Макс Маслов
Голоса возрожденных. Книга 2. Цикл романов «Под светом сестринских лун»

Услышьте зов дурных веков,
Несущийся тревожно,
Сквозь ширь плененных островов,
Где каждый непреложно
Ведет борьбу за плоть и кров
С врагом всем незнакомым,
Чьи монстры с тысячью рогов
Пресытятся искомым.

© Издательство «Перо», 2022

© Маслов М. А., 2022

Глава 1
Двенадцать фотографий

Белоснежный коридор, подсвеченный доброй сотней люминесцентных ламп, уходил вдаль. Он, словно тропа к истине, пролегал вплоть до четвертого корпуса, где располагались, практически одна за другой, три небольших лаборатории. Два бассейна для разведения рыбы, десяток технических помещений и кабинетов, столовая для персонала – все это, в довесок, было собственностью института морских исследований в Бергене, собравшего под своим крылом ученых, практикантов, техников и прочих заинтересованных людей. Как жаль, что ощущаемая ранее домашняя гостеприимность этих стен, выраженная в улыбках персонала, в уюте рабочих кабинетов, в шутках раззадоренных лиц, мгновенно улетучилась, когда прямиком из Осло в этот чертог науки был доставлен особый, таинственный груз. Никто не знал, что это, но теперь загадочная отягощенность свинцовой мыслью поселилась в каждой голове. Особь, названная в первейших отчетах как Incognita X 2.0, была мертва и потому не спешила в череде поспешных исследований давать всем необходимые ответы. Ученые же, контактирующие с ней, были вынуждены подписать соглашение о неразглашении, тем самым поставив себя в положение подконтрольных лиц. Конечно же, никто и не полагал, что крохотный институт по изучению популяции акул и их видов сможет пролить на все это свет. В их сумбурном отчете на два листа было мало что вразумительного. Все, о чем там говорилось, сводилось к информации о некоем рыболовецком судне «Эбигейл», о членах его небольшой команды и о находке, попавшей к ним в руки. Хотя в конце этого «студенческого» отчета было еще кое-что, сразу под красной итоговой чертой. Всего два слова, на ладони таинственности, говорили об одном: «Вид не определен». Но, несмотря на все это, институт в Осло сделал эти исследования возможными, что было достойно благодарности. Во-первых, они осведомили о находке институт морских исследований, а во-вторых, обеспечили сохранность неизученного вида. Пониженная температура позволила предотвратить разложение тканей, лишила жизнеспособности более двух видов бактерий, а главное, снабдила ученых необходимым временем. Но череда первейших исследований, проведенных понаехавшими специалистами, приоткрывала только край истины. Например, довольно известный микробиолог из Осло, Марта Гун Хансен, взяв пробу с тканей особи X 2.0, обнаружила бактерии сенной палочки и сальмонеллы и, более того, закрыла посещение лаборатории на пять дней. Конечно, основания для этого были довольно существенными. Еще бы, предположение о наличии в тканях серотипа холерного вибриона – это вам не шутки. Но предположение не подтвердилось, та бактерия, что Марта ошибочно приписала к роду вибрионов, оказалась никому не известной. И при понижении температуры с минус шести до минус двенадцати градусов Цельсия окончательно утратила жизнеспособность. Теперь особь Incognita X 2.0 длиной в семь футов была доступна для новых исследований, а женская голова, обнаруженная в ее брюхе и компактно разместившаяся в небольшом лабораторном холодильнике на столе, ожидала заключения иных экспертов.

Океанологу Гретте Франссон, специалисту по морской биологии, не терпелось посетить лабораторию. Она прибыла сюда особым рейсом из Осло семь дней назад, поспешно собрав в свой чемоданчик все необходимое. Серые глаза, полные нетерпения, могли найти истину во всем, поджатые тонкие губы будто говорили о ее негласных переживаниях, а волос, затянутый в жидкий хвост, мышиного, серого цвета свидетельствовал о попытках собрать свою жизнь воедино. Впрочем, они пока что были не вполне успешными – расставание с молодым человеком, пойманным на измене, ссора с единственным родителем – матерью, да и чрезмерное трудолюбие, ведущее к одиночеству. Но Гретта могла месяцами об этом не думать. И сейчас белый коридор до корпуса под номер четыре, словно путь первооткрывателей, вел ее к одной, но самой верной цели, к той, что, в отличие от всего, она хотела достигнуть. Она, с фотоаппаратом наперевес, несмотря на свои тридцать пять лет, выглядела возбужденной девочкой, собирающейся сделать несколько особых снимков особи X 2.0. А точнее, ее костяного нароста на затылочной части, жаберных щелей и, конечно же, плавников.

За ней приставучим хвостом увязался моложавый ихтиолог – Иосиф Хольмберг, молодой парень местного пошива, ни на миг не закрывающий своего рта. Она, оглянувшись, внимательно посмотрела на него, задумавшись о том, какому типу женщин он мог бы приглянуться, но, увы, кроме прекрасного чувства юмора, что она успела оценить за пять дней ожидания, Иосиф не имел никаких достоинств. Его глазки на угловатом, вытянутом лице никогда не останавливались на одном и том же более пяти секунд. Они словно во всем искали ток привлекательной интересной жизни, и, по мнению Иосифа, Гретта такую жизнь и вела.

– Вот только представь, моя дорогая Гретта, как о нас заговорят во всем мире, когда наши исследования будут обнародованы, – молодой пройдоха, думая обо всем этом, несомненно, предвкушал тот момент, когда молодые девы в округе наконец-таки проявят к нему особый интерес.

Гретта, улыбаясь во весь рот, посмела опустить его с небес.

– А ты, как я посмотрю, держать рот на замке не намерен. И соглашение тебе не помеха, – она посмотрела на него через плечо. – Вот только не приписывайся к моим открытиям. Стой в стороне и смотри, и, быть может, тебе что-нибудь перепадет.

Иосиф, словно опечаленный щенок, заскулил:

– Ну хоть слово в отчете обо мне будет? Ну, типа, такой-то, такой-то, помогал великой Гретте Франссон измерять длину плавников, держать линейку, приносил ей кофе. Я же отличный малый! Еще и ихтиолог. А?

Он поспешил, и, опередив ее, замаячил у нее перед глазами.

– Ты такой приставучий, словно муха в моем кабинете в Осло, – выдала она, а ее лучезарная улыбка сверкнула блеском белоснежных зубов.

– Муха? – с досадой переспросил Иосиф.

– Ну хорошо, – ущипнула его за щеку Гретта. – Как шмель в саду моей матери. Но надоедливый шмель.

Ее тонкие пальцы ухватились за фотоаппарат, и нацеленный на парня объектив озарился вспышкой.

– Фото на память, – облизнулась она. – Когда я буду купаться в лаврах славы, иногда буду вспоминать о тебе. Ты, мой дорогой Иосиф, словно Incognita X 2.0 – штучный товар.

Затем ее взгляд, коснувшись его плеча, устремился вперед, где белела металлическая дверь.

– Ну вот и пришли.

Небольшой закуток три метра на два, по рекомендации Марты Гун Хансен, поспешно был переоборудован во что-то невообразимое. Теперь обязательными условиями посещения лаборатории были, конечно же, ключ-допуск, специально прорезиненный белый костюм, респиратор, перчатки и очки, а вдобавок ко всему прочему дезинфекция потоками пара на входе и выходе.

«Что же, безопасность превыше всего», – подумала Третта, натягивая на ноги широкие штанины защитного костюма.

За соблюдением всех этих условий посещения X 2.0 следили камеры, а за ними приставленная охрана.

– Ты возьмешь меня с собой? – неожиданно спросил Иосиф, пялясь на пропуск, висевший у нее на шее. – У меня нет допуска и никогда не будет.

Третта, помедлив с ответом, посмотрела по сторонам, затем на камеру в левом углу, под потолком и, переведя на него свой взгляд, прошептала:

– Ты, конечно же, можешь пройти со мной, но я не уверена, что у тебя не будет в связи с этим проблем.

Иосиф возликовал:

– Наплевать! Это же так интересно! – и поспешно снял с вешалки рядом еще один прорезиненный костюм.

Теперь, когда вся амуниция была надета, они напоминали собой вирусологов, угодивших в пекло массовой пандемии. Чуть дальше, на малой прорезиненной площадке, располагалась установка дезинфекции с красной кнопкой на своей панели. Третта с нетерпением нажала на нее, и струи пара обдали их тела. Затем она приложила свой ключ к считывателю, раздался скрежет, и зеленый огонек, дал им понять, что доступ подтвержден. Металлическая дверь больше не сдерживала их любопытство.

Эта была обычная лаборатория, как и многие другие в округе. У стены стоял стеллаж с пробирками, от малых до больших, затем, чуть дальше, виднелась утопавшая в тени лабораторная центрифуга, словно монстр из ночных кошмаров. Стол с тремя микроскопами и парой холодильников, громоздкий монитор, шкафчик с разноцветными реагентами, разлитыми по пузатым колбам, в общем, все то, что было необходимо любому лаборанту в этих местах. Но главное, ради чего они пришли, покоилось на металлическом столе, в центре этого помещения, и было накрыто в этот час пластмассовым полупрозрачным саркофагом.

– Вот видишь, ты бы без меня не обошлась, – утвердил Иосиф, вцепившись в крышку прозрачного гроба.

Гретта признала этот факт. Об этом она и не подумала. И вот неуемные искатели, корячась, сняли пластмассовый заслон, положив его чуть дальше на пол, и застыли в созерцании этого чуда.

Incognita X 2.0 походила на машину для убийства. Острый костяной шип на затылочной части длиной шестнадцать сантиметров наверняка проткнул на своем пути немало хищников. Мощные челюсти, сомкнутые как пластины тисков, были способны переломить даже толстые кости. Прочная чешуя, к слову сказать, изрядно попорченная баграми рыбаков «Эбигейл», представляла собой подобие панциря и однозначно отбила немало свирепых атак.

– Поражает, не так ли? – произнесла Гретта.

– Что именно? – уточнил у нее пройдоха.

Этот вопрос не имел никакой цели, потому что вырвался с губ Иосифа непроизвольно. Он смотрел на монстра уже минуту взглядом завороженного юнца, познавшего что-то другое, нежели обычные вещи. Но Гретта все же ответила ему:

– Посмотри на строение его черепа, прочное и мощное, схожие особенности имел морской хищник девонского периода – Дунклеостей[1], – она провела пальцами по боку X 2.0. – А чешуя словно состоит из дентина, что точно относит его к древним эпохам. Но каким образом он оказался здесь?

Иосиф призадумался, а затем, сведя глаза в кучу, воскликнул:

– Геотермический карман! Ну или петля времени.

Гретта рассмеялась.

– И чему вас учат в институтах? Петля времени? Смех, да и только.

– Между прочим, сам Джордж Барлоу, местный палеонтолог моего возраста, причислил его к роду Ортакантус[2].

– Чушь, – замотала головой Гретта. – Если он считает, что наличие шипа на затылке говорит об этом, то он полный идиот. Принеси-ка лучше измерительную ленту. Вон там, на столе.

Направление ее руки отправило Иосифа прямиком к столу, где белели небольшие холодильники. У которых, собственно говоря, он и завопил, как маленькая испуганная девочка. Гретту мгновенно осенило: в первом отчете наверняка недалеких лаборантов говорилось не только об особи Incognita X 2.0, но и о женской голове, которую они шуточно окрестили головой Медузы Горгоны. Да, она была там. Ее руки коснулись плеч Иосифа, и он вздрогнул. Это вторая вещь в мире, от которой он не отводил своих глаз так долго.

– Жуткое месиво, – прошептала Гретта. – Эта находка в брюхе X 2.0 ошеломила даже экспертов. Обладательница этой головы не была человеком.

– Это почему же? – поинтересовался пройдоха.

– На ее затылке полно усиков и наростов.

– Наверняка папиллом, – сказал Иосиф.

– Нет, – парировала Гретта. – В затылочной зоне, под мягкой кожей, обнаружили корни неопределенного растения, что, очевидно, являлось при жизни этой женщины ее симбионтом.

Иосиф проглотил ком слюны, скопившийся во рту. Казалось, что еще немного, и он рухнет без сознания прямо на кафельный пол. Благо этого не случилось.

Через минуту мерная лента, приложенная к внушительному наросту, отчетливо показала им шестнадцать сантиметров костной ткани. Гретта сделала снимок.

– Итак, – произнесла она, – затылочный шип имеет структуру костной ткани, нараставшей постепенно, слоями, на протяжении взросления X 2.0. Левый плавник намного короче правого, налицо выраженная атрофия. Жабры, – ее пальцы расширили жаберные щели, – полны слизкой массы. Иосиф, возьми пробирку, нужно взять образец. На туше отчетливо видны пузырьковые образования, как при газовой эмболии, что, учитывая среду обитания данного вида, полный бред.

Иосиф, морщась, заталкивал в пробирку зеленую слизь, скопившуюся на жабрах. Несколько фотовспышек ослепили его глаза.

На брюхе X 2.0, там, где чуть дальше зиял ровный разрез, Гретта заприметила синеватое пятно, полускрытое под тушей. Она предприняла попытку перевернуть рыбу на бок, но ее сил и сил ихтиолога было недостаточно. Однако эта попытка способствовала появлению на столе небольшого осколка желтоватого цвета, наверняка покоящегося занозой в брюхе монстра и вот покинувшего свой чертог.

– О, как интересно! – удивилась Гретта. – Похоже, мы с тобой везунчики. Скорей, мой дорогой Иосиф, еще одну пробирку.

Пока Иосиф метнулся к стеллажу с пробирками, осколок, зажатый между подушечками двух ее пальцев, прорезав резину, уколол ее.

– Как больно, – досадливо обронила Гретта, но не выпустила его из рук.

В мгновение легкая слабость ознобом прошлась по ее коже и отступила прочь, когда крохотный осколок оказался на дне пробирки.

– Двенадцать фотографий, много интересных фактов и осколок в пробирке. Мой дорогой Иосиф, поклянись, что это останется между нами.

Иосиф наконец-таки почувствовал всем нутром тот самый ток интересной жизни, что всегда обходил его стороной. Теперь он часть этого течения, теперь он хранитель тайн.

Глупое лицо ихтиолога покивало ей в ответ. Она была рада этому. Но ее глаза, заподозрившие неладное, устремились к красному огоньку, пульсирующему в дальнем темном углу лаборатории. Это была камера.

Глава 2
Место белых сов

Если вы спросите, что представляет из себя белоликая А́ския, я отвечу вам без промедления: в текстах книгомора это остров белых сов. Когда-то в далеком прошлом сам ри́хт Оргу́нский, глядя на своего подрастающего сына Армахи́ла, писал в своих трудах, что А́ския – это чертог лесных духов, раскидистых хвойных шулье́р[3] и очаг грядущих восстаний. Что он имел в виду под восстаниями, так и осталось загадкой, смерть от бурой лихорадки закрыла на засов дверь истины, как и рот благочестивого ри́хта. Время шло, гладкоствольные шулье́ры росли ввысь, превращая А́скию в тенистое место, где и назревал очаг грядущих бед.

Сначала под предводительством лесной шаманки Ба́йдо Лу народ сплотился воедино. Методом пыток, убийством неугодных, внушением идей ведомым и направлением истинно ведущих был построен оплот племени. Они все помнили дом по ту сторону от арки, называемый Це́ртой, бескрайние земли, лесных правителей Гно́у и Ча́рдо, завоевавших белоликий континент, они помнили вездесущую богиню плодородия и время ее жатвы. И все это манило их назад, к двери, что так и не открылась. Но Ба́йдо Лу приструнила живущих прошлым, заставив понять, что теперь они рука ее власти и стремлений.

Для установления своей воли ей потребовалось лишь маленькое войско числом в сотню душ, и оратор высшей крови – но́рф[4] Визрео́н, умело подбирающий слова. Его речи, словно журчащие ручьи, успокоили восставших, которые остановили буйства ведомых, ведомые подчинились правительнице Ба́йдо Лу, что, к слову сказать, понесла в утробе великое чадо, смуглую девочку, названную в честь богини плодородия Баки́ной. Отцом Баки́ны, как считали многие, был лесной дух До́лдон – покровитель болот и трясин. Но если отбросить слабоумие и веру в фантастических существ, то отцом наследницы белоликой А́скии был Визрео́н, давший лесной правительнице свое семя.

Ба́йдо Лу разделила весь народ на племенные касты. Правящая каста называлась кастой «белых сов», ее члены носили одежды, сплетенные из трав и перьев. В нее входили только те, кто мог заклинать, предсказывать и направлять. Такой была Ба́йдо Лу, такими были и ее приспешники. Каста «когтистых псов», вторая по значимости, воспитывала в своих рядах лесных воинов, постигающих науку стрельбы из лука, метания копья и тактику стремительных атак. Они носили лишь набедренные повязки из кожи животных, а на их телах угольными стержнями были запечатлены диковинные формы псовых глаз. Кастой «тенистых рум», или попросту сизооких антилоп, называли добытчиков еды, собирателей плодов и разжигателей вечерних костров. На других островах такие назывались обслугой, и всего-то. Но здесь все имело свой дух, как и прелесть иных завуалированных форм. Замыкала этот порочный круг каста «подземных зи́ф» – кротов, роющих ходы. В нее входили те, кто возводил жилища, выстругивая их в древесных стволах, те, кто плел ладьи, нарезал стрелы, натягивал луки, при этом не задавая никаких вопросов. Именно посредством этих трудяг в центре А́скии и появился чертог власти, названный Церто́вьей Но́вью, раскинутый в тенях от шулье́р на добрые полверсты. Он выглядел как необъятное гнездо с великими древесными нефами из шулье́рских крон, ступенчатыми насестами и чашами покоя, где любили спать властвующие по крови. Троном Ба́йдо Лу служили уродливые корни у кромки гнезда, прорвавшиеся из толщи земли. «Зи́фам» лишь нужно было придать им форму, и Церто́вья Но́вь завеяла властью. Эту власть и унаследовала юная Баки́на, как что-то само собой разумеющееся.

Прошло множество лет, превративших Баки́ну в старуху, множество дней, не поселивших в ее утробу дитя, множество ночей, остывающих, как и ее власть. И теперь все то, чем жила шаманка, были мысли о том, что будет с народом, когда она оставит этот мир. И никакие заклинания воздуха, никакие лечебные мази и настои не могли вернуть ей утраченную молодость. Если она умрет, а она умрет, то пусть трон займет ее верный оратор – но́рф Ге́ссар, сын великого но́рфа Везрио́на. И да поможет ему в установлении власти сам Нипра́г, на то есть обещание, власть за власть.

Восстания – вот что ожидало эти земли после ее смерти. Время, когда любой и каждый сможет биться за власть, но власть будет у того, на чьей стороне будет войско, пусть и ненавистных ею кэру́нов.

Священный Союз, великие правители с чернильными сердцами внутри. Она с легкостью нарушила все его законы лишь потому, что знала об их корысти. Они попытаются, да, они точно попытаются разорвать А́скию на куски, но этому не бывать, если на трон взойдет новый правитель. И сейчас, смотря в лицо но́рфу Ге́ссару, она не утратила веру в завтра.

Он был приятной человекоподобной наружности. Голубые глаза сияли словно сэ́йланжские по́фы, пухлые губы манили собой прекрасных лесных дриад, облюбовавших все правящее гнездо. Его мускулы, прикрытые минимум одежды, говорили о том, насколько усердно он отдавал себя тренировкам по выносливости Ку́лта. Темная кожа сходилась на обнаженной спине, как и на груди, розоватыми пигментными пятнами, больше напоминающими спиралевидные узоры, нежели что-то хаотичное. Очень часто старая Баки́на, словно заботливая мать, гладила его плечи, склоненные перед ней, чувствуя к нему ничем не объяснимое родство. Ему было восемь тысяч триста тридцать пять лун, ей же уже и не сосчитать. Но когда он родился из утробы прислужницы Пи́тты, но́рф Визрео́н доживал свои последние дряхлые дни, а наследнице власти было уже ни много ни мало, а семнадцать тысяч лун.

«Эти луны превращают нас в прах», – подумала Баки́на, присев на окостенелые корни великого трона.

Но́рф Ге́ссар, вооружившись белым пером, пергаментом и горшочком с черной смолой деревьев Э́ку, произрастающих возле отрога изгоев, сидел по правую руку от шаманки и был готов писать по-кэру́нски ее высшую волю. За возвышением, на котором находился трон, простирались ступенчатые насесты, на них восседали представители касты «белых сов». Шаманы, разодетые в травяные одежды, покуривали в костяных трубках ди́сову траву, похихикивая от образов, снизошедших в их пустые головы. Когда-то, а точнее восемь лет назад, ее завезла сюда плодотворица Са́лкса, старая Бирви́нгия, получающая за это маленькое удовольствие, выращенное на собственных полях, три тысячи изумрудных пет в год. А нынче, к слову сказать, она снова находилась в этом природном зале, но уже пленницей, закованной в прочные цепи. Место, которое было ей отведено, находилось на самом нижнем пороге, сразу после насестов, где располагались служители из касты тенистых ру́м и воины когтистых псов. Они-то ее и держали, как собаку на крепкой поводке.

– О великая королева Са́лкса, – надменно обронила Баки́на, – пиши, мой Ге́ссар.

Юный но́рф, макнув кончик пера в горшочек, принялся выводить на пергаменте стройные буквы.

– С прискорбием к вашему положению, по отношению к зирда́нскому варвару, я вынуждена принести вам еще больше плохих новостей.

Баки́на взмахом руки, родившим напористый ветер, повелела служке принести курительную трубку и поджечь в ней щепотку травы. Та поспешно исполнила ее волю, склонившись перед ней, как подобало самой низшей касте.

– Во время притаргского заката, – продолжила она, – что воспылал три луны назад, заката ами́йских охотников и диких воплей из бездны Гесса́льских вод, мои воины узрели растерзание вашей «Северной Пирэ́ллы». Она проплывала возле берегов А́скии, когда от буйства или же возмездия подводных сущностей, нарекаемых Гива́лами, ее мгновения были сочтены.

Лживая старуха выпустила из легких потоки дыма, что, клубясь, походили на бестелесный духов.

– А ты освоила кэру́нский! – чья-то напористая речь пламенем сорвалась от нижних порогов. То была склоненная перед властью, неумытая Бирви́нгия, сотрясающая свои цепи.

– За столько лет, с последней нашей встречи, – отозвалась Баки́на, – Ваш несносный язык паразитом залез в мои мудрые мысли. Так что и не вытянешь.

Бирви́нгия плевалась от этих слов, ведь она хоронила ее буквально заживо.

– Пиши, Ге́ссар. – повелела шаманка, отмахнувшись от от причитаний неугодной старухи, как от мухи. – К моему большому сожалению, о великая Вессанэ́сс, мои ладьи подоспели к месту крушения слишком поздно. Нам с трудом удалось отогнать изумрудных монстров и обнаружить десяток разорванных тел на водной колыбели. Наверняка вы хотели отправить к нам гонцов для чего-то важного, но, увы, они не сошли на берег.

– Гадина! – выпалила плодотворица, за что и получила удар в живот. От боли она простонала, прищурив в безысходности покрасневшие глаза.

– Мой долг был сообщить вам об этом, – изрекла Баки́на, – на то есть законы Священного Союза, чтимые всеми. К которым я трепетно отношусь.

На ветвях хвойных шулье́р, замкнутых в нефы, галдели белые совы, словно потешаясь над страданиями пленницы. Недобрая сотня белокрылых птиц гадила прямо на головы восседающих ниже, но, похоже, только Бирви́нгия сторонилась как могла этих непроизвольных атак.

– Я закончила с письмом, мой дорогой Ге́ссар, – сказала Баки́на. – Отправь его сегодня же с совой, пока солнце не опустилось за горизонт.

Юный но́рф утвердил ее волю поклоном головы и отложил перо в сторону. Потребовалась пара минут, чтобы черная смола высохла. За эти пару минут он встал с верхней ступени насеста, распрямился и соловьиным свистом вызвал почтовую сову. Медленно кружась, она слетела с ветки прямо на его руку, спрятав широкие крылья. Пергамент, скрученный в свиток, не нужно было привязывать к совиной лапке, эти птицы намертво вцеплялись когтями в то, что им давали. А произнесенного слова – Вессанэ́сс – хватило для того, чтобы обозначить пернатой путь до адресата. Птица вспорхнула и вылетела в кроновый просвет, Бирви́нгия только и слышала ее отдаляющийся свист.

– Теперь я могу заняться тобой, – сказала Баки́на, оглядев пленницу с высоты своего трона, как сова, что охотится за мышкой. – Ге́ссар, помоги мне спуститься.

Оратор исполнил ее волю и сопроводил старуху вниз. Она с трудом перебирала ногами по деревянным ступеням, скрипящим усталыми невольниками. Их путь от трона до нижнего порога длился всего три минуты, но они показались Баки́не целой вечностью. Плодотворица не могла поверить своим глазам. Даже она в своем преклонном возрасте не такая жалкая и немощная.

«И это та самая лесная ведьма, что вызывает ветер? – не верила она. – Любое дуновение собьет ее с ног».

Когда же шаманка подошла ближе, Бирви́нгию заставили преклониться. Это было несложно, воинственным псам только и стоило ударить по старушечьим ногам. Плодотворица пала на колени, прокряхтев от бессилия. Палманэ́я[5]на ее э́льту[6] зашевелилась, разделяя боль дряхлого тела.

– Вот и ты передо мной склонилась, – произнесла Баки́на. – Ты помнишь тот день в восточном саду? Был заключен Священный Союз, а ты, королевская олениха, решила показать мне достижения своей общины.

Но́рф Ге́ссар взглядом властвующего монарха посмотрел на служку, стоявшую рядом.

– Глупая остолопка, – прошептал он ей, – твоей всея матери трудно стоять без опоры. Немедленно принеси посох!

Служка, грязная и неумытая, чуть ли не на карачках устремилась за надобным. Благо шаманский посох всюду по пятам всея матери носила горбатая девочка, заглядевшаяся на представителя касты когтистых псов.

– Мать, мать, – надрывным шепотом ругала девочку служка, – служить – твоя жизнь, а ты, уродина, размечталась.

Она выхватила из детских рук длинную корягу, что и была посохом, и вручила его Ге́ссару.

Но́рф надменно вздохнул, словно ожидал этого вечность. А затем, будто заботливый сын, положил руку Баки́ны на рельефную рукоять, чтобы та оперлась.

– Вот сюрприз, – ответила Баки́на. – Посмотри-ка, Бирви́нгия, даже посох в моих руках тот же.

Плодотворица, подняв обессиленную голову, холодно улыбнулась, и пренебрежительно плюнула шаманке под ноги.

– Я презираю тебя, – сказала она. – По одному из законов Священного Союза ты, – Бирви́нгия указала на Баки́ну пальцем, – должна предоставить мне свободное передвижение по этим лесным землям. Вот как ты чтишь великий союз! – руки дернули цепи и потянулись в ненависти к шаманке.

Баки́на дернулась и чуть не рухнула на спину, благо этому препятствовал Ге́ссар за ее спиной. Пленница вовремя была остановлена прямо у ее ног.

– Не хочешь быть послушной, – прохрипела шаманка, – значит, я усмирю твою прыть. Вырвите с корнем эту дрянь.

Дряхлая рука чернокожей правительницы указала на затылок старухи, открывшийся ее взгляду, и палманэ́ю, связанную с ней пату́[7].

Бирви́нгия только и успела замотать головой, как один из прислужников ведьмы, рослый и жуткий громила, в мгновение вырвал растение с корнем. Связь, словно, нить оборвалась варварством, сотрясающим старушечьи персты.

– Нет-нет, – простонала пленница и смолкла от подступивших слез.

Баки́на, упиваясь этим моментом, улыбнулась, но не закончила свой замысел. Она намеривалась обойтись с Бирви́нгией куда жестче, чем та полагала. Вытянув сморщенный кулак перед собой, она обнажила присутствующим ладонь, и на ее грубой коже, разлинованной глубокими линиями судьбы, забелело маленькое семечко.

– Знаешь ли ты, плодотворица Са́лкса, как растут хвойные шулье́ры? – спросила она пленницу, конечно же, не предполагая, что та даст ответ.

Ответа и не последовало.

– Многие полагают, – продолжила Баки́на, – впрочем, так оно и есть, что шулье́ры растут очень медленно, и чтобы вырастить огромное дерево, нужна не одна сотня лет. Но мало кто из наших островных соседей знает, что от момента, когда семечко попадает в почву, и до момента, когда оно пускает длинные крепкие корни, проходит всего тридцать лун. Эти корни в поисках влаги пронзают насквозь немалую толщу земли, а когда находят воду, вытягивают все без остатка.

Шаманка отдала семечко Ге́ссару, а он приказал лесной страже держать старуху покрепче. Злодей медленно и величественно обошел пленницу, рассматривая ее затылок со всех сторон. Он немного знал о зоне э́льту и связи пату, но обладал сведениями, что в этой части, на затылке, приживается любое растение. Его тень накрыла Бирви́нгию со спины, а грубые пальцы закопошились в поредевших волосах.

– Вот и она, – произнес Ге́ссар, – плодородная почва для нашего семечка.

Он вонзил мизинец прямо под кожу старухи, что была в этом месте особенно мягкой, и сделал небольшую лунку. Затем кинул в нее семечко и застыл в ожидании неведомо чего. Как и поговаривали, зона э́льту срослась за считанные минуты, как бы ни сопротивлялась плодотворица.

Баки́на одобрительно кивнула юному исполнителю великого приговора. Он опять не подвел ее. Она, нерасторопно склоняясь над пленницей, хотела заглянуть ей в глаза, что были в отчаянии зажмурены. Но Бирви́нгия не желала подымать веки, она больше не хотела видеть ничего перед собой.

– Попробуй извлеки его, – прошипела шаманка, – раньше, чем оно пронзит твою плоть и высосет из тебя все соки. Уведите ее! – приказала она своим псам. И они исполнили ее волю, оттащив пленницу в одну из глубоких пещер.

Ну а после того как Баки́на вновь забралась на трон, она уснула, пыльной ветошью свернувшись в его окостенелых корнях.

Глава 3
Каратели Рэ́хо

Шлюпка, накренившись на песчаном берегу, омывалась подступающими волнами. В них бирюзовой безмятежностью, казалось, хранились покой и мир. Вот только вчера зирда́нцы жгли поверженную «Фендо́ру», резали и убивали гатуи́лских кхалкхи́́[8], прямо на этих водах, а теперь легкий ветерок и плеск умиротворяющих волн, будто всего этого не было. Материнские слезы, пропитавшие золотистый песок, многочисленные следы от голых подошв ног: время беспощадно избавилось от неугодного воздействия. В отдалении от шлюпки громоздилось изваяние птицы думает, роняющее зловещую тень на часть побережья зловещую тень, в которой прятались от слепящего солнца крикливые тупуи́ны[9], галдящие в схватках между собой. Они изредка выбегали на раскаленный песок до ближайших кострищ, выискивая в пепле чем поживиться. Эти кострища тянулись по всей береговой линии, но ни Сэл, ни Фендо́ра не знали, что они были погребальными. В одном из таких виднелась не догоревшая голова богини Депоннэ́́и[10], хмуро смотрящая на застывших над ней наблюдателей.

– Богиня смерти, – сказала Фендо́ра. – Ами́йцы[11] сжигают ее изваяние, когда намечается великая охота.

Девушку не интересовала великая охота, а лишь то, что вокруг было странно тихо.

– Где же все люди? – спросила она, озираясь по сторонам. Фендо́ра не понимала, кто такие люди, но так как Сэл была иноземкой, наверняка людьми она называла народность ами́йцев.

– Ами́йцы, их зовут ами́йцы, – поправила рабыня. – Они красноликие почитатели птицы думает, а еще охотники и члены Священного Союза.

– О боже, – вздохнула Сэл. – Дай сил не сойти с ума он бесчисленных названий.

Она всматривалась в кострище, в очертания обугленной деревянной головы, моля, чтобы все это закончилось. В ее руках, зажатый крепко-накрепко, чернел Ба́ргский нож, важное оружие, если верить поверженной ведунье.

– Ты знаешь, что это? – вопрос, адресованный рабыне, давно зудел в девичьей голове и вот сорвался с губ.

Фендо́ра на секунду приметила нож, а затем отвела взгляд в сторону, будто этот предмет принес ей много горя.

– Отчего же не знаю, – ответила она. – Символ власти Ба́рга Сизого.

Рабское сердце забилось намного чаще, почувствовав все опасения страдающей девушки, застывшие ледяной коркой на бледном лице.

Такого ответа было недостаточно, и Сэл, заглянув в умудренные жизнью глаза, потребовала объяснений.

– Для чего же он нужен? – сошло с обветренных губ.

– Сохрани его, – попросила Фендо́ра. – С ним мы сможем лишить Ба́ргских детей будущего. И низвергнуть в ту же тьму самого Ба́рга. Пока знак власти белого цвета, как тело Фа́лкса[12], он дает право быть орбу́том. Нож почернел, и его ничем не отбелить, а значит, время власти его хранителя сочтено.

«Такова была воля Ги́рды, – подумала Сэл. – И я исполню ее».

Прибрежный ветер трепал их волосы как озорное дитя, качая измотанные тела из стороны в сторону. Две серые, понурые фигуры, будто тот же пепел, уносимый вдаль.

Девушка, обернувшись, обозрела бухту Лату́, приметив на Гесса́льских водах контуры корабля. То было судно капитана Пи́дмена, нарекаемое злосчастной Депоннэ́йей в честь богини смерти.

– Может быть, ами́йцы, – она помедлила, вспоминая слово, – на этом корабле.

Фендо́ра покачала головой.

– Не все же, – она, зачерпнув ладонью горсть песка, просеяла его сквозь пальцы. – Вчера скалистый Рэ́хо оповестил о неудаче Ка́тиса, а значит, возможно, сегодня ночью прибудут их каратели, – рабыня вздохнула. – Я не вижу «Эки́льдии» и «Серле́и», как и других кораблей, посему предполагаю, что торговцы разместили часть народа на судах, отплывших подальше.

«И мой отец может быть среди них», – подумала Сэл.

– Мы можем обойти прибрежные хижины, – предложила Фендо́ра. – Возможно, кто-нибудь остался. Если же нет, то наверняка пристанищем народа послужит Думасти́рий. И, дайте силы великие боги, к вечеру мы прибудем туда.

Сэл, потупившись, сделала несколько шагов к ближайшим постройкам. Затем остановилась. От пришедших скорбных мыслей ее руки задрожали. Фендо́ра, ковыляющая за спиной, заприметила эту дрожь, она и сама боролась с ней.

– Что будет с телом Ги́рды? – обронила Сэл. Ее пальцы сомкнулись в кулачки.

Фендо́ра боялась даже об этом подумать. Для таких отступников, как Ги́рда, белый Фа́лкс приготовит вытесанный кол.

– Не знаю, – сказала она. – Но моя сестра не сдастся. Души умерших рабынь не спешат покидать мир, они всегда ищут оболочку. Возможно, Ги́рда к нам вернется, но в другом теле. Если с ней не поступят, как с Би́фой.

– С Би́фой? – поинтересовалась Сэл.

– Да. Малышкой Би́фой, что была убита во время показательной казни. Ее дух, отчаявшись, пытался попасть в недомогающее тело Сависти́н, но был изгнан зирда́нскими варварами.

– Ваш мир, – пренебрежительно произнесла Сэл. – Пристанище самой тьмы, что сгорит в огне ненависти.

Рабыня ничего не сказала, в ее материнских мыслях томился израненный сын.

«Что с ним случилось? – думала она. – О мой бедный мальчик Ли́бус, надеюсь, ты еще жив».

Взойдя на деревянное крыльцо первой хижины, Сэл тихонечко постучала в дверь. Такие были обычаи людского мира, что наверняка здесь казались чем-то смешным.

– Кто-нибудь есть? – спросила она, но ответа не последовало, лишь ветер, подвывая, стучал ставнями деревянного оконца.

Она потянула дверную ручку на себя, и дверь оказалась не запертой.

Обернувшись, девушка посмотрела в глаза Фендо́ры, что одобрительно кивнула растрепанной головой, мол, входи, они не убьют тебя. Жеста рабыни было достаточно, и Сэл вошла в хижину.

Пространство ами́йского жилища делилось на две части. В первой, серой и неприметной, располагалась небольшая кухонька. Неаккуратно обтесанный стол и стулья стояли напротив окна. На окне гудели от ветра глиняные горшки, что, по словам Фендо́ры, были достоянием сэ́йланжских рабов. Деревяные полки на стенах содержали емкости, забитые приправами, измельченными в мелкую стружку. Их запах сразу же пал девушке в нос.

«Что-то напоминающее базилик», – подумала она, продвигаясь дальше.

Во второй комнате, напоминающей обширный зал, громоздилось все подряд. По левую сторону от арочного прохода, в массивном горшке, росли увесистые грибы.

– По́фы, – сказала Фендо́ра.

Чуть дальше располагалось широкое ложе, застеленное меховой шкурой ами́йской у́мы. Видимо, хозяева хижины поспешно покидали дом, разбросав повсюду престранную одежду. Лапти, грубо пошитые сорочки, кожаные повязки, мантии алого цвета с костяными значками на груди в виде солнца и немного детских выструганных игрушек. Рабыня, расправив пару мантий на полу, заключила, что в этой семье, помимо детей и их родителей, живут почитаемые старейшины, именуемые красными фи́ртами, своего рода члены правления нуждами южного поселения. Эта комната полнилась старческим запахом, что Фендо́ра считала запахом мудрости.

