя несколько дней вьетнамцы укатили торговать в Москву или еще куда-то, и она уехала с ними. Дине тогда было всего семь лет.

– Черт, неудивительно, что Олег никогда не рассказывал о ней, – отреагировал Котик. – Ох уж мне эти бабы! – продолжал он, доверительно склонившись ко мне. – Поверь, только истинная мужская верность и дружба…

– А знаешь, что она сделала потом? – спросил я.

– И что же она сделала? – поинтересовался Котик.

– Через несколько дней. после бегства Нинель послала Олегу письмо. Он получил его в день похорон нашего отца. Я был при этом. В письме она вылила на Олега весь свой запас ругательств, а закончила признанием, что Дина не его дочь. Она написала, что ее отцом являюсь я. Она прекрасно знала, что для Олега значила дочь, потому и написала все это.

– … твою мать! – с негодованием воскликнул Котик.

– Олег показал мне письмо, – продолжал я, – он держался спокойно, пока я стоял и читал, а затем сказал:

«Зуб, я не хочу, чтобы ты впредь переступал порог этого дома». Он получил письмо днем раньше. У него было время, чтобы напиться, наброситься на меня с кулаками, все что угодно… Но он просто сказал, что больше не хочет иметь со мной дела, – и все.

–Выходит, он ей поверил?—удивился Котик.

Я кивнул.

– Но это была неправда?

–Я не знаю, – честно ответил я.

Котик посмотрел на меня озадаченно.

– Я действительно перепихнулся с Нинкой незадолго до их свадьбы. Мне тогда было всего двадцать лет. А Дина появилась восемь месяцев спустя после их свадьбы. Короче, я не знаю. Я видел девочку сегодня впервые за восемь лет, а до этого помнил ее еще совсем ребенком.

Котик молча смотрел в свой стакан.

Я хорошо помнил, как это все произошло. Однажды я возвращался домой из кабака и встретил Нинку с двумя подругами. Все они были вдрабадан пьяные. У них был девичник по поводу Нинкиного предстоящего замужества.

Когда я с ними столкнулся, им уже вполне хватало. Нет более омерзительного зрелища, чем упившиеся девчонки.

Одна из них жила поблизости. Она предложила всем зайти к ней на чашечку кофе. И я согласился. Я тоже был не слишком трезв и уже положил глаз на одну из этих кисок.

Когда мы пришли и на столе появилась выпивка, начались похабные анекдоты. Во мне проснулось что-то животное.

Я сидел в просторном кресле, Нинель – напротив, а ее подружки расположились на диванчике. Нинель не задумывалась о позе, которую она приняла, сидя в широком кресле, и я мог беспрепятственно разглядывать ее ноги до того места, откуда они брали начало. Впрочем, я ни на что не претендовал, потому что был слишком пьян. Она из девиц отпустила какую-то сальную шутку по поводу Нинкиной позы, а та, развернувшись, задрала ей юбку, сказав что-то типа: «А теперь мы все посмотрим, чем ты можешь похвастаться». Шутница ответила тем же, и они начали вдвоем скакать по комнате, пытаясь задрать друг у друга юбки. При этом они пронзительно визжали и гоготали, на всем протяжении этого спектакля посматривая на меня. Они были настолько пьяны, что орали во всю глотку.

Вскоре к ним присоединилась и третья. Они вдвоем повалили Нинель на диван и стащили с нее трусы. Затем одна из них плясала по комнате, размахивая ими в воздухе, а Нинель пыталась отобрать свое имущество. Вдруг одна из этих кошечек, взглянув на меня, удивилась, почему это я сижу, точно в театре, и что, мол, настал мой черед хвалиться. Подружки набросились на меня и стали расстегивать мне брюки. Нинель, немного поразмыслив, решила присоединиться. Я не очень-то и сопротивлялся. Девчонки перетащили меня на кровать.

Хозяйка дома первая завладела моим достоинством и принялась старательно массировать его, доводя его до нужной кондиции, ее подружка стала быстро расстегивать на мне рубашку, а Нинель, глядя на меня маслянистым взором, стянула с себя юбку, расстегнула и сняла кофточку, затем пришла очередь комбинации. На мгновение я отвлекся, поскольку мной овладели новые ощущения.