Из комнаты в небольшой сад за хижиной вел проход, занавешенный материей. Фендо́ра проследовала туда и рассмеялась, завидев в сколоченной жердями клетке выводок горных ре́бузов. На взгляд Сэл, они походили на поросят, покрытых синей кожей, щетинистой и разлинованной продольными полосками. Ре́бузы, похрюкивая, встречали гостью пятачками, задранными кверху. Кроме них, здесь не было ни одной живой души.

Хижину за хижиной они обошли все побережье, по-видимому, поспешно оставленное ами́йским народом. Среди прочих самобытных построек выделялись красные домики, принадлежащие, по словам Фендо́ры, неким врачевателям, нарекаемым на Ка́тисе тайку́. За ними зеленели цветочные луга, на которых паслись рогатые красношерстные умы, наверняка не ведающие ни о чем. Сэл удивилась наличию у животного, напоминающего буйвола, десяти рогов и струящейся красной шерсти. Она изредка отвлекалась на красоту вокруг себя, думая о том, что где-то здесь ждет ее отец, если, конечно, он еще жив.

– Припомните, дорогая Фендо́ра, одно имя! – потребовала Сэл, прикоснувшись к рабыне, утомленной послеобеденным солнцем. – Когда я находилась в яме для пленных, вы озвучили мне его, как имя торговца, у которого мой отец.

Обессиленная женщина не любила жару и вспотела с головы до ног. Там, на Сэ́йланже, урпи́йские жилища – гри́фу – всегда веяли холодом, остужая все вокруг, а здесь песок был вместилищем огня и обжигал босые пятки. Но, тем не менее, припомнить имя торговца она смогла.

– Гурдоба́н зовут его, – обронила Фендо́ра. – Но я не знаю, где он живет.

– От вас мало проку, – прошептала Сэл, опечалившись недальновидностью спутницы.

– Мало проку?! – возмутилась Фендо́ра. – Неблагодарная девица! Мой сын пожертвовал своей жизнью, спасая тебя! Все только и делают, что спасают твою жизнь!

Рабыня, сморщив лицо, почернела кожей и, взмахнув свинцовой дланью перед Сэл, намеривалась залепить ей пощечину. Но девушка, осознав свою вину, в мгновение пала к ее ногам, искренне попросив прощения.

– Я такая глупая, такая бесчувственная, – рыдала она. – Простите меня, простите, если ваш сын жив, мы обязательно вызволим его.

Фендо́ра остудила пыл, и жар спал с ее щек, как материнские слезы. Она смотрела на Сэл с жалостью, а цвет ее лица приобретал тон спокойствия.

Через мгновение с пригорка, где они находились, глаза урпи́йки рассмотрели шлюпку, что, качаясь колыбелью мерцающих вод, причаливала к побережью.

– Смотри, – обронила она, тыча в воздухе пальцем. – Хвала богам! Вот они, красноликие ами́йцы! Спасители потерявшихся душ!

Девушка, встав с колен, вытерла слезы, расплываясь в улыбке от счастья. Ей казалось, что еще совсем немного, и она падет в объятия к отцу, а после они решат вопрос о возвращении домой. Но отца среди причаливших не было.

Поспешным шагом к ним приближалось четверо мужчин, одетых в средневековые одежды. На просторном красном плаще одного из них в виде подпоясанного сюрко поверх котты был изображен рисунок черной птицы. На ногах мешковатые штаны, заправленные в черные кожаные сапоги. Его спутники были облачены в сорочки свободного кроя, неряшливо заправленные в шаровары, они были босы и по виду напоминали матросов.

Беглянки стояли на месте, пока тот, кого другие окликали по имени Кибу́ту, хромающей походкой не доковылял до песчаного пригорка. Его спутники остались в отдалении, а потом и вовсе разбрелись по хижинам.

Сначала цвет кожи ами́йца удивил Сэл. Потом она разглядела ряд шипов на остром подбородке и удивилась еще больше. Сэл осмотрела его с ног до головы, пусть это и казалось чем-то неприличным. На кожаном широком поясе блестела рукоять ножа или кинжала, покоящегося в ножнах. Он тоже рассматривал Сэл как диковинное существо, и когда его глаза остановились на короне, ей стало совсем неудобно.

– Простите, – сказал ами́ец, одернув свое любопытство как подол плаща. – Меня зовут Кибу́ту, – он окинул взглядом завороженную Фендо́ру, что за время своего рабства никогда не покидала сэ́йланжских берегов. – Я га́твонг[13] всеми уважаемого торговца и охотника Гурдоба́на Великого, совладавшего давеча с прытью изумрудного Гива́ла.

– Я рабыня сэ́йланжского вакха́ра[14] Ба́рга Сизого, – произнесла Фендо́ра, – переданная в пользование его первому сыну У́ргусу, – она осеклась, ведь первым сыном Ба́рга являлся Ли́бус. – А посему я У́ргуская Фендо́ра, обретшая свободу и способная убить за нее.

Она сразу обозначила свое четкое намеренье оставаться свободной вне зависимости от того, прибудет ли Ба́рг к этим берегам. Либо жизнь на воле, либо смерть в урпи́йских руках.

Сэл совершенно не знала, как ей представиться. С одной стороны, она много дней находилась в рабстве бестии Сависти́н, с другой была рождена свободной на землях по ту сторону от арки. Но была еще и третья сторона, где она, с лицом, полным ненависти, пыталась убить наследницу Са́лкса. Фендо́ра протянула ей руку помощи, а точнее, подала голос.

– Мою спутницу зовут Сэл, – сказала рабыня. – Она прибыла к нам из других мест, недосягаемых и великих. – Девушка, потупившись, покраснела, а Фендо́ра продолжала:

– Была пленницей носительниц кэру́нской крови, и если вы сочтете возможным, уважаемый Кибу́ту, вернуть ее на Са́лкс, то я лично перережу вам горло.

Слова Фендо́ры прошлись холодом по телу га́твонга, но не испугали его. Такую волю к жизни он считал правильной. Его персты, коснувшись подбородка девушки, подняли ее личико. Она, в неуверенности открыв глаза, взглянула на него, перебирая в мыслях по косточкам испытанный доселе страх.

– Я слышал о вас, Сэл Дженсен, – произнес он по слогам.

– Вы дочь Франка, ошибочно нарекаемого Бафферсэ́ном. Но разве вы не пленница зи́рда Пе́ста?

Когда Сэл услышала об отце, ямочки на ее щеках стали отчетливыми. В глаза вновь вернулась вера.

– Где он? – спросила она, с надеждой прикоснувшись к пальцам Кибу́ту.

Вопрос о владыке Сици́ла остался без ответа.

– Думасти́рий, – ответил он. – Храм гласного пепла.

– Вы отведете нас? – спросила Фендо́ра, прижав взволнованную девушку к груди.

Га́твонг помотал головой, осмысливая ценность этой неожиданной встречи. Девушка, ради которой ами́йцы занялись охотой на изумрудного Гива́ла, стояла перед ним.

«Да содрогнется Пе́стирий! Да обрушатся его своды на лживого правителя! – думал он. – Она не была его пленницей! Зи́рд Пе́ст блефовал, обещая нам честный обмен! Он лгал и королеве Са́лкса! Благо Вессанэ́сс благодаря мудрости своей не пошла у него на поводу».

Голова Гива́ла, лежащая трофеем на Депоннэ́е, теперь была совершенно бесполезной. Ею не интересовались даже крикливые тупуи́ны. А значит, ами́йские сыны пали напрасно.

– Я отведу вас в жилище Гурдоба́на, – сказал Кибу́ту, как будто в его словах стыли неизвестные опасения.

– Почему же не в пещеру? – озадаченно спросила рабыня. Волнение пробежалось по ее коже мурашками, окрасив щеки в пурпурный цвет.

– Пройдете в дом, – поторопил их Кибу́ту. – Это небезопасное место, чтобы чесать здесь языками.

Переглянувшись между собой, беглянки проследовали вслед га́твонгу, взойдя на выстланную камнем дорожку.

Жилище Гурдоба́на находилась совсем недалеко от побережья. Много раз Сэл обращала на него внимание, но и подумать не могла, что это и есть прибежище торговца. Несомненно, оно отличалось от построек вдали, тех, в которых уже побывали беглянки. Красный двухэтажный дом треугольной формы стоял на крепких сваях и поскрипывал от натиска ветра. Рядом с ним ветхой постройкой серел небольшой амбар. Сэл почему-то подумала, что в нем могли держать отца, как пленника на цепях. Покрасневшие глаза Фендо́ры как спасение узрели колодец, и она возликовала.

– Вода! Как же я хочу пить!

Она теперь уже не корячилась, как старуха, а довольно быстрой рысью достигла его. Кибу́ту помог ей с воротом и емкостью, напоминающей ведро. Они пили так долго, что, казалось, солнце на небе приблизилось к полудню и стало еще жарче.

На глаза Сэл пал знак трезубца, выложенный из костей на фасаде дома, прямо над крылечком.

«Что это? – думалось ей. – Знак Посейдона, властителя океанов и морей?»

Услужливый Кибу́ту, заметив ее заинтересованность, ответил и на этот вопрос.

– Это именной знак торговца, – сказал он. – Южной общности Ламуту́. На востоке знаком торговца является копье, на западе – лук, а на севере – зубатый меч. А Ламуту́ – это поселение по всей окружности острова. Мы вот в южной его части.

Сэл смотрела на него с неподдельным интересом, но по большей части он выражался в вопросах об отце.

– Скажите, уважаемый Кибу́ту, – произнесла она, – мой отец раб вашему господину?

Кибу́ту улыбнулся ее обеспокоенности, утешив тревожные мысли Сэл.

– Нет, – сказал он. – Ваш отец друг всего Ка́тиса, и Гурдоба́ну тоже.

Его слова словно глубокий выдох уняли дрожь пальцев.

«Друг торговца, – подумала она. – Возможно, все не так плохо».

Га́твонг поторопил их, и они зашли в дом.

Внутри помещения пространство казалось тесным из-за необычной вогнутой крыши, но при этом довольно милым и живым. Повсюду в горшках стояли по́фы, их сменяли керамические вазы с луговыми цветами. Прямо возле прихожей ютилась маленькая кухонька с небольшим столиком и стульями, сделанными из костей, за ней были детские спальни с множеством престранных лож. На второй этаж вели сколоченные лестницы, которых в доме было множество. Люки для лестниц зияли чуть ли не в каждой комнате.

Гости разместились на чердаке, прямо под крышей дома, где давеча спали А́ккертон и Бафферсэ́н на кроватях в форме лепестков. Именно тут Кибу́ту и ввел их в курс событий, павших на ами́йские плечи. Сэл не верила в услышанное, те слова, что говорила Фендо́ра, о том, что каждый пытается ее спасти, оказались правдой. По словам Кибу́ту, охота на изумрудного Гива́ла была кровопролитной и ужасающей. И все ради того, чтобы выкупить ее у варвара сици́лских земель. Фендо́ра подтвердила догадки ами́йца, обозначив местом заточения девушки Сэ́йланж. Ему было крайне любопытно послушать о происках Сависти́н, о том, как она пошла против самого зи́рда и как вопреки любовным связям с Пе́стовым сыном отправилась на Сици́л рабыней. В голосе женщины промелькнула боль потери, она рассказала ами́йцу о гатуи́лких кхалкхи́́ и о сыне среди них.

– Уважаемый Кибу́ту, – вступила в разговор Сэл, – почему же вы предостерегали нас об опасности, не соизволив отвести к прибежищу вашего народа? Ведь наверняка не зря на побережье нет ни одной живой души.

Кибу́ту посмотрел в глаза девушки так, будто стыдился раскрыть всю опасность ее положения.

– Причиной этого, о юная иноземка, – ответил ами́ец, – является мой народ, обозлившийся на вас, как на причину великой охоты. Они полагают, что кровь погибших на ваших руках, и я побоялся их гнева.

– Я так и знала, – забеспокоилась Фендо́ра, – что здесь небезопасно.

– Безопаснее, чем где бы то ни было, – уверил ее Кибу́ту.

– Ваш народ готов разорвать Сэл, – повторила рабыня. – К ночи прибудут каратели Рэ́хо. Даже Са́лкс безопаснее этих мест. Наверняка королева Вессанэ́сс уже сошла на берег Сэ́йланжа, требуя от Фа́лкса вернуть похищенную корону.

– Откуда ей знать? – удивился ами́ец.

– Оттуда, благородный га́твонг, – разъяснила Фендо́ра. – Я сама, по наставлению Пе́стого раба Фи́фла, предотвратила отправку на Сици́л тысячи рабов. Надеюсь, а́мис долетел. Иначе кэру́нские баржи вот-вот покинут Са́лкс и Пе́ст получит свои дары.

Кибу́ту, вскочив с места, взялся за голову. Такого поворота событий не предполагал даже Гурдоба́н. В этой суматохе предстоящей охоты никто и помыслить не мог, что Са́лкс пойдет на такое.

– Вы получили ответное письмо от королевы? – спросил он Фендо́ру. – А́мис вернулся?

Рабыня замотала головой.

– Не было птицы, – произнесла она. – Но королеве и не подобает писать рабыне.

Га́твонг заметался из угла в угол, будто предрекая всему плохой исход.

– Вы должны остаться здесь, – заключил он. – И под предлогом смерти не покидать хозяйского порога.

– Но каратели Рэ́хо! – возмутилась Фендо́ра.

– Нет, – перебил ее ами́ец. – Я уверен, они обойдут вас стороной.

– А вы?! – разволновалась рабыня.

– А мой долг, о уважаемая Сэл и Фендо́ра, мой долг предотвратить большую ошибку са́лкских вельмож. Пока не слишком поздно, я устремляюсь вершить бравое дело, и да поможет мне великий думает.

Он кинулся к люку в полу, но голос Фендо́ры приостановил его благородный порыв.

– Предотвратив большую ошибку, вы обозначите наше местонахождение! И вскоре са́лкские корабли прибудут сюда!

Его глаза лишь на миг взглянули на Фендо́ру, а через мгновение он ушел.

Теперь, куда ни посмотри, Сэл казалось, что она не выбралась из ямы для пленных, просто ее границы расширились и окрасились в другие цвета. Уставившись в окошко, они опасливо провожали ами́йца, что поспешнее ветра бежал к шлюпке. А между тем солнце клонилось к ночи, окрашивая все вокруг кровавыми красками. По прошествии часа Депоннэ́́я отчалила из бухты Лату́, вопреки крикам ее капитана Пи́дмена, бегающего разгневанным монстром по берегу. Под его ногами похрюкивал толстобокий ре́буз, выражая с ним полную солидарность.

Когда крики капитана утихли, солнце уже практически склонилось за горизонт, а воды завеяли холодом. Беглянки, не покидая чердака, осторожно поглядывали за пьяным ами́йцем, восседающим по-королевски на пустынном пляже. Он то и дело запрокидывал глиняную бутыль, вливая в себя крепкое пойло. После очередного глотка его желанием стало петь матросские песни. Пи́дмен не блистал талантом и потому пел как мог. А от его завываний Фендо́ра затыкала уши.

«Вперед, ами́йские мужи!
На рев огромных тварей!
Швыряй копье! Круши! Круши!
Мы бьемся общей стаей!»

Обернувшись, Сэл увидела повсюду свечение по́фов, и внутри комнаты стало намного уютней. Поджатые колени больше не тряслись, пение капитана успокаивало ее, но тревожило обеспокоенную Фендо́ру.

– Вот убогий, – ругалась она. – Неудивительно, что никто не пытается спасти этого трезвона. Каратели Рэ́хо могут нагрянуть с секунды на секунду, а он, мало того, что поставил свою жизнь под угрозу, еще и нашими рискует. Уплыл корабль, беги, спасайся, а не сиди и глотай пойло.

– Быть может, привести его сюда? – обронила Сэл. – Я никогда не видела карателей, кто они?

Фендо́ра не ответила, но устремилась по лестнице вниз, наверняка на помощь пьянчуге. Сэл только и слышала ее причитания:

– Спасаю двух ре́бузов, малого и большого. Ох, нахрюкают беду.

Через минуту, уставившись в оконце, девушка наблюдала за гневной Фендо́рой, пинками подгоняющей Пи́дмена в Гурдоба́новскую обитель. Тот спотыкался, ругался, но все же брел в обнимку с хрюндлем к хижине. Но не прошли они и полпути, как внезапно раздался жуткий вой. А затем еще один, ужаснее прежнего. Сэл, прижавшись к полу, старалась не высовываться из окна, роняя прищуренный взгляд на побережье. Фендо́ра ахнула, оборачиваясь по сторонам, теперь она не подгоняла Пи́дмена, а сама устремилась в укрытие. К слову сказать, капитан с ре́бузом проследовал за ней. Влетев заполошной птицей по крыльцу в дом, рабыня задрожала как лист на ветру, так что руки не могли ухватиться за лестницу. Пи́дмен ввалился за ней под тревожное хрюканье его ручной свиньи.

– Замолчите, – пригрозила ему Фендо́ра. Но бестолковое животное все продолжало хрюкать.

Между тем в темных водах мелькнуло что-то огромное. Сэл увидела голову монстра и содрогнулась. С уверенным перебиранием лап нечто двигалось к берегу, завывая все громче и громче. От этого сердце девушки бешено заколотилось.

– Мамочки, – произнесла она, увидев лицо Фендо́ры, показавшееся из люка.

– Тсс, – прошептала рабыня, приложив перст к губам. Снизу ее подталкивал пьяный капитан в попытках залезть на чердак.

Фендо́ра тысячу раз пожалела о проявленной жалости. Капитан и его свинья явно стремились выдать их убежище.

А Сэл все наблюдала за тварью, разрезающей водный покров. Рывок, еще один, и каратель оказался на суше. Его появление хрюндель обозначил беззаботным визжанием. И девушку обуяла ярость. Капитан, застряв в люке вместе с Фендо́рой, пытался протащить на чердак и свинью, мотая из стороны в сторону пойлом. Рабыня пыталась закрыть обоим рот, но у нее ничего не получалось. И тогда Сэл решила взять все в свои руки. Быстро метнувшись к троице, она выхватила бутыль из капитанских рук. Он возмутился, но уже через секунду бутыль, разбитая вдребезги о его голову, усмирила пьяное недовольство. Тело капитана соскользнуло вниз, свинья отправилась вслед за ним. И, хвала богам, животное больше не визжало.

Рабыня выдохнула, но тревога никуда не отступила. Карабкаясь по полу, они достигли оконца и затаились под подоконником. Взгляды дрожали, как и их тела.

Тьма скрывала большую часть монстра, но показавшиеся в небе Сестринские Луны подсвечивали многое. Монстр походил на огромного льва, покрытого чешуей. Вместо гривы его голова была утыкана иглами, а на лапах громоздились огромные когти. Распрямившись, он превзошел изваяние дума́ста в два раза и без усилий отгрыз его голову. Статуя рухнула в воду, и тварь потеряла к ней интерес. Теперь он вынюхивал следы на песке, что привели его к первой хижине. Ноздри расширились, песок попал внутрь, и монстр чихнул. Беглянки вздрогнули и прижались друг к другу. Было очевидно, что следы на песке принадлежат им. После первой хижины будет вторая, а потом следы приведут его к убежищу на чердаке. Фендо́ра боялась даже об этом помыслить.

Монстр, разинув пасть, зарычал и ломанулся в хижину. В одно мгновение ее стены были разбиты в щепки, а крыша обрушилась на мускулистую плоть. Но каратель не остановил разрушение, он пронесся вихрем из хижины в хижину, и доски затрещали.

«Как же так, – думала Фендо́ра. – Ами́йцы изничтожили са́йклов, обезглавили изумрудного Гива́ла, но побоялись карателя Рэ́хо».

Ответ на ее вопрос пришел позже, когда на берегу южного Ламуту́ появился еще десяток таких же тварей. Она крушили все подряд, и теперь беглянки точно знали, что их обнаружение – это вопрос лишь времени.

– «Уж лучше бы мы спустились в колодец», – подумала Сэл.

Как будто в ответ на ее опасения прибрежные громилы рванули к обители торговца, словно псы, идущие по следам.

Глаза в глаза, как в зеркала, полные страхов, они смотрели и столбенели от безысходности. Страх обнажил слезы и сопли в череде жутких гримас обреченных страдалиц. На всем бегу, напоминающем натиск носорогов, монстры снесли крепкие сваи, и дом обрушился. Беглянки только и успели сцепиться друг с другом, как стены затрещали, сложившись подобно карточному домику. Все рухнуло разом, и в треске ломающихся досок их голоса слились воедино. А после пала темнота…

Глава 4
По воле и вне воли

Посильно ли вам представить боль, заглушающую вой ветра, толпы народа, столпившегося у подножия смотровых башен, слезы матерей, отправляющих сыновей в рабство.

Побережье бухты Тартамэ́ полнилось натиском страдающих голосов. Они срывались в небо, они обволакивали все вокруг, и никуда нельзя было деться. Хранители пристани, седовласые старцы, затыкали уши, спрятавшись на вышках, скулящих в пришлых ветрах. Им казалось, что под ними океан из человеческих тел, под ними сама боль.

Сици́лский зи́рд ждал свои дары и обещал возвращения короны домой. И все приняли эту жертву, все, кроме старейшины Армахи́ла, что наблюдал за всем этим издали. Он, затаившись на ветреных лугах, принадлежащих розовым сибулам, обозревал толпы народных мучеников, тех, кого уже нарекали Пе́стовыми рабами. В их число входили и юные парни Кэра-ба́та[15]. Его парни! Которых отобрал для отправки на Сици́л тупоголовый Цибе́рий.

– Вот вам и новоиспеченный лидер прибрежных школ, – пробухтел старик.

Его мантия изумрудного цвета порядком износилась, подол запачкался придорожной грязью от дождя, пролившегося давеча. Стать, присущая высокородному человеку, улетучилась и померкла. Он частенько вспоминал о своем гардеробе в Бату́ре, покачивая растрепанной головой. Разноцветная одежда была прекрасно пошита и развешана на вешалке. Некоторые из мантий обшивали самоцветами сэ́йланжские умелицы. А сколько было сандалий, начищенных кожаных сапог, бус и перстней. Теперь все это было неуместным, перстни покинули пальцы, когда потребовалось менять их на еду. За все нужно было платить, его честь не позволяла сидеть на шее у старой подруги, и он делал что мог. Иногда растапливая очаг в доме плодотворицы, старик ныл от того, что не может отдаться полету беспечных дум. Ах, как они струились. Хи́лес омывал его тело, расчесывал гребнем волосы, подсаживал в морщинистое э́льту молодильные растения, и всего этого больше не будет. Старческий взгляд узрел еще одно пятно на одеянии и помрачнел. Единственное лекарство от уныния заключалось в смирении. Да, положение Армахи́ла прескверное, но могло быть и хуже. Взгляд поспешно переменил направление и упал на плечи молодого парня у высокой кустистой травы, чьи кудри трепал игривый ветер.

– Са́бис, нас не засекли? – тихонечко спросил он, избегая лишнего шума.

Юный Са́бис, усердно посматривая в подзорную трубу, следил за передвижением Га́рпиновских псов, благо сейчас они были заняты лишь королевой.

– Им не до нас, – обронил юнец. – Королева прощается со своими подданными. Стража должна быть начеку.

– А ри́хт[16] Са́йленский подле нее? – поинтересовался Армахи́л, почесывая перстами зудящую бороду.

– Подле, – ответил Са́бис, оскалившись пришедшим с побережья ветрам.

В этих ветрах, подобно ингредиентам в духах, чувствовались запахи бурлящего окружения. Свежий бриз океанской воды будто впитал в себя вонь птичьего помета. То были тупуи́ны, мануба́сты, си́булы. Одни прорезали небо со свистом тревожной души, другие не могли летать, копошась клювами в плодородной почве. Но когда разношерстная толпа замахала сломанными ветвями дикой кэры, словно призывая духов прошлого, воздух наполнился запахом хвои и мелиссы. Юноша с чутьем вольного зверька умел отделять смрад от благовония, даже если все перемешалось.

Отложив подзорную трубу в сторону, он пригнулся к мешковатой сумке, лежащей в густой траве. Покопавшись в ней, юноша вынул пару листов тонкой бумаги и мешочек с измельченной ди́совой травой. Его ловкие пальцы, рассыпав травку на папиросную бумагу, довольно быстро скрутили две самокрутки, одну из которых он отдал недоумевающему старику.

– Вот наглец, – прищурился Армахи́л. – Ты дал мне обещание, что не будешь курить.

– А вы, – усмехнулся Са́бис, – что прекратите пить. Однако на вашем поясе алеет питейная фляжка.

– Я пил сто тридцать лет, – ухнул старик. – Бросить так быстро никому не под силу.

Паренек, помяв подушечками пальцев самокрутку так нежно, как прелести юных дев, незамедлительно поднес ее ко рту и зажал губами.

– Ну и?.. – глухо спросил он. – Так вы исполните обещанное?

Глаз опешившего старика задергался, а губы поджались, как у ребенка, познавшего обиду.

– Ну хорошо, хорошо, – забрюзжал Армахи́л. – Вот, я выливаю.

Его персты затряслись, когда желтоватое пойло, по запаху медовая брага, запенилось на зернистой почве.

– Хм, – улыбнулся Са́бис. – Курить не буду. Да и как можно закурить, когда под рукой нет огня.

Его улыбка стала издевательски широкой, отчего Армахи́л поперхнулся старческой злобой.

– Ах ты пройдоха! – возмутился старик. – Ты обманул меня. И чему только тебя научил Ми́рдо.

Парень, смахнув прядь черных волос с лица, распрямился на солнышке, что выглянуло из-за туч. Его лучи пали на пядь обнаженной груди, не прикрытую тонкой сорочкой. Полупрозрачные волоски потянулись к свету, молодая кожа засияла подобно начищенному серебру. Увлеченный всем этим старик заалел ланитным жаром, как искушенный священник, но Са́бис сбил с ног все его томление.

– Слава великой кэ́ре, – зевнул он. – Ми́рдо учил меня другим навыкам, не тем, которыми обладают ваши разнеженные ученики, служители книгомора.

– О чем ты? – насупился старик.

– Об умении гадить в цветочные горшки, – пошутил Са́бис. – Вы случаем не вписали этот навык в ваши труды?

– Наглец! – выпалил Армахи́л. – И как я тебя терплю? Заставил хитростью вылить брату, вручил самокрутку, но осознанно забыл прихватить с собой лучину. Горе, а не ученик.

Са́бис, убрав подзорную трубу в сумку, рассыпал на ближнем пустыре крошки хлеба, на которые сбежались розовые сибулы. То было милейшим проявлением юной души. А затем, вернувшись к старику, посмел его поторопить.

– Нам пора, – сказал он. – Время менять повязки вашему гостю. И не дай шестипалый бог, чтобы за нами увязался хвост.

– Э́бус знает, где мое прибежище, – отрезал старик. – Вессанэ́сс запретила ему совать туда нос.

– Надеюсь, он не ослушается ее приказа, – обронил Са́бис, накинув сумку на плечо. – Когда же ваша подруга вступит на Са́лкс? Уже давно пора.

Армахи́л пожал плечами. После отплытия Бирви́нгии в А́скию ее следы затерялись. Хотя по разговорам жителей фермерской общины к Бату́рскому балкону давеча прибилась почтовая сова.

«Наверняка королева скоро сообщит мне свежие новости, – думал старик. – Просто сейчас она вся в заботах».

– Не отставайте, – поторопил его Са́бис.

– Иду, иду, – вздохнул Армахи́л, ковыляя следом за проворным юнцом.

Небо, прогрохотав, озарилось вспышками грозы. Можно было подумать, что тучи зависли лишь над Са́лксом. Сотни красноперых тупуи́нов, вперемешку с десятком белокрылых мануба́стов, кружили над пестреющим побережьем. Кэру́ны разного толка, кучкуясь на притоптанном песке, возносили над головами ветки красного древа. Представители фермерской общины прощались с двумя сотнями своих собратьев, детьми полей и скотских загонов, по-особому, повязывая на их головы белые ленточки.

– Да возвратятся сыны домой! Да ступят они на край своих полей! – слышались голоса.

На сорочках этих мучеников алела красная полоса, именуемая знаком добровольных страдальцев. Чуть дальше от них толпы Исса́ндрила в разноцветных одеждах воспевали храбрость сыновей своего града. Три сотни бравых дев и мужей кланялись шестипалому Богу, водруженному в песок в виде тотема, как и красному древу, скрученному из ветвей. На них не было сорочек, а красные полосы от подбородка до пупка размазались в движении разгоряченных тел.

В стороне, ближе к воде, ревели ученики Кэра-ба́та, уж кто-кто, а они не были добровольцами. Две сотни юношей, закончивших свое обучение в угоду зирда́нскому варвару, не верили в происходящее. Подле них расхаживал новый лидер Кэра-ба́та, Цибе́рий, неуместно ставящий им в пример бывшего раба зи́рда – Армахи́ла, сумевшего выжить и сбежать с огненной земли. Но этот единичный пример нисколько не утешал юнцов, в основном невольники Пе́ста заканчивали свои мучительные дни в оковах рабов.

Недостающие триста душ подоспели с трудовых колоний во главе со своим старостой Ми́рдо. В этот час его кухарки под крылом добродушной Порси́зы, раскинув полевые кухни, готовили кашу из тифи́лового зерна для тех, чей путь продолжался в оковах.

– Побольше масла, мои дорогие, – приговаривала Порсиза. – Во имя пожертвовавших собой.

Прибрежники Ферты Гиз, готовя баржи к погрузке рабов, не подымали глаз. Мэйса запретила своим трудягам и думать о добровольном самопожертвовании. И теперь, когда они искоса поглядывали на юнцов Кэра-ба́та, в их глазах проступал стыд. Ссылаясь на малочисленность своей общины, Гиз, наоборот, просила королеву привлечь под свою длань больше душ. Чего только стоила новость о крушении «Северной Пирэ́ллы», что было надобно вновь отстроить. Теперь в королевской гавани ««О́дир» смотрелся одиноко. Королева отказала мэ́йсе[17] в предоставлении свободных рук и, более того, задела ее самолюбие, сняв с молодого эмпи́ера груз всех обвинений. Ви́львин, к слову сказать, чувствовал себя вполне хорошо, не считая того, что ничего не помнил из приключившегося в шарбу́те[18]. Он изредка посматривал на мэ́йсу Гиз у причала, продвигаясь по пути королевской стати.

От общины до общины Вессанэ́сс чувствовала огромный долг, навалившийся на ее хрупкие плечи. Она упустила корону, а теперь поверженной тенью сострадает добровольцам с красной отметиной на груди. Ее глаза, как никогда, полнились чувством вины. Она помнила ораторский балкон, как толпа разъяренно попрекала неугодную власть и как ри́хт Э́бус чуть не убил старейшину Кэра-ба́та. Впрочем, Га́рпин всячески просил ее остаться в Бату́ре, предостерегая о возможных попытках покушения. Но разве королева могла показать свою трусость: это был непреложный долг – проститься с доблестной тысячью кэру́нов. Хотя смелости во всем этом продвижении по побережью, от общины к общине, увы, не было. Стража буквально следовала за ней по пятам, затыкая неугодные рты. А иногда прилетали и камни. Красный цвет ее платья, расшитого черным бисером, выражал во многом не беспочвенную тревогу. Корона ценой в тысячу рабов, а вдобавок ко всему прочему аскийская сова, принесшая весть о гибели плодотворицы Са́лкса. И если цена выкупа была известна всем, то о почившей Бирви́нгии знали только члены совета. И кого же она могла предложить на замену матери полей? Вопрос оставался открытым, не лишенным опасений.

Когда Вессанэ́сс приметила учеников Цибе́рия, она не смогла сдержать слезы. Конечно же, народ бунтовал против такого варварства, как и сама королева, но Цибе́рий настаивал на своем. В зале Кирвендэ́ла разразилась практически баталия между ним и ри́хтом Фи́тбутским. Ми́рдо всегда полагал, что показатели рождаемости на Са́лксе довольно низкие. Но у Цибе́рия было иное мнение, отличное ото всех.

– Наши школы переполнены, – говорил он. – Дети, конечно же, наше будущее, но из-за попустительства Армахи́ла и в чем-то королевского сводника прирост юных воспитанников увеличился за последние годы втрое. Нянечки негодуют! В кельях нет места, как и в ученических классах! Все это приведет к безграмотности и деградации подрастающего поколения.

Ми́рдо спорил с ним, но у Цибе́рия были доказательства развращенности многих учеников. И большинством голосов было принято решение развязать астроному руки и дать ему возможность составить свой список. В него вошли все те, кто, по мнению старика, вызывал большие сомнения, и если бы Хи́лес находился на Са́лксе, то его имя было бы одним из первых. С поддержкой ри́хта Са́йленского и мэ́йсы Гиз все это стало возможным. Ви́львин почел угодить Ферте, склонившись на ее сторону. Впрочем, она смотрела на него с опаской и выпяченным пренебрежением.

«А если он все вспомнит? – думалось ей. – Что будет тогда?..» Повестку Цибе́рия сменила новость о «Северной Пирэ́лле», и противостояние ри́хта Фи́тбутского низверглось в тот же миг. Гиз, посетовав о гибели своих прибрежников, рассказала о том, какой озадаченной была Бирви́нгия, переступившая шарбу́тский порог. Но на вопрос королевы о причинах скорого отплытия, увы, не дала никаких ответов. Старожилы са́лкских теплиц припомнили о послании плодотворице, врученном мальчишкой а́мисандовых башен. Приметили, что адресатом являлась А́ския, но сути письма никак не знали. Повсюду творилось бог весть что. Ами́йцы и их охота на изумрудного Гива́ла, о которой Вессанэ́сс ничего не знала, апаки́йский клинок, потерянный Кэ́мбисом при побеге, что принадлежал самой королеве, и королевский сводник, позабывший о многих вещах.

Теперь, стоя на песчаном побережье, Вессанэ́сс не успевала вытирать платком слезы. Гул рога возвестил помеченных о готовности занять места в шлюпках, а потом и на самой барже. Матери дрогнули, отцы окаменели, все то, что изводилось эмпи́ером много лет – семейная привязанность, как и любовь к своим детям, – все кануло с пришедшим зовом. Добровольцы с тяжестью в ногах двинулись к причалу…

* * *

– Я мог помыслить о многом, – сказал Би́лту. – Но как все это могло обойти мои уши и глаза.

– Невозможно уследить за всем, – ответила Альфе́нта. – Рэ́хо возвестил о сборе дани, вот на что был направлен твой взор.

Бухта Ру́рх казалась пустынной, за исключением «Чармэ́ллы», убаюканной в темных водах. То была лунная ночь, холодящая крепкие зирда́нские персты. Би́лту всматривался в контуры корабля, опустевшего уже как две ночи назад, подмечая хитрость его саби́та[19], проведшего судно через Терновый венец.

– Не приложу ума, как они обошли подводные скалы, – сказал он. – Но понимаю, почему они выбрали этот путь.

Альфе́нта, коснувшись его плеча, вздохнула.

– Все это ради единственного шанса быть незамеченными Пе́стовым сыном, тобой, – сказала она. – В тот момент, когда твои глаза провожают великую дань.

– Если бы я только мог почувствовать это, – продолжил Би́лту, – этот берег залился бы кровью.

– Не сомневаюсь, – ответила Альфе́нта. – Но за кровью Пе́стовых наемников пролилась бы и твоя кровь.

– Сколько их было? – спросил зи́рданец, переступая с ноги на ногу.

– Два десятка по́рвулов под предводительством воителя Ге́рфа, – ответила Альфе́нта. – Помнишь Цэтру? Мстительную гадину, когда-то претендующую на звание саби́тки, и мою «Га́рпинэю».

Би́лту кивнул.

– Она не пережила это плаванье, – усмехнулась зи́рданка. – В питейном зале Адримэ́ об этом привольно спел голосистый бард. А наутро его нашли обезглавленным в стоках пещеры Би́рст.

– И о чем еще он пел? – спросил Би́лту, потупив взгляд.

– О том, как в лапах Ге́рфа молилась Сависти́н, – словно пропела зи́рданка. – О гатуи́лких кхалкхи́, плетущихся за ним. О голове Гива́ла для Пе́стовых забав. Про то, что правды мало на зи́рдовских устах.

Би́лту столбенел от злости, представляя, как Сависти́н тащат по этому каменному берегу, сквозь лес Кро́бо, как она отчаянно пытается вырваться и произносит его имя.

– Теперь она в Пе́стирии, – продолжила зи́рданка. – И, как говорят пересмешники, является личной рабыней твоего отца. Жаль, что путь туда тебе закрыт, а то бы сам посмотрел.

Жаром ненависти дух воителя вскипел. Если слова могли ранить плоть как лезвие ножа, то это были они. Пальцы прохрустели, разжавшись подобно лапам паука. Через мгновение они уже сжимали шею Альфе́нты, захрипевшую дряхлой старухою. Саби́тка попыталась вырваться, но он был львом, а она всего лишь самоуверенной антилопой.

– Осторожнее в словах! – взъярился зверь. – Я найду чертог своего отца, и он ощутит мой гнев!

Затем, когда зи́рданка оставила попытки спастись, его персты разжались, и она задышала, с жадностью глотая воздух.

– Беги, Би́лту, беги, – сказала она. – Я умоляю тебя, не нужно. Как только Сависти́н откроет рот, над твоей головой вознесут меч.

Склоненная перед ним, любовница содрогалась от смешанных чувств, переполняющих обнаженную грудь.

– Я не боюсь меча! – возгласил он.

– А я боюсь, – сотряслась Альфе́нта. – Мы столько сделали тайком от зи́рда, что нам этого не простят.

– Боишься, тогда беги, – сказал Би́лту. – У тебя есть «Гарпинэ́я», по́рвулы, преданные во всем. Живи себе на Гесса́льских водах.

Зи́рданка рассмеялась.

– До первого шторма или же атаки наемников.

Она коснулась его груди, ощутив биение большого сердца.

– Сердце воина, – произнесли ее уста. – Если решишь сбежать, то я последую за тобой. «Га́рпинэя» станет нашим домом.

Зи́рданец оттолкнул ее, дав понять, что и слышать не хочет о таком. Затем он ушел прочь, протиснувшись меж зубатых скал подножия вулкана Зу́мба, по направлению к паучьему лесу. Альфе́нта смотрела ему вслед, словно уже видела воткнутый в его спину кинжал. В ее глазах отражались любовь и боль вперемешку с предчувствием скорой беды.

Тем временем Пе́стирий сотрясался в угрозах своего зи́рда. От них трепыхался огонь, а многоликие тени танцевали как акробаты на раскаленных углях. Рабы словно мыши прятались за костями монстров, глазницами черепов и огромными зубами, перешептываясь между собой. Они пристально наблюдали за белокурой девой и вооруженным кэру́ном подле нее. Она называла его предателем, а он крепко-накрепко сжимал рукоять кинжала, острием направленным к ее телу. Плоть сотрясалась от буйства Пе́ста, но надменная воля не преклоняла голову.

– Кто помог тебе исполнить задуманное? – воскликнул зи́рд. – Ходят слухи, что это был Би́лту! Отвечай, кэру́нская подстилка!

Его руки наливались кровью, что свинцом оседала в бугристых венах. Зверь вскакивал с трона и вновь садился, касался копьем ее лица, но она была непоколебима.

– Я бросила твоего сына, как собаку, – отвечала Сависти́н. – Уже как месяц миновал. Его заменил другой зирда́нский воин, нарекаемый Ге́рфом.

– Лгунья! – бесновался зи́рд. – Воитель Ге́рф привез тебя ко мне!

Пе́ст махнул копьем прямо у ее носа, воздух просвистел, и под ноги наследницы упала прядь белоснежных волос.

– Вот так всегда, сначала любят, потом предают, – продолжала Сависти́н. – Ге́рф умолял меня, чтобы я не говорила о нем.

Через мгновение скуластое лицо правителя застыло над ее челом. Он выдохнул, и горячий воздух засмердел гнилью.

– По закону Бурукха́н, любой зи́рданец может совокупиться с рабыней, когда ему заблагорассудится, – произнес зи́рд. – Я могу натравить на тебя сотню зирда́нцев. И они будут насиловать твою плоть, пока тело не лишится последнего вздоха.

Наследница побледнела, ее взгляд потупился, а губы сомкнулись, задрожав. Она более ничего не могла сказать варвару, ибо лелеяла надежду, что Би́лту явится в Пе́стирий и убьет нещадного правителя. А когда Пе́ст падет, Сависти́н собственноручно расправится с предателем Ге́рфом и этими жалкими рабами, затаившимися по углам.

– Молчишь, дрянь, – оскалился зи́рд. – Ну молчи, молчи, – он посмотрел с презрением на Фи́фла, что не выпускал рукоять кинжала. – Надень на нее оковы. Теперь место этой рабыни возле моего трона. Когда я вспотею, она будет протирать мое тело, а если мне станет скучно, танцевать на раскаленных углях в чем мать родила.

Быстрым ударом по затылку Фи́фл выбил почву из-под ее ног, и Сависти́н упала в беспросветную темень. Теперь он мог надеть на пленницу оковы, тем самым ознаменовав начало ее рабства.

* * *

Солнце практически село за горизонт, Са́лкс больше не был во власти грохочущих туч, и баржа, проскрежетав, тронулась. Моргу́льские псы, откликнувшиеся на зов кэру́нского рога, толкали ее заданным курсом, туда, где чернел Сици́л. На этот раз Вессанэ́сс пришлось заплатить им двойную цену и полностью опустошить гнезда разгневанных бетисов. Двести пятьдесят яиц в двух повозках ожидали монстров у побережья, там, куда впервые ступила человеческая нога. Аппетиты выросли, и ри́хт Са́йленский сотрясался злобой, прожигающей все на своем пути. Мало того, что они теряли собратьев, так еще и перевозчики запросили так много. Если сбор урожая тифи́лии будет скуден, Исса́ндрил ждет голод, а где есть голод, недалеко до беспорядков, грабежей и убийств. А ведь никто не отменял Ве́зтинскую пыль, губительную для посевов, если ветер переменится, она падет к ним на порог особым гостем. Ко всему прочему, старая па́ттапа исчезла без следа. Она контролировала свою общину и пополняла продовольственные амбары, и Га́рпин негодовал, потому что ее некем было заменить.

В надежде достойно проводить своих собратьев на смотровых башнях разместили по двенадцать девушек, воспитанниц многоуважаемой Аки́вы, объединившей прелестниц в девичий хор. Сестринские сердца дрогнули, и голоса слились в завываниях кэру́нской души. Звуки завладели просторами как струнами сотни арф. Это песнь была о каждом, о сыновьях, матерях и доме с открытыми дверями. Ветер, трепеща знаменами башен, срывался в вой, в его дуновении волосы юных дев струились языками пламени. Девушки протянули руки, и меж пальчиков заалели тонкие платки. На долгий вой пальчики разжались, и платки взмыли ввысь. Словно танцем душ они кружились над водой, провожая храбрецов к рубежам тьмы. Девы не переставали петь, и вскоре их голоса долетели до ближайших островов. Печаль поселилась в каждом сердце. А глаза Э́буса узрели корабль на горизонте Гесса́льских вод.

Приложив к глазу подзорную трубу, он увидел зеленый флаг и силуэт черной птицы на нем.

– Ка́тис, – прошептали уста. – Толстобокая «Депоннэ́́я».

Га́рпин обернулся. С пригорка, на котором он стоял, несложно было различить в толпе свой отряд и бравого Ло́квуда по правую руку от королевы. Пес нес службу, как подобало лучшему воину Са́лкса. Его острый взгляд скользил по толпе, выискивая в тысячах лиц проявления агрессии. Как только он ее находил, отправлял туда приспешника, так сказать, навести мирный порядок. Приспешники бесцеремонно наседали на агрессоров громовыми тенями, а то и обращали неугодных в бегство.

Га́рпин, задрав руку, окликнул Зибе́лия, несомненно, понимая, что такого жеста он не пропустит. Так и случилось. Га́твонг заприметил своего ри́хта и, прочитав по лицу его волю, беспрекословно сопроводил Вессанэ́сс к пустынному пригорку.

Ри́хт Са́йленский не посмел быть выше своей госпожи и тотчас слез с возвышения. Перед ее статью, пусть и омытой слезами, все они смотрелись псами, не больше. Но Га́рпин среди прочих псов обладал породой и способностью вести с королевой диалог.

– На горизонте корабль, – сказал он. – Похоже, ами́йцы желают найти укрытие на наших берегах.

– Я с удовольствием приму Гурдоба́на в Бату́ре, – ответила королева. – Как и его народ. Пусть располагается в Исса́ндри́ле.

Ри́хт склонился над ее ушком, дабы разъяснить Вессанэ́сс возможные последствия ее гостеприимства.

– Моя госпожа, – прошептал он, – каратели будут в ярости от нашей вовлеченности. Как бы не явились на Са́лкс вершить возмездие.

Вессанэ́сс, отстранившись, посмотрела в его глаза, пытаясь найти хоть искру сострадания.

– Не будьте жестоки, Э́бус, – сказала она. – На что нам Священный Союз, если мы вот так вот будем поступать с нашими соседями.

– Я все понимаю, моя госпожа, но ведь это даже не торговец Гурдоба́н, – ответил Э́бус. – Наверняка он приплыл бы на своей «Эки́льдии». Позвольте не пустить их в королевскую гавань.

Вессанэ́сс охватила злость. Она не понимала, как докатилась до того, что даже королевские советчики стали жестокосердными и чуждыми ее идеям. Сначала большинством голосов они отправили воспитанников Кэра-ба́та в рабство, а теперь сам ри́хт Са́йленский просит дозволения прогнать обреченный народ. Королева оглянулась, пытаясь найти лидеров своей власти, но ни Ми́рдо, ни Ви́львина рядом не было. Там, где ступал Га́рпин, отступали прочие.

– Ты предлагаешь мне еще больше пасть в глазах моего народа, – оскалилась она. – Любой ами́ец, вы слышите, – взор пал на каждого пса, – может ступить на этот берег. И найти в стенах моего замка приют.

Га́рпин хотел промолчать, но его так и подрывало окрыситься, выказав госпоже недовольство.

– В прошлом, – произнес он, – когда каратели рушили Исса́ндри́л, даже кэру́нский народ не мог претендовать на защиту в Бату́рских стенах. Припомните вашу мать. Она была мудрой.

– Мудрой? – возмутилась Вессанэ́сс. – Она заставила меня понести от ри́хта Га́рбуса дитя. Уничтожила вашего короля. А потом обезумела в ненависти к хранительнице могильных колонн. Не говорите мне о мудрости матери, я была к ней ближе всех.

Ее взор пал на Ло́квуда, что не смел поднять своих глаз. Его губы, казалось, были изогнуты в улыбке, потешающейся над своим напряженным господином.

– Уважаемый га́твонг Зибе́лий Ло́квуд, – вздохнув, произнесла она, – сопроводите меня в Бату́р сию же секунду. И соизвольте докладывать мне обо всем, что происходит на этом побережье.

– Слушаюсь, моя госпожа, – поклонился Зибе́лий. – Идемте.

Королева, словно роза, обернутая в полотно шипов, удалялась прочь за спиной бравого Ло́квуда. Народ, заприметив это, тоже стал расходиться. Га́рпин же смотрел ей вслед ненавистными глазами, а «Депоннэ́́я» была уже совсем близко.

Как только ами́йцам стало очевидно, что рабская баржа отплывает, с палубы вострубил охотничий рог. Завороженная толпа дрогнула, наблюдая за покачиванием толстобокого судна, сменившего курс. Теперь его целью был отнюдь не Са́лкс, а уплывающая тень баржи, подгоняемая моргу́лами вдаль.

«Что они делают? – недоумевал Га́рпин. – Предельно чокнутый народ».

Из-за спины напряженного ри́хта показался обеспокоенный Ми́рдо. Он явно видел во всем этом какой-то знак. Это читалось в его глазах, озадаченно смотрящих на белеющие паруса. К слову сказать, синяк под его глазом не сошел, как бы Порси́за ни натирала веки лечебными мазями.

– Прикажи моргу́лам остановиться, – сказал он, обращаясь к Га́рпину вынужденно и потому с долей неприязни.

Ри́хт Э́бус не сразу увидел его за спиной, но этот голос управителя колонии было ни с чем не спутать. Настойчивый, с хрипотцой, а порой переходящий в сиплость. Старик впервые надел на себя черный камзол и повязал на голову белую ленточку.

– Что-что? – переспросил Га́рпин. – А, староста колонии волен приказывать.

– Это не шутка, – возмутился Ми́рдо. – Ами́йцы что-то знают и хотят остановить этот абсурд.

Он усердно наминал старческие пальцы, пытаясь согреть кисти рук. Северный ветер прошелся и по его спине. Благо заботливая Порси́за уже несла к ему кожаные перчатки.

– Лучше прикажи своей общине разойтись, – сказал Га́рпин. – А трубить в рог призыва, я тебе говорю, не станет никто.

– Какой благородный, – попрекнул Ми́рдо. – Выстрелишь мне в грудь арбалетной стрелой?

Э́бус ухмыльнулся.

– Если придется, пренепременно, – заявил он старику.

– О великая Кэра! О чем вы? – подоспевшая к мужу Порси́за не верила ушам.

Она укоризненно поглядывала на ри́хта Са́йленского, будто ожидая объяснений. Между тем ее заботливые пальцы натягивали на руки мужа перчатки, как на священное существо.

Га́рпин не ответил ей, более того, его пренебрежение опалило их обоих. Он повернулся к ним спиной и почел оборвать эту беседу.

– Возмутительно! – окликнул его Ми́рдо, но реакции ждать не стал.

Собрав свою общину воедино, он приказал окружить призывный рог и, конечно же, протрубить изо всех сил. Чего только стоили взгляды пышнотелых кухарок, что сжимали в своих руках деревянные половники.

– Протрубить, о-о-о, – кучковались кухарки. – В такие игры мы еще не играли.

Порси́за повела за собой женщин туда, где высилась третья смотровая вышка. Рог находился в руках королевского трубадура, восседающего прямо под ее крышей.

– Мы подымимся наверх, – сказала она, – и заставим увальня в зеленых штанишках подчиниться нашей воле.

Ми́рдо, окружив вышку добытчиками, кузнецами, ныряльщиками, горняками, решил стать стеной от Га́рпиновских псов, пока его женщина брала штурмом прибрежную крепость.

– Стоим и не шелохнемся, – твердил он. – Что бы там ни было.

– Так мы что, устраиваем бунт? – спросил кто-то из его окружения.

– Мы свергаем тупоголовость, – ответил Ми́рдо.

Не прошло и минуты, как упитанные пампушки зашагали по лестнице, ведущей наверх. Казалось, что от их шагов «крепость» не только покорится, но и обрушится в пучину вод. Порси́за, расплываясь в улыбке, шла впереди и уже наблюдала лицо трубадура, озадаченное происходящим.

Этот шум не мог не заметить ри́хт Са́йленский. Таких вольнодумцев он всегда желал истреблять.

– Соседние общины почти разошлись, – сказал он. – А они бунтуют.

Окликнув свой отряд, он повелел сию же секунду разогнать взбунтовавшихся. Ну а для Ми́рдо у него был особый разговор, и не здесь, а в зале Кирвендэ́ла, где совет пренепременно бы решил его участь. Приспешники Га́рпина устремились к смотровой вышке, расталкивая на своем пути остатки кэру́нской толпы. Песок под их ногами заскрипел, но воля была тверда как никогда.

– Спрятать копья! – возгласил один из них. – Они не опасны!

– Не опасны, – возмутился кузнец в Ми́рдовских рядах. – Я самолично ковал вам мечи.

Стражники нахлынули на протестующих волной, но горняки оказались крепкими бугаями. Удар, еще один, и вот уже зубы копьеносцев сплевываются на песок. Натиск, попытки пробиться в ряды, но от хватки кузнеца ломаются кости.

На вышке блеет, словно вьючное животное, трубадур. Он в руках кухарок вспомнил, какими ненавистными бывают женщины. Буквально полчаса назад юные девушки исполняли песнь, а теперь явился другой женский состав и, похоже, не для того, чтобы петь.

– Труби в рог! – приказала ему Порси́за. – Призывай моргу́лов назад!

– Матушки, да как же! – щебетал трубадур.

– Как, как, – усмехнулась Порси́за. – Ртом! А не то вставлю тебе его!

От этих угроз юнец, штаны которого превратились в лоскуты, не выдержал и сиганул с вышки. Хвала шестипалому Богу, он не разбился. Глаза кухарок округлились в недоумении, что же им делать. Ответом послужил золотистый рог, зажатый в руках их госпожи.

– А ну-ка, Ули́тия, – обратилась она к самой пышнотелой поварихи. – Труби! Ради са́лкских сынов, труби!

Повариха, надув щеки, припала к призывному рогу и изо всех сил протрубила.

Зов распугал всех сибулов, зарывшихся в кусты. Даже ракута́ры, стоящие в отдалении, дрогнули.

Га́рпин, махнув рукой, подытожил натиск своих воинов.

– Как волны о скалы. Треклятый глупец.

Баржа, порядком отдалившаяся от берега, покинула бухту Тартамэ́, но, проплыв по инерции еще немного, остановилась. Моргу́лы откликнулись. Это позволило «Депоннэ́е» поравняться с ней, взять ее на абордаж и наконец-таки известить кэру́нский народ о том, что обмена не будет. Сначала страдальцы не верили словам благородного Кибу́ту, сошедшего на палубу. Но он рассказал им о том, что зи́рданец лгал их королеве и не ведает, где корона. Больше всего этой новости обрадовались ученики Кэра-ба́та, заликовавшие сотней голосов.

Га́рпин вслушивался в эти крики и не понимал, что происходит. Его псы окончательно оставили сопротивление Ми́рдо в покое. Похоже, судьба преподнесла в королевские руки особенный сюрприз.

Глава 5
Разговор

Блики закатного солнца, медью павшие на кожу Мари, согревали продрогшее тело, но им было не по силам согреть отстраненную душу. Поникнув в безысходности, она смотрелась как фарфоровая кукла, непричесанная и опустошенно-бледная. На малом балконе, открытом городской суете, теснота спутницей подпирала со всех сторон. По левую сторону громоздился подростковый двухколесный велосипед с обшарпанной красной рамой и кисточками на руле, по правую – десяток горшков, озелененных фиговыми деревцами и фикусами, увы, увядающими от жажды. Похоже, Малькольм, бывая в своей квартире, забывал про них: неудивительно, его жизнь трещала по швам, как плюшевая игрушка в руках сыновей, тянувших ее за лапы каждый в свою сторону. Глубокий вдох, а затем протяжный выдох, и на искусанных губах будто томится теплом надежда, но когда ты пытаешься ухватиться за ее хвост, она растворяется как несуществующий призрак.

Беспокойным глазам открывалась гудящая голосами улица, где люди занимались чем не попадя. Разодетый пижон выгуливал своих собак, нарциссом красуясь в отражении витрин, взрослая полная женщина с газетой в руках разговаривала сама с собой, то и дело подмечая наблюдающий взгляд Мари, за ней промелькнули дети, раскидывая свой смех, подобно крошкам для голубей. Этот смех, внезапно павший в уши, чуть обогрел душу, но так же стремительно покинул давящую пустоту. Машина, еще одна, пронеслись по узкой дорожной полосе, третья остановилась на красный свет, и в ее окнах промелькнула семейная ссора. Все это казалось таким театральным, что Мари не верилось в реальность окружающего мира. В наблюдениях мысли сбивались, но как бы она ни мечтала уйти дальше от смердящей беды, все было без толку. Именно тогда голову посетила самая верная мысль за столько утомительных дней: «Беда тревожит как заноза, но только глубже и больней».

Рука судорожно нащупала в кармане вязаной кофты пачку сигарет и кремневую зажигалку. Возникшая внезапно навязчивая мысль заныла скулящей псиной: «Если я подожгу себя, успеет ли кто-нибудь меня потушить?»

Как пролетевшая рядом птица, мысль покинула голову, и вновь явилась пустота.

Мари подумала, как ей повезло, тайком от Беатрис, протащить на свежий воздух этот маленький клад. Хотя черт со всеми, кто теперь мог что-то запретить.

Подожженная сигарета в трясущейся руке тлела огоньком все той же надежды ослабить тревогу, но навряд ли могла усмирить подступившую ярость взбудораженного сердца. Дым проникал внутрь, словно чей-то бестелесный дух, и, сталкиваясь с болью, поспешно покидал легкие. За стеклянной дверью, ведущей в гостиную, разгорались нешуточные страсти. Два стула посреди комнаты, связанные между собой, никогда еще не были опорой двум пройдохам, павшим под гнетом суровых женщин. Похитители молчали, свора крикливых теток пыталась их разорвать, но мужские руки преградой пресекали задуманное. Кто мог подумать, что Кэтлин бывает такой яростной. Она, прикрыв плечи пятнистым манто, кидалась на братьев Стивенсон разъяренным леопардом, затем уходила прочь из зала в ванную комнату, где, сидя на полу, обхватив коленки плакала Биби. Алеющие синяки под глазами Коула – дело ее рук. Впрочем, от одного из таких ударов она вывихнула палец и сломала пару ногтей.

«Героический поступок, – подумала Мари. – В любой другой ситуации Кэтлин зазвонила бы во все колокола, призывая докторов, маникюрш и косметологов. А теперь переломила себя».

Фру Олсен вместе с Сарой находились на кухне. Двадцать капель валерианы на стакан воды не прояснили их мысли, но чуть замедлили учащенный пульс. Когда рука Лайзы обхватила стакан, просторы кухни наполнили звуки ее перстней. Пальцы тряслись, а невольные пленники постукивали о стекло. Они смотрели друг на друга глазами-блюдцами, ухая и ахая от напористых фраз капитана Малькольма, доносившихся из душной пытальни.

Мари обернулась и увидела спину матери, подпирающую дверь на балкон. Она будто бы боялась пропустить в этот хаос свое неразумное дитя и не замечала сигаретный огонек за полотном стекла.

– Зачем? Скажи, Гарри, зачем? – злился Малькольм. – Я понимаю, Коул – дрянная голова, но ты?!

Ярл рассекал воздух руками, словно что-то рубил, его искривленные губы обнажали бешеный оскал, а глаза сверлили притихшую плоть.

Гарри молчал, потупив взгляд, да и что он мог ответить, когда вокруг были пострадавшие от их рухнувшего обмана. Герр Олсен восседал на диване около стены, скрестив пальцы под подбородком. Его Клер, его девочка была неизвестно где, и под этой маской беспомощности глазам некуда было деться. Они наливались слезами, не веря, что люди могут быть такими жестокими. Совсем по-другому выглядел Гарольд, уплетающий за обе щеки вишневый пудинг. Посматривая на страдальца по правую руку, он мерзко чавкал, ерзая на неудобных пружинах.

Мари, докурив сигарету, вновь обозрела улицу и подметила, что стало уже совсем темно. Закатное солнце ушло за горизонт, и фарфоровая кожа заледенела. Кое-где зажженные фонари осветили череду деревьев, и теней стало намного больше. Они выросли и в ее мыслях. С каждым словом Ярла проступала новая тень, с каждым молчанием горе-братьев возвращалась нервная дрожь. В пытальню снова вернулась Кэтлин со стаканом холодной воды. Ее взгляд, скользнув по кремовой стене к окну, приметил Мари, и она глубоко вздохнула.

«Чем же был этот вздох? – подумала Беатрис, заприметившая внимание напомаженной особы. – Навряд ли это осуждение. Может быть, сострадание?»

Когда заговорил Коул, внимание женщин мгновенно переключилось.

– Ты, лжешь капитан, – сказал он. – Обманываешь их всех. За ту находку, что мы доставили в Буде, ты получил большие деньги, которыми не захотел делиться.

Если бы Сара не положила свою руку на плечо Малькольму, то на щеке Коула заалел бы еще один синяк.

– Тише, тише, сынок, – сказала она. – Деньги – вот их Бог, жажда наживы не превзошла большую глупость.

– Глупость, говорите, – ухмыльнулся Коул. – Из всей команды только Фостер и Дженсен остались довольны оплатой. Предполагаю, что с ними пришлось поделиться изрядным кушем. А после убить и ограбить их дома.

– Замолчи, Коул, – отозвался Гарри. – Все твои домыслы теперь кажутся полным бредом.

Коул шевельнулся и зарычал, и общая веревка, которой они были связаны, врезалась в плечи брата.

– Я знаю, о чем говорю! – разгневанно закричал он. – Где сейчас девушки? Ответь, Малькольм! На морском дне?!

Стук по стеклу возвестил Беатрис о том, что Мари хочет войти. Она, обернувшись, дрогнула и отпрянула от двери. Руки дочери сотрясались проклятой дрожью. Мать подумала, что это от холода, и поспешила открыть ей путь. Но пристальный взгляд квочки, следившей за каждым шагом своего цыпленка, узрел что-то неладное. Помимо дрожи, что-то разгоралось в ее глазах, и с таким огнем лучше было не шутить. Когда путь открылся, Мари, словно река, хлынула в гостиную, охваченная неведомой целью. Она подбежала к Коулу зубатой тенью и заглянула в его глаза. Он еще что-то говорил, но когда их взгляды сошлись, слова угасли. Что увидел в этих глазах глупец, было неясно, может, в них промелькнула боль, а может, смертельная опасность. В одно мгновение в руке обезумевшей Мари мелькнул какой-то предмет, которым она треснула Коула по голове. Окружение вздрогнуло, когда парень завопил, как поросенок. Удар, еще один, и из рассеченной брови хлынула кровь.

– Нет! – вскричала Беатрис, кинувшись к дочери. Но прежде чем она достигла ее, подоспела Кэтлин, выплеснув воду из стакана прямо в лицо не контролирующей себя Мари.

В руках матери дочь остановилась и зарыдала. Она разжала кисть, и на пол упала окровавленная пепельница. Все застыли в созерцании того, что случилось. Коул выл не меньше, чем Мари.

Именно тогда все приняли решение отпустить горе-похитителей восвояси, пока это не закончилось чьей-нибудь смертью. Веревка была развязана, и парни, нисколько не теряясь, рванули прочь из квартиры капитана.

После двухминутной паузы, усевшись в плотный круг прямо на полу гостиной, как вожатые в детских лагерях, они приняли особое решение.

– Все это случилось после того, как на борт «Эбигейл» попал неизвестный хищник, – заключил Малькольм. – Предположу, что последующие события связаны именно с ним, как бы это ни казалось странным и фантастичным. Есть то, что нам неведомо. В связи с этим я предлагаю проследовать по пути находки, в Осло, и, дай Бог, мы получим все ответы.

В этот момент каждый принял свое решение, так они условились. Когда пройдет ночь и настанет утро, решения будут озвучены. А теперь им оставалось только лечь спать в попытках забыться и познать хоть какой-нибудь покой.

* * *

Столовая института морских исследований в Бергене вмещала в себя добротную часть персонала, ученых, практикантов, техников и в этот обеденный час утопала в лучах солнца, проникшего сквозь панорамные окна особым гостем. Стены цвета туманной розы сияли в бликах прозорливых лучей. Иногда это беспокоило ворчливую Марту Гун Хансен, что настоятельно просила директора отдать распоряжение занавесить окна. Он редко прислушивался к просьбам приезжих, но вел себя любезно и деликатно. В итоге по прошествии семи дней солнце все так же прелестно проникало в столовую, как и откровенно несносно ворчала мадам Хансен. В этот час ее не было, а значит, она не могла испортить настроение всем присутствующим.

Тридцать восемь белоснежных столов, расставленных пунктиром, были заполнены разношерстными индивидами, погружающими помещение в какофонию различных бесед.

«Словно дерево, заполненное птицами», – подумала Гретта, разместившись в эпицентре всего этого.

Иосиф пренепременно сидел напротив нее и усердно толок ложкой и без того полужидкое картофельное пюре. Когда его глазки упали на говяжью котлету, примощенную сбоку тарелки, он облизнулся, как кот, заприметивший блюдце со сливками. Неловким движением из его рук выскользнула вилка, упав на кафельный шахматный пол с пронзительным позвякиванием. На секунду гомон прекратился, все посмотрели на Иосифа, вилку на полу, утвердив его никчемность, а после вернулись к беседам.

– Ну вот, – поморщился ихтиолог, – придется идти за чистой.

– А как же правило пяти секунд? – улыбнулась Гретта.

– Ха-ха, – насупился Иосиф. – Микробиологи мне этого не простят. Вон один из них, – он обозначил направление глазами. – Только и ждет того.

Парень отодвинул стул, и скрип ножек по кафелю разлетелся предательским скулящим звуком. Окружение поморщилось и проводило его взглядами до витрин. Пока он шел, каждый в этом помещении мысленно вонзил в его спину нож, но не Гретта. Ей он казался забавным.

Блеск подсвеченных витрин искушал любого. На одной райским наваждением размещались пирожные, под ними компот, разлитый по стаканам. Чуть дальше витрины с подогревом предлагали гостям супы, гарниры, соусы, мясные яства. Женщины на раздаче смотрели на ихтиолога с усмешками, как на ребенка, взявшего пирожок, но потянувшегося еще за одним, и еще, и еще. Путь до предметов сервировки был столь увлекателен, что бежали слюнки. Запахам не было числа, они магическими силами тянули за собой до тех пор, пока глаза ихтиолога не уловили свое отражение в стопке ложек прямо перед собой.

Вернувшись за стол, он подметил что Гретта практически уже отобедала. Миниатюрная деревянная ладья с кусочками обжаренного тунца наполовину опустела, отварной рис больше не походил на малую горку. В ее руках искрился стакан с персиковым пуншем, облюбованным солнечными бликами. Она попивала из него будто бы сомелье вино и думала о чем-то своем.

Вновь повторившийся скрип стула вернул Гретту в реальность, и она улыбнулась.

– Я проявила фотографии, – шепнула Франссон. – К слову сказать, ваша проявочная довольно удобная, но в ней давно не прибирались.

– Мм, – мыкнул Иосиф. – И что, они удались?

– Да, – вдохновенно сказала Гретта. – Но, по большей части, меня интересует найденный осколок. Вот, смотри, я им вчера поранилась.

Протянутая к его лицу рука была ухоженной и манила прикоснуться, но указательный пальчик на подушечке краснел линией пореза. Иосиф поморщился от этого, его глазки забегали в попытке скрыться.

– Фу, дорогуша, – отстранился он. – Я же ем.

– Какой ты нежный, – рассмеялась девушка. – Теперь микробиологи изживут меня со свету, а не тебя, мой друг.

Она сжала пальцы в кулачок, прижав заботливо к груди. Иосиф изучающе посмотрел на нее и озвучил новые мысли, пришедшие в ветреную голову:

– Мне кажется, – сказал он, – что с распущенными волосами тебе будет лучше. А если ты начнешь подкрашивать ресницы и губы, то сразишь пол-института наповал.

– А как же вторая половина? – озадаченно улыбнулась Гретта.

– Вторая, – ответил Иосиф, – состоит из женщин, что так и посматривают на меня. Ты бы видела их лица за твоей спиной.

Гретта, поморщившись, обернулась и обозрела девушек в белых халатах, издевательски похихикивающих над ними, но ни в коем случае не питающих надежды по отношению к ее собеседнику.

– По-моему, они безнадежно скучны, мой дорогой Иосиф, – ответила она. – И не стоят твоего внимания. Но ведь речь не о них. Я говорила об осколке.

– Да, да, – чавкнул ихтиолог, расплывшись в наслаждении от вкусной пищи.

– Я собираюсь отдать его на анализ, – продолжила Гретта. – Но не здесь, а в Осло. Скоро я напишу свой отчет по изученной теме, а потом покину Берген.

Чавканье Иосифа прекратилось, он перестал жевать и взглянул с сожалением на Гретту.

– Но ты недавно приехала, – удивленно сказал он, так что кусок котлеты выпал изо рта.

– Так меня и не планировали надолго задерживать, мой друг, – ответила она. – Только на время отчета, и все. Командировочные дни заканчиваются, и я вынуждена вернуться.

– Лучше бы вместо тебя в Осло вернулась ворчливая Гун Хансен. Наверняка ее ждут пыльная кладовка и старый микроскоп.

Как только Иосиф заговорил о мадам Хансен, раздались звуки из громкоговорителей, развешанных по стенам. Вездесущее око старой мегеры выследило его, и хриплый голос возвестил:

– «Иосиф Хольмберг! Иосиф Хольмберг! Просьба незамедлительно явиться в кабинет директора! Вас ожидают мадам Гун Хансен и Верманд Ли!»

Взгляды окружающих пали на ихтиолога, подобно граду. В их прицеле он посерел и проглотил последний кусочек пищи, томящийся во рту. Недоуменный взгляд пал на Третту, словно в мольбах помочь ему.

– Что им от меня нужно? – встревоженно спросил Иосиф. – Я выполняю свою работу.

Гретта озадаченно смотрела на него. В ее глазах он был маленьким нашкодившим ребенком, ожидающим наказание.

– Бояться нечего, – сказала она. – Но помни про наш уговор, никто не должен знать об осколке.

– Наверняка они отследили это по камерам, – промямлил он.

– Нет, – разуверила его Гретта. – Я специально стояла к ней спиной. Они видели пробирку в твоих руках, и все. На вопрос, что мы поместили туда, ты ответишь четко и ясно: соскоб с чешуи. Я предполагаю, что особь Incognita X 2.0 была чем-то заражена.

– Они мне не поверят, – проскулил ихтиолог.

– Возьми себя в руки, – потребовала Гретта. – Мы не практиканты, чтобы отчитываться о незначительных деталях нашей работы. Хотят все узнать – прочитают отчет. Смелей.

Ей было не занимать храбрости, он же явно оправдывал все те смешки, что отпускались в его сторону. Тешащий себя выдумкой о привлекательности и остроте ума, глубоко в душе он понимал, что ошибается.

Между тем, поникнув в преддверии предстоящей беседы, Иосиф побрел в место, как ему казалось, своей казни, пообещав Гретте взять себя в руки. Что будет там, за дверью директорской, сложно было предположить, но наверняка старая Гун Хансен злобной гусыней накинется на него, однако выбьет ли из него истину, оставалось временной загадкой.

* * *

Раним утром, когда Гарвелен еще покоилась в не отступивших тенях, подобно пернатым, сорвавшимся с гнезда, женщины покинули тридцать второй дом, как и квартиру капитана. Их целью были молитвы в особом месте, нарекаемом собором нового диоцеза[20] Сер-Холугаланна, или попросту собором Буде́. Это место помнило предков, погибших во время войны[21], прочувствовало на себе беспощадность взорвавшихся бомб и крушение центральной части города. И теперь словно зовом из прошлого оно манило их под свою тень, от стен и колокольной башни, омытых утренней росой.

С дуновением ветра просторы Буде́ наполнялись свежестью искрящейся акватории. Проснулись чайки и альбатросы, в заповедниках возгласили орланы-белохвосты, все кланялись новому дню. Еще не отступивший туман вуалью покрывал низины и тропы, оседая росой на сочных травах. Но ветер, пришедший поспешно, прогонял его прочь, вступая во власть свободной души.

Лайза, Кэтлин, Сара, Мари и Беатрис никогда еще не двигались так сплоченно. Все это началось не так давно с излова похитителей, а нынче обрело единение сестринских душ. Конечно же, не все обиды можно было потушить, но разве не в прощении обретаешь желанный покой. До покоя, конечно же, было далеко, любимые так и не объявились, их следы затерялись, но разве настоящая мать может успокоиться, пока еще теплится хоть малая надежда. Для нее ребенок – это святое, и где, как не в святом месте просить о милосердии вездесущего ока.

Куртки и плащи спасали их от утреннего холода, головы Лайзы, Сары и Беатрис покрывали легкие косынки. Мари была в красном берете, а Кэтлин в капюшоне фиолетовой накидки по пояс. В каждом взгляде, отстраненном и глубоком, читалась своя молитва. Они шли по направлению к собору, готовясь просить высшие силы о великодушии, уповая на веру, что за все это время колебалась в их сердцах подобно маятнику.

Тень от железобетонной колокольни разделила надвое путь за милостью. На первой половине покоились сонные улицы, еще не пробудившиеся от безмятежной ночи, на другой зеленел сквер со скамейками и находилось место, куда они шли. Порывистый ветер сорвался птицей ввысь, и язык колокола покачнулся. Он ударил легонько по устью, и звук, неокрепший и еле слышный, пал благодатью в уши пришлых гостей. Кто-кто, а матери увидели в этом знак, еще одну нерушимую надежду. Шпиль башенной колокольни, стоящей отдельно от собора, представлялся антенной, ловящей сигналы канцелярии небес. Вся ее конструкция, создающая иллюзию легкости и воздушности постройки, воспевала неоготический стиль. Многие из них видели собор лишь на картинках, а теперь он был прямо перед глазами.

Когда они дошли до восточной стены, их взоры устремились к отблескам двенадцатиметрового витражного окна, переливающегося в этот час цветами радуги. Вот здесь, сидя на скамейках, в тишине, но отнюдь не в покое, они и начали молиться.

«Бог точно был в этих местах, он и есть, и будет, – думалось каждой. – И если он слышит сердца матерей, то пусть же возвратит пропавших без вести домой».

Взгляды, устремленные в небо, в стены, полнились искренностью и почитаемой верой. Еще один луч, искаженный витражом, – это рука Господа, птица, слетевшая с башни под ноги, – вестник благополучия, ветер, ударивший в колокол, – великий глас божий.

Именно тогда решение отправиться в Осло, по следам передвижения монстра, обросло первостепенной важностью.

– Мы поедем туда! – решили они. – Мы вернем близких!

При этих словах вновь отсалютовал колокол. А потом, какие бы обиды ни таились внутри каждой, они скрестили руки и разразились слезами снизошедшего счастья. Смех сквозь слезы, мотание головами и мысли, четкие и проникновенные – все было исполнено чистейшей душевностью. Милейшим образом они стали сестрами, дав клятву Богу, что не отступят никогда. И неважно кто кем был, у кого сколько было достатка, здесь, перед домом Бога, каждая была равна своей сестре.

Ну а после возвращение на Гарвелен, к дому под номером тридцать два, должным образом возвестило обеспокоенных мужчин о скорых намереньях.

Такими нервными они никогда их не видели. Даже Гарольд больше не думал о еде. Трулс так вообще не находил себе места. Биби с Малькольмом суетились на кухне, собирая в дорожную сумку остатки вчерашней еды. Но когда женщины вошли в дверь, оставленную ими специально не запертой на замок, суета поутихла. На пороге коридора, словно на пути к чему-то новому, женщины смотрелись посвежевшими и героически забавными. Озадаченные мужья прильнули к ним, Малькольм пришел на характерные звуки женских голосов. А Биби, сорвавшись пташкой и выскочив в коридор, крепко-накрепко обняла Кэтлин.

– В Осло! Мы едем в Осло! – сообщила Мари, посмотрев на капитана взглядом утреннего солнца.

– Я и не сомневался, – ответил он. – Но где вы были?

Мари, обозрев всю честную компанию вокруг себя, сняла красный берет и, улыбнувшись, нежно ответила:

– Мы были на встрече с Богом. Хранителем заплутавших Душ.