Эти ощущения пьянили меня и били в голову похлеще любого ректификата; я был покорен, как щенок, и не сразу сообразил, что пока я исходил стонами и слюной, малютка Нинель чулками привязала мои верхние и нижние конечности к никелированным прутьям кровати. Не знаю, насколько хорошо она умела вязать морские узлы, но не развязался ни один. Чулки также обнаружили совершенно уникальную прочность, я помню, даже подумал, не из парашютного ли шелка их делают. Пользуясь моей беспомощностью (потом я подумал, что это вполне в ее манере – делать любую пакость, пользуясь беспомощностью жертвы, и на нее скорее всего и рассчитывая), она села мне на грудь…

Тут кто-то постучал в дверь, и хозяйка дома убежала посмотреть, кто пришел. Я моментально покрылся холодным потом, так как подумал, что вернулись ее предки. На самом деле это оказался возмущенный шумом сосед. Пока в дверях продолжались их препирательства, вторая подруга плохо себя почувствовала и куда-то испарилась. Я остался наедине с Нинелью. Она перебралась пониже. Я обалдел и потерял голову, видя, как она садится на меня сверху, расставив ноги чуть ли не в шпагат. Ее теплая влажность вобрала меня всего до самого основания. И, разумеется, я не удержался, и как только овладел ею (хотя на самом-то деле было все наоборот), то сразу же разрядился.

В эту самую минуту я ужаснулся тому, что сделал. Мне хотелось плакать или биться головой о стенку, или сразу же умереть, ведь я знал, насколько сильно Олег любил ее, а Нина только ругалась, потому что не получила того, что хотела. Я помню, что, как только меня развязали, вскочил на ноги и стал во всю глотку поносить ее. Сосед опять начал колотить в дверь, и хозяйка квартиры пришла посмотреть, отчего я так разошелся. В конце концов я просто убежал оттуда, столкнувшись в дверях с каким-то старым козлом, который пытался мне что-то объяснить.

Я знал, что после этого – а все случилось за неделю до свадьбы Олега – я не решусь посмотреть ему в глаза. Тогда я жил у Антона – после нескольких моих выходок отец не хотел, чтобы я жил с ними. Ни он, ни Олег не знали точно, где я нахожусь, так что не явиться на свадьбу не стоило никакого труда. После этого я видел Нинель только раз, когда по пьянке чуть не убил своего старика. Я сидел у них на Зеленой и не мог поверить, что тем пьяным подонком был я, а эта женщина в бигудях, с сигаретой во рту, без косметики на лице – та самая Нина. Но это был не сон.

Когда я узнал, что у Олега родилась дочь, мне даже в голову не пришло, что она может быть моей. Я постарался выкинуть воспоминания о той ночи из своей памяти, потому что не мог даже допустить подобной мысли. Даже когда в день похорон нашего отца Олег передал мне письмо, все это показалось просто абсурдным. До сих пор я не могу в это поверить. Дина – дочь Олега. То, что произошло между мной и той сукой, ее матерью, то произошло. Но Дина – не может быть моей дочерью. Она – дочь Олега.

Иначе просто не могло и быть.

Мне всегда было интересно: до конца ли Олег доверял жене. Он, конечно, мог поверить, что однажды мы сошлись с ней, потому что знал, что оба были способны на это. А вот верил он или нет, что Дина могла быть не его дочерью,– это другой вопрос. Я не думаю, что он смог бы согласиться с письмом этой суки. Таким уж он был человеком: если ему что-то не нравилось, он просто старался об этом не думать. В этом мы с ним были схожи.

– Да, так вот, – вспомнил я про Котика, – тогда у Олега была веская причина или убить меня, или жену, или сойти с ума, но он не дал волю своему гневу, а просто попросил меня уйти из его дома. И то, что заставило его съехать с моста, должно выглядеть намного страшнее истории о нас с его супругой.

– И о Дине, – вставил Котик.

Я не обратил внимания на его реплику и продолжил:

– Но я сомневаюсь в том, что он сделал это намеренно.

– Я тоже сомневаюсь. Ты правильно отметил: поступить так совсем не в его стиле.

– К тому же… Олег не из тех, кто может напиваться перед работой.

– Исключено, – подтвердил Котик.

Я потушил сигарету.

– Котик, скажи, а ты вообще знаешь о том, что здесь происходит?

– Что ты имеешь в виду?

– В высших кругах. Среди крупных воротил.

– Ей-богу, я ничего не знаю об этом. Я маленький человек – налить, обслужить, креветочек подсыпать…

– А вообще, здесь есть крупные шишки? Я имею в виду авторитетов.

– Ну, наверное, есть.

– Ты знаешь кого-нибудь?

– Откуда?

– Ну, может, слышал какие-нибудь имена?

– Я слышал об одном парне. Его зовут Гера. Кличут Герасимом.

– А чем он занимается?

– Он «пасет» несколько фирм. На него работают ребята, которые собирают ему деньги. Они иногда заходят к нам. Он ездит на «вольве».

– И что, он большая шишка?

Котик ничего не ответил. Я улыбнулся.

– А своего шефа ты знаешь?

– Михал Михалыча? – изумился он. – Конечно, знак».

– А его кто пасет?

– Вот чего не знаю, того не знаю. Приезжают к ночи какие-то люди, проходят к нему, за полночь уходят… Не суйся ты в это дело, а? – заискивающе попросил он.

– Почему?

– Да потому что в него даже менты не суются.

– Вот именно, – согласился я. – Потому что меньше знаешь – крепче спишь. Только ведь… – я улыбнулся, – сон у меня давно уже испорчен.

Котик докурил сигарету до фильтра и достал следующую. А я продолжал:

– Ты помнишь, пару лет назад здесь неподалеку зарезали пятерых пакистанцев?

– Меня здесь не было тогда, но мне рассказывали.

– В газетах писали, что там подрались человек восемнадцать пакистанцев.

– Да, так и было.

– Все произошло из-за того, что наши темнокожие друзья открыли дешевый комиссионный магазин на Институтской. Народ повалил туда валом. Сам понимаешь, наш народ хлебом не корми, дай на грош пятаков купить. Те штаны джинсовые, которые негры раз-другой поносили и выкинули на помойку, наши с удовольствием расхватывали, радуясь их умеренной потертости, да еще и повторяли как завороженные модное заморское словечко «секонд-хэнд». Заведение привлекало слишком много клиентов, и черномазые решили открыть еще один магазин. Тут уж хозяева наших комков взбеленились и обратились прямо к своим рэкетирам: мол, так и так, либо прекратите это безарбузие, либо всю дань берите с пакистанцев. Это было самым настоящим побоищем. Все увидели в этой драке только последствия большого количества выпитого пива с дихлофосом. Свалили все на студентов. У которых и впрямь было окончание сессии. Кстати, рэкет их и, подзудил. Сотни людей видели драку, но не нашлось ни одного свидетеля. Да и мусора арестовали только тех, кто был госпитализирован, и этим удовлетворились. Короче говоря, ясно, что после этого больше никто и не пытался открывать новые магазины «секонд-хэнд».

Котик смотрел на меня, удивляясь, насколько хорошо я осведомлен о делах в городе. Я продолжил:

– Об этом было написано во всех газетах. Чтобы получше разобраться в том, что произошло, я позвонил тогда Олегу. Я хотел просто узнать, все ли с ним в порядке. Он знал, что за этой дракой скрывается нечто большее, но не обмолвился об этом ни словом. Олег ни за какие коврижки не дал бы себя втянуть в такое дело, он всегда оставался в стороне. Но он что-то знал. Он всегда был осведомлен обо всем происходящем. – Я смотрел на Котика. – Видимо, только длинный язык мог доставить ему неприятности, но он молчал. Он ведь никогда не говорил ничего лишнего, верно?

– Пожалуй, что так, – согласился со мной Котик.

– Итак, не похоже, чтобы он напился и по этому случаю вылетел на машине с моста. Самоубийца из него тоже никакой. Врагов он себе тоже старался не наживать. Тогда что?

Тут распахнулась дверь, и вошли три сталевара с сумками через плечо. Выглядели они опрятно, что означало: им предстоит утренняя смена.

– Не понимаю, куда ты клонишь, – сказал Котик.

– Единственное, что могло произойти с Олегом, – он видел или слышал что-то, чего ему знать не полагалось. И это кому-то очень не понравилось. Разве я не прав?