Глава 6
Племя серых мотыльков

Они называли себя серыми мотыльками – потерянным народом бесчисленных подземелий и почитателями кокона Ю́ши – пещерной шестнадцатифутовой бабочки, покоящейся сном более пятиста лет. Но для Клер обитатели этих мест представлялись полусумасшедшими, теми, кто растерял разум по дороге от света к тьме. К такому умозаключению, не лишенному доли правды, ее подталкивали их омерзительные повадки. На каждом шагу эти безумцы вылизывали кисти своих рук, все время похихикивали, закатывали глаза и шатающейся походкой брели словно лунатики вдоль каменистых троп. Благо агрессии с их стороны девушка не видела, но порой ее так и подначивало треснуть одному из таких по лбу.

За всем этим сумасшествием, первобытным и порою приторным, следила не только Клер, но и верховная Гэ́ста – женщина, приведшая путников в подземелье дорогой от купола к пещере на отвесной скале. Тогда она выглядела такой же странной, как и ее подручные: бледное вытянутое лицо, лишенное носа, бровей и век, а вдобавок округлые глаза розоватого цвета, но теперь мудрость правящей души не подвергалась сомнению. В черном балахоне, накинутом на голову капюшоном, существовало немолодое, но подтянутое тело с округлой грудью и широкими бедрами, переходящими в длинные жилистые ноги. Эти босые ноги, огрубевшие и окостенелые, протоптали множество бесконечных троп, а сейчас со всей твердостью опоры взошли на обширный базамент[22]. Тряхнув костяными браслетами на тощей руке из пожелтевших черепков, Гэ́ста подняла руку ввысь, и повсюду в каменных чашах сводчатой пещеры воспылал огонь. То было дело рук хилой сотни серых мотылей, служащих ее воле, протянувших к барельефным чашам горящие факелы. Клер, заглянув в одну из них, приметила вещество, напоминающее тягучую древесную смолу, и ощутила запах серы.

Лучезарный пельтуа́н, зависнув над ее спиной, запульсировал потоками бегущего голубого света. Толпы сумасшедших, окруживших базамент, улыбались во все рты. Облачение многих было довольно простым и сводилось к шкурам животных, опоясывающим бедра и грудь, другие, в меньшем количестве, носили серые мантии с головы до ног и наверняка принадлежали к особенной привилегированной группе мотыльков. Третьи не прикрывались ничем. Их тела были измазаны толстым слоем грязи, высохшей и потрескавшейся, на которой пестрели узорные завитки, нанесенные густой белой краской. Клер живо представила себя измазанной такой грязью и поморщилась. Сейчас на ней было надето грубое холщовое платье черного цвета, а ноги, о чудо, обмотаны тряпичными полосками ткани, скрывающими незалеченные раны. И это, скажет вам любой, намного лучше того отрепья, в котором она попала сюда.

Пространство вокруг заполнилось беззвучной радостью и предвкушением чего-то необычного, но не для Клер. Она, нервно переступая с ноги на ногу, вырисовывала картину, при которой груды камней, наросших сталактитами по всему каменному брюху, обрушатся на головы убогого народца, вот тогда-то они и поймут, что улыбаться было нечему.

К завываниям Гэ́сты добавились призывы ее подданных коснуться с виду огромного овального камня по центру базамента, называемого повсеместно Ю́ши. Тогда краснощекая пампушка не знала, что это такое, да и вообще многим бесполезным вещам в этом подземелье преувеличенно придавали особый смысл. Но ее заинтересованность проступила в тот момент, когда из камня, ко всеобщему изумлению, раздались глубокие звуки, походившие на пение китов. Никто бы не поверил ей в Рейне, но это был не камень, а гигантский белоснежный кокон, а в нем куколка, ждущая часа, чтобы прорвать шелковый покров. Когда огонь воспылал ярче, взор Клер упал на паутинчатые нити на длани остроконечных камней. Звуки возникали и стихали, а сквозь шелковую преграду просачивалось пятно желтого-красного света. Свет пульсировал и, разливаясь, дрейфовал по оболочке, и это очень нравилось Э́нжу. Любопытство приманило призрачного ската совсем близко, так что Гэ́ста задрала голову в созерцании милейшей души. Ее глаза заслезились от света, отчего костлявая кисть руки, взмывшая преградой перед лицом, нависла желанной тенью.

– Артоке́с, – выдавила правительница, натянув на лицо тканное полотно капюшона.

По ощущениям Клер, это слово означало ругательство или что-то подобное. Сначала девушка хотела окликнуть малыша, но, приметив всеобщее недовольство, озадаченно проступающее в искривленных ртах и острых взорах, передумала. Эти гримасы приятно разлились по телу долгожданным наслаждением и заставили ее возликовать тому, но где-то в глубине души внутренний голос твердил ей, что лучше бы их не злить.

Э́нж обогрел оболочку кокона теплом брюшка, и Ю́ша откликнулась ему. Милейшее зрелище предстало сторонним глазам, сменившим обеспокоенность на восторженность.

– Ух! Ух! – послышалось повсюду, так что пещера содрогнулась в тысячах голосов.

Клер даже забеспокоилась из-за этого. Она вроде бы и желала проучить чудаковатый народец, но все это было не взаправду.

– Тише! Тише! – воскликнула она, заведя руки над грудью. – Пещера может обрушиться!

Но вряд ли кто-то мог понять ее чужестранные слова.

Гэ́ста повернулась к обеспокоенной толстушке, и окружение смолкло. Вид у нее был прескверный: явно лысая голова, покрытая капюшоном, бледная кожа и, о милосердный создатель, полное отсутствие носа. Те щели, которыми она вдыхала застоявшийся воздух, уродливо сидели на ее лице неровными лунками, а покосившиеся бесформенные губы искали нужные слова. Зачем искали, было непонятно, Клер ничего не понимала.

«С каким же монстром ты повстречалась?» – думала девушка, признавая во всем происходящем свою неуместность.

Но если обозреть всех вокруг, а тут были мужчины, женщины и дети, старухи и старцы, то их чудаковатая внешность была немногим лучше. Они стопроцентно не имели никакой принадлежности к людям. И смотрели на иноземку то настороженно, а то потешаясь над собой и всем вокруг.

Сделав пару шагов по направлению к притихшей Клер, Гэ́ста наконец-таки нашла нужные слова, адресованные своим подданным.

– Япу́лу назиду́, – сказала она.

И тут уж Клер не сдержалась и разразилась неистовым смехом.

– Япу́лу назиду́! – закатилась она. – Теперь-то все стало понятно.

Ее недолгий срыв утих с гулом рога, раздавшегося в отдалении скальных расщелин. Вот это ей было понятно. Хоть одно из тысячи. Так окликают правительницу большеротые Ме́рты, трубачи, зовущие добрую сотню привилегированных Ха́рси – лиц в серых мантиях – на скорую трапезу в особом месте. В прошлый раз Клер довелось вдоволь там объесться. Она, еще раз улыбнувшись, чуть облизнулась от подоспевшего чувства голода и, оглядываясь по сторонам, выпалила очередную глупость:

– Пора плотненько поесть.

Никто не оценил ее настроя. Этого и не нужно было. Спустившись поспешно по каменным ступеням вниз, она дошла до русла подземной реки, на берегу которой было привязано около десятка коренастых лодок. А еще через мгновение уже сидела в одной из них, выжидая, когда ей составит компанию уродливая Гэ́ста. Все искоса поглядывали на нее сверху вниз и, о божья благодать, без дурацких улыбок на лице.

– Ну что вы?! – удивленно спросила она. – Я опять поспешила?! – небрежная улыбка прозвучала в ее вопросе. – Это все моя беременность, – помрачнела она. – Я, черт возьми, клоун.

Э́нж, задорно пропищав, подлетел к своей спутнице и закружил вокруг нее. Он не участвовал в трапезе, но всегда подмечал, какой доброй становилась Клер после сытного обеда. Тогда-то она и обнимает его, и задает ему вопросы, и слушает мелодичные звуки маленькой души.

После недолгого ожидания Ха́рси соизволили занять места в лодках, и Клер почувствовала облегчение. Теперь она не была потехой для многочисленных взоров, но слиться с окружением ей было все же не по силам.

В каждой лодке разместилось по десять мотыльков, двое из которых, одетых в меховые шкуры, были гребцами. В отличие от Ха́рси, они стояли, ожидая непреложного слова великой Гэ́сты, хотя ее величие и разумность, как и все здесь, прибывали под тенью сомнения. Пещерная мать что-то пролепетала, и гребцы зашевелились. Усилием их рук лодки тронулись, и народец, загалдев на высоте поросших тьмой ступеней, стал разбредаться во все стороны. Тени так и мелькали на пещерных стенах, огонь играл с ними, а Ю́ша все продолжала петь. Клер подметила, что пельтуа́н подвывает этим звукам, но это было до тех пор, пока излучина реки не скрылась в зеве огромной пещеры. Спикировав во тьму, Э́нж осветил каменную глотку, и зубастые стены заискрились блеском доломитовых кристаллов. Восхищение девушки было не передать, в ее глазах, обозревающих драгоценный свод, будто искрились мириады звезд. Но Ха́рси вели себя сдержанно и без выражения чрезмерных эмоций. А гребцы, перебирая веслами по воде, хихикали задорными детьми, лишенными любых опасений.

Через полверсты тоннель перешел в огромное обжитое пространство, наверняка древней реликтовой системы, называемого в этих краях Гизмио́ном – подземным городом серых мотыльков. Первым туда сорвался Э́нж столпом голубых искр, отлетевших от крыльев. Затем, одна за одной, на свет горящих костров выплыли лодки, и глаза Клер заскользили от берега к берегу. Она все не могла привыкнуть к тому, что казалось творением Бога. И даже дней через десять пребывания здесь, хотя сложно было сказать, сколько времени прошло, восхищение не покидало ее душу.

Десятки каменных домиков, разбросанных по сторонам реки, поросли щетиной кристаллических иголок, мерцающих от любой лучины света. Огороженные жердями дворики вокруг них принадлежали в этот час пещерным детям, голосистым созданиям этих мест. Взрослые, одетые в шкуры животных, разжигали костры на пустырях, кто-то нанизывал на вертел пойманную в сети трехфутовую гусеницу, другие с завистью наблюдали за этим, но Клер лишь морщилась, завидев конвульсии существа, обреченного стать чьим-то ужином. Вдоль домиков произрастали гигантские корни деревьев, змеями заплетающими все вокруг. Они проникли в эту полость наверняка тысячу лет назад сквозь пещерный свод. Как иначе, ведь жизнь ищет воду, а здесь она в избытке. На корнях гроздями произрастали масляные шары, сияющие не хуже огня желтым светом. Малые постройки переходили в сотни других твердынь повыше и покрепче. Клер не была начитанной, как ей хотелось бы, но даже она без труда припомнила историю, а в частности меровингскую архитектуру, свойственную здесь всему. Дальше скопа сооружений, подсвеченных огнями, простирался многоярусный арочный акведук. Именно под ним пролегало русло подземной реки. Этот массивный мост, раскинутый над пропастью, был единственной переправой на территорию высокородных Ха́рси, где высились небольшая крепость и десяток амбаров в ее окружении. Клер припомнила каньон под куполом, статуи, потоки энергии, постройки из белого камня, тот город разительно отличался от этого, словно все, что было здесь, относилось к прошлому, далекому и непостижимому.

«Все это так невероятно», – думала она, посматривая то на Э́нжа, парящего над водой, то на презабавный народец пещерного города.

Лодки причалили к пристани, и Клер завопила от радости. Ее взгляд упал на двухмачтовое судно, освещенное факельным огнем в руках встречающих береговых громил.

– Красавец, – восхитилась она, завидев изваяние дракона, мостящегося на носу корабля гальюнной фигурой. – На нем мы и уплывем, мой дорогой Э́нж.

Пельтуа́н, воспарив, пролетел вдоль палубы, затянутой повсюду паутиной, огибая штурвал, мачты, натянутые канаты и бочки неведомо с чем.

Громилы, привязав лодки к пристани, помогли своим господам покинуть тесные деревянные вместилища. Стоило отметить, что движения Ха́рси были легкими и плавными, не то, что у их подданных. Они сошли на берег и взошли на череду каменных ступеней, простирающихся по склону вверх. Клер никто не подал руки, и она, неосторожно сойдя с лодки, промочила ноги.

– Фу ты! – выругалась девушка, но этого никто и не заметил.

Все время, проведенное здесь, она пыталась понять, как же ей выбраться с территории тьмы. Но какие можно было получить ответы от существ, не понимающих причины человеческих мучений. Они не возлагали никаких надежд на иноземку, и им были безразличны постоянные девичьи мыканья. А сегодня, увидев корабль, она возликовала. Вот он, шанс покинуть темный материк по реке, петляющей в бесчисленных пещерах.

– Реки впадают в моря и океаны, Э́нж, – твердила она. И радость переполняла ее грудь.

В памяти плеском волн простирались безграничные темные воды океана. Так Э́нж попал в этот мир. Но ведь он пришел откуда-то?

Благодатные мысли приструнили приступы боли в районе живота, и Клер сгорбилась.

– Ай, – проскулила она. Э́нж прильнул к ее телу.

Обернувшись в сторону возникших звуков, Гэ́ста остановила восхождение. И вот тогда-то и началось самое интересное. Вся невнимательность к ее мукам тотчас улетучилась. Великая мать приложила свои ладони к животу Клер и почувствовала еле ощутимые толчки.

– Белифа́с! – возгласила она. И Ха́рси, изумленные ее открытием, одухотворенно переглянулись.

– Белифа́с, – повторили они это странное слово. И окружили Клер как квочки неразумного цыпленка.

Через минуту громила, что побольше, усадив девушку на мускулистые плечи, стал ее личным извозчиком и слугой, о чем по дороге пыталась сказать Гэ́ста, плюясь от непонимания и пропасти между ними.

– Хабуту из кью ту, – говорила она и снова плевалась, а ребенок все продолжал толкаться в животе.

Ступень за ступенью они восходили все выше и выше, пока на вершине не забелели останки какой-то умершей твари в виде гигантского черепа, а за ним показался широкий мост, стражником стоящий над стофутовой пропастью.

– «Переправа Ха́рси», – подумала Клер.

За переправой десятком четырехскатных крыш мостились амбары и скотные загоны. Их охраняли самые крепкие из числа чудаковатых, коих было около сотни. Они им и слуги, и воины, и, если надо, средство передвижения.

Постройки сменял ров эскарповой стены, за которой в огнях разожженных факелов мерцала белая толстостенная крепость.

Когда Клер впервые попала туда, она завороженно изучала все вокруг. Статуи, коридоры, казематы, катакомбы, бесчисленные залы, и, конечно же, изумрудный трон, сделанный из гладкой чешуи бог весть кого. Теперь все казалось ей пустынным и холодным. Трон всегда пустовал, и потому паутина плотным ковром заплела его изгибы. Вот кто был истинным хозяином этого чертога – это пауки, маленькие и побольше. А Ха́рси явно пребывали здесь гостями, укрываясь от натиска темных дицефалов. Это было равно тому, если бы Клер поселилась в музее древностей, провозгласив себя хозяйкой, но, по сути, живущей на руинах.

– «Как давно они скрываются здесь? – думала она. – И что же будет дальше, если тьма накроет эти места полчищем беспощадных убийц?»

Амбары и загоны для скота остались позади, цепи звякнули, и ворота опустились, соединив мостком стороны каменистого рва. Ха́рси проследовали внутрь, теперь полутьма сменилась большей освещенностью белых залов.

– Вот и трубачи, – прошептала Клер, приметив парочку большеротых Ме́ртов возле череды колон, подпирающих четырехсводчатый потолок.

За колоннами из зала в зал тянулась арочная анфилада, как иллюзия бесконечности. Повсюду на факелах, водруженных в ниши, полыхал огонь, и свет, становясь то ярче, то тускней, играл с бесчисленным множеством танцующих теней. А какие тени громоздились от великих статуй, просто загляденье. По большей части многие из них были без голов, а те, что все же сохранились, казались чудовищами из греческих мифов. В одном из залов Клер наткнулась на алтарницу в виде плиты с креплениями для рук и ног. И пусть все это поросло паутиной, ей все же не хотелось думать, что здесь проливалась чья-то кровь. Только один взгляд на громил в услужении Ха́рси заставлял ее поджилки трястись. Благо их лежбища находились в нишах валганговой стены[23] снаружи. Но, черт возьми, теперь один из них нес Клер прямиком в отведенные ей покои. Она, держась за его шею, чувствовала пульсирующую по венам кровь, а уж бугристые мускулы огромных ручищ, наверняка сломавшие не одну сотню врагов, и без того омрачали беспокойный взгляд.

Пройдя тропой извилистых коридоров, они наконец-та-ки увидели впереди заалевшую дверь в ее покои, и она притормозила бугая.

– Стой, стой, – попросила она и взмахом тяжелой руки повелела ему опустить ее на ноги.

Громила не понял иноземных слов, но догадался о желании девушки по незатейливому жесту. Он опустился на колени, и Клер покинула бугристую шею. Ее ноги порядком затекли, и кровь, поступая в онемевшие части тела, словно иголками заколола в зудящие пятки. Пампушка распрямилась, ухая от тяжести в районе груди. Ее рука соскользнула от горла вниз и с особой нежностью погладила беспокойный живот.

– Что смотришь? – вырвалось грубо с девичьих губ. – Беременные бывают очень жестокими, – она закатила глаза. – Вот моя мать, святая женщина, когда ходила мной, при любом недовольстве выдергивала из головы отца пучок волос, а когда я появилась на свет, он уже был лысым. – Ее улыбка стала заразительной и передалась недоумевающему громиле.

Пельтуа́н, подоспевший из колонной залы, обогнув извилистый коридор, внезапно уперся носом в спину верзилы, и она вздохнула с облегчением.

– «Спаситель», – подумала Клер, погладив его спинку.

Он замурчал, переворачиваясь в воздухе игривым котенком.

– Ну что же, – сказала Клер, посмотрев на великана, – ты можешь быть свободен, но прежде чем ты уйдешь, принеси мне еды.

Движением ладони у рта она показала ему, что хочет есть, и великан все понял.

Он встал с колен и распрямился, так что его тень накрыла их обоих. Она забегала глазками, как мышка, ищущая угол, и, прильнув поспешно к двери, распахнула ее. Великан только и слышал опасливые ахи да охи за дверью обширных покоев. И только когда его шаги утихли за поворотом, можно было с облегчением выдохнуть.

Вам приходилось когда-нибудь видеть средневековые покои рыцарей или же лордов? Каменный пол, стены обиты деревом и полнятся запахом плесени. По центру комнаты деревянная кровать без всяких там балдахинов и резных спинок. Под кроватью, чуть выступая, постелен грубый красный ковер. Но главное, что радовало Клер, – здесь был камин, огромный, покрытый сажей и гудящий потоком ветреной тяги. Она, присев на табурет рядом с ним, представила, как в топке разгорается огонь, как языки пламени испускают свое тепло, и ей стало намного легче.

Э́нж хитрым лисом облюбовал меховое покрывало деревянного ложа и запищал усталым путником.

– Спи, спи, – улыбнулась она. – Еще чуть-чуть, и я тоже лягу.

Глава 7
Извольте дать нам объясненье

«Извольте дать нам объяснение, как вы нарушили закон», – таким предложением начиналось письмо са́лкской королевы властителю урпи́йской крови. Словами пытливыми и прямолинейными оно выражало непоколебимую волю наследницы власти вывести гада на чистую воду. И наконец-таки объяснить, каким образом девушка, носящая на голове королевскую регалию, находилась на Сэ́йланже более десяти лун. Разъяснения в виде «я ни о чем не знал» Вессанэ́сс отвергала. Все корабли, когда-либо причалившие к бухте Обреченных, вносились в списки прибытия и приносились белому Фа́лксу вместе с поклоном прибрежных гонцов. И потому ответ белокожего правителя должен быть, по меньшей мере, логичным.

Написанное на кожистом пергаменте письмо было скручено в тугой свиток, запечатанный восковой гербовой печатью. Она в окостенелом пятне красного воска обозначила адресату высший приоритет и повеление немедленного ответа по закону Священного Союза. Вот тут-то можно было и понять, кто действительно соблюдает непреложные правила. А́мис, доставивший его до а́мисандовых башен, был королевским, о том свидетельствовали его когтистые лапки, покрытые золотой краской.

В Герби́туме воцарилась тишина, когда правитель по́фовой горы А́рси распечатывал королевский свиток. Лишь только проснувшийся вулкан Корку что-то бухтел на своем, притягивая к огненному жерлу покрывало грозовых туч. Надломленная печать ослабила натяжение пергамента, и он, прохрустев, развернулся в дрогнувших руках. На минуту показалось, что пышущая воля Вессанэ́сс, не уместившись в словах, рвется духом прочь, но это был всего лишь свиток. Хотя, что там говорить, вес его нешуточно перевалил за горсть пятидесяти изумрудных пет, и это только в физическом смысле. Что же касалось иного смысла, всем понятного, то эта штука весила куда больше. Он смотрел на него глазами разгорающихся опасений, и все в его окружении знали этот взгляд.

Ноги подкосились, белокожий правитель облокотился на свой драгоценный трон. Сотни кристаллов, водруженных в плетение металла и костяных вставок, отразили его бледное лицо, а он скривил поджатые губы.

– Я не могу это читать, – сказал Фа́лкс, окинув поспешным взглядом одного из своих личных гонцов, мальчика Ти́за. – Прочтешь ты.

Лысый мальчонка, стоящий в отдалении у резных колонн, сию же секунду припал к господским ногам и дрожащими пальцами обхватил свиток. Он что-то промяукал и развернул его.

Слепящее солнце, прорвавшись через пористую оболочку Герби́тума, одиночными лучиками осветило бело-желтый зал, и дворцовые орбу́ты поморщились. Их серебристые мантии, расшитые драгоценными камнями, сверкнули, отчего просторный зал порос бликами. Числом в сто двадцать пять мужчин, помпезно кучкующихся по правую и левую стороны от трона, они смотрелись разряженными павлинами, ожидающими занятных слов из письма. И малец не заставил себя долго ждать. Он вздохнул и опустил глазки на полотно выведенных букв.

– «Извольте дать нам объяснение, как вы нарушили закон», – пронзительно сорвалось с его губ.

Правитель присел на трон, подперев рукою поникшее чело. Его золотые перстни с белоснежными камнями почернели, и если бы кожа альбиноса могла менять цвет, то она бы стала такого же оттенка.

– Читай, читай, – повелел он мальцу.

И тот продолжил:

– «До меня дошли сведения, что теперь не подвергаются сомнению, что давеча, – гонец помрачнел, – ваш поданный урпи́йской крови из класса орбу́тов, именуемый Ба́ргом Сизым, приютил отступницу короны – Сависти́н».

Слушатели замешкались, переглядываясь друг с другом опасливыми глазами. Островные соседи и так были недовольны рабским положением женщин урпи́йских вассалов, а теперь нарушение священного закона могло вознести над ними справедливый карательный меч. Сэ́йланж затаился на краю бездны, а еще этот вулкан Корку проснулся как беспокойное дитя. Не ровен час, и он спалит все здесь. А если спалит, то на чьих берегах просить помощи, когда Са́лкс возвышался над всеми много лет?

– «Не вы ли поклялись мне покоем ваших огненных богов, что предательнице не будет приюта на ваших землях? – возгласил юнец. – А что более меня обижает, это ваше жестокосердие по отношению к кэру́нам. Вы знали, насколько важна для народа корона Са́лкса! Разве стоны не упокоившихся пельтуа́нов не долетали до чертога на по́фовой горе?! Какими доводами обрастет ваша речь? Лишившись Священного Союза, урпи́йцы станут изгоями на архипелаге. Торговые отношения прекратятся, а зи́рд Пе́ст, прознав об этом, выдвинет на ваши земли войско. В этой битве у вас не будет друзей и защитников. Не будет».

На этом королевское слово прервалось. Фа́лкс закричал как взбешенный зверь на весь зал.

– Мерзкая дрянь ваша королева! – он подскочил с трона и сошел к опешившим орбу́там. – Никто не лишит меня права состоять в Священном Союзе! Кэру́нские выродки тем более!

Его взгляд упал на По́рзула, хмуро стоящего возле королевских усладительниц. Рабыни, покраснев, тотчас разбежались по углам, словно мыши, боясь попасть под горячую руку.

– Восставшая Ги́рда, что вы с ней сделали? – спросил правитель, упруго вышагивая по направлению к воеводе.

И пусть тиран был оскорблен и сотрясался точь-в-точь как студень на королевском столе, По́рзул его нисколько не боялся. Великая тень, скользнувшая к служивым ногам, обрастала могильным холодом. Тот пригубил бутыль с вином и, вытерев перстами уста, ответил:

– То, что вы мне приказали. Надел на кол ее тело. А кол водрузил на высоком склоне грифового отрога, так, чтобы видели все.

Голова Фа́лкса задергалась радостью, такой, что по губам потекли слюни.

– Правильно, мой верный По́рзул, – ответил правитель.

Он обозрел своих подданных пронзительным взглядом, пройдясь по их нарядам и драгоценным украшениям.

– Все, чем вы владеете, – воскликнул он, – это дары моей власти! Мы почитаем устои нашего мира! А в нашем мире урпи́йцы не пресмыкаются перед рабами, и тем более иноземцами, сыплющими мнимыми угрозами! Они не свергнут мою власть! А значит, и вы будете моими орбу́тами!

Подойдя вплотную к дряхлому королевскому лекарю, Фа́лкс клацнул зубами. Старого пройдоху окружали словно малые котята сыновья, что попрятались в толпе при виде белокожего тирана.

– Сколько больных на Сэ́йланже? – поинтересовался Фа́лкс, задумав что-то неладное.

Лекарь пожал плечами.

– О великие огненные боги, мой благородный правитель, – хрипло пробухтел он. – Кто знает такое?

Не удовлетворенный точностью ответа, Фа́лкс возвел над его лицом длань и хотел пройтись по морщинистым щекам, но проступивший страх лекаря усмирил необъятный пыл, заставив руку упасть.

– Лично ты составишь списки всех больных и немощных, – потребовал он. – Даю два дня на это, – затем правитель обернулся к По́рзулу. – А ты, мой воитель, прикончишь их всех.

По лицам подданных прошелся ужас, засев в каждом предательской дрожью.

– Но владыка! – воззвал к правителю кто-то из толпы. – Но среди них могут быть и орбу́ты, и сыновья высшей крови!

Фа́лкс ухмыльнулся.

– Вы хотите сохранить свою власть или нет?! Проклятый дух Ги́рды будет искать свое пристанище в любом недомогающем теле! Будь то раб или же сын высшей крови! – его глаза налились кровью. – Она ведь не разгоревшееся пламя восстания, что могло случиться! И если мы дадим ей шанс обрести плоть, то нас с вами ждет крах!

Больше Фа́лкс ничего не сказал, лишь поспешно занял свое место на троне и взмахом руки повелел всем разойтись. Приказ, павший на плечи орбртов наковальней, пришелся многим не по душе. Как они могли в угоду белокожему правителю пролить урпи́йскую кровь. В сакральных книгах огненных богов, дарованных народу, душа умершего блуждает в мире живых восемь дней, а потом продолжает путь в землях по ту сторону. И что же, любой заболевший в эти дни породнится со смертью? Перспектива была прескверной и обнажила «ахиллесову пяту» ослепшей власти. Сеять смуту среди своих – равноценно готовить почву для текущих восстаний. Теперь каждый отец будет прятать свое чадо, а каждая рабыня от ненависти примерять образ Ги́рды на себя.

* * *

Доски трещали, обнажая тьму, съевшую воздух, та разлеталась, завидев лучистое солнце, и по утвари, зажатой под прессом разрушения, можно было понять, где была кухня, кладовая и детские спальни. Жилища больше не было. Костяные хребты карателей потрудились и над тем, чтобы сравнять с землей всю восточную часть Ламуту́. Сотни ами́йцев остались без домов, а десятки других несчастных лишились и своих близких. Петита́та насчитала четырнадцать трупов, сложенных на песчаном побережье в ряд. Накрытые покрывалом смерти, они привлекали крикливых тупуи́нов и меньше белокрылых мануба́стов. Стервятники кружили над головами красноликих мальчишек, приставленных стеречь тела павших. Те бросали в птиц копья и орали бесноватыми зверьками, бегая то назад, то вперед. А когда воздух в их легких заканчивался, падали на песок и, запыхавшись, дышали. Для каждого покинувшего Думасти́рий убитые были большой потерей прошлой ночи, но если вспомнить число погибших под гнетом изумрудного Гива́ла, все эти жертвы томились, увы, незаметными крупицами на огненном песке. Откинув покрывало на одном из них, А́ккертон поморщился. Полтуловища бедолаги отсутствовало, другая окаменела ужасом, засевшим в стеклянных глазах.

– Почему их не было в Думасти́рии? – спросил он ами́й-ку, зависшую над плотью побагровевшей старухи.

Петита́та беззвучно плакала, явно признав в чертах женщины что-то родное.

Когда А́ккертон подошел к ней, он понял, по ком эти слезы. Это была ее бабушка, добровольно отдавшая свою жизнь во спасение молодых душ.

– Сизи́да, – вырвалось слюнями с ее губ. И даже руки возлюбленного, обогревшие девичьи плечи, не способны были прогнать подоспевшую боль.

На сиплый вой дочери подоспели родители. Десять тяжелых шагов сына к матери склонили ноги в коленях, сковав горло свинцовой дланью. Дышать было практически нечем, и Гурдоба́н дрогнул. Мать опустошенным взглядом созерцала небо, а на ее щеках засохла черная кровь. Осквернители тел – краснобрюхие мухи – залетали в приоткрытый рот и вылетали из раздутых ноздрей. Торговец, израненный утратой, распахнул уста, оголив клыкастые зубы, но звук так и не сошел с искривленных губ. Мужество, протекающее кровью по его венам, не позволило пролиться слезам. Мать взрастила его таким, но как же он мог упустить ее из виду. Все, кто вместе с ней взойдут на порог вечности, не будут забыты. Красные фи́рты сложат песни о храбрецах и воспоют у ночных костров. Но это не может быть облегчением.

Сэ́йла, нашептывая напутствие умершим, как зачастую делала оракул Пали́тия, рассекала воздух трясущимися руками. Жест небесной благодати в виде сомкнутых в щепотку пальцев задрожал над тяжелой головой почившей, затем к левому плечу устремился жест вечной памяти скрещенными безымянными перстами. Все завершил жест извечной любви, то была ладонь, коснувшаяся правого плеча.

– Вот теперь она обретет покой, – прошептала ами́йка, поцеловав почившую в лоб.

Бафферсэ́н у кромки воды, накатывающей стелящимися волнами, созерцал обезглавленное изваяние наполовину утопшего дума́ста. Для него смертей было более чем достаточно. И он стоял один, страшась подойти к останкам жертвенного ряда. Тут и там срывались голоса охотников, разбирающих груды разрушенных построек, они находили тела и призывали врачевателей тайку́. Лекари с тряпичною ношею наперевес, мешком, повисшим на спине, позвякивали керамическими баночками с мазями и прочими лекарствами. Они то и дело отправляли мальчишек в хижины за бинтами и призывали дума́ста облегчить муки раненых.

С южной стороны пепелищ показалась Пали́тия, завернутая подобно святой в коралловую мантию до пят. Она воспевала храбрость жертвенных ягнят, посыпая из позолоченной урны порошок черного цвета. То была Ве́зтинская пыль, обжигающая ее руки. Но разве не через мучения можно было обрести истинную веру и утвердить собственную жертву во благо легкого пути красноликих душ. Пыль, уносимая ветром, оседала на листве береговых деревьев, и та, чернея, увядала, будто сама смерть касалась ее.

Заприметив это, Бафферсэ́н усомнился в разумности великого оракула, как и в том, что она слышит голос из праха Ча́ргли[24]. Его внимание переместилось, когда на горизонте показался призрачный контур толстобокой «Депоннэ́́и», а вместе с ней красное древо ««О́дира», алеющее на белоснежных парусах. Протяжным криком о помощи оборвалась и эта заинтересованность. Охотники Гурдоба́на, разбирающие завалы его обрушившейся хижины, наткнулись на три тела в бессознательном состоянии и тушку вполне себе живенького ре́буза.

Свинья взвизгнула, попыталась вырваться из чужих рук, и поросячьи глазки забегали.

– Скорее сюда! – закричал рослый ами́ец. – О Дума́ст! Это пьянчуга Пи́дмен!

За ним закричали двое других:

– Откуда здесь урпи́йка?!

– Что за рыжеволосая бестия!

Если бы Франк понимал их язык, то его ноги уже бы неслись к завалам хижины. Но незнакомые слова лишь на минуту завладели его мыслями.

Озадаченный находкой, Гурдоба́н накрыл лицо матери покрывалом, в последний раз поцеловав ее в лоб.

– Прощай, мой свет, – хрипло произнес он. И встав на ноги, устремился к дому.

А́ккертон последовал за ним, пока что мало понимая возникшую обеспокоенность друга. Но он мог поклясться, что взгляд ами́йца был по меньшей мере озадаченным. Песок под сапогами стал еще горячей, а солнце еще выше. Когда же они достигли завалов, А́ккертон не поверил своим глазам. Среди груды сломанных балок исцарапанной фарфоровой куклой, прикрытой прядями каштановых волос, лежала Сэл Дженсен. А на ее голове отсвечивала позолотой та самая треклятая корона. Рядом с ней, посиневшая кожей, храпела У́ргуская Фендо́ра, и сейчас этот храп невозможно было отличить от поросячьего.

– Я знаю ее! – воскликнул Фостер, наполнившись мыслью, что он все ближе к дому.

Он коснулся рядом стоящего охотника, и тот хмыкнул.

– А что тут знать, рабыня Сэ́йланжа, наверняка сбежавшая.

– Да не ее, – махнул рукой А́ккертон, тем самым словно сравнив Фендо́ру с никому не нужной свиньей. – А девушку с короной!

– Опять лопочет что-то непонятное, – отозвался другой охотник. Но Гурдоба́н понял парня.

Как раз в этот момент он помогал вытаскивать израненного Пи́дмена из завалов, впрочем, этот пьянчуга был вполне себе живой. А когда А́ккертон подал голос, не мог не подойти к нему.

Руки сомкнулись, и между ними возобновилась связь. В глазах ами́йца просочилась неприкрытая озадаченность, как девушка могла попасть на остров, если находилась в плену хваткого зи́рда. Затем они оба взглянули на Бафферсэ́на, стоящего в отдалении, у побережья, что был прикован взором к кораблям на горизонте. И прежде чем его позвать, Фостер, опустившись на колено, прощупал на девичьей шее пульс.

– Она жива, – улыбнулся он, подумав о том, что среди них, к великому счастью, нет Клер.

Доски под его ногами затрещали, и Фендо́ра внезапно очнулась. Неугасшее чувство тревоги дало о себе знать криком, заполнившим все вокруг. Она орала так, как будто ее резали живьем. Тут уже и Петита́та, Сэ́йла, Бафферсэ́н, а еще и десяток ами́йцев любознательными зеваками подбежали на ошалелый зов. В свою очередь, ре́буз сорвался со всех копыт в ближайший замшелый куст.

Урпи́йка замолчала, когда ее озадаченный взгляд подметил слезы человека, склонившегося над Сэл. Теперь хаотичные мысли обрели последовательность, и она все поняла. Этот мужчина, лихорадочно дрожащий над девушкой, и есть тот самый пленник Гурдоба́на, а еще и потерянный отец. Он так аккуратно убирал с лица своей дочурки волосы, что Фендо́ра сама чуть не расплакалась.

Поднапрягшись, мужчины скинули тяжелые балки с их тел, под которыми сочились кровавые раны. Фендо́ра заахала от подступившей боли, ее кожа окунулась в холодную бледность. А Сэл, как и минуту назад, все так же была без сознания, но она, хвала богу, дышала.

– Тайку́! Нам нужен тайку́! – воззвал к помощи Гурдоба́н, и краснокожие мальчишки по его руку засуетились.

Фендо́ра отмахнулась от его слов.

– Я сама себе врачевательница, – сказала она и, кряхтя, поднялась на ноги. – А вы никак торговец Гурдоба́н?

– Он самый, – ответил ами́ец, пытаясь придержать урпи́йку за плечи.

– Да отвяжитесь же от меня! – оскалилась она. – Я плохо отношусь к держателям рабов.

Торговец опешил от ее выводов, отпрянув чуть в сторону, кто-кто, а он явно не считал себя рабовладельцем.

– Вы ошиблись, – счел нужным ответить он. – У меня нет рабов.

Взгляд У́ргуской Фендо́ры пал на Бафферсэ́на, бережно держащего Сэл на отцовских руках.

– А он кто? – мотнула головой она. – Не вы ли пленили двоих мужчин из рода, как их там, людей. Девочка израненной пташкой стремилась сюда, где, по словам почившей Ги́рды, живет Гурдоба́н, пленитель ее родной кровушки.

С глаз рабыни пролились слезы большой обиды за всех существующих рабов. В этих слезах таилась и горечь по почившей подруге, что сейчас могла бы прояснить многое.

Подбежавший врачеватель тайку́ повелел Франку нести рыжеволосое дитя в ближайшую хижину, и он послушал его. Когда же лекарский взор упал на раны Фендо́ры, она, почернев, вскричала:

– И чего ты вылупился, бездарь!

Уж больно не любила она все эти сюсюканья по поводу всего лишь царапины.

– Ну как знаете, – ответил тайку́, переметнув внимание на спящую Сэл.

Окружение зевак нестерпимо давило на урпи́йку, и торговец повелел всем разойтись. Всем, кроме Сэ́йлы, А́ккертона и детей, которые по праву находились на развалинах своего дома. В глаза Гурдоба́на вновь вернулась скорбь, потянувшая мысли к телу матери. В этой нестерпимой боли пошли бы к черту все попытки обелить себя. Фендо́ра не желала его слушать, потому что полнилась такой же болью. И им нужно было время.

– Думайте что хотите, – сказал торговец Фендо́ре, поковылявшей к берегу. – Это ваше право.

На мгновение рабыня засомневалась в своих предположениях. На Сэ́йланже у нее не было никаких прав, а здесь ами́ец при соплеменниках показал обратное. Но сейчас она была не готова думать об этом. Ее взгляд пал на Сэ́йлу, а губы попросили ами́йскую жену о сопровождении. По их следам увязалась и Петита́та.

А́ккертон всем сердцем желал облегчить муки друга. Он, положив руку ему на плечо, сроднился с его утратой. Но даже для двух сердец она оказалась слишком большой.

В стороне протрезвевший Пи́дмен почесывал холку своей прирученной свиньи, все приговаривая в подступившей икоте:

– Ай да мы с тобой! Храбрецы Ка́тиса! Да если бы не мы, дамам пришлось бы несладко.

Ре́буз, похрюкивая, нежился в ласках и лучах жаркого солнца. На голове его хозяина алела неглубокая рана с застрявшими осколками от разбитого бутыля. Он, обернувшись, посмотрел на горизонт Гесса́льских вод и бухту Лату́ и, не найдя контуры своей «Депоннэ́́и», возмутился:

– А где моя толстобокая малютка?!

В его голове проступили образы предшествующей ночи – как он бегал по побережью, а корабль почему-то уплывал вдаль.

– Украли! – затрясся глупец. – Гу́рда! Гу́рда! Его украли!

Гурдоба́н сидел поодаль от него, в стороне цветочных лугов. Рядом с ним, потупив взгляд под ноги, склонился А́ккертон, произнося какие-то незнакомые Пи́дмену слова.

– Мы восстановим твой дом, – говорил он. – Ты лишь только потерпи, и боль пройдет. Многоуважаемая Сизи́да была лучшей матушкой из тех, которых я знаю и знал. Мне сложно представить, что моя мать Кэтлин могла бы быть такой чуткой, заботливой и любящей.

Торговец смотрел на него покрасневшими глазами, и парню казалось, что вот-вот с них сорвутся слезы. Дружеская рука на плече теплотой согревала сотрясающуюся плоть, но лишь до тех пор, пока на горизонте бухты красноликих не появилась «Депоннэ́́я» в сопровождении са́лкского «О́дира».

* * *

Восседая у кромки побережья, обласканного подступающими волнами, Фендо́ра разговаривала с Сэ́йлой на равных. Вода омывала ее босые пятки, промочив подол грязного платья и рабские колени, утопшие в золотистом песке. Петита́та слушала их превнимательно, расположившись за их спинами, между тем протирая мокрой тряпкой чешую подоспевшего к ним игривого Пу́дина.

– Сэл не была пленницей зи́рда, – сказала Фендо́ра. – Кто вообще такое выдумал? Она, доставленная на Сэ́йланж бестией Сависти́н, таилась во тьме ямы Ба́рга Сизого. А потом сбежала с моей почившей сестрой.

Сэ́йла слушала ее рассказ с дрожью, подступающей к тонким пальцам. Ведь они-то были уверены в обратном. Зи́рд убедил их в этом.

«Голова Гива́ла в обмен на девушку» – просил он.

А теперь смерть на смерти оборачивала все это во что-то немыслимое и жестокое.

– Вас обманули, – продолжала Фендо́ра. – Зи́рданцы искали ее повсюду, но так и не нашли. Пять дней они хаживали по просторам Сэ́йланжа, но Ги́рда, светлая ей память, надежно упрятала от них бедное дитятко.

– Столько ами́йцев пало во имя одной цели, – покачала головой Сэ́йла, – напрасно.

– На Ка́тисе, до нападения карателей, мы встретили Кибу́ту, – сказала Фендо́ра, – разъяснившего многое.

– Га́твонга! – вставила слово Петита́та, в любознательности припавшая к материнскому плечу.

– Именно, девочка, – улыбнулась рабыня. – Так вот, сици́лский варвар водил за нос не только вас, но и саму королеву Са́лкса.

Глаза слушательниц округлились и застыли в созерцании живой мимики беглянки. Ее рот кривился, а при разговоре в уголках губ проступали глубокие ямочки. Зрачки глаз то расширялись, то сужались, брови, приподнимаясь, морщинили засаленный блестящий лоб. Это уже не говоря о цвете ее кожи, что то и дело покрывалась серостью.

– Тысячу рабов запросил у нее выродок в обмен на королевскую регалию на голове иноземки, – произнесла рабыня.

Ее указательный палец взмыл в небо, когда с губ излилось следующее:

– Так скажите мне, есть ли боги на небесах, допускающие такое?!

– Тысячу рабов, – проскулила девчушка. – Отец этого не знал.

– О, – покивала Фендо́ра. – Ваш отец многого не знал. В этой неразберихе мы все запутались, и зи́рд воспользовался этим. Стоит отметить, что ами́ец Кибу́ту проявил крайнюю заинтересованность во всем этом. Никогда еще не видела столь благородного малого, устремившегося на всех парах на Са́лкс. Надеюсь, он предотвратил отправку рабов.

Сэ́йла, приложив ладонь ко лбу, зажмурила глаза, представляя все это.

– Гурдоба́н должен обо всем узнать, – сорвалось с ее дрогнувших губ.

– Должен, – поддержала ее Фендо́ра. – Но не могли бы вы поведать ему еще кое о чем.

Слова рабыни перешли в мольбу горюющей матери, нацелившись на такое же материнское сердце.

– Бежать с Сэ́йланжа, – прошептала она. – Нам помогли гатуи́лские кхалкхи́́, причалившие к зубатой бухте, когда все надежды были утрачены.

Трясущаяся длань урпи́йки легла на грудь в попытках придержать учащенное биение сердца.

– Среди них был мой мальчик, капитан «Фендо́ры» Ли́бус, посмевший бросить вызов и белому Фа́лксу, и зирда́нским псам.

Петита́та прослезилась, услышав всхлипы сломленной горем женщины, что дрожала всем телом.

– В стремительной погоне мы достигли туманов скалистого Рэ́хо, – продолжала Фендо́ра, – потому что видели в них свое спасение. Шквал подожженных стрел обрушился на паруса, палубу, на все, что казалось не прикрытым, – тяжелый выдох скорби опустошил легкие. – И гатуи́лцы пожертвовали собой ради нашего спасения.

Глаза страдалицы потупились, омывшись крупными слезами.

– Я не знаю, живы ли они, – проскулила она. – Но если живы, я была бы вам всем сердцем благодарна за помощь в их вызволении.

– Но как? – обратилась к ней Сэ́йла, прильнув к несчастной телом, переполненным сострадания.

– У вас есть то, что ему нужно, – посмотрела на нее Фендо́ра. – Варвар желает получить свой трофей. Возможно, тогда смерть стольких благородных мужей не будет напрасна.

Шум краснокожих мальчишек оборвал их скорбную беседу. Они, завидев на горизонте корабли, кричали во все рты, как туземцы, столкнувшиеся с чудом.

– «Депоннэ́́я»! – восклицали они. – Кэру́ны!

Фендо́ра, поспешно обернувшись в сторону бирюзовой бухты Лату́, обозрела объекты их заинтересованности, что на всех парусах приближались к острову.

– Я так и знала, – фыркнула она. – что за га́твонгом прибудут са́лкские суда!

Она, вскочив разъяренной кошкой, устремилась к хижине красных стен, к обители тайку́, врачевателя Ка́тиса. Именно туда и отнесли Сэл. Благо ее глаза проследили весь этот путь. А теперь за девушкой явился толстобокий «О́дир» и, возможно, сама королева Вессанэ́сс.

Сэ́йла и не пыталась ее остановить. Наверняка рабыня чувствовала ответственность за Сэл, что пала на ее плечи после смерти доблестной Ги́рды. Пу́дин, сорвавшись вслед беглянки, лаял у ее ног, но не кусал обнаженные пятки. Это бегство заприметил и Гурдоба́н, устремившийся с Аккертоном к трепещущей цели.

– Постойте! – кричал он.

Но рабыня и слушать ничего не хотела. Ей казалось, что их пренепременно выдадут недоброжелателям, ведь кто они, всего лишь рабыни, да и только.

Влетев ошалелой фурией в хижину, она напугала Франка, засевшего над своей наконец-таки очнувшейся дочерью. Они обнимались и рыдали, но на это все времени не было. Врачеватель, морщинистый и старый, выронил из рук горшочек с мазью, возмутившись дерзостью урпи́йской рабыни.

– Да как вы смеете! – прокричал он.

Но Фендо́ра заткнула его в два счета, всего лишь яростно взглянув ему в глаза.

Сэл обрадовалась тому, что она жива, и приподнялась с постели, хоть отец и пытался запретить ей вставать.

– Хвала богам! – воззвала Фендо́ра. – Ты жива!

Франк не понимал ее слов, но Сэл лопотала на кэру́нском не хуже урпи́йки.

– Да, жива, – сказала она. – И вы тоже.

Они обнялись так, будто не виделись целую вечность. Бафферсэ́ну даже показалось, что рабыня стала ей ближе него.

– Сэлли, Сэлли, что происходит? – вопрошал он, встав к ним поближе.

Его глаза еще были красными, а сердце все никак не успокаивалось, и главное, он не понимал, почему его дочь так свободно разговаривает на чуждом ему языке. Посчитав возможным передачу мыслей через прикосновение, как было с ами́йцами, он коснулся Фендо́ры, но та посмотрела на него со всей возможной раздраженностью.

«Это не работает», – подумал он.

Но Сэл же может все объяснить.

– Одну минуту, отец, – сказала она, пытаясь понять причины беспокойства Фендо́ры.

– Скоро к побережью причалит са́лкский корабль! – твердила рабыня. – Та бестия, что заключила тебя в Гастэро́т! Помнишь?!

Сэл все помнила, и ту ярость, что испытывала к Вессанэ́сс, и то необузданное желание королевы заморить ее голодом.

– Они выдадут тебя ей! – паниковала рабыня. – А после, когда урпи́йцы приплывут за мной, сделают то же самое.

Опасения рабыни были понятны, она хотела бежать, ей казалось, что в округе нет друзей. Столько лет рабства сделали ее такой, недоверчивой и полагающейся только на себя. Сэл донесла до отца все сказанное Фендо́рой, и он не поверил ей.

– Гурдоба́н мой друг, – сказал он. – Он не выдаст нас.

В этот момент дверь отворилась и зашел торговец, а за ним и А́ккертон. Фендо́ра отстранилась к стене, не выпуская Сэл из своих рук.

– Сжальтесь, не выдавайте! – взмолилась она. – Королева убьет ее! Ради добра, любви, не выдавайте!

Взгляд Барни пал на Сэл, но она не сразу узнала его. Он возмужал и оброс щетиной. В этот момент она припомнила Клер, но то было не время для откровений.

– Никто не посмеет вас забрать, – уверил их ами́ец. – Вы мои гости, ими и останетесь.

– Но разве ты не друг са́лкской королеве? – спросила его Фендо́ра, опасаясь, что он лжет.

– Друг, – ответил Гурдоба́н. – Но я не позволю ей причинить вам боль.

За спиной А́ккертона показалась Петита́та, прижавшаяся к нему со всей нежностью. Он не прогонял ее, но и не был с ней мил. Сэл непонимающе смотрела на них, и ей было обидно за Клер.

– Способны ли вы будете дать отпор са́лкским воинам, коли они применят силу? – продолжала Фендо́ра. – На что вас обязывает Священный Союз?

Гурдоба́н, не желая больше выслушивать бесчисленные женские опасения, заметно помрачнел и, выйдя в центр лекарской коморки, прекратил весь этот гам.

– Замолчите! – рявкнул он. – Я лишился слишком многого за эти дни, чтобы внимать панике и неверию! Уважаемая Фендо́ра! – его пристальный взгляд пронзительной стрелой нацелился на нее. – Говорю вам в последний раз, что опасаться нечего, и впредь попрошу верить мне. Я не рабовладелец, не тиран, и тем более не трус! Теперь же, во имя великого дума́ста и гласного праха Ча́ргли, займите свои руки и уста более полезным занятием, чем рассеиванием смуты.

Рабыне не понравился его тон, но при всем при этом все ее страхи мгновенно улетучились. Будто перед ними возвели непробиваемую стену, что низвергнет все попытки вражеского вторжения.

Торговец покинул хижину тайку́ твердой походкой доблестного генерала, а взгляды, провожающие его, полнились уважением. Петита́та проследовала за ним, полагая, что и А́ккертон составит им компанию, но у парня на губах горели пламенем неуемные вопросы, что он желал задать. Сэл видела его насквозь, в этих мужских глазах блестела обеспокоенность, которая могла обернуться более глубокой раной.

– Она была со мной, – сказала она, опережая его вопрос.

– До момента, когда я попала на Са́лкс.

Фостер остолбенел от ее слов. До этого он был уверен, что Клер в безопасности. А теперь все кануло в бездну мрака.

Взгляд Франка, исполненный вины, пал к его ногам тяжкой печалью, но ноги не двинулись с места. Раньше Фостер мог его простить за все приключившееся с ними, но ввиду новых фактов мысли о прощении веяли предательством.

– Она мертва, – обронил Барни. – Ты думаешь, она мертва? – Его пальцы затряслись, а губы, поджавшись, побелели.

Сэл, отпрянув от урпи́йки, приблизилась к нему, выискивая в своих мыслях нужный ответ. Ее глаза бегали из стороны в сторону, от угла к углу, но там, куда падал девичий взгляд, была лишь тьма.

– Я всем сердцем надеюсь, что это не так, – ответила она.

– О ее судьбе могут поведать моргу́лы. Именно эти псы за королевскую награду протащили нас через арку, возможно, она их пленница.

– Моя Клер, – прослезился Барни. – Мой ребенок.

Сэл ничего не знала о беременности своей спутницы, она представить не могла, как тяжело было сейчас парню, застрявшему в неопределенности.

Вдали за хижиной вострубил рог, кэру́ны и ами́йцы, опустившие шлюпки на воду, перебирая веслами, приближались к побережью Ка́тиса. Среди них была и сама королева, облаченная в красный камзол, алеющий посреди мирных вод.

Глава 8
То, что в силах и вне сил

Первым с многоуважаемой Вессанэ́сс встретился торговец Гурдоба́н в тот момент, когда шлюпки усилием десяти мужских рук затаскивали на песчаный берег. Ри́хт Э́бус Га́рпин Са́йленский благородно подал ей руку, и королева сошла на берег с тревогой, переполняющей ее усталые глаза. Она поприветствовала старого друга и попросила прощения за свой измотанный вид, он поклонился ей, размышляя, что же у нее на уме. С другой шлюпки сошел герой Кибу́ту, которого королева достойно вознаградила тремя тысячами изумрудных пет. Все гордились его поступком, а капитан Пи́дмен, нависнув вражеской тенью над парнем, ждал объяснений, какого черта он посмел воспользоваться «Депоннэ́ей». Более того, почему команда этого треклятого судна не воспротивилась приказам всего лишь бравого га́твонга.

Не теряя времени, торговец посмел спросить Вессанэ́сс о ее скорых намереньях по отношению к девушке, между тем обращая королевское внимание на то, о чем говорит ему совесть.

– Что вы планируете сделать, о великая Вессанэ́сс? – спросил он, посмотрев на нее глазами не только друга, но и обеспокоенного отца.

Сначала она не знала, что ответить, совет, на который наследница полагалась во многом, со смертью Бирви́нгии и потерей Армахи́ла, казалось, утратил свой вес. В нем остались только те, чьи слова вызывали сомнения. А сомнения не давали ответа.

– Я не знаю, что вам сказать, – ответила королева, приметив настороженный взгляд своего грозного ри́хта.

На Са́лксе его напутствием было только одно: что девушка должна возвратиться в Гастэро́т и умереть во имя будущего народа. А теперь он чувствовал, что Вессанэ́сс готова отвергнуть его единственный совет.

– Мы совершили много ужасного, уподобившись зирда́нским варварам, – произнес Гурдоба́н. – Самое время исправить свои ошибки. И прежде чем сопроводить вас к напуганной, невинной девушке, я хочу быть уверенным в том, что вы не совершите еще больших ошибок.

Королева, подойдя вплотную к торговцу, облокотилась на его плечо, чем вызвала всеобщее недоумение. Ее губы приблизились к его уху, из-за чего рядом стоящая Сэ́йла покрылась мурашками.

– По-моему, вы единственный мой друг, – прошептала она. – Мне сейчас дурно от того, что меня хотела отравить моя фрейлина, но я стойко борюсь с этим. Никому об этом не говорите. Больше не будет радикальных методов. Я хочу, чтобы мой народ меня любил, любил как прежде, не путем затравливания и казней неугодных, а путем всеобщего благополучия. А потому мое судно прибыло сюда на мирных парусах. И все, что мне нужно, – поговорить с ней.

Она отпрянула от его тела, и Сэ́йле стало спокойней. Петита́та, прижимаясь к матери, рассматривала стражников Га́рпина и не понимала, почему они одеты во все доспехи. А потом ее отец повел королеву Вессанэ́сс в хижину тайку́, и эскорт из стражников проследовал за ними. Га́рпин замыкал этой строй, недобро посматривая на королеву, уже который раз не оправдывающую его надежд. Он хотел бы видеть ее сильной, властной и готовой на крайние меры. Если уж Са́лкс считал себя самым великим из прочих, то поступки его королевы должны были быть соответствующими.

Стуком в дверь торговец возвестил А́ккертона о желании войти, и парень отпрянул от двери. Его глаза округлились, когда в распахнутую дверь вошли королева и ее верный пес Э́бус. Гурдоба́н следовал за ними. В головах Дженсена, как и Фостера, запульсировали воспоминания вперемешку с подоспевшей ненавистью. Вот кто их пытал в темнице Гастэрота, а женщина, облаченная в красное, смотрела на все это в стороне, повелевая продолжать. Еще одного, именуемого Ло́квудом, среди них не было. Уж ему-то Барни сразу бы врезал.

Сэл стояла в углу вместе с Фендо́рой и Франком, а врачеватель поспешно покинул свой чертог. В глазах девушки горел огонь, те остатки, что не сошли вместе с ударом ножа в живот белокурой Сависти́н. Это была ненависть, что изжила из тела довлевший над мыслями страх. Королева смотрела на нее, на блеск золотых сплетений короны, кристаллов на ней, и не понимала, с чего начать разговор. Благо Гурдоба́н решил эту проблему, начав первым.

– Непростая ситуация, – сказал он, – когда ненависть так отчетливо читается в глазах многих. Я попрошу вас, мои друзья, сейчас забыть обо всем, что было, то были крайние меры, о которых присутствующие здесь раскаиваются. По воле богов наверняка всех народов, населяющих архипелаг, мы все живы. И останемся живы, только помирившись друг с другом.

– Как можно помириться с тем, кто хотел отнять твою жизнь? – спросила Сэл, выйдя чуть вперед, поближе к торговцу.

Она заглянула в ами́йские глаза, коснулась его руки, и он почувствовал всю тяжесть мучений, выпавших на ее долю.

– О, великий думает! – воскликнул он. – Столько боли.

– Мои методы были губительными и презренными, – обмолвилась Вессанэ́сс. – Мною двигало желание защитить свой народ и возвратить наш потусторонний мир.

Ее слова заставили всех затаиться и замолчать.

– Но более такого не повторится, – продолжала она. – Нам нужна корона, но мы найдем способ снять ее без смертельных последствий.

Сэл приблизилась к ней на расстояние вытянутой руки, так, чтобы она смогла разглядеть, что сделали с ней эти дни под Сестринскими Лунами. Истрепанный вид, ссадины, раны и зло в таких юных глазах.

– Вы правы, такого более не повторится, – ответила она королеве. – Теперь я в силах наказать обидчиков по заслугам. Наверняка вы уже слышали о светящейся сфере, уничтожающей все на своем пути. Вы породили эту силу, и эта сила может обернуться против вас.

Девушка блефовала, пытаясь запугать возможного врага: да, сила была, но вряд ли она ей управляла.

– Не нужно, – пресек угрозы Гурдоба́н, коснувшись ее плеча. – Все можно решить мирным путем.

А́ккертон и Бафферсэ́н стояли возле него, касаясь его плоти, и так мысли торговца перетекали в иноземцев. В разговор вступил Га́рпин, зачем-то напомнивший ами́йцу о Священном Союзе и положениях, закрепленных им.

– Многоуважаемый Гурдоба́н, – сказал он, – вы помните, что состоите в Священном Союзе с народами, соседствующими с вами?

Торговец озадачился его обращением. Кто-кто, а этот служивый пес никогда с ним не заговаривал.

– Так вот, – продолжил Э́бус. – по одному из таких положений ваш народ обязан выдать Са́лксу любого предателя и преступника против властвующего порядка. Вы уверены, что должно исполняете свой долг?

– Замолчите, Э́бус, – пресекла его речь королева. – Никто в должной мере на островах архипелага не соблюдает обещанное союзу. Сэ́йланж укрывал Сависти́н, а торговля с варварами, незаконная контрабанда, никто, никто. Да и речь не об этом, иноземцев нельзя назвать преступниками и предателями, они невольные участники наших действий.

– Как скажете, королева, – сказал недовольно Га́рпин, показательно покинув хижину тайку́.

«Похоже, я наживаю еще одного врага, – подумала Вессанэ́сс. – И этот враг с легкостью пустит стрелу в мою грудь».

– Это, конечно, не мое дело, – сказал Гурдоба́н. – Но вы уверены, что в безопасности?

Королева промолчала, перейдя к другой насущной проблеме.

– Больше никто вас не тронет на Са́лксе, – сказала она. – А вы, юная девушка Сэл, могли бы принимать участие в развитии нашего королевства, пока мы не найдем способ избавить вас от короны.

– По-моему, – ответила Сэл, – ваш подручный, что покинул это место, найдет его быстрее, чем вы.

– Не беспокойтесь за это, – продолжала королева. – Он никого не тронет, законы Са́лкса ему не позволят.

– А как же законы Железноликого Аферина, – вступила в разговор Фендо́ра. – Всем известно, как предки вашего верного ри́хта нарушали законы и карали неугодных.

– Ри́хт Э́бус, – ответила Вессанэ́сс, – давно отказался от любых притязаний на трон. Нарушив слово, он подпишет себе смертный приговор.

– Вот только кто будет его осуществлять? – добавила Фендо́ра.

– Мы говорим о многом, но не о том, что нужно, – сказал Гурдоба́н. – Меня волнует безопасность моих гостей, – он посмотрел на Фостера и Дженсена, одобрительно кивнувших ему.

– Я гарантирую эту безопасность, – ответила королева. – Вы должны, о дитя, – она посмотрела на Сэл, – помочь моему народу. Иначе вся наша жизнь не имеет смысла. Прибудьте на Са́лкс, проявите милость. Я вас не тороплю.

Посмотрев на торговца, застывшего в прикосновении чужеземных рук, она покинула хижину тайку́, выйдя на свежий воздух. Стражники ждали ее, не двинувшись с места, но Га́рпин уже был возле шлюпки. Теперь все было в руках юной девушки, ищущей всем сердцем ответы.

* * *

«Какое же это отвратительное занятие – выискивать в своих экскрементах маленькую золотистую брошь, – подумала Бирви́нгия, морщась от действий, исполненных мерзостью. – Великая кэ́ра! Во мне столько дерьма, что я могла бы удобрять целые поля».

Лучистое полуденное солнце, зависнув в зените, потоком ласкового тепла пало на ее широкую спину, покрытую серой мантией. За последние пять дней мук, ломоты в коленях и спине оно единственное было ее постоянным гостем, как надежда на спасение. Попасть в это место тьмы и холода свет мог лишь сквозь брешь небольшой пещеры, зияющую словно знаком молнии над головой. На то был особый час, когда луч проникал в подземное лоно меж просвета густых крон хвойных шулье́р, и он равнялся двенадцати.

Длиной в пять старушечьих ладоней, разрез манил взгляд краешком свободы, до которой пролегали поросшие зеленым мхом выступы, устремляя ввысь свой росистый покров. Иногда Бирви́нгии казалось, что это око шестипалого Бога взирает с тоской на ее мытарства. В ложбинах мохового каменного дна пещеры искрилась кристально чистая родниковая вода, приносящая в это место холод, кусающий босые пятки сильнее злющих псов.

Ополоснув брошь в студеной воде, плодотворица озадаченно взглянула на детали этой маленькой вещицы, которые, имея уйму свободного времени, смогла разглядеть. Смыкающиеся золотистые дуги, а внутри змея, опоясывающая меч, все выполнено довольно искусно и детально, украшено россыпью драгоценных камешков красного и изумрудного цветов. Подоспевшая головная боль напомнила об утраченной палманэ́е и семечке хвойной шулье́ры, помещенном глубоко в э́льту. Это место зудело, о, как оно зудело.

Она не раз, копошась в затылке, пыталась достать это маленькое семечко, но все попытки оказались тщетными, толстые старушечьи пальцы только изранили нежную зону. Из-за опасности такого соседства с этим надо было что-то делать. Семечко набухло и наверняка уже проросло. Старуха чувствовала это по нескончаемой жажде, по боли, проникающей в шею, но, черт возьми, никогда еще не была столь беспомощной.

Хвала ботанике Э́йферта, что она любила с детства, не зря за эти труды она казнила дряхлую Пэтси́рру, призывающую их жечь. На одной из пожелтевших страниц этой книги Ги́рвуд Э́йферт довольно подробно описал свойства аскийского мха: «Он токсичен и в больших количествах опасен для жизни». И это был тот самый шанс, который она видела в этой полутьме. Травить себя, но не для того, чтобы умереть, рассчитать дозы в попытках создать неблагоприятную среду для прожорливого семечка. Может быть, это поможет и умное растение, словно заноза под кожей, покинет дряхлую плоть.

Трясущейся рукой она положила пучок мха в рот и разжевала отвратительно горькое растение.

– Теперь я похожа на ами́йскую уму, – прошептала старуха, морщась от неудовольствия. – Армахи́л бы сейчас остро пошутил. Эх, как же я скучаю.

Ее кряхтение, на которое слетелись любопытные кривоклювые пташки, заполнило звуками темное пространство. Они щебетали над ее головой, будто похихикивая над ее никчемностью.

– Дотянулась бы до вас, – сказала Бирви́нгия, – точно бы съела.

Но главным сейчас был не голод, с которым она в силу своего статуса справлялась плохо, а та самая брошь в подушечках огрубевших пальцев.

– Носитель такой особенной вещи должен быть высокого статуса, – сделала вывод плодотворица, приметив особую огранку драгоценных камней. – Восемнадцать граней на каждом, таких мастеров больше не сыщешь, разве что на задворках провинций Бу́льто.

Да и змея, опоясывающая меч, была ей более чем знакома. Вот только на гербе потерянной Исса́ндрии, гербе Алитие́ры Острозубой, точно такая змея, замыкаясь кольцом, поедала свой хвост. Кровавое знамя с изображением золотой змеи много значило в те позабытые времена. А буквально оно означало только одно: властью была змеиная голова, хвостом – самый низший класс подданных. Так вот власть всегда кормилась за счет самых низших слоев общества. И к такому порядку все были готовы. Впрочем, завоевательница О́дрии и Ке́льпы была еще той гадиной, способной съесть в буквальном смысле даже собственного ребенка. Судьба уберегла ее от рабства, но за свою свободу она заплатила многими жизнями.

Кроме змеи, плодотворица припомнила еще и символ ри́хта румальерских пустошей. Того самого, что был первым избранником кровожадной Алитие́ры и от которого продолжился род Яснооких. Этот символ в виде двух смыкающихся дуг, украшенных красными камнями, говорил о единстве степных варваров, пришедших однажды на поклон к великой завоевательнице. Тогда Ге́рбус Ясноокий еще не был ри́хтом, он носил звание великого бу́кту-игно́ – правителя кочевых племен. Но после того как варварские взгляды властвующих сошлись, их скорый союз воспылал огнем страстной любви на фоне кровопролитных порабощений неугодных королевств. Символы смешались, змея поместилась в лоно дуг, превратив знак в некое подобие человеческого глаза.

Все бы ничего, но что означал меч обвитый змеиными кольцами? Он выпадал из общей картины, ибо был не узнан ею. Глубокий вдох окончательно лишил Бирви́нгию сил. В совокупности с упадком ее голова начала кружиться, смазывая реальность в поток из мутных красок. Зеленые, черные, белые пятна плыли и громоздились вокруг, шум в ушах напоминал рой пчел, кружащий над головой. Непослушное тело онемело, и плодотворица выронила брошь из рук, склонившись над лужицей чистой воды. Реальность плыла, будто она была раскрученной юлой, и на фоне всего этого послышались чьи-то шаги.

– «О великая кэ́ра! – взмолилась про себя старуха. – Брошь, мне нужно проглотить брошь, пока ее у меня не отняли».

Руки судорожно закопошились в участке ближайшего мха.

– Да где же ты, – прошептала она.

Но только старуха успела коснуться чего-то наощупь похожего, как чья-то нога, ступив на ее спину, прижала плоть к земле.

– Не шевелись, кэру́нская сука, – выдавил неизвестный. – А то твоя башка лопнет на этом же камне.

Бирви́нгия замерла от подступившей боли, пытаясь усмирить свое частое дыхание, когда сердце колотилось вовсю.

– Кто ты? – вопросила она. – Мне больно.

Жалостливая немощность старухи нисколько не трогала чувства неизвестного. Он смеялся, сплевывая слюни прямо на ее спину. А потом голова пленницы стала настолько тяжелой, что плюхнулась без сил в неглубокую лужу, и в рот проникла вода. Дышать было нечем, и старуха начала захлебываться, шевеля руками в попытках обрести свободу. Неизвестный не отпускал, его обнаженные ступни казались гигантскими, а помыслы самыми ужасными.

– Сейчас я отпущу тебя, – сказал он. – И ты пожрешь. Твоя еда – вчерашняя тухлятина, ре́буз в стадии разложения. Ты поняла?

Конечно же, ответить Бирви́нгия не могла, она почти захлебнулась. И тогда неизвестный убрал ногу, дав ее телу возможность подняться.

Вода, студеная, колючая, сняла помутнение как рукой, и взгляд старухи прояснился. Она дышала так, как будто пробежала без остановки не одну версту, смотря на ублюдка, посмевшего свершить такое. То был Ге́ссар, пялящийся на нее с такой брезгливостью, как будто перед ним стояла чумазая свинья.

– Будешь жрать мох, – сказал он. – Посажу на цепь.

– Но у меня не было еды, – пропищала старуха. – Я ела все, до чего могла дотянуться.

Он харкнул ей под ноги. На его мускулистом теле содрогнулись мускулы.

– Ах ты лживая гадина, – фыркнул он на нее. – Я знаю, почему ты его ешь, но все твои попытки напрасны.

Пухлые губы искривились в непонятной ненависти, так, словно к ней у него были какие-то счеты, которые он собирался свести. Темная кожа в лучах уходящего солнца покрылась капельками пота.

– Скоро ты покинешь это место, – сказал Но́рф. – Твоя королева шлет нам глупые послания, вопрошая о деталях твоей гибели. Не ровен час, пришлет посланника, – голубые глаза сверкнули своей зоркостью. – Но моя госпожа, великая Баки́на, мудрее всех островных правителей, она собирается переправить тебя на Ирге́йн, подарком пэ́лсе[25] Мо́рте, что мечтает заиметь в своем диковинном саду хвойную шулье́ру. Ты сгниешь в ее корнях.

Бирви́нгия сжимала пальцы в кулачки, не понимая, ради чего все это. Неужели из-за того, что она нашла отрог изгоев, напала на след Нипра́га и уличила правительницу А́скии в предательстве устоев Священного Союза.

– «Пэ́лса Мо́рта, значит, – подумала она. – Вот еще одно основание убить меня, я услышала имя вражеской союзницы».

Она так хорошо знала эту девочку, правящую Ирге́йном, что не могла поверить.

– «Это юное создание не пойдет на такое, – думала она. – Хотя подле нее есть хитрый и жадный регент Зи́шу. И пусть она великая пэ́лса, но пэ́лса с сознанием ребенка».

Но́рф Ге́ссар кивком головы указал на тушу тухлого ребуза, посиневшего до сизого оттенка. Вокруг нее кружились краснобрюхие мухи, а из живота торчало багровое ребро.

– Если хотите убить, зачем кормите? – спросила его старуха, чуть осмелев.

Ге́ссар хмыкнул.

– Убийство – наша цель, – сказал он. – Но желание Баки́ны – показать тебе перед смертью, что чувствуют деревья, которые вы в своем восточном саду уродуете, делая карликовыми.

– Это культура всего народа, – ответила ему Бирви́нгия.

– Почему же вы судите за это только меня?

– Потому, – ответил Но́рф, – что ты всея плодотворица Са́лкса. И к тому же увидевшая больше, чем нужно.

Приспешник власти более не стал чесать языком и удалился прочь, оставив старуху со своими мыслями, одной из которых была хвала великой кэ́ре за то, что он не заметил золотистую брошь. Та почти была втоптана в мох, но все же заметна для знающих глаз.

Поднятый взгляд туда, где зияла брешь, больше не обнаружил лучи солнца, но сумел разглядеть на одном из выступов тельце маленькой пташки, павшей замертво. Малютка полакомилась мхом, и токсин сделал свое дело. Теперь-то она ее съест. Вот только нужно дотянуться. Что касалось ре́буза, смердящего в метре от нее, то она не желала его даже касаться. Жаль, что отпущенное в этой пещере время ей доведется провести с этим куском тухлого мяса.

* * *

Тонкая игла, пронизывая почерневшую кожу, сшивала края зияющей раны. Белые нити аккуратными стежками ложились пятисантиметровым швом, над которым корпела рука мастера. Пожилая женщина, называемая Армахи́лом Чикиной, относилась к числу умелых лекарей и, что самое немаловажное, была единственным вика́ртом[26] в округе. В мире людей таких, как она, называли хирургами от бога, здесь во всем этом видели промысел темных сил.

«Латать раненых может лишь природа, – считали многие.

– Тот, кто должен умереть, обязательно умрет». Но мудрецы отводили вика́ртам особую роль, считая их посланниками шестипалого Бога. Из таких был Армахи́л, мелькающий возле Чики́ны с чаном теплой воды. Са́бис поддерживал огонь в очаге и следил за тем, чтобы лучина в настольной лампе не тускнела. За домом плодотворицы вовсю царствовала ночь, развесив по небу мириады сверкающих звезд. Тут и там насвистывали цика́рды – существа, напоминающие летучих мышей, но раскрашенные, в отличие от них, разноцветными узорами.

– Артерию-то я сшила, – помрачнела Чикина, – уже как пять лун прошло, теперь, когда мазь сняла воспаление тканей, залатала рану, но, о великий старейшина Кэра-ба́та, он останется нем до конца отведенных ему дней. Такие повреждения обычно приводят к смерти, – она окунула руки в чан с теплой водой, и кровь, засохшая на коже, растворилась.

– Сколько? – спросил старик, поглядывая то на старуху, то на Са́биса, застывшего с кочергой у очага.

Чикина помедлила с ответом, обтирая толстые персты об повязанный на бедрах синий фартук. Желтый свет ламповой лучины слегка потускнел, и ее глаза накрыла подоспевшая тень. Но губы еще было видно.

– Восемнадцать изумрудных пет, – ответила она. – Знаю, что дорого, – развела руки по сторонам, – но мой труд, сами знаете, жестоко наказуем. Вчера вот только Га́рпиновские псы пришли за юной Кинзи, а она была осторожнее всех. Говорят, казнят ее прямо на площади за то, что возомнила себя равной шестипалому Богу.

– Да, я слышал, – помрачнел Армахи́л. – Не верится, что сам когда-то осуждал такой дар. Са́бис, принеси вознаграждение.

Юнец прошмыгнул из малой гостиной в небольшую спаленку, где вынул из ветхого комода шкатулку, украшенную кристаллами я́шры. Она сияла десятком янтарных кристаллов, озаривших его гладкую кожу. Откинув лучистую крышку, пальцы правой руки сомкнулись в кулак, глубокому взгляду предстало двадцать изумрудных пет, и не петой больше. Все, что было выручено за узорную черную мантию и кожаные сандалии.

– «Прискорбно мало, – подумал парень. – Я должен найти заработок».

Через минуту в ладони старухи зеленела горсть наполированных пет, а на лице показалась полусгнившая улыбка.

– Через черный ход, – попросил ее Армахи́л. – Нынче выходить вот так на порог опасно.

Старуха покивала седой головой, снимая промокший от воды фартук. Ее взгляд еще раз упал на мужчину, лежавшего без сознания на койке, пятисантиметровый шов, глаза, заплывшие темными кругами, и ушел в сторону зияющего в полу погреба. Именно там, под землей, и пролегал черный ход. Этим путем она и пришла сюда, пробираясь меж глиняных стен, поросших древесными корнями. Старуха, покряхтев, ступила ногой на деревянную ступень, другая за ней, и седая голова скрылась в темноте открытого люка.

Оставшиеся переглянулись. Армахи́л сразу прочитал во взгляде паренька бедственность их положения.

– Что? – спросил он. – Выгреб подчистую?

Он доковылял до пуфа у открытого очага, присел и расправил перед огнем старческие ладони.