–Да, но…

– Что – но?

– Ты хочешь сказать, что Олега убрали? Это точно?

– Абсолютно точно.

– Но откуда у тебя такая уверенность?

– Работа у меня такая.

Я подождал, пока он осмыслит сказанное.

– Поэтому я уверен, старик. Абсолютно уверен. – Я осушил свой бокал. – Выпьем еще?

Пока Котик ходил к бару, у него было время обдумать все, что он услышал. Я тоже думал о том, что буду говорить дальше. Теперь нужно было понять, прав. я или нет.

Котик принес пиво.

– Будь здоров, – сказал я.

– Всегда здоров..:

Я выпил залпом.

– Ну что, Котик, ты мне веришь? – спросил я. – Вижу, что веришь. И что мне теперь делать? Набить кому-нибудь морду?

Я произнес это с улыбкой. Котик молчал. Тогда я перешел на серьезный тон.

– Я хочу, чтобы ты мне помог.

Он по-прежнему молчал.

– Вернее, не ты сам, а твои глаза и уши. Я хочу знать обо всех разговорах в баре, о том, кто и что думает. О работе, об Олеге, обо мне – все. Но больше всего мне нужно знать, кто будет интересоваться мной и тем, где я остановился. Как только ты это услышишь, ты наденешь пальто и пойдешь на улицу Советская, дом 17, и все мне расскажешь. Там же, кстати, будет лежать и твоя денежная страховка на тот случай, если тебе придется искать другую работу.

– Да, но…

– Но?

– Это немного опасно. Подумай, что будет со мной, если они узнают, что я был на похоронах и встречался с тобой?

– Можешь быть уверен – они уже все знают.

– Тем более, если я буду помогать тебе, я тоже попаду им на зуб, не так ли?

– Нет, – солгал я, – им буду нужен только я, а тебя они оставят в покое. Если они тебя тронут, у них появятся лишние неприятности.

– Хорошо бы, если так…

– Так или иначе, я буду здесь мелькать, так что им даже необязательно знать, где я живу. Мне просто нужно выяснить, кто именно мной интересуется. Тебе, возможно, не придется приходить ко мне. Я сам появлюсь, а ты только подай знак.

– Да, наверное, так будет лучше. Ведь если ты сам их найдешь, я вообще не буду впутан в это дело.

– Ну, конечно, – успокоил его я. – Конечно.

7

С Котиком мы расстались около часа, я забрал из гаража на Советской машину и поехал к Дине. Я нашел ее спящей, свернувшейся в клубочек в том же самом кресле.

Я налил себе коньяка, сел на диван и стал ждать, когда она проснется. Я смотрел на нее, потихоньку цедя пойло из стакана. Она так крепко спала, что на мгновение мне подумалось, будто она тоже умерла.

Если Дина была моей дочерью, то это можно было бы легко определить. В ее лице угадывались черты матери, но поскольку Дина была молода и следила за собой, это не бросалось в глаза. Я пытался увидеть в ней что-нибудь от Олега и очень долго и пристально вглядывался в ее лицо. Но передо мной в кресле свернулась калачиком просто девушка, с которой я только сегодня познакомился. Познакомился на похоронах ее отца.

Юбка у нее задралась до талии, обнажив изумительно красивые соблазнительные бедра. Мной овладело легкое возбуждение (лишнее доказательство того, что об отцовстве тут не может быть и речи), но я прогнал греховные мысли.

Я не хотел думать о том, чья она дочь. Если Дина согласится поехать в Южную Африку со мной и Нелли, я обязан принять у Олега эту эстафету. Независимо от того, моя она дочь или нет, хочу я этого или нет. И уже. не имеет большого значения, как она ко мне отнесется: в любом случае, я должен сделать так, чтобы она ни в чем не нуждалась, если поедет со мной. Но я не собирался настаивать на этом, помня, что в ее возрасте старался все решать сам.

Если Дина откажется, я найду способ регулярно снабжать ее определенной суммой денег. По крайней мере, от этого она не откажется. Во всяком случае, я в ее возрасте не стал бы отказываться.

Дина проснулась. С минуту она смотрела на меня, не понимая, кто я, и пыталась вспомнить, что с ней произошло. Потом она судорожно оправила юбку и опустила ноги на пол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.