– Совсем недавно на этих пальцах красовались именные перстни, – продолжил он говорить. – Зеленый перстень был фамильным. Мой отец, ри́хт Оргу́нский, оберегал его всю жизнь, а после смерти вместе с остальным имуществом перстень достался мне. Но надеть я его смог только после того, как сбежал из оков сици́лского зи́рда. Сколько нам за него дали?

– Двадцать пять пет, – ответил Са́бис, подойдя к нему поближе. – Может быть, стоит все же попросить помощи у королевы? Или у вашего друга старосты Ми́рдо. Вы и так уже распродали все памятные вещи.

– Не все, – ответил старик. – В Бату́ре, в моей опочивальне, имеется множество ценных вещей.

– Разве их не изъяли вместе с должностью лидера Кэра-ба́та? – спросил юноша, принявшись разминать старческие плечи.

Армахи́л почти застонал, ему так давно не разминали старые кости.

– По-твоему, казна королевства пополняется из личных вещей членов совета? – улыбнулся старик. – Если бы было так, я бы потерял все уважение к правителям.

– Вы были там? – поинтересовался Са́бис.

– Где? В хранилище? – спросил старик.

Са́бис кивнул.

– Конечно, был, – ответил Армахи́л. – Оно находится глубоко под землей, прямо под залом книгомора. Там же, где и сокровищница Вессанэ́сс. И, поверь, богатств там хватает. Но ведь речь сейчас о моих именных вещах.

– Путь в Бату́р вам закрыт, – перебил его Са́бис. – Га́рпин не позволит и на сто шагов подойти к замковым вратам.

– Га́рпин не властитель этих земель! – возмутился старик.

– А многие в округе иного мнения, – посмел возразить юнец. – Но разве королева не может пойти на уступки и приказать доставить ваши вещи сюда?

– Боюсь, мой друг, – ответил старик, – что до меня они доедут в меньшем количестве, и возмутиться не получится.

– А может, все же есть человек, кому бы вы могли довериться и кто вхож в замок? – спросил паренек.

– Мои покои заперты на замок, – ответил Армахи́л. – Ключ у меня на шее. Хотя однажды стража Э́буса таки посмела ворваться в мой чертог. Что же касается доверия, то такую услугу могла оказать только Би́рви. За каким чертом она отправилась к Аскийским берегам?

Рядом с хижиной послышался хруст веток, и старик вздрогнул.

– Ты это слышишь? – спросил он Са́биса, обеспокоенного все тем же.

Юнец прислушался и, не услышав насвистывания луговых цикард, отпрянул от старика.

– Я слышу, – ответил он. – И не только хруст веток, но и глубокое, громкое дыхание за стеной.

– О великая Кэра! – воскликнул старик. – Только одно существо может так сопеть. Берфито́с!

– Королева, – добавил Са́бис, в испуге метнувшись к спящему мужчине на койке. – Если его найдут, нам несдобровать.

Старик поднялся с пофа так резво, как никогда в своей жизни.

– Но куда его девать? – спросил он. – Кэ́мбис – пленник Гастэро́та, а мы его предательски укрываем от королевских псов.

– Хватайте за ноги, – поторопил его парень. – Нам нужно скинуть его в погреб.

Стук в дверь пронзил их тела молниеносной стрелой. Глаза старика никогда так не округлялись. Он, вцепившись в ноги пленника, корячась, тащил его к люку, а Са́бис тихонько его поторапливал.

– Швы разойдутся, швы разойдутся, – причитал Армахи́л.

Но иного было не дано. Тело Кэ́мбиса устремилось на дно глиняного погреба, над которым захлопнулась деревянная крышка. Старик и юноша дышали так, как будто целый час прыгали без остановки.

– Нужно открыть, – сказал Армахи́л.

В занавешенном наполовину окне красным свечением показался глаз килдрианского медведя. Чешуя рыбы чуди сделала его слегка размытым, но даже с этим искажением зловещим и пристально хищным.

– Вы откроете?! – голос королевы наполнил просторы комнат и заставил старика откликнуться.

– Одну секунду, о великая Вессанэ́сс, – произнес он. – Вот только подкину в очаг пару поленьев.

Руки Са́биса стянули с койки окровавленное одеяло, пока Армахи́л ковылял до двери. Старик обернулся и, убедившись, что покрывало убрано, открыл дверь. Только тогда юнец приметил на столе иглу, лежащую рядом с чаном, полным кровавой воды. Но заметать следы было поздно.

На пороге в свете разгоревшейся лучины показалась статная королева, облаченная в камзол цвета алеющей тревоги.

Армахи́л покривился, увидев за ее спиной убийцу Га́рпина в окружении пятерых стражников.

– Останьтесь за порогом, Э́бус, – попросила его королева. – Вы здесь нежеланный гость.

– Зачем он вообще здесь? – поинтересовался старик, отойдя чуть в сторону, дабы освободить проход в малую прихожую.

Королева благодарно преклонила лик, потупив свет своих очей, что никогда прежде не делала.

Ри́хту Са́йленскому подле нее это явно не понравилось, он, насупившись, отошел в сторону, тяжело склонившись на опору малого крыльца, а за его спиной мелькнула лохматая громадина, именуемая килдрианским медведем. А затем дверь обители затворилась.

Вессанэ́сс, по наблюдениям старика, всегда испытывала проблемы с построением личностных бесед, на этот раз было так же. Тяжесть повисла на ее губах, ямочки исчезли, обернув их изгиб во что-то, напоминающее разочарование.

– Все хорошо, вы можете мне довериться, – почел приободрить ее Армахи́л, утвердившись в обратном.

Довериться тому, кто прячет беглого преступника, – так себе перспектива. Но она, похоже, только и ждала этих слов.

– О мой друг, – печально произнесла страдалица. – За время после вашего ухода с поста старейшины Кэра-ба́та я дважды подверглась нападению со стороны моих подданных. Если не считать щепотку яда, подмешанную в мой кубок с вином, – ее щечки побагровели, словно от томящегося стыда. – Нынче народ ненавидит меня из-за утерянной короны, даже фрейлинам нельзя доверять.

– Фрейлинам тем более, они ближе всех к вам, – добавил Армахи́л, будто бы в назидании сотрясая указательным пальцем.

– Уже нет, – продолжила королева. – Ми́сса, самая молодая из них, заключена в Гастэро́т за попытку отравления. Остальные подверглись допросу га́твонгом Зибе́лием Ло́квудом, они отлучены от меня и возвратятся в свои общины.

– Понимаю, почему вы в красном, – ответил Армахи́л. – Тревожные времена. Проходите, присаживайтесь на софу.

В тусклом свете королева обозрела обстановку маленькой захламленной гостиной, ее удрученный взгляд пожалел старика.

– Ох, не надо, – улыбнулся он. – Здесь, конечно, все скромно, но, стоит отметить, намного теплее, чем в стенах Бату́ра.

– Может быть, вам нужна моя помощь? – королева, присев на софу, посмотрела на Са́биса, что вовсю таращился в сторону Армахи́ла, будто принуждая его эту помощь попросить.

Старик что-то промычал и покивал головой.

– Са́бис, подкинь еще дров в очаг. Хочу, чтобы нашей гостье было комфортно.

Парень исполнил его просьбу, но взгляд таки не отвел.

– Было бы неплохо, – нехотя сказал старик, – если бы вашей милостью в эту лесную хижину доставили все мои вещи.

Он теребил подол своей изношенной мантии, сгорая от стыда, навалившегося тупуи́ном на плечи. Таким она его точно не видела.

– Да, конечно, – ободрила его королева. – Все ваши вещи в целостности и сохранности доставят завтра же в это уединенное место. Все, кроме печати лидера Кэра-ба́та.

– Несомненно, – ответил Армахи́л. – Она мне не принадлежала.

Вессанэ́сс поникла, зажмурив свои опечаленные глаза. Ее щечки дрогнули, а рука возвысилась до груди. Наверняка под ее сердцем томилась другая боль, нежели беспокойство за свою жизнь. Дрова в очаге затрещали, и Са́бис, посмотрев на королеву, понял, что своим присутствием ставит ее в неловкое положение. Он, поднявшись, поспешно пересек гостиную, пройдя возле своего старого друга, а после, накинув теплую робу, покинул сельский дом.

– Так-то лучше, – подметил Армахи́л. – Лишние уши нам ни к чему.

И королева более не стала скрывать цель своего визита.

– Присядьте рядом, – попросила она, как будто была обеспокоена за жизнь немощного старика. – Теперь глубоко вздохните и попытайтесь прочесть это послание.

Ее белоснежная ручка протянула к старческим рукам сложенный в несколько раз лист пергамента, на котором чернела гербовая печать аскийского народа – когтистая сова. Его тело накрыло таким леденящим холодом, что по спине побежали мурашки. Он уже надумал бог весть что и, сотрясаясь от страха, все же принял послание, нехотя развернув его.

От ощущения тяжести, осевшей на старческом лице, как и в королевских мыслях, Вессанэ́сс поспешно встала и тенью подошла к окну. Она не могла вынести гримасу его лица, те слезы, что падали с усталых глаз, бегающих по строкам, они наполнялись водой, как сэ́йланжские колодцы.

– Она мертва, – раскрылись его дрожащие уста и сомкнулись в подступившей раздирающей боли. Та Би́рви, которая была единственной его подругой, перестала существовать, теперь он остался совершенно один.

Послание выпало из его немощных рук, тяжело упав к босым ногам, но его груз остался в районе содрогающегося сердца.

– «Северная Пирэ́лла» покинула королевскую гавань без объяснения причин, – вымолвила Вессанэ́сс. – Даже пронырливая апле́ра не дала нам ответа, что выискивала плодотворица на тех белеющих просторах. Все, что мы знаем, свелось к словам почтовика о полученном ею письме с А́скии. И больше ничего.

– Что говорит Баки́на? – сквозь слезы спросил старик.

– Лишь одно: что не писала никакого письма, – ответила Вессанэ́сс. – Но кто писал, неизвестно.

– На письме была печать? – продолжал спрашивать Армахи́л, не смея поднять своих потерянных глаз.

– Почтовик не припомнил печати, – ответила королева.

– И потому это еще страннее, чем кажется.

– Разрешите отправиться к Аскийским берегам, – попросил Армахи́л, – и выявить скрытую истину.

Королева обернулась и посмотрела в его глаза. О, как он был разбит.

– Вы считаете, вам это посильно? – спросила его, ни в коем случае не желая оскорбить его израненную душу.

Старик, опершись об изогнутую спинку софы, сотрясаясь, встал и обтер заплаканные глаза.

– Не сомневайтесь во мне, – сказал он ей. – Я хочу узнать, из-за кого погибла моя несчастная Би́рви. И это мое право.

– Тогда я даю вам позволение провести это маленькое расследование, – сказала Вессанэ́сс. – Во имя той дружбы, что была между вами. Но перед тем как вы покинете Са́лкс, я попрошу вас помочь мне в выборе новой плодотворицы, что нам всем так необходима.

– Я отдаю свой голос за Порси́зу, – прошептал старик.

– Ми́рдова жена при данном стечении обстоятельств самый лучший вариант.

– Ми́рдова жена, – сказала Вессанэ́сс, закатив свои глаза, – давеча со своим мужем ри́хтом Фи́тбутским учинили маленькое восстание.

Она подошла ближе к очагу, дабы обогреть теплом свои пальчики. Армахи́л не двинулся и с места.

– Если вы будете постоянно слушать ри́хта Са́йленского, что посягнул на мою жизнь с легкостью сапога, давящего мелкую букашку, – ответил старик, – то в вашем окружении будут одни монстры. Чета Фи́тбутских героически повела себя в бухте Тартамэ́, хоть я этого и не видел.

Королева, обогрев руки, направилась к выходу, но перед тем как покинуть хижину, остановилась, слегка обернувшись в его сторону.

– Я доверюсь вам, – сказала она. – А посему постарайтесь до отбытия на А́скию навестить чету Фи́тбутских. Я не против селянки Порси́зы, ее корни берут свое начало, к нашему счастью, в крестьянской общине.

Армахи́л поклонился ей.

– Мы все, многоуважаемая госпожа, так или иначе вышли из этой общины, – ответил он ей.

На этом королева покинула обветшалый порог, оставив Армахи́ла наедине с собой.

Когда она вышла под открытое звездное небо, ее осветили кристаллы дворовой я́шры, размещенной по сторонам каменной дорожки, ведущей к лесу. В отдалении заприметивший ее Берфито́с играючи, будто малый медвежонок, повалился на пахучий луг, предрекая катаниями по траве скорый дождь, а затем, поднявшись и отряхнувшись, устремился к своей хозяйке. Чуть в стороне глумливые стражники, окружив смелого Са́биса, пытались принизить его достоинство, подшучивая над ним самым мерзким способом. Он кидался на них дворовым обозленным щенком, но был не в силах нанести и малейший урон.

– Да ты не сиделка, – сказал один из них. – Ты маленький уродец, делящий с убогим стариком не только стол, но и постель.

– Может, и нам что-нибудь перепадет, – ненавистно кидался на него другой.

– Убогий сирота, – толкал Са́биса третий.

Королева не стала терпеть подобное поведение. Она окрикнула отстраненного Га́рпина, покуривающего в стороне ди́сову траву. Он незамедлительно прервал постыдное глумление, склонившись перед ней.

– Вы призваны охранять меня! – возмутилась она. – Но что я вижу, каждый из вас занят чем угодно, но не своим долгом!

Стражники, поникнув, встали в строй, выслушивая негодующую госпожу, закипающую от ярости.

– Я лишаю всех вас месячного довольствия! – произнесла она. – Никто! Вы слышите, никто! Так не будет обращаться ни со старейшиной Кэра-ба́та, ни с юным Са́бисом, пока я королева этого острова. Соизвольте сопроводить меня в Бату́р, многоуважаемый ри́хт Са́йленский, – язвительно сказала она, посмотрев с сожалением в сторону юноши на пороге сельского дома.

Она понимала, несомненно, понимала, что такие шаги по защите подвергшихся всеобщей травле вскоре приведут к неминуемому восстанию против ее власти, но иначе никак не могла. Они отдалялись от каменной тропы, ведущей в лес, где стояла королевская повозка, и в этот момент юному Са́бису казалось, что только лохматый зверь предан ей. В остальных же назревал огонь противоборства, который мог поглотить все вокруг.

Глава 9
Старая грымза

Верманд Ли был человеком азиатского происхождения, молчаливым, строгим и знающим толк в познании себя. Это познание глубины своего «Я» позволило однажды, когда он еще был гражданином Китая, полностью сменить вектор своего направления. Итак, город Циндао в восточной провинции Шаньдун сменился на норвежский Осло, а уже потом на уютный Берген. Впрочем, должность директора института морских исследований в Бергене досталась ему не случайно, а благодаря его профессиональным навыкам и трудолюбию, полученными при становлении Шаньдунского колледжа океанологии.

В свои пятьдесят три года он выглядел достаточно статным мужчиной нормального телосложения и среднего роста. Черные волосы, прореженные сединой, волнистой челкой прикрывали родимые пятна на лбу. Глаза, узкие как щелочки, смотрели через толстые оптические стекла, зажатые отполированной черной оправой очков. В них он видел всех как на ладони и тем более старую, вечно недовольную Марту Гун Хансен, застывшую мрачной грымзою прямо у его рабочего стола. Она просила, хотя нет, она требовала выговора для молодого ихтиолога Иосифа Хольмберга, посмевшего без должного допуска проникнуть в лабораторию с особью Incognito Х2.0. Если бы это было в ее силах, то наказание за эту оплошность разделила бы с ним и Гретта Франссон. Но, увы, прозорливая Франссон обладала допуском в лабораторию от высшей инстанции, а значит, была вне их компетенции. Таким же допуском могла похвастаться и сама Марта, но в ее случае хвастовство не имело никакого значения, а вот власть и контроль были как раз фру Хансен по вкусу. Ее руки могли дотянуться лишь до бедного Иосифа, а там кто знает, о чем поведает глупец.

Кабинет директора был достаточно вольготным и одновременно угнетающим. Строгий стиль геометрически правильных форм привносил во все здесь ощущение очерченных рамок, контроля и точности. Ничего лишнего, яркого, и броского. Он сам был будто геометрически правильным, смотрящим властной тенью на все вокруг. Но если его подчиненные постоянно робели перед ним, то Марта Гун Хансен не сдавала своих позиций. Он был тенью, она же тенью вдвойне. Туго скрученные волосы в каральку, черный костюм, туфли на низком каблуке, на руке мужские швейцарские часы, оставшиеся после смерти мужа, лицо морщинистое, строгое, недовольное, пропитанное надменностью и озлобленностью.

Когда раздался неуверенный стук в дверь, два орлиных взора, направленных на деревянную перегородку, уже уловили робость и мягкость. Он даже не успел войти, а они уже знали, что там недотепа ихтиолог, угрюмый и понурый, поджавший хвост и все свое достоинство.

– Входите, – произнес Верманд так, что любому за дверью захотелось бы тотчас убежать.

Отчетливым звуком ихтиолог проглотил ком слюны, застывший в горле, и медленно отворил дверь.

– Что же вы, Иосиф, плететесь как черепаха? – сказала Марта, обозрев с ног до головы его никчемную фигуру. – В лабораторию вы проникали в приподнятом настроении.

– Эээ, – издал Иосиф, посмотрев ей в глаза. – Я… – хотел начать он, но директор его оборвал.

– Вы оплошали, – сказал Ли. – Я понимаю, что нашей гостье, уважаемой Гретте Франссон, нужна была помощь с саркофагом. Но она могла бы попросить об этом меня.

Хольмберг забегал глазками и потупил взгляд.

– О высшие силы! – возмутилась Марта. – Таких специалистов, как Франссон, пруд пруди, ее отчет и методы ставят под угрозу все изучение особи Incognita Х2.0. Вы знаете это, Хольмберг? Она позволила себе прикасаться к материалу, не ведя при этом видеозаписи. Или, по ее мнению, нам не интересен этот отчет? О чем думают профессора в Осло, присылая сюда эту выскочку?

– Успокойтесь, дорогая фру Хансен, – произнес Верманд. – Может быть, у нее и методы одиночки, непонятные нам, но в своем деле там, в Осло, она преуспела. К тому же кто как не она будет прекрасной заменой таким, как мы с вами, когда мы уйдем на покой.

– Да, – нерешительно выдавил Иосиф, – она молодец.

– Молодец! – вспылила Хансен. – Мы здесь, чтобы прояснить ваш нелогичный поступок, молодой человек, а не возносить эту выскочку!

Она продвигалась по кабинету из угла в угол, как фурия, ищущая себе место. Директор сидел в удобном кресле за столом, при этом перебирая кое-какие бумаги.

– Уважаемая фру Хансен, – Верманд посмотрел на Иосифа, – требует, чтобы вы понесли наказание. Что вы скажете?

Иосиф посмотрел на неугомонную бестию с пренебрежением. Он действительно не понимал, почему из всех, кто работает в институте, только она придала всему этому особое значение. А уже после нее и сам директор. Возможно, разгадка лежала глубоко в ее сердце, но к нему было не пробиться.

– Я понимал, на что иду, – ответил ихтиолог. – Но моей целью было служить во благо науки. Гретте нужна была помощь, и я настоял на том, что могу ее оказать. И если вам, дорогая гостья Гун Хансен, это кажется чем-то вопиющим, то, конечно же, я понесу наказание.

Марта задрала подбородок и посмотрела на него свысока, хотя что там говорить, она всегда смотрела на всех свысока.

– Я служу науке, – ответила она. – Не вы. Знаете, сколько профессионалов своего дела претендует на ваше место, Хольмберг? Не говорите, – тут же сказала она. – Так вот, более десяти человек. Чем вы лучше их? Чего вы достигли? Чего готовы достичь, чтобы остаться? Сначала, возмутившись вашим поступком, я настаивала на выговоре, но теперь, увидев, что вы признаете свою вину не полностью, я буду настаивать на вашем скором увольнении.

Иосиф зажался как сгусток нервов, он раздраженно смотрел то на бестию, то на директора, выжидая, когда же он скажет свое слово.

– Но вы можете избежать моей немилости, – продолжала Марта. – Расскажите мне обо всем, что вы делали там. Если я не ошибаюсь, вы что-то нашли, не так ли?

– Это так? – спросил вдруг Верманд, наконец-таки оторвавший взгляд от своих чертовых бумаг.

Под перекрестной атакой этих взглядов было сложно выстоять, он мишенью алел на фоне серой стены, перебирая как провинившийся школьник пальцами.

«Гретта просила меня ничего не говорить про осколок – подумал он. – И я выполню ее просьбу».

Он поднял глаза, и волоски на коже его рук встали дыбом.

– Вам показалось, многоуважаемая фру Хансен, – ответил Хольмберг. – Мы сделали несколько фотографий, и только, я измерял длину плавников и жаберных щелей. Вот и все.

Марта выдохнула с воздухом злобное презрение.

– Вот и все, – ответила ему. – Надеюсь, вы, уважаемый директор, примете правильное решение. По-моему, в кругах ученых завелся бездарь. Страшно подумать, как бы отнеслись к этому в Осло. Там бы Иосиф не был таким храбрым, прикрывая ничем не объяснимую дружбу.

Затем она, распахнув дверь, покинула кабинет, напоследок оглянувшись в сторону Ли. В этом взгляде Верманд уловил предупреждение, уж в этом он разбирался.

– Ну что же, – властный голос обратился к Иосифу. – Присаживайтесь, вот вам бумага и ручка. Вы знаете, что писать.

– Я могу написать объяснительную, – слова Хольмберга перешли в умоляющий шепот. – Я все понял, правда.

Он присел на стул и взял из рук директора чистый лист бумаги.

– Вы добрый малый, – сказал Верманд. – И, если честно, когда я брал вас на работу, я проникся вашим положением. Вы искали себя после гибели матери и отца, и мне показалось, что я могу задать вам эту цель. Но ваш поступок, каким бы он глупым ни казался с подачи Гун Хансен, бросит на меня тень. А я очень дорожу этим местом. И если говорить по правде, то впервые за столько лет открываю кому бы то ни было свою душу. Я предлагаю вам уволиться по собственному желанию и обрести внутренний стержень, что вам так и не удалось здесь. На этом все.

Руки Иосифа задрожали. Он не верил, что все это может быть правдой. Но выбора, увы, у него не было. Рука дрожала, а на глазах наворачивались слезы.

* * *

В эту ночь, беззвездную и ветреную, Гретта решила остаться в институте. Она покуривала сигарету, что делала очень редко, рядом со входом в восточное крыло, и собирала беспорядочные мысли в единое целое.

– «Отчет, каким он будет?» – думала она.

Отметина на подушечке указательного пальца слегка посинела. Казалось, рана пульсировала, то сокращаясь, а то расширяясь. Будто что-то выходило из нее, но это была не слизь, а что-то незримое.

От того, что дым давно не проникал в ее легкие, девушка ощутила головокружение и непонятную слабость. Она поймала себя на мысли, что за прошедшие полдня не видела Иосифа ни разу, хотя тот никогда не уезжал домой, не попрощавшись.

«Он бы в любом случае рассказал мне о том, что происходило в кабинете директора, – подумала она. – Это же Иосиф, весельчак и прилипала».

Ветер подул сильнее, и на небе загрохотали массивные черные тучи.

– Они прольются, да, они прольются, – прошептала Гретта, запрокинув голову.

Бычок от докуренной сигареты отправился в урну. Если бы ее заметили курящей в неположенном месте, то наверняка старая Гун Хансен узнала бы об этом первой. Как земля носит такую гадину. Подумав об этом, Гретта укорила себя в том, что стала такой нетерпимой. Она вспомнила то время, когда была студенткой, выбравшей факультативным занятием микробиологию. Так вот приглашенным преподавателем всего лишь на одно занятие была как раз таки Марта Гун Хансен, которую все называли мужчиной в юбке. Конечно же, лично с ней Гретта так и не познакомилась, зато до ее ушей дошло много омерзительных слухов. Кто-то поговаривал о том, что Марта всю свою жизнь боролась с пьянством своего бездарного мужа. Говорили, что он бил ее и закрывал частенько в подвале и что она от безвыходности выла и мочилась по углам. Все знали об этом, но никто не протянул ей руку помощи. И оттого она возненавидела всех и вся. Но как же она любила своего мужа, что прощала ему такие зверства! Когда он умер, захлебнувшись рвотной массой, ее обезумевшие крики не давал спать всем соседям. Но они, опять же, не предложили ей своей помощи и утешения. Поэтому наверняка слово «гадина», коим посмела назвать ее Гретта, было слишком грубым.

– «Но, черт возьми, что она хотела от Иосифа Марта?»

В кабинете, где девушка расположилась, стояла духота, и потому верным ее решением было приоткрыть окно. Ветер вторгся в помещение, сдув со стола листы бумаги, но в таком хаосе было проще думать. Свет настольной лампы тускло осветил половину стола и печатную машинку, привезенную из Осло.

– Ты заждалась, моя дорогая, – произнесла она, коснувшись небольших ползунков машинки, отвечающих за поля.

Вставив чистый лист, она прокрутила валик и замерла в поиске мысли.

– Итак, – сказала чуть шепотом, – отчет, – она прошлась пальцами по клавишам, и звук, ласкающий уши, ознаменовал начало работы.

«Incognita Х2.0 – необычный объект для изучения. Вид, как было установлено ранее, неизвестен. Но строение туловища и его панцирное покрытие говорят о том, что особь наверняка относится к роду плакодерм, как и дунклеостей, живших в девонском периоде, исчисляемого промежутком времени от 415 до 360 млн лет до нашей эры. На туше отчетливо видны пузырьковые образования, как при газовой эмболии, что с учетом места, где ее выловили, кажется абсурдом. Соскоб взят на анализ. На затылочной части имеется острый костяной шип длиной шестнадцать сантиметров. По наслоению на кости я бы предположила, что Incognita Х2.0 – взрослая хищная особь. Вопрос о существовании этого вида в наше время остается открытьем».

Гретта убрала руки от клавиш, и ее взгляд упал на ящик в столе. Именно там в пробирке хранился тот осколок, выпавший из брюха особи. Почему-то рана на пальце заныла еще сильнее, а сердце забилось чаще. С подоспевшей болью пришло необъяснимое желание взглянуть на осколок еще раз. Она выдвинула ящик и вытащила стеклянную пробирку. Сначала ее глаза не увидели ничего необычного. Крохотный желтоватый кристалл лежал на стеклянном донце и под светом настольной лампы искрился на острых краях.

Но потом ее руки затряслись. Эта дрожь, возникшая из ниоткуда, начиналась от плеч и тянулась гусиной кожей к тонким пальцам. Не понимая, что происходит, девушка встала со стула и попятилась назад.

Послышался незначительный треск, и осколок засветился. Он прильнул к стенке пробирки именно в том месте, где находился пораненный им палец. Казалось, что между ними существовала какая-то связь. Рана чувствовала кристалл, а кристалл желал вонзиться в рану. Гретта наблюдала за всем этим с раскрытым ртом в попытках объяснить природу этого феномена. Но эти попытки были тщетными.

Из раны алыми каплями стала сочиться кровь, а затем она и вовсе потекла, собираясь на стекле пробирки в невиданные узоры.

Осколок рвался наружу, он маетно бился о стенки, взмывал верх, ударяясь об пробку, и падал на донце.

Когда пробирка треснула под натиском пленника, Гретта выронила ее на пол, прижавшись спиной к стене.

Раздался треск сильнее прежнего, и пробирка разбилась. Осколок воспарил в воздухе и осветил собою весь кабинет.

Гретта наблюдала за всем этим с таким страхом, что ей казалось, что сердце не выдержит. Она попыталась доползти до двери, хватаясь за стену, марая ее своей кровью, но дальнейшее окончательно лишило девушку сил.

Осколок пулей устремился к ее телу, разом вонзившись в ее плоть. Его благодатной почвой была та самая рана на пальце, будто связанная с ним незримой нитью. Теперь он сидел там занозой, будто организм, обладающий разумом, с желанием насытиться ее кровью.

Гретта заполошно мяла свой палец, пытаясь выдавить объект вторжения, но чем усерднее она это делала, тем больше боли приносила себе.

Ей казалось, что все ее силы, вся ее кровь текут по направлению к осколку. Ноги стали ватными, а руки и вовсе перестали слушаться. Кричать она не могла, да и кто поверит ей, услышав такой невообразимый рассказ.

В один миг в глазах потемнело, и она провалилась в долгий, глубокий сон.

Глава 10
Пленники зи́рда

Закатное солнце окрасило Пе́стов град цветом бронзы, поросшей многочисленными тенями. Защитная стена высотой в шестнадцать ярдов бросала зловещую тень на все ближайшее окружение. Под ней утопали в тени юртовидные казармы, родильные пещеры, полнящиеся криками зирда́нских выродков, оружейные, кузни и часть обширных пыточных, располагающихся друг за другом до глубокой пещеры Би́рст. Только четыре смотровые башни, возвышающиеся над стеной, словно великаны провожали краснобокое солнце. Паучий лес Кро́бо замер перед наступлением ночи, которая предрекала многим его обитателям опасность погибели в объятиях стайных арахнидов. Самки ту́ру больше не завывали в звучных призывах расторопных самцов. Они, усевшись на гигантских ветвях, копошились в загривках друг друга, выискивая сочных и аппетитных клещей. Чуть вдали желтоперые птички, сбившись в стайки, облюбовали ветви мертвого дерева, где легким постукиванием клюва по коре выманивали на поверхность пузатых термитов. Все встречали этот вечер по-своему, а на небе, в ясных контурах, белели Сестринские Луны, зависнув над всем сущим сторонними наблюдателями.

Зи́рданец Би́лту, бродя по Пе́стовому граду, всматривался в лица подрастающих юнцов, бегающих то тут то там. Наверняка среди них были и его дети, зачатые с блудницами Сици́ла до встречи с Сависти́н. Любимым местом юных исследователей были родильные пещеры, где любопытные детские глаза пялились на обнаженных зи́рданок, рожающих своих ублюдков прямо на каменной глади под ногами заботливых сестер. Такое наблюдение должно было быть скрытым от взрослых, и потому зачастую разоблачение наблюдателей наказывалось строго, но справедливо. Их били хлесткими прутами прямо перед башнями, на обозрение всем. И сейчас он видел, как их наказывают, а они покорно принимают кару.

Взгляд Пе́стого сына заскучал и обозрел душные кузни. Кузнецы, рослые и полуобнаженные, ударами молотов ковали острые мечи, накаляя докрасна пластины железа в жарких топках. От удара по наковальням отлетали дымные искры, а от встречи раскаленного железа с водой струился густой пар.

«Кто-то должен знать о Пести́рии, – думал Би́лту. – И хотелось бы, чтобы этот кто-то не был верной рукой великого зи́рда».

Он искоса смотрел на слуг Пе́ста, сидящих на каменных пригорках, зарисовывающих в этот закатный вечер угольными стержнями на пергаменте хозяйственные части многоликого града. Среди них были кэру́ны, аски́йцы и гатуи́лцы.

– «Гатуи́лцы, – подметил он. – На недавно захваченной «Фендо́ре» было около пятидесяти представителей этого народа. Половина из них пала от рук варваров «Чармэ́ллы», другая была доставлена в Пе́стов град, заняв просторы пытальных залов. И только один из них, именуемый Ли́бусом, попал прямиком в Пести́рий, под взор великого зи́рда».

Сейчас молодой урпи́ец Ли́бус вместе с остатками своей команды находился в одной из душных пытален, и Би́лту полагал, что он может пролить свет на местонахождение тронного зала. Но побеседовать с ним по душам было проблематично. Пе́стовы служки вострили свои уши даже там, где Би́лту их не наблюдал. Любое подозрение в том, что задумал зи́рданец, могло привести его к смерти через обвинения в предательстве. Ведь всякий подданный владыки знал, что искать тронный зал – значит призывать свою смерть. Никто и не призывал, никто, кроме Би́лту.

«Если я схвачу прислужника зверя и выбью из его головы этот маршрут, – думал он, – то будет ли у меня время добраться до Пести́рия? Это обрушит на мою голову сотни стрел прямо со смотровых башен. Плохая идея».

Служки Пе́ста обратили внимание на его любопытный взор, и один из них из народности кэру́нов, именуемый Фи́флом, громко вопросил:

– Чем озадачен великий Би́лту? – посмотрел он пристально на него. – У вас есть послание вашему правителю?

Встав с каменного пригорка, Фи́фл приблизился к зи́рданцу и продолжил:

– Я бы не стал его сейчас злить расспросами о Сависти́н.

– Я… – помотал головой Би́лту.

– Не нужно скрывать свою тягу, никто не верит, что вы ее позабыли, – перебил слуга. – Она – может быть, но не вы.

Зи́рданец вел себя неестественно, и это бросалось в глаза. Чего только стоило то, что он предложил кэру́ну прогуляться прямиком до пытальни, разжившись подозрениями окружающих сородичей. Впрочем, раб не отказался.

– Почему же не стоит расспрашивать о Сависти́н? – спросил его Би́лту.

– Ну вы же сын своего отца, вы должны быть мудрей, – посмел пристыдить его Фи́фл. – Пе́ст не получил своих рабов с Са́лкса и рвет и мечет, а как кричит на белокурую пленницу, как бьет ее… Вам такое не нужно знать.

По телу зирда́нца пронеслась дрожь.

«Пе́ст бьет ее», – представил он. И сердце налилось еще большей ненавистью.

Наверняка Фи́фл издевался над ним, будто вскользь упомянув такое. Кузни остались позади, мелькнули родильные пещеры, из которых доносились стоны рожающих зи́рданок.

– Я знаю, о чем вы помышляете, – продолжал Фи́фл. – Вы хотите найти Пе́стирий, не так ли?

Би́лту посмотрел на него пронзительным взглядом, в котором зудела мысль расправиться с глупцом.

– Не говори глупости, пес, – сказал он. – Любой заикнувшийся о Пе́стирии будет объявлен предателем и умрет на дне хищного Би́рста.

– Это правда, – подметил Фи́фл. – На то мы и сидим часами, вслушиваясь повсюду в настроения Пе́стовых подданных.

– Похоже, в ваших руках власти не меньше, чем у великого правителя, – добавил зи́рданец.

Фи́фл широко улыбнулся, ответив собеседнику со свойственной кэру́нской речи мягкостью:

– Вы в чем-то правы, но такие россказни с губ приближенных рабов могут быть смертельно опасны. Мы повинуемся зи́рду, мы его уши, и не более. Разве, обладая такой властью, я сидел бы на каменном пригорке, рисуя кузню Питрэлля? Нет. А значит, будем считать, что вам это кажется.

– Я пригласил тебя пройтись с одной целью, – сказал Би́лту, поглядывая по сторонам.

Фи́фл, натянув на голову черный капюшон своей мантии, забегал вокруг глазками.

– Осторожно, – тихонько предупредил он зирда́нца.

– В моих словах нет ничего, что могло бы сойти за предательство, – успокоил его Би́лту. – Я хочу узнать, не подвергалась ли Сависти́н пыткам.

– А, вы об этом, – выдохнул прислужник. – Если вы хотите знать, рассказала ли она вашему отцу о вас, то нет. Она достаточно стойко переносит все издевательства, хоть и частенько проклинает вас. Но если, по правде, великий Би́лту, вы были с ней заодно…

Зи́рданец остановился, обозрев каменную постройку пытальни. Для него она была обычным продолговатым строением, напоминающим широкий амбар, для Фи́фла же чем-то несколько большим.

– Тебе известно, что Сависти́н, придумав свой абсурдный план, покинула меня, – ответил он. – Разве вы не нашли ее любовника, спланировавшего бегство с короной на Сэ́йланж?

– Хм, – задумался Фи́фл. – Разве не вы были тем любовником?

– Ты дотошно пытаешься изобличить меня в том, что я не совершал, – сказал Би́лту. – Я ничего не знал: ни о высадке на Са́лкс, ни о бегстве на Сэ́йланж, ни тем более о золотой короне.

– Предполагаю, что вы лжете, – обвинил его раб. – Не боитесь, что по́рвулы «Га́рпинэи» или же урпи́йцы предоставят в скором будущем информацию, губительную для вас?

– А ты не боишься сдохнуть прямо здесь и прямо сейчас? – пригрозил ему Би́лту.

– Как же можно такого бояться, – рассмеялся Фи́фл. – Я раб, я уже все одно что мертв.

– Тебе пора на каменный пригорок, – пренебрежительно произнес Би́лту, – малевать свои рисунки. Не задерживайся, пес.

Лицо Фи́фла, казалось, почернело от сказанного, но противиться велению Пе́стого сына он не мог. Би́лту проводил его хищным взглядом до первой кузницы и вошел в душную пытальню.

Всем своим видом пытальня напоминала темное подземелье, уставленное каменными плитами, напоминающими широкие алтари, к которым по рукам и ногам крепко-накрепко привязывали полуобнаженных пленников. В углублениях монолитных стен располагались кристаллы сияющей я́шры, что напрасно пыталась осветить собой вездесущий полумрак. Окровавленные оковы тут и там говорили о том, насколько часто зирда́нцы пользовались ими, в основном чтобы сломить последний оплот воли порабощенных. Когда-то и Фи́фл прошел через это, прежде чем стать послушным рабом. А до него молодой парень по имени Армахи́л, впрочем, их кровь давно уже смылась потоками иных слез и слюней.

Стены насчитывали не одно орудие для пыток, изобретенное умелыми кузнецами на потеху великого зи́рда. Наиболее часто применяемым было приспособление для отсечения конечностей с двумя острыми секирами, маятниками, проходящими свой путь, над телами стольких бедолаг, что и не сосчитать, опускаясь все ниже и ниже. Вторым приспособлением, вызывающим восторг у самой Альфе́нты, была громоздкая костедробилка в виде двух каменных валов, затягивающих невольников в свой тесный плен. Особенно она любила хруст костей и тканей, рвущихся под усердным натиском тверди. А еще ее сердце грели душераздирающие крики, что ввиду ее варварского происхождения считалось нормальным увлечением. Би́лту нравилась пытка ящиком с паразитами – червями Пулту из топкого болота Фэлиш, которые могли за считанные часы обглодать пленника до костей. Но для гатуи́лцев и их предводителя Ли́буса были применимы пока лишь пытки раскаленным железом.

Главный вопрос, волновавший зи́рда Пе́ста, зудел пульсирующей мыслью: куда делась иноземная девка с рабыней, именуемой У́ргуской Фендо́рой. Туманы Рэ́хо скрыли их шлюпку из вида, а когда наступил рассвет, воины «Чармэ́ллы», тупоголовые истуканы, не обнаружили никаких следов. Неподалеку от места нападения на кхалкхи́́ простирался недоступный для варваров Ка́тис, но доплыть на шлюпке до бухты торговцев и для Би́лту казалось проблематичным. Он припомнил смерть в таких же водах дочери королевы – Калин, когда они бежали с Са́лкса всего на двух парусах мелкого речного суденышка. Если уж оно не смогло противостоять натиску голодных сущностей глубины, то что говорить о какой-то шлюпке. Помимо Ка́тиса, пристанищем беглянок мог стать скалистый Рэ́хо, что виделось полным безумием, ведь на территорию поработителей за столько лет рабства осознанно не ступала ни одна нога. И если беглянки были еще живы, то где нашли временный приют?..

Ввиду того, что из рук зи́рда выскользнула целая тысяча молодых рабов, он слепо надеялся хотя бы на трофей ами́йских охотников – голову изумрудного Гива́ла, что те обещали отдать за ту самую иноземку. Смешная ситуация вырисовывалась перед глазами Би́лту, который видел прибежищем беглянок ами́йский Ка́тис.

– «Наверняка им все же удалось, – подумал он. – Некогда великий Пе́ст выставил себя перед всеми полным посмешищем. Не пройдет и месяца как хмельные барды будут напевать о нем острые песенки».

Его взор обозрел десяток каменных плит и тела гатуи́лских пленников, прикованных к ним, а уж потом пал на алтарь юного Ли́буса и Альфе́нту возле его изголовья.

Воительница проявляла живой интерес к молодому урпи́йцу, мышцы которого на обнаженном торсе были покрыты каплями крупного пота. Изредка его обливали ледяной водой, отчего ноги парня сводило в мучительных судорогах.

Когда Би́лту вышел из темноты, Альфе́нта оторвала от красавчика свой порочный взгляд, уставившись на зирда́нца.

– И ты здесь? – озадаченно произнесла она. – Пришел посмотреть, с какой молодой плотью мы имеем дело?

Би́лту, нависнув над бессознательным Ли́бусом, изучил его прекрасное юное лицо и еле заметный зигзагообразный шрам на левой щеке. Ему было абсолютно непонятным то, как такому миловидному пареньку могли доверить пост капитана, команду и целое торговое судно.

– Хм, – хмыкнул он. – Я предполагал, что урпи́ец намного старше и крепче. Такого можно убить движением всего лишь двух пальцев.

Коренастый истязатель Тортон, приставленный свирепой тенью к Ли́бусу, выйдя из ближайшего закутка, вынес на свет плоскую чашу с сотней раскаленных углей. В другой его руке чернело некое подобие печной кочерги. Он намеревался помучить капитана, пройдясь по его телу раскаленным металлом, а в довершение поставить на его шее зирда́нское тавро – там, где будет сидеть широкий ошейник.

Когда он завидел Би́лту, его желание калечить бедолагу поутихло, и он предоставил Пе́стовому сыну возможность осмотреть нового раба.

– Это хороший экземпляр для пещеры Э́ку, – сказал Тортон, разместив чашу углей на ближайшем каменном постаменте. – Мне лишь нужно сломать его волю, да и разузнать кое-что.

Би́лту, посмотрев в глаза Альфе́нты, узрел в них проблески жалости к участи капитана. Эта влюбчивость в каждого подряд делала ее смешной и слабой для всех вокруг. Хотя наверняка она уже придумала объяснение, зачем сидит над его изголовьем. Типа капитан душой за капитана или что-нибудь подобное.

– Разве урпи́ец, пребывая в Пе́стирии, не выдал потребное зи́рду? – спросил у Тортона Би́лту, переведя свой взгляд на чудаковатость настенных теней.

– Упрямый парнишка, – рассмеялся Тортон. – Если бы он знал, что я с ним сделаю, то давно уже раскрыл все секреты.

– Я бы не отказалась от личного раба, – подала голос Альфе́нта. – Би́лту, ты можешь отдать его мне?

Зи́рданец рассмеялся.

– Похотливая саби́тка, – сказал ей. – Не успело ложе остыть от моей плоти, а ты уже ищешь мне замену?

Она вздохнула, прохрустев костяшками огрубевших пальцев, и лисой отпрянула от изголовья. Медленные шаги завели ее за спину Би́лту, а руки коснулись его плеч.

– Разве ты принадлежишь мне? – спросила она его. – Только ей, только ей, а мне нужна любимая игрушка.

– Нужна игрушка, – оскалился зи́рданец. – Выстругай из дерева. А он займет подобающее место добытчика в пещере Э́ку. До конца своих дней.

– Эх, – вздохнула воительница, убрав руки с его плеч. – Очень жаль, что мои заслуги перед тобой не столь значительны.

Кивком головы Би́лту распорядился начать истязание и отошел в сторону. К этому времени кочерга, лежащая на углях, уже порядком накалилась, и Тортон был этому предельно рад. Заведя над грудью Ли́буса раскаленный наконечник, он наметил первый участок кожи, к которому собирался прикоснуться. То место располагалось прямо под соском и обладало особой чувствительностью. Альфе́нта отвернулась, но не от страха, а от невыносимой утраты. Такое складное тело грех было калечить отвратными шрамами.

Через секунду раскаленный металл коснулся обнаженной плоти, и Ли́бус проснулся. Яростным криком он одарил эти сырые просторы вокруг, и отовсюду послышались голоса его бравых матросов.

– Не трогайте его! – вскричал бист ля Ро́хус, который лежал, также привязанный, чуть дальше. Другой истязатель ударил его по морде, отчего щупальца на его лице задергались.

Прикованный к стене, заорал другой пленник, Тье́ф Ви́рби из числа оружейников Холкли и бравых друзей Ли́буса.

– Мерзкие псы! – выпалил он. – Вам лучше убить нас, пока наши руки пусты!

Вдалеке еле слышно отозвался Гу́рбин из рода стрелков Шэ́йтона. Мучитель уже успел отсечь ему одну ногу.

– Не трогайте капитана, – проскулил он и затих.

Ли́бус пытался оглядеться, мотая головой по сторонам, но его глаза застилал пот. А затем еще одно невыносимое прикосновение заставило его невольно заорать.

Стоны заполнили все вокруг, но ни Би́лту, ни Альфе́нта не дрогнули. Она, повернувшись к Ли́бусу лицом, заглянула в его глаза, явно соболезнуя его мучению.

– Еще, – приказал Би́лту. И Тортон исполнил его волю.

От третьего прикосновения раскаленным железом Ли́бус потерял сознание, распластавшись на каменной плите. Он задышал медленнее, чем обычно, и упрямая зи́рданка забеспокоилась. Ее пальцы коснулись его шеи, нащупывая подкожный пульс. К радости саби́тки, Ли́бус был жив.

– В своем ли ты уме? – спросил ее Би́лту, явно увидев не присущее ей поведение. – Эта пытальня всегда была усладой для твоих ушей.

Альфе́нта опасливо обернулась в сторону зирда́нца, испуганно замотав головой.

– Я думала, и ты изменился, – сказала ему. – О Би́лту, зачем все это?

Би́лту навис над ней разъяренным монстром, заставив зи́рданку зажаться.

– Затем, что мы варвары, и так надо, – ответил ей. – А сейчас пошла прочь, пока твое тело не приковали к каменной плите.

Она убежала, как только он ее отпустил, оставив Ли́буса мучиться и страдать.

– Воды пленнику, – распорядился зи́рданец, отойдя в сторону.

Поток ледяной воды тут же обрушился на притихшую плоть, приведя пленника в сознание. Но только Ли́бус посмел дернуться, как Би́лту, схватив его за шею, завис предсмертной тенью над его ухом.

– Ты можешь остановить свои мучения, – тихонько прошептал он. – Я клянусь, что тебя не тронут, если ты поведаешь мне о том, что видел в Пе́стирии, – великан глубоко вздохнул. – Я даже не прошу у тебя обозначить путь твоей матери. Ну…

Ли́бус, посмотрев искоса на руки палача за спиной Би́лту и кочергу в них, почел попросить Пе́стого сына о большем.

– Я не могу оставить на истязание своих братьев, – сказал он. – Дай слово, что их тоже не тронут.

Дыхание парня дрожало как огонь на восковой свече, а руки пытались разжать громадные зирда́нские пальцы.

– Это прекратится тогда, – сказал Би́лту, – когда любой из вас выдаст местонахождение са́лкской короны. Тут я не властен.

– Глупо спрашивать у нас такое, – прошептал Ли́бус. – Если они еще живы, то наверняка прибились к скалистому Рэ́хо.

– Мне все это безразлично, – еще тише прошептал Би́лту. – Разве ты не входишь в число моих союзников? – взгляд Ли́буса застыл в недоумении от его слов. – Если власть будет в моих руках, я все изменю. Только скажи, где же этот чертов Пе́стирий?

Тортон любознательно наблюдал за действиями Би́лту, застывшего над телом юнца. Он пытался вслушаться в их тихий разговор, но у него ничего не получалось.

– Я не запомнил путь до Пе́стирия, – прошептал Ли́бус. – Но я видел над тронным залом большой разлом. Свет Сестринских Лун падал в чертог зверя. Над ним вилась стая белых птиц.

Больше Би́лту ничего не нужно было от пленника, и он отпрянул. Если он заприметит стаю белых птиц и обнаружит тот самый разлом, то сможет найти тронный зал.

– «А парень не так уж и бесполезен», – подумал он.

Его глаза обозрели всех пленников этой пытальни, затем взгляд упал на Тортона, притихшего у стены с кочергой. Мучитель, почесывая затылок, не понимал, что здесь произошло, и тем более не понимал, что ему делать дальше. Би́лту упорядочил его мысли.

– Больше не нужно пыток, – сказал он. – Их воля порядком сломлена. Они готовы к работе в гротах. Поставь тавро, и довольно, – он хотел покинуть пытальню, уже направившись к выходу, но остановился, вспомнив еще кое о чем, что желал выведать зи́рд. – Сообщи своему господину, что беглянки находятся на Ка́тисе, – подвел черту Би́лту. – Под защитой у краснокожих ами́йцев. Пленник мне сознался.

Ли́бус хотел закричать, что это не так, но, поразмыслив, пришел к выводу, что в этом случае и беглянки в полной безопасности, и в какой-то мере его измученные корабельщики.

* * *

«Он не придет, – тихо всхлипывала Сависти́н. – Хотел бы, так давно уже был бы здесь».

Мокрая щека, в бессилии прислоненная к подножной каменной глади, омывалась все новыми потоками горьких слез. Тонкие пальцы, запущенные под оковы на шее, прикасались к пяди покрасневшей кожи, стертой в первый же день рабства до крови. Но эта боль была несравнима с тяжестью под сердцем. Лишь вчера она мнила себя будущей королевой всего сущего, а теперь же ее величие было втоптано в грязь. И пусть где-то внутри еще теплилась надежда, что Би́лту придет и спасет ее, но она иссякала как угасающий луч.

Шрамы на животе все время давали о себе знать. Они ныли, будто кто-то на живую вытягивал из ее тела подкожные жилы. Замарашка, вот кем видела себя Сависти́н. А под напором рабских взглядов мысли погружались в бездну стыда. Зи́рд называл ее кэру́нской подстилкой и заставил всех остальных следовать своей воле. Как только цепи, натягиваясь, звенели, она была обязана омывать его тело. Чан с водой поспешно приносила убогая гатуи́лка, тряпку Сависти́н должна была оторвать от своей легкой мантии, и уже к шестому дню она была почти обнажена. Каждый в тронном зале мог смотреть на ее нагое тело, облизываться, шутить и предвкушать как войдет в него, отчего наследница Са́лкса неимоверно страдала. Кормилась же пленница тем, что оставалось после трапезы прожорливого зи́рда, а то и ничем, если он был очень голоден. В этот раз она успела поспать два часа, прежде чем Пе́ст потревожил ее сон, дернув за цепь.

– Вставай, кэру́нская подстилка, – сказал он, и рабы в округе рассмеялись.

Она никому не нравилась, ведь собиралась покорить все острова, обзаведясь поданными и рабами.

– «Поделом ей», – думали многие. И лишь Фи́фл почему-то жалел соплеменницу, униженную и глубоко оскорбленную.

Поднявшись на колени, Сависти́н уронила взор на трон и вытерла мокрые щеки. Дернув цепью зи́рд подтащил ее тело к ногам, так что она коснулась лбом его ступней.

– Время массировать ноги, – презрительно вымолвил он. – Когда еще доведется особе королевской крови так пресмыкаться перед своим господином.

Она хотела укусить его за палец, но, о великий шестипалый Бог, какими же они были грязными.

– Если ты немедленно не приступишь, – пригрозил ей Пе́ст, – я прикажу своей страже воспользоваться твоим телом, прямо на обозрение остальным.

Она знала, что он был на такое способен, и потому безоговорочно принялась наминать его огрубевшие стопы. От наслаждения физического и морального зи́рд запрокинул голову и закрыл глаза. Сависти́н была аккуратной, нежной, ведь она опасалась причинить ему хоть малую боль. Пока ее руки наминали пальцы, из глаз сыпались слезы. Она не могла припомнить, когда еще так плакала. Даже когда ее мать, королева Ления, трагически погибла, таких слез не было. Страшно подумать, а ведь когда-то Сависти́н призирала такое проявление слабости. Теперь сама познала ее пороги.

Недолго зи́рд пребывал в наслаждении, запрокинув скуластое лицо. Как только он представил голову Гива́ла возле своего трона, капля птичьего помета, упавшая с небес, врезалась в его чело с такой скоростью, что замарала пол-лица.

– Фу! – взъярился владыка.

Пнув ногой рабыню, он подскочил с трона и опрокинул кубок с вином прямо себе на лицо.

Сависти́н больно упала на камни, чаша с водой обрушилась ей на спину.

– Заделайте этот разлом! – разгневался зи́рд. – Разве я не повелевал об этом!

Фи́фл услужливой тенью достиг хозяйских ног и пал перед ним на колени.

– Повелевал, владыка, – ответил ему. – Но беспощадный вулкан Зу́мба не даст залатать ее.

– Не даст?! – возмутился Пе́ст.

Его кулаки застыли над сгорбленной фигурой раба.

– Тогда какого вакха́ра над моей головой кружит стая белокрылых вихнере́й?!

– О владыка! – взмолился Фи́фл. – Когда пласты земной коры разошлись, птичьему взгляду открылось место обитания вулканических червей. Они слетелись сюда как восемь лун назад и своими хищными нападками отгоняют иных птиц.

Зи́рд стиснул зубы в ярости, и вены на его шее налились кровью.

– По-твоему, все мое правление будет сопровождаться увертыванием от птичьего дерьма!

– Нет, мой владыка, – заскулил раб, и его губы коснулись ступней Пе́ста. – Я немедленно отправлюсь на поверхность, чтобы разложить повсюду яд.

– Если в скором времени эта стая не покинет расщелину, – пригрозил Пе́ст, – я водружу на поверхности кол и насажу на него твое тело. Ты будешь пугалом, отгоняющим птиц!

Кэру́н дрогнул и, не подымая глаз, попятился назад. Проползая мимо притаившейся Сависти́н, он увидел ее издевательскую улыбку как желание того, чтобы он не справился.

Более зи́рд не желал массажа ног.

«Вот бы местные барды узнали об этой комической ситуации, – подумала Сависти́н. – Дерьмо на лице зи́рда. Я бы послушала эти песенки».

Не успела она насладится этой живой мыслью, как Пе́ст ударил ее по лицу. Он явно заметил ее усмешку, это крысиное ликование над маленькой победой. От удара Сависти́н отлетела в сторону и плюхнулась в зловонную лужу. Тухлая вода попала ей в рот, нос, везде, где было не прикрыто, и ее стошнило. Она боялась подняться, боялась, что над ее головой занесут меч и уже через секунду жизнь прервется. И в этом страхе кэру́нка отчетливо представляла образ Би́лту, что никак не уходил. Она никогда так его не проклинала, как сейчас. Возможно, если бы рабыня перестала упрямиться и выдала зи́рду замыслы его единственного сына, то ее судьба сложилась бы куда лучше. Эта мысль не покидала девичий разум, она расползлась по телу ослепляющей ненавистью.

Осознав, что Пе́ст больше не будет продолжать избиение, она выползла на сухое место и свернулась калачиком. Ткань прилипла к ее телу и подчеркнула аппетитные формы. Она хотела бы натянуть эти лоскуты на все части оголившегося тела, но это было невозможно. Зи́рду нравился ее постыдный вид. И он повелел одному из рабов зарисовать ее тело, дабы с первым а́мисом отправить рисунок на Са́лкс.

Глава 11
Рождение цели

Когда наступает рассвет, многообразная жизнь пробуждается. Птицы встречают лучистое солнце волнующим пением, киты разрывают толщу темных вод, вырываясь на поверхность торжественными всплесками, сурикаты, замерев по направлению к оку дня, в блаженстве греют свои тельца – так наступает это время. Но здесь всего этого не было. Тьма за оконцем гостевых покоев никогда не уходила прочь. И Клер, просыпаясь в постели в окружении взбитых подушек, сложно было понять, какой сейчас час. Ее кожа никогда еще не была такой бледной и безжизненной. Сумеречные дни, удручающие и унылые, громоздились один за одним на ее плечах и порою казались невыносимой ношей. Но, стоит отметить, иногда время благодушным посланником приносило девушке вполне приятные сюрпризы. Одним из таких была увеселительная охота на пещерных слизней, достигающих в размерах взрослого человека. Конечно же, эта охота могла и не состояться, если бы приставленный к ней слуга – тот самый громила крепостных стен со странно звучащим именем Фифи́́ – не обратил внимания на ее мальчишечьи повадки.

А было это так. В один из угрюмых дней, непримечательных ничем, Клер, маясь от безделия, решила соорудить себе рогатку и, конечно же, преуспела в этом. Прямо из ветки мертвого дерева, стоящего на каменном утесе в отдалении от крепости, и тягучего волокна, вырванного из мантии вечно занятой Гэ́сты, хотя лучшее тому слово – украденного, поспешно и с навыками невидимости ниндзя, не меньше. Когда приспособление для стрельбы было готово, Фифи́ недоумевающе рассмотрел его, нависнув великой тенью над ее пронырливой душой. Но большим восторгом он обзавелся тогда, когда рыжая оторва, скрываясь будто снайпер со стажем, начала расстреливать замковых служанок, накрывающих в обеденный час длинный стол. Те ничего не понимали, недоумевающе охая от прилетающих камешков. Когда Клер показалось, что служанки слишком крупная цель, она переключилась на крыс, забравшихся в продовольственные амбары. Громила что-то лопотал на своем и так смеялся над этой затеей, что посмел в скором времени устроить для розовощекой пампушки вполне себе настоящую охоту. Жаль, что Э́нжа в этот момент рядом не было, стоит сказать, что он частенько улетал неведомо куда и отсутствовал по полдня.

«Наверняка чтобы побыть с коконом Ю́ши», – думала Клер. Странное дело, ведь с этим коконом возились многие, будто предвещая рождение запоздалой мессии.

Так вот, в наступившей охоте, помимо Клер и громилы Фифи́, принимало участие по меньшей мере еще двое мужчин, облаченных в меха, наполовину прикрывающие их обнаженные мускулистые тела. Тикио́, молодой и смуглый охотник, умело орудовал копьем и с навыками следопыта крался по пещерным камням. Он пытался обнаружить след слизня, неведомого для Клер, и вел их все дальше и дальше в полутемноту. Охотники установили вербальную связь шепотом, при которой Клер отводилось место замыкающей копуши, но вооруженной внушительным копьем с наконечником в виде когтя Торбуи́на, добытого на ветряной пустоши из скелета самого Э́нжа. Фифи́ присматривал за ней, озираясь на ее неспешные шажки. Она карабкалась по камням, спотыкалась, нецензурно выражалась, но все же шла следом. В его руках горел яркий факел, так что тень верзилы накрывала собою и Клер, и дальнее окружение зубатой тверди. Улыбчивый Су́о из числа подрастающих охотников был самым молодым из них, впрочем, и самым неосторожным. Он часто повышал голос, когда нужно было вести себя тихо, странно шевелил губами, будто напевая что-то, и по-шамански пританцовывал, бесшумно разрезая воздух изогнутыми кинжалами. За спиной Тикио́ легко было казаться героем. Клер полагала, что этот малый такой же сумасшедший, как и большая часть племени, иначе как можно было объяснить его неосторожность. Забава забавой, но наверняка зверь, на которого они вели охоту, был не амбарной крысой, а вполне себе чем-то грозным. Но, по крайней мере, сумасбродный охотник не вылизывал кисти своих рук, как делали многие из его сородичей.

Большие камни сменяли камни поменьше, а впереди, словно глотка огромной твари, простирался вездесущий мрак. Иногда над головой Клер примечала удивительные наросты из прозрачных кристаллов. Они завораживающе искрились отблесками от огня, словно впервые познавая теплый свет. Еще чуть дальше под ногами захлюпала грязь от протоков подземных ключей, вырвавшихся на волю. Тогда взмахом руки Тикио́ повелел всем остановиться, распознав на сглаженном валуне первый свежий след.

Замерев раньше всех остальных, Клер вслушивалась в каждый шорох, доносящийся из темноты. Падающие с пещерного свода капли воды, необъяснимый гул ветра, уходящий по норам вдаль, хруст камешков под ногами, будто от сгнивших костей, – все это в игре с ее сознанием казалось обнаруженными вовремя знаками. Даже Су́о, хоть и улыбался во весь рот, вел себя предельно тихо. Громила, положив руку ему на плечо, отодвинул его в сторону, освободив проход для себя. Он водил факелом по сторонам, всматриваясь в тени на пещерных стенах, и оттого, что они возрастали и убывали, Клер стало не по себе. Если великан притаился и стал тише мыши, значит, слизень не так примитивен, как можно было подумать.

Медленно, шаг за шагом, они продвигались дальше, периодически натыкаясь на лужицы слизи, покрывающие сглаженные камни. Девушка только сейчас осознала, что в случае опасности единственным путем отступления будет лишь тьма за ее спиной. А если Фифи́ потеряет факел, то это бегство окажется еще и напрасным. От таких размышлений сердце колотилось вовсю, а мысли то и дело предательски вырисовывали образы зубастой твари, пристально следящей за их передвижением, как паук за мошками, ступившими на паутину. Все это заставило пампушку прижаться к спине великана и почувствовать кожей спокойный ритм его огромного сердца.

«Это не с рогатки стрелять по ущербным крысам», – думала она, направляя копье в холодную темноту.

Где-то вдали вострубили большеротые Ме́рты, трубачи, призывающие Ха́рси отобедать. Вот уж они озадачатся, когда не увидят ее за столом. Эту традицию уплетать за обе щеки она никогда не пропускала.

Как только она подумала о еде, во тьме что-то шевельнулось, заставив кожу покрыться мурашками.

Взор, павший в сторону скрытого существа, размылся накатившей слезой от непрерывного выпячивания глаз. Все стояли и всматривались во тьму, пока Фифи́́, боже, дай ему ума, не кинул туда их единственный источник света. Такого поворота событий не ожидал даже Тикио́, протянувший к огню дрогнувшую длань.

Пламя начало гаснуть, но даже в этом приглушенном свете можно было увидеть объект всей этой охоты. Туловище существа, покрытого слизью, достигало не меньше шести футов в длину и завершалось шипастым хвостом. Оно задрало голову в непонимании происходящего, и оба его глазных стебля обозрели перед собой эту комичную неуклюжую четверку. То был действительно слизень, но, в отличие от обычных садовых крох, чудовище обладало внушительной пастью с подобием акульих зубов. Его бока запульсировали, и из дыхательных отверстий, расположенных на них, стала вытекать зеленоватая слизь. Туловище изогнулось, и монстр возрос, показав охотникам ряды щупальцевидных маленьких ножек. Они шевелились, будто ощупывая пространство перед собой, пока одна из них не коснулась языков факельного пламени. Слизень дрогнул, брызнув по сторонам потоками своих выделений, и огонь окончательно погас. Клер только и видела, как существо устремилось на всех своих ножках к ним, а потом ее настигла кромешная тьма. Выставив копье перед собой, она надеялась, что остановит тварь, но вряд ли на это можно было рассчитывать. Кинжалы Су́о зазвенели, будто разрезая темноту. Тикио́ бился в тандеме с ним, но Фифи́́ держался в стороне, прикрывая своей спиной Клер. Через несколько секунд она почувствовала, как он резко отпрянул, раздались гортанные крики, а после что-то откинуло ее назад.

Приземлившись на спину, Клер снова выставила перед собой копье, ощущая чье-то приближение.

«Лишь бы это был не великан», – подумала она. И в мгновение свет озарил все вокруг.

То был встревоженный пельтуа́н, прилетевший стремительной птицей на помощь. Его плоть засияла так, что тьмы

вокруг больше не было. И все стало ясно. Бедная девушка обомлела от увиденного. Слизень в попытках сцапать ее наткнулся на острое копье, зажатое крепко-накрепко в руках, и сдох. Еще бы, ведь оно воткнулось в его полупрозрачную голову, прервав ток хищных инстинктов. В отдалении обрушенной скалой карабкался по камням верзила Фифи́, прихватив с собой под мышки окровавленного Су́о и обессиленного Тикио́.

«Вот тебе и забава», – подумала Клер, с усилием скинув монстра набок.

Э́нж кружил вокруг них, издавая пульсирующие звуки, пока на помощь сумасбродной четверке не подоспели большеротые Ме́рты.

* * *

На ветреном плато, окутанном тьмой, время текло опасливо и лениво. Рядом с пропастью, ведущей в глубокий каньон, где высился город под куполом, замельтешили черные фигуры. То были Ха́рси в числе пятерых старейшин, облаченных в черные мантии до пят, прикрывающие их сморщенные лица капюшонами. За их спинами затаились их верные воины, серые мотыльки, облаченные в меховые шкуры животных. В добавок к охранительной функции они выполняли роль тяжеловозов, прикатив на ветреную пустошь деревянную телегу. Она была загружена крупными магнезитовыми кристаллами, словно дарами накрытыми холщовым покрывалом. Пользоваться скотиной, шумной и беспокойной в этих краях, было строго запрещено. Такую беспокойную животину легко бы почувствовали темные дицефалы, иногда шныряющие в этих местах в попытках истребить любую жизнь. За горсткой серых мотыльков высились башни мертвого города, на одной из которых и была найдена давеча Клер.

Перед глазами привилегированных Ха́рси сиял огромный энергетический купол, под которым белый город, пестреющий зеленью, выглядел поистине завораживающе. Он сотни лет стоял здесь и простоит еще тысячу, отбивая полчища Торбуи́новских псов. Властитель ночи не пробьется, пока крепка защитная стена. Такой защитой не обладал даже Гизмио́н. Единственное, что позволяло племени мотыльков выживать в этих местах, были не воины и не защитные стены, а их скрытость от сторонних глаз. Темные дицефалы ничего не знали о подземном городе, а потому не вели на них охоту. Когда свет в каньоне сияет, все остальное меркнет во тьме. И Ха́рси молили, чтобы так было и дальше.

Теперь же они пришли сюда не случайно. Кокон Ю́ши запульсировал светом, пещерная бабочка вот-вот покинет оболочку и воспарит над всем подземным царством – Гизмио́ном. И это священное действие, что в мифах серых мотыльков описывалось как рождение спасительницы, должно было пройти строго с соблюдением особого праведного ритуала. То был ритуал подношения, дарующий Юше внутренний голос мысли. А для этого был необходим определенный дар, и так уж повелось, что им владели хозяева белого града. Но эти самые хозяева, ушлые торговцы, никогда не отдавали ничего бесплатно. Им нужны были кристаллы, те, которых в их каньоне не было. В свою очередь, мудрые Ха́рси нуждались в другом – в священных красных плодах.

Один из старейшин, тот, что был повыше прочих, внезапно поднял руку, так что его ладонь забелела над покрытой головой. Рукав мантии сполз, и на дряхлой длани, обнажившейся шрамами будто напоминанием о трагичности жизни, заполыхал ни с того ни с сего появившийся огонь. Языки пламени не обжигали кожу, а лишь обволакивали старческие персты, до тех пор, пока в каньоне не откликнулись на его призыв.

Огонь, возникший внезапно, так же внезапно и исчез, как будто его и не было. Дрожащая рука, опушенная на живот, где покоилась медная бляшка кожаного ремня, еще несколько секунд испускала струи еле заметного пара. Под взорами старейшин в куполе образовалась еле заметная брешь, через которую любознательными фигурами вышли три тени, обернутые покрывалом черного дыма. Эти тени передвигались намного быстрее любого человека, словно скачками в условном пространстве. Они достигли пришлых в считаные секунды и вблизи оказались вдвое выше их. Черный дым плотно обволакивал огромные тела, но он нисколько не пугал мудрых старейшин. Наверняка они знали природу этой непростой магии или же обыкновенной науки.

Старейшина, обернувшись к своим воинам, жестом руки повелел им скинуть покрывало с телеги, дабы предоставить дымным великанам возможность рассмотреть привезенные кристаллы.

Воины повиновались его жесту, поспешно обнажив удивительные дары. Завеса сползла, и груда кристаллов засияла в отблесках белого света. Этот свет коснулся многочисленных граней лучами белого града, как потоком иной, неведомой жизни. Теперь великаны, склоненные над всем этим великолепием, смотрелись вдвое меньше. Красота подчинила их и заставила преклониться. Это то, что было им нужно. Они всегда брали только это.

Но Ха́рси не занимались благотворительностью, и старик, подойдя будто парламентером к телеге, переманил внимание великанов на себя.

– Ами́яц, – обмолвился он тягучим звуком, сошедшим с безжизненных губ. И великанам все стало понятно.

Из всех даров Ха́рси, сумасшедшие верящие в своих придуманных богов, предпочитали только этот. Так его и называли – ами́яц, словно ссылаясь на его происхождение. Но этот дар, редкий и неурожайный в этот сезон, был очень важен и для белого града.

Великан что-то пробухтел, явно озадачившись словами старика, и отошел от кристаллов в сторону. Двое других проследовали за ним. Даже глухому стало бы понятно, что они совещаются. Затем он вернулся.

– Гатьи́л, – сказала дымная сущность в попытке заинтересовать Ха́рси дарами иного свойства.

Старейшины переглянулись между собой, перебросившись непонятными словами, и в завершение отвергли предложение.

– Ами́яц! – вновь произнесли они, повелев своим воинам накинуть на кристаллы покрывало.

То был показательный ход, сигнализирующий, что условиться не получилось. И этот ход возымел силу.

Великан остановил воинов, прикоснувшись к одному из них сгустком дымной руки.

– Ами́яц току́, ами́яц току́, – сказал он бесцеремонным Ха́рси, приняв их условия обмена.

Старик ухмыльнулся, ощутив свое превосходство. Но под черной мантией этого было не разглядеть.

Обождав на ветреной пустоши несколько минут, пока дымные гонцы посетят свой чертог, старейшины все-таки получили то, зачем приходили. Шары красного цвета сияли пульсирующей энергией и парили в воздухе во власти своих хозяев.

Выгрузив кристаллы прямо на каменном плато, Ха́рси свершили предполагаемый обмен. Великанам ничего не стоило поглотить магнезит и уйти восвояси.

Телега, груженая теперь уже даром белого града, посредством рук поднатужившихся воинов, проскрипев, тронулась, обозначив путь к дальнему пригорку камней и колонн.

* * *

Когда израненных доставили в крепость, самым страшным порицанием их поступка были слова встревоженной Гэ́сты, прильнувшей ухом к животу чумазой Клер. Девушке стало не по себе от этого, но противиться воле всевышней она не собиралась. Тем более после этого рот пещерной матери на протяжении часа не закрывался ни на минуту. Главным образом ее порицание предназначалось для горе-охотников, нежели для гостьи Гизмио́на.

Впервые побывав в тронном зале, увешанном знаменами на колоннах, Клер почувствовала себя неуютно. За спиной Гэ́сты изумрудной чешуей располагался трон, заплетенный плотной паутиной. По-видимому, пещерная мать не любила сидеть на этом королевском месте или же не являлась достойной этой почести. Конечно, ответов на эти бесчисленные вопросы у Клер не было, и все из-за того, что она была иноземкой, не понимающей многого, но из всего этого кое-что все-таки она могла разобрать. Пещеры слизней – это плохо, кокон Ю́ши – священный почитаемый дар, а дальше жизнь по распорядку, и постижение культуры племени методом изучения статуй и наскальных рисунков, и никаких рогаток. Гэ́ста удосужилась обнаружить самодельное оружие в гостевых покоях Клер и кинула его ей под ноги. Затем она задрала подол своей алой мантии, показав всем присутствующим, откуда юная изобретательница позаимствовала полоску тягучей ткани. Такими красными щеки Клер никогда еще не были. Стыд прошелся по ним и закрался в самое сердце.

И все это длилось до того момента, пока в тронный зал не вошел дряхлый, сутулый старик, облаченный в серую мантию, что свидетельствовало о его принадлежности к Ха́рси.

– Ики́то тирукха́н! – провозгласил он. И Гэ́ста замерла от этих слов.

Его подручные, полуобнаженные воины в меховых шкурах, внесли в просторы зала огромные чаши, полные светящихся красным светом шаров, отчего каменные стены заалели в многочисленных отблесках. Они походили на то, что Клер уже однажды видела, – на масляные наросты на корнях окаменелых деревьев, что пронизывали Гизмио́н повсюду. Вот только цвет был иным.

– Ами́яц! – возгласила Гэ́ста, величественно вышагивая к чашам, совсем позабыв про поток своих причитаний.

Клер наконец-таки выдохнула, ей не нравилось выслушивать нравоучения, пусть она ничего и не понимала. Фифи́́, громоздясь по правую руку от нее, улыбнулся ей, будто разглядев в девушке родственную душу. Даже не верилось, что управительница посмела поставить его на колени, как провинившегося шкодливого ребенка, ведь этот увалень был вдвое выше ее. В двух шагах, ближе к трону, взлохмаченный Тикио́, уперевшись на одно колено, зализывал неглубокие раны, алеющие на правой руке, прямо и открыто, все одно что дворовый пес. Клер морщилась от таких повадок, но все же прониклась уважением к следопыту. Ну а Су́о наверняка попал в больничные покои, ему не повезло больше всех. Существо вцепилось зубами ему в бок и откусило довольно приличный кусок мяса. Благо он не успел истечь кровью.

На этом порицательная часть закончилась, уступив место чему-то очень важному. Гэ́ста, обхватив ладонью красноватый шар, подняла его над головой, и из ее глаз полились слезы.

– Оти́витин Е́ку вэ́йни, – сказала она и поманила девушку к себе.

Ухмыльнувшись, пампушка не спешила услужить Ха́рси. Она перво-наперво подняла с пола рогатку, которая, между прочим, была ей дорога. Кроме тех вещей, найденных на ветреных просторах, она не имела больше ничего. А когда твое имущество так малозначительно, раскидываться даже такими крохами, как рогатка, не стоит. Она поймала себя на мысли, что с каждым днем становится несносней прежнего. Наверное, все это из-за ее особого положения. Причуды беременных не поддаются никакой логике. После же этой показательной нерасторопности она все же подошла, уловив на себе недовольный взгляд заждавшейся Гэ́сты.

Пещерная мать и великая управительница Гизмио́на, заведя над ней свободную длань, прикоснулась к ее окровавленному плечу со всей серьезностью своей многоуважаемой персоны. Кровь на одежде принадлежала раненому Фифи́́ и еще не успела высохнуть. Гэ́ста запачкалась, но ничем не выказала отвращения. При этом жесте Клер припомнила выдержки из истории средневековья, а в частности посвящение в рыцари, и улыбнулась.

– Не просите, на колено не встану, – пошутила она, жмурясь от потоков красного света.

Затем это величественное представление закончилось. Гэ́ста вернула шар в чашу и, обернувшись к провинившимся охотникам, распорядилась впредь быть послушными ее воле, что могло означать скуку, да и только. Но противиться слову великой никто не мог, и потому бухтения под нос так и остались невысказанным мнением.

Охотники встали на ноги и, поклонившись строгой матери, покинули тронный зал. Клер пожелала проследовать за ними и уже собиралась это сделать, как была остановлена рукою Гэ́сты.

«Ты останешься здесь», – наверняка подумала она, отпустив старейшин восвояси.

Врата зала распахнулись, и в открывшемся просвете показался обеспокоенный Э́нж. Девушка посмотрела на него взволнованной голубкой, отчего проныра засиял еще сильней. Он парил над уходящими прочь фигурами, освещая собою жуткий длинный коридор, пока замыкающие охотники с усилием не закрыли врата, и пельтуа́н окончательно исчез из виду.

Теперь они остались наедине. В огромном зале, наполненном призраками минувших дней. Клер, обернувшись, посмотрела на управительницу, чье лицо еле-еле освещалось тусклыми лампадами на колоннах. Как же жутко она выглядела в этот час. Округлые глаза розоватого цвета были раздражены и заметно покраснели, но больше всего пугали отсутствие носа и хрипота размеренного дыхания.

Гэ́ста собиралась что-то сказать, но, опомнившись, махнула рукой, придя к выводу, что это бесполезно. А раз говорить было бесполезно, то оставалось только показать. Она взяла ее за руку, как мать ребенка, и повела в сторону трона. Десять шагов, и они были уже на месте, но сердце Клер тарабанило так, будто она пробежала не меньше десяти верст.

По сторонам от трона горели факелы, водруженные в каменные вместилища на стене. Они освещали шелковые нити плотной паутины и паучье семейство, сплетшее их, до тех пор, пока пещерная мать не подожгла одним из факелов это липкое покрывало. Заискрившись, пламя прошлось по нитям, и мелкие обитатели пали замертво. Теперь Клер смогла разглядеть, из чего сделан этот массивный трон. То была изумрудная блестящая чешуя, покрывающая собою деревянную основу великого места. На спинке, чуть выше изголовья, она сплеталась в окружность, напоминающую солнце, а на подлокотниках пестрела черными переливами. Подножная скамейка, выполненная из камня, по цвету напоминающего малахит, наверняка предназначалась для низкорослого правителя, хотя для такого громадного трона любой бы казался карликом.

На этом престранное изучение королевской услады закончилось, и пещерная мать жестом своей твердой руки повелела девушке занять трон.

– Бэли́ро, – сказала она, чуть ли не подталкивая пампушку к каменной скамье.

Сказать, что Клер было не по себе, значит, ничего не сказать. Беспокойный взгляд девушки изогнул ее брови хмурой дугой, отчего Гэ́ста впервые разразилась колючим смехом.

– Бербе́то тикиму́но, – сказала она, прикоснувшись к волосам строптивицы.

Клер замотала головой от такого своеволия. Неужто великая посмела примерить на себя образ ее матери? Было очень похоже на это. Как еще могла девушка объяснить всю эту заботу последних пяти дней. Не ходи туда, не ходи сюда, личный слуга, а теперь, поглядите-ка, и эти прикосновения.

«Ну да ладно», – подумала Клер. Если все это поможет ей покинуть Гизмио́н, устремляясь на всех парусах к ненаглядному Барни, то она готова потерпеть.

Плюхнувшись на трон, девушка прижалась к его спинке и ощутила всем телом необъяснимое тепло.

«А здесь не так плохо», – заключила она, на мгновение представив иной тронный зал, освещенный потоками солнечного света, и толпы услужливых подданных.

Эти мысли улетучились, когда пещерная мать сунула в ее руки факел и пламя на нем чуть ли не опалило девичьи брови. Клер только и успела фыркнуть, как трон дрогнул и, обернувшись, ушел во тьму за стеной.

Гэ́ста исчезла из виду, тронного зала больше не было. Впереди оранжевым ореолом пламени вырисовывалась лишь пустота, а дальше пещерная тьма.

Клер нерешительно покинула трон, недоумевающе посматривая на то, как это каменное пристанище возвращается восвояси.

– Нет! – закричала она, предполагая, что по плану великой все это было спланированным заключением.

Но эти опасения быстро развеялись, когда минутой позже трон снова обернулся во тьму, и на нем восседала самодовольная Гэ́ста. В ее руках, да опали Господь ее отсутствующие брови, полыхал второй факел, а ступни чертовки не нуждались в скамейке. С надменной улыбкой губы управительницы произнесли еще пару непонятных слов:

– Попэ́й лику́! – разрезало темноту, и загадочная гусеница, так про себя называла ее Клер, покинула трон.

– Ваши шутки, откровенно, не смешные! – выпалила пампушка с огромным желанием поджечь великую Ха́рси. – Я не люблю закрытые пространства.

Гэ́ста снова махнула рукой, видимо, подразумевая этим жестом, что ни черта не понимает, и, обогнув «надувшегося ребенка», устремилась во тьму.

– Боже, не доведи до греха, – пролепетала Клер, упрямо шагая в ее сторону.

Пространство вокруг казалось длинным туннелем с пыльными каменными стенами и плитами под ногами. Оно тянулось примерно на тридцать шагов, пока не вышло в сводчатое помещение округлого типа, уставленного по стенам огромными статуями титанов и скрижалями в их мощных руках.

Чтобы заполнить темноту пространства светом, пещерной матери потребовалось всего десять секунд. По окружности залы зияли пахучими смолами каменные чаши, ждущие своего часа. Она коснулась факелом одной из них, и огонь, словно живой дух, пробежался по веренице канав, соединяющих неглубокие чаши. Свет от разгоревшегося пламени заполнил все вокруг, и это было по меньшей мере неожиданно. Теперь статуи титанов будто встали, еще больше устремляясь тенями к плавно перетекающему своду.

– Сагнэ́мы! – назвала их Гэ́ста голосом почитания и благоговения.

Клер подумала, что это боги. Хотя, поскольку чертами они были похожи на представителей этого племени, возможно, эти образы принадлежали их правителям. Так или иначе, понять в точности не представлялось возможным, впрочем, этого и не требовалось.

Сагнэ́мы обращали свои каменные взоры к центру купола, где золотистой краской горел знак звезды, помещенный в очертания размашистой карты.

– Портэ́я! – снова возгласила Гэ́ста, обогнув рукой в воздухе контуры этой прорисованной земли.

Не нужно было быть умницей, чтобы понять, что Портэ́я – это материк, а знак звезды в его центре – это что-то очень важное.

К этой звезде тянулись извилистые линии, предполагаемые реки, берущие ток из пространства на окраине карты. То пространство было бескрайними водными просторами, что для Клер показались той плещущей целью, примеченной, когда она вырвалась из плена моргу́льских мамаш.

«Воды, ведущие домой», – подумала она, а потом увидела на карте еще одну точку, названную Гэ́стой Гизмио́ном – подземным городом сумасбродного народца.

Как часто она слышала это слово чуть ли не из уст каждого растяпы на крепостных стенах.

– Река – это путь до океана, а океан – дорога домой, – улыбнулась Клер. Ее глаза заискрились желанием запомнить эту карту и использовать в дальнейшем как ориентир.

Она вспомнила о корабле с носом дракона, что покоился заждавшимся флагманом на водах подземной реки. Но даже если паруса этого красавца удалось бы развернуть, то вряд ли бы их наполнил ветер.

– Эх, – вздохнула она, обозрев отрешенность всего вокруг.

Сагнэ́мы встревоженными образами о чем-то предупреждали своих последователей, выпячивая перед собой каменные скрижали, испещренные письменами. Если бы Клер могла их прочесть, все стало бы на свои места. Но эти знания были ей недоступны.

Гэ́ста, махая в воздухе руками, пыталась ей что-то объяснить. Ее кисти вырисовывали круг, от которого волнующие пальцы устремлялись к округлому девичьему животу. Затем она прикасалась к своим вискам плотным троеперстием и, отводя руку в сторону, разводила пальцы.

«Твои усилия напрасны, – думала Клер. – Хоть и посылы, видимо, чисты».

Последнее, что было сказано управительницей в этой зале, предположительно относилось к тому кокону, нарекаемому Ю́шей.

Она, сомкнув ладонь в кулак, чуть ли не песнопением протянула слово «Ю́ша», а после разжала кисть, показав, как думалось девушке, высвобождение.

– Ага, – покивала ей Клер. – Ваша Ю́ша скоро покинет кокон, и все изменится?

Гэ́ста восторженно затрясла руками, будто между ними пролегла нить понимания. Если бы она могла, то наверняка бы прищурилась от умиления, но с отсутствием век это было проблематичным.

Хвала всем богам, что после этого Клер снова обрела цель. Точнее сказать, четкое и прорисованное картой в ее голове направление. Оно простиралось прочь из Гизмио́на, в сторону свободных вод. Туда, откуда прибыл дорогой сердцу Э́нж, ведь он не мог просто так позабыть свой путь.

Они покинули эту залу, что вновь обросла могильной тьмой, когда огонь, поглотив последние остатки смолы, погас.

Клер вновь воссоединилась с взволнованным Э́нжем, что жался к ней скулящим щенком. Их связь была неоспорима и вскоре стала еще крепче, когда мысли обрели голос.

Глава 12
Созидание и разрушение

Гонец Бату́рской твердыни прибыл очень рано. Чтобы исполнить королевскую волю, ему потребовалось встать за три часа до рассвета, войти в замковые покои бывшего лидера Кэра-ба́та и разложить по сундукам все его добро. Стоит сказать, нарядов там было предостаточно. После довольно быстрых сборов замковые слуги помогли гонцу вынести сундуки на Батуфскую площадь, а дальше погрузить все это в деревянную повозку, запряженную тремя золотистыми сельгу́тами.

Солнце только начинало свое восхождение, и в хижине у лесной опушки стоял отменный храп. После беспокойной ночи, ночи воспоминаний и старческих слез, вытираемых Са́бисом, крепкий сон просто обязан был снять с плеч старейшины всю навалившуюся тяжесть. Но это было не так.

Гонцу открыл расторопный Са́бис, чьи руки были запачканы ошметками красного теста. Парень встал ни свет ни заря, чтобы замесить его из трех мисок тифи́ловой муки и черпака молока, купленного на ферме рогатых ум. На пару яиц изумрудных пет уже не нашлось. И потому парнишка был нескончаемо рад возвращению даров к хозяину. Ведь кое-что можно и продать.

Сундуки, сгруженные на лужайке перед домом, сверкали наполированными медными вставками и представлялись юной душе сокровищем или же пиратским кладом. Он насчитал не меньше десяти, от радости запачкав лоб мучной пылью. Бумаги, врученные гонцом, нужно было подписать. Са́бис, развернув их, волнующе просвистел, окинув взором весь список имущества Армахи́ла. А так как подпись юного прислужника не имела веса, пришлось разбудить дремлющего старика.

Впрочем, Армахи́л не причитал от этой вольности и, узнав о скором исполнении его воли, покинул мягкое ложе. Пробираясь через стопку поленьев, сложенных для просушки от вчерашнего дождя у печи, старик посмотрел на коридорные просторы, где в тени дальнего угла стоял притаившийся Кэ́мбис. Немой бедолага все никак не мог прийти в себя, он понимал, что выходить за пределы этих стен опасно, а делиться своей трагедией никак не хотел. Еще бы, Армахи́лу было совсем не до того, чтобы рассказывать беглецу о бедах, обрушившихся им на голову. Он был одной из них.

Держась за поясницу, старик поскорее вышел на свежий воздух, и лучистое солнце осветило его пожелтевшую от пота ночную рубашку. Он улыбался во весь рот, посматривая на Са́биса, и чуть ли не пританцовывал.

– Ну что, юный недотрога? Я теперь завидный жених? – кичился старик. А Са́бис еле сдерживал юношеский смех.

Но как только Армахи́л вспомнил про смерть своей подруги, его лицо тут же омрачилось.

Последующий час он потратил на то, чтобы облачиться в черную мантию с желтыми вставками на груди, наметив путь к чете Фи́тбутских. Он знал, что после подношения даров Рэ́хо Ми́рдо наверняка был дома, как и его ненаглядная Порси́за. А потому тянуть с визитом смысла не было.

«Чем быстрее все случится, тем лучше», – думал Армахи́л, даже не отведав Са́биского пирога.

Но этот восхитительный медовый пирог не остался нетронутым. Его за обе щеки уплетал лохматый Кэ́мбис, расхаживая весело по кухне. С ним еще предстояло серьезно поговорить, но, конечно же, позже.

По прошествии часа Са́бис, обойдя ближайших сельчан, нашел по просьбе Армахи́ла скромную повозку, на которой они и отправились к юго-западному побережью Са́лкса. Их возничим был фермерский сын Куто, погоняющий молодого ракута́ра вдаль. Повозка скрипела, переваливаясь с колеса на колесо, и Армахи́лу приходилось крепче держаться. Такие были времена, кареты пришлось сменить на телеги, а комфорт на экономию.

Проселочная дорога проходила меж полей дозревающей тифи́лии, чей колос красного цвета чуть ли не звенел. В дуновении ветров алые стебли клонились, походя на кровавые волны. И это всегда было завораживающим зрелищем. По обочине дороги собирали опавшие колоски труженицы-крестьянки, кланяясь бывшему советчику. Казалось, никто больше и не помнил о порицании его склонностей, за которые он заплатил собственной кровью.

Вдали показался пыльный след, быстро приближающийся к нерасторопному экипажу. Ветер уносил пыль в сторону, но даже при этом сложно было понять, кому он принадлежал, пока Са́бис, прозорливый мальчишка, не приложил к глазу самодельный окуляр.

– Королевский экипаж, – сказал он. – Четверка сельгу́тов и гербовая карета.

– А возничий? – спросил его Армахи́л, ерзая на тюке колючей соломы.

Са́бис прищурился, пытаясь высмотреть черты кэру́на, направляющего четверку скакунов. Его черные кудри, от которых старик не мог оторвать глаз, прелестно трепал ветер.

– Хо-хо! – возгордился собой юнец. – Зоркий глаз! За поводьями Гелен, и, похоже, он, как всегда, что-то поет.

– Гелен? – переспросил старик.

– Так точно, – ответил ему Са́бис, аккуратно спрятав окуляр в напоясный чехол.

Повозка подскочила на кочке, и Армахи́л охнул. Са́бис вовремя придержал его, когда дряхлый стрик чуть не упал.

– Это кто-то из совета, – заключил старик. – Королева не пользуется услугами Исса́ндрильского конюха, у нее имеется свой возничий.

На минуту в седой голове всплыли образ Га́рпина, его начищенный арбалет и ядовитые стрелы. Са́бис уловил озадаченность попутчика по его задумчивости и посмел похлопать его по плечу.

– Не бойтесь, – сказал он. – Если это он, то я вас защищу.

Взор старика пал на юные, горячие уста, что несли глупости.

– Если это он, – ответил Армахи́л, – да еще и с целью убийства, то, боюсь, мой юный друг, твоих сил не хватит.

Через несколько верст карета поравнялась с повозкой, и из ее незанавешенного окна выглянул молодой эмпи́ер.

Армахи́л выдохнул с облегчением, услышав приветствие королевского сводника.

– Доброго утра! – поприветствовал его Ви́львин, наверняка еще не смирившийся с тем, что произошло в то время, когда он был в отключке.

– И тебе доброго! – махнул рукой Армахи́л, задумавшись о том, как это прекрасно, когда ты ничего не помнишь.

По повелению королевского сводника экипажи остановились, и пыль ненадолго захлестнула собеседников. Старик закашлял, прикрываясь широким рукавом мантии. Но когда пыль осела, кашель прекратился.

– Какими судьбами вы здесь? – спросил его Армахи́л, привстав с соломенного тюка.

Са́бис придержал его, потому что в последнее время старик часто терял сознание, когда вот так привставал.

– Все нормально, все нормально, – пробухтел он, словно не желая при Ви́львине выглядеть таким никчемным.

Парень отступил и с усмешкою спрыгнул с повозки, задумав отойти по нужде.

– Я, собственно, еду по королевским делам, – ответил ему Ви́львин, сморкаясь в белоснежный платок. – А вы никак держите свой путь во владения ри́хта Фи́тбутского?

Армахи́л, взглядом проводив Са́биса до ближайшего куста, вернул внимание своднику.

– Совершенно верно, – кивнул он. – В дом на ветреном утесе. И тоже по поручению королевы.

– Ну тогда, – обрадовал его Ви́львин, – нам по пути. И я предлагаю сменить тюк с колючей соломой на кожаное сидение.

– С радостью, – ответил ему Армахи́л, поскорее окликнув юнца. – Са́бис ты слышишь?! Тебе предоставлена честь сидеть рядом с королевским эмпи́ером!

– Нет-нет, – поправил его Ви́львин. – Пусть юноша сядет рядом с возничим. Там его место.

Улыбка Армахи́ла тут же спала с лица так же поспешно, как и посетившая его радость. Карета насчитывала четыре свободных места, но эмпи́ер счел необходимым показать сельскому парню, кто есть кто. Армахи́л считал это плохим качеством, которому он его не учил.

– И да, – добавил сводник. – Отряхните солому с мантии, вы же не какой-то там крестьянин.

Кряхтя, после долгих попыток закинуть ногу на ступеньку, все же старик попал в карету, вдохнув запахи цветочных духов. Он не забыл, каково это – чувствовать себя таким значимым, но, увы, теперь его значимость подвергалась сомнению.

Карета тронулась, Са́бис занял свое место возле кучера, старик же, изучаемый взглядом Ви́львина, почувствовал себя куском подгоревшего пирога, обернутым красивой оберткой. И это чувство сидело в нем до тех пор, пока проселочная дорога не вывела их к высокому утесу, открытому всем ветрам.

И это, знаете ли, для старика было видимым облегчением. Та пауза молчания, что громоздилась между ними всю дорогу, наконец-таки спала, и старик, порозовев, вымолвил:

– Мы на месте, – высунувшись в оконный просвет.

Слуги ри́хта Фи́тбутского первыми встретили приезжих гостей. Их было около пяти, и они занимались каждый своим делом. Добротная бабка Ни́ффа, одетая в сотни пышных юбок, была нянечкой двум юным мэ́йсам и сыну почитаемого варха́ла. Она развешивала в этот час на веревке постиранное белье, что трепал довольно сильный ветер. От неожиданности ее пухлые пальцы разжались, и тонкая белая сорочка, подхваченная северными завывающими потоками, устремилась прямиком в пропасть. Ни́ффа ухнула, но не побежала вслед. Две более юных служанки возделывали земляную делянку чуть дальше огороженного дворика. Мужчины, расположившись ближе к лесу, звонко кололи дрова, предположительно напиленные из ерви́тового оранжевого дерева.

Дом старосты Ми́рдо был двухэтажным и сложенным из серых булыжников с каменного побережья. Булыжники скреплялись раствором из апаки́йской глины и смолы великих Торби́тов, что делало конструкцию довольно прочной и крепкой. В оконные проемы были помещены деревянные рамы. Полупрозрачная чешуя рыбы Чуди в них прелестно переливалась на лучистом солнце.

Когда на крыльцо вышел сам Ми́рдо, одетый по обыкновению как простой крестьянин, Армахи́л воззвал к благосклонным богам. Ну хоть он не выглядел таким чопорным, как Ви́львин.

Старик почти камнем выпал из кареты, но, отряхнувшись, душевно расплылся в улыбке. Он подымался к вершине утеса, борясь с натиском упрямого ветра, а Ви́львин бесцеремонно его обгонял. Са́бис с опаской плелся за стариком, приближаясь к дому своего прежнего хозяина. Кто-кто, а ри́хт колонии никогда не питал к нему симпатии. Но симпатию питали к нему его дочери, что, завидев юнца из оконца второго этажа, устремились по лестнице вниз, обгоняя и свою мать, и домашнего пса О́рто.

Когда девушки выбежали из дома, ветер взлохматил их русые волосы, и от того, что они были близняшками, одетыми в одинаковые голубые кружевные платья, сложно было разобрать, где была Эфо́на, а где ее сестра Лакуэ́ль. Со всех ног девчушки ломанулись навстречу к Са́бису, так что ленточки в их волосах заколыхались. Голос Ни́ффы, возложившей руки на талию, прервал их бег.

– Юные мэ́йсы! – воскликнула она. – Вы дочери благородного ри́хта, а не подзаборного пьяницы! Вернитесь в дом!

Перечить нянечке было делом запрещенным, и потому мэ́йсы, поклонившись пришлым гостям, с грустью на лицах вернулись в тоскливые стены.

Когда Армахи́л достиг Ми́рдовского крыльца, Ви́львин уже получал комплименты от хохотушки Порси́зы. Она хвалила его за прямую осанку и здоровый статный вид, что сейчас нельзя было сказать об Армахи́ле.

«Даже перстня не надел», – подумал старик, обернувшись в сторону Са́биса:

– Смелей, мой юный друг, я намерен тебя хвалить.

С таким доброжелательным посылом Са́бису стало легче дышать, и он поравнялся с престарелым другом.

– Мы самые лучшие на Са́лксе, – сказал он.

– Увы, среди нас уже нет Би́рви, – добавил старик, и Ми́рдо тоже погрустнел.

Порси́за с хитростью рыжей ча́рмы[27] проворно переключилась на Армахи́ла, взяв его за дряхлые персты.

– О великий старейшина Кэра-ба́та, – сказала она, принимая только его в этой должности. – Вы наконец-таки на нашем крыльце. Я безумно рада.

– О, дорогая Порси́за, – улыбнулся ей старик. – Твой давешний бунт на песчаной Тартамэ́ – самое что ни наесть геройство. Я горд тобой, как и она была бы горда тобой.

Слова окрасились печалью, когда речь зашла о Би́рви, и Порси́за прослезилась.

– Какие ветра ее туда занесли. Ну скажите, какие?

– Ну хватит уже стоять на пороге, – оборвал ее слезы Ми́рдо. – Ви́львин, мой друг, ступайте в дом.

Молодой эмпи́ер, подхваченный под руку Порси́зой, вошел в дом. Но не старик. Он, прежде чем пересечь порог, решил замолвить словечко о Са́бисе, дабы не повторилась такая же неудобная ситуация, которую они испытали в дороге.

– Уважаемый друг, – сказал он, – твой ученик – самое ценное открытие этих мест.

Армахи́л поставил парня перед собой, отчего Са́бис засмущался.

– Прошу относиться к нему так же, как ты относишься ко мне, – руки старика легли на плечи юноши. – Верь моему слову, он нас еще многим удивит.

– Хм, – покосился на Са́биса Ми́рдо. – Ну что же, юноша, прошу и вас в дом.

Парень нерешительно, но все же пересек порог ри́хтовской обители, чуть ли не столкнувшись лицом к лицу с Ру́фусом – восемнадцатилетним светловолосым сыном старосты.

На приветствие парня Ру́фус промолчал, но не потому, что был невеждой, просто не мог говорить – то были последствия бурой лихорадки, которой он тяжело переболел в детстве.

Они разошлись, и в дом вошли старые друзья, погрузившись в затененность серых стен.

Полчаса потребовалось Порси́зе, чтобы накрыть что-нибудь на стол. Она всегда встречала гостей лакомствами, но эти гости были нежданными. Заваренный на скорую руку чай был цветочным, печенье из бобовой э́скии свежим и ароматно пахучим. Небольшая кухонька с полками, подвесными ящиками, столом и скамьей никак не вписывалась в имущество известного варха́ла. В Бату́ре его комнаты были намного богаче, мебель изысканней, да и одевался он совершенно не так. Где все эти мантии, расшитые драгоценными камнями? Где хоть что-то похожее на власть? Ничего из этого здесь не было. Только еле заметный синяк, еще не сошедший с глаза, напоминал Армахи́лу, что он был на том балконе и отчаянно пытался остановить Э́буса. Но речь сейчас была не о нем.

Когда все расселись за столом, старик озвучил цель своего визита.

– После гибели Би́рви, – сказал он, – королева пересекла мой порог. И попросила помощи.

Все настороженно слушали его, даже Ви́львин, слышащий все это впервые.

– Мы лишились плодотворицы Са́лкса, – продолжал Армахи́л. – И власть требует ее замены.

Его взгляд проскользил от блюда с печеньем до Порси́зы, так что она все поняла.

– Нет, – прошептала она. – Как же, нет.

– Да, моя дорогая, – сказал Армахи́л. – Я предложил королеве твою кандидатуру. И она согласилась.

– Я не Бирви́нгия, – озадаченно произнесла Порси́за. – Я ведь просто кухарка.

Ви́львин взял ее за руку, пытаясь успокоить хозяйку дома.

– Отличный шанс проявить себя, – сказал он. – Вы же крестьянского склада.

– К тому же Бирви́нгия, – продолжил его мысль Армахи́л, – вступая в должность, не имела титула, зато имела огромное желание что-то изменить.

Завороженные этим мэ́йсы смотрели на родителей с лестничного пролета, вслушиваясь в речи взрослых.

Единственным спокойным кэру́ном среди них был Са́бис, попивающий цветочный чай.

– Я не знаю, что и ответить, – растерявшаяся Порси́за не могла найти себе места, поглядывая на своего спокойного мужа. – Почему ты молчишь?

– Потому что верю в твои силы, – заявил Ми́рдо. – Я справлюсь в гротах, я обещаю.

В довершении этого разговора, оставленного на время для раздумий, Ви́львин озвучил свои цели.

– Вы правильно решили подумать, – сказал он, обозрев самобытную чету. – Потому я спешу обрадовать вас другой новостью, из-за которой я здесь.

– Еще новости, – удивилась Порси́за. – Какое поразительное утро.

Эмпи́ер прищурился и зловеще улыбнулся, отчего Са́бис почуял что-то неладное.

– Я собираюсь заключить союз, – спокойно сказал Ви́львин. – И так уж вышло, что одна из ваших дочерей пришлась мне по вкусу.

Ми́рдо подавился глотком чая, когда такое услышал, а Порси́за выпучила свои глаза.

– Моим девочкам всего по пятнадцать, – возмутилась она. – Они не готовы вступить в союз.

На лестничном пролете стало тихо. Мэ́йсы, услышав такое, стали бледными как океанская пена. Они поднялись на второй этаж, затаившись испуганными мышками. А Ви́львин продолжал:

– Я знаю о слухах обо мне, – сказал он. – Мол, я пытался надругаться над прибрежницей Фе́ртой Гиз, апле́рой швартовочных доков. Уверяю вас, что это ложь, и она понесет свое наказание за клевету.

– Мы не о слухах, – перебил его Ми́рдо. – Речь о моих малютках.

Кружка в его руках треснула, и капли чая закапали на гладь стола.

– Ну если мы не о слухах, – продолжил Ви́львин, – тогда напомню вам, что я королевский эмпи́ер, решающий вопросы рождаемости и скрещивания выбранных мною пар. Вспомните почившего эмпи́ера Хансви, он был волен выбрать пару самой королеве, не то, что мэ́йсе обычного ри́хта.

– Давайте забудем об этом, – произнесла Порси́за. – Вы же нам друг, о Ви́львин, пускай же девочки еще хоть чуть-чуть порадуются своей молодой жизни. Не лишайте их этого.

– Мне нужна лишь одна, – четко и ясно повторил Ви́львин. – Кто продолжит мой род, если вокруг только нищенки и оборванки?

– Тогда пускай ваш род оборвется! – не выдержал Са́бис.

– Ни одна из девушек не захочет такой связи!

– Тише, тише, юноша, – попытался остудить его Армахи́л. – Выйди проветрись.

– Что же вы думаете, великий лидер? – взор эмпи́ера упал на Армахи́ла, но старик и без того сидел с раскрытым ртом.

– Заключите союз с мэ́йсой Гиз, – сказал он. – Она тоже дочь известного ри́хта. И по возрасту вам подходит.

Ви́львин рассмеялся.

– А может, вас свести с этой шлюхой? Это в моей власти. Да и вы, по слухам, в состоянии зачать дитя.

Такого поворота событий не ожидал никто. Если бы Ру́фус находился дома, он бы кинулся пренепременно в драку.

– Разговор окончен, – сказал Ви́львин. – Практика показывает, что возраст ваших девочек вполне подходящий. Я подготовлю бумаги, по которым на одну из ваших дочерей упадет трехгодичная обязанность выносить мое чадо. И да, пусть это будет Эфо́на, имя другой отвратительно моему слуху.

Тут уж Са́бис не стерпел и накинулся на бесцеремонного королевского сводника. Шум голосов заставил мэ́йс заткнуть свои уши и прижаться к стене. Посуда полетела на пол, а юнец, разорвав сорочку, забрался на стол. Ви́львин отшвырнул парня как котенка в угол, грозя глупцу темницей Гастэро́та. Он был взрослей и намного сильней.

Дверь распахнулась, и темный гость покинул семейную обитель. В его глазах стыла ночь, а под ногами приминались садовые цветы. Пройдя десять шагов, он сорвал бельевую веревку, и одежда разлетелась. Ни́ффа только и успевала подбирать сорочки с земли, не понимая мотивов молодого эмпи́ера. Но прежде чем залезть в карету, Ви́львин посмел прокричать на весь двор еще несколько отвратительных слов.

– В уплату глупости своего слуги, – возгласил он, – ты, Армахи́л, поковыляешь до дома пешком! Нет тебе моей милости! Уже нет!

А потом карета уехала прочь.

* * *

То был шестой день, самый кровавый из прочих на туманном Сэ́йланже. Королевский лекарь со скрипом больного протестующего сердца все же принес на подпись своему правителю треклятые списки. Но все этого могло и не случиться, если бы в его распоряжении не находились врачеватели пофовой горы.

За день они обошли все существующие а́рхвы и даже спустились в недра земли, где обитали пленники трудовых колоний. С их подачи эти казни стали возможными. И все началось.

Первый день воспылал красным восходящим солнцем, знаком, знаменующим погибель. Мечи блеснули, и с Герби́тума сошли отряды По́рзула, осуществляющие по распоряжению белого Фа́лкса зачистку территорий. Десять больных мальчиков гибу́тского класса, пять девочек и пара взрослых рабынь пали жертвами страхов и опасений.

Затем пришел второй день, и списки убитых пополнились двадцатью рабынями, заболевшими лесной хворью.

А после был третий день, четвертый и пятый, пока светящиеся ручьи А́рси не заполнились по края кровью и все вокруг не стало походить на заросли красной ците́ллы.

Что творилось на Сэ́йланже, не знал никто. Прибывшие суда разворачивали назад, им запрещалось причаливать к бухте Обреченных. Торговля на время прекратилась, а небеса затянули пепельные тучи огнедышащего Корку.

По подсчетам королевских советчиков белого Фа́лкса, оставалось два дня для скитания Ги́рдовской души в поисках телесного пристанища. И они проклинали эти дни.

На послание Вессанэ́сс Фа́лкс счел не отвечать, хоть ему и хотелось втоптать ее в грязь. Герби́тум гудел бесчисленными доносами нижних земель. Не обошлось без смертей и в орбу́тском классе, кто был болен, незамедлительно протыкался мечом, безжалостно лишаясь титула и привилегий. Единым страхом стала боязнь любой болезни, и потому настойки местных ведуний шли на ура.

Кто-то поговаривал о том, что дух Ги́рды пытался проникнуть в тело ребенка, пока того не убили. Кто-то подмечал необычное поведение скотины на пастбищах и тоже приписывал все это духу отступницы. Но правды во всем этом не было. Кроме той, что на все это из пустых выклеванных птицами глазниц смотрела некогда Ба́ргская рабыня, скорбящая над варварством ненавистных вакха́ров.

Белый Фа́лкс боялся ее, и боялся неспроста. Она чувствовала его страх, ветром летая над королевской головой, всеми силами желая, чтобы ирод занемог. Но за здоровьем правителя следил королевский лекарь, натирая его кожу разогревающими мазями.

Тем временем в одной из полузатененных ниш Гербитума старый королевский советчик У́рто усердно прятал от глаз властного альбиноса его же полуслепое больное чадо. Мальчишка десяти лет был всегда слабым и немощным. Как его только ни скосила бурая лихорадка, свирепствующая, когда он был совсем ребенком. Дитя пережило многое, но сейчас недомогало от простой сыпи на своей бледной полупрозрачной коже. То была болезнь северного ветра, называемая в этих краях Чумброй, частенько встречающаяся у детей такого возраста.

– У́рто, У́рто, – пропищал мальчонка. – Отец еще зол на меня?

Маленький бледный носик втянул поглубже повисшую на ноздрях слизь, а тонкие ручки обхватили покрепче тряпичную игрушку.

– Из всех десяти воспитанных мной, – сказал У́рто, – ты, Фи́мис, самый достойный.

Лысый старик, обернутый в монашеский балахон, положил к его ногам заморские сладости и погладил тощую коленку.

Мальчонка с восторгом уплетал вкусности, уже не прислушиваясь к каждому шороху.

– Твой отец не злится на тебя, – продолжал старик. – Он просто сходит с ума по своей непоколебимой власти.

– А я стану правителем после него? – вопросил малец, переключившись со сладостей на сосание большого пальца.

– Станешь, – сказал ему советник. – Вот только вынь палец изо рта, то повадки малых детей.

Когда вокруг стало тихо, У́рто вывел белокожего мальчонку на свет, и тот поморщился. Глазенки у него были белыми-белыми, а волосы цвета древесного пепла.

– Я отведу тебя в свои покои, – сказал он ему, – пока ты не поправишься. А потом ты сможешь занять свое место в чертоге кровных братьев.

– Хорошо, – ответил ему Фи́мис. – Когда я стану правителем, сделаю тебя самым богатым урпи́йцем на всех существующих островах.

Детские речи согревали уши королевского советчика, его кожа пунцовела и возвращалась в привычный бежевый тон. Он понимал, что слова такого крохи ничего не значат. Но если он взрастит чадо по своим правилам, то в будущем это может принести свои плоды?

Промелькнув по коридору вплоть до пористой арки, они завернули за угол и вошли в тесные покои злоумышленника. То была небольшая каморка, обставленная мебелью из белого камня. Комната Фа́лкских детей была куда больше и намного богаче. Мальчик сразу это заметил и печально вздохнул.

– Здесь не с кем играть, – уныло проскулил он.

Но советник предусмотрел и это, указав на череду металлических клеток, полных разноцветными пташками.

– Ты можешь играть с ними, – ответил он. – А если я тебе дам вот этот прекрасный клинок, то твои игры станут намного интересней.

Ручонка Фи́миса обхватила рукоять клинка, и в детских глазках сверкнул пламенеющий огонь забавы.

– А главное, – продолжил У́рто, – не жалей их. Им не больно. Все на этом острове служат таким, как мы.

На секунду малец покачнулся, и по его лицу потекли крупные капли пота.

– Мне снова плохо, – проскулил он. – Нужно позвать лекаря.

У́рто, поджав губы, погладил его по голове.

– Ни в коем случае, – напугал он дитя. – Тебя тут же убьют, как только заприметят твою сыпь.

Паренек безоговорочно верил его словам и правильно делал, в этом он ему не врал. Но врал во многом другом. Во-первых, что убивать птиц весело, они исцарапали руки юному Фи́мису. А во-вторых, что любил его как собственного сына.

Ближе к ночи У́рто оставил Фи́миса одного, уложив спящего щенка на каменное ложе. Ох, как он молил, чтобы Фа́лкс, приведите его боги к смертному одру, оставался таким же отстраненным отцом, как и прежде. Правитель никогда не проведывал своих сыновей. Всем этим занимался У́рто. И теперь во всем этом он видел будущую выгоду. Но одного глупец не учел: за тельцем Фа́лкского выродка наблюдал дух не упокоенной Ги́рды, в момент вытеснившей детскую душу ко всем существующим чертям.

Она сделала это безжалостнее любого монстра, ведь знала, что в стенах Герби́тума не растят ничего хорошего.

Парень издал писк, борясь с ее хищным натиском. Его вывернуло наружу всеми теми сладостями, что он ел, изгибало как безвольную марионетку, а потом вытолкнуло прочь. Повидать своими глазами этот жестокий урпи́йский мир.

* * *

Поместье «Урвиншо́т» на дальнем северном берегу острова Са́лкс считалось пристанищем забытых душ еще тогда, когда сама королева Ления вступила на его порог. Ее интерес заключался в том, чтобы обговорить со старым ри́хтом, владельцем этих стен, все тонкости будущего брачного союза ее дочери. Наследница должна была обзавестись потомством, а семя ри́хта, не связанного с королевой родством, было подходящим для всего этого. Юную Вессанэ́сс никто и не спрашивал. Все помнили те дни, когда старик Га́рбус Валье́нский, повенчанный на тот момент со взрослой женщиной из народа, грезил мечтами о северной башне Бату́ра и месте в совете для своей взрослеющей дочери Ферты Гиз. Он пошел на это все, беспринципно нарушив заповеди шестипалого Бога, повинуясь единственному желанию, желанию скорой наживы. Тогда наследница Са́лкса понесла в своей утробе дочь Калин. Но, как показывает будущее, цели старика остались недостигнутыми.

Он лишился всех привилегий, когда властвующая королева потеряла всякую разумность. В замке высшей крови не было более ему места. Но все же его дочь, мэ́йса Гиз, вступила в должность апле́ры.

Кэру́ны всегда судачили о роде Валье́нских как о проклятии са́лкских земель. Поместье «Урвиншот» не стало исключением.

В его стенах умерло столько слуг, что болтуны Исса́ндрила сложили об этом месте ужасные истории. В одних старый ри́хт представлялся демоном тьмы, пожирающим юных дев. В других, рожденных совсем недавно, самим Нипра́гом, покусившимся на великий трон. Но только он сам знал, что ни к чему из перечисленного не имеет никакого отношения, а просто желает дожить свои последние мирные дни.

Серый одноэтажный дом из обтесанного камня мостился на пятаке в тринадцать шагов и ветшал на глазах. Кое-где отвалились углы, покосились оконные рамы, да и крыша постоянно текла, когда сезон дождей приходил в эти места. Но старик более не сетовал на все это. Поместье ветшало, как и он, и то было неизбежным процессом. И если дом все же можно было восстановить, заплатив плотнику солидную сумму в семьсот изумрудных пет, то с телом доживающего ри́хта все давно было кончено. Впрочем, и на дом достатка не было.

За домом ветхими, вонючими строениями находилась пара загонов для скотины, предположительно трехрогих ирге́йнских овец. Но навряд ли хозяин мог похвастаться большим стадом. Он имел небольшой огород, на котором в навозных грядках кустились побеги бобовой эскии, ползучей Шрйку и прочих овощей. Служанки, то кухарки, то огородницы, заботливо выпалывали от сорняков владения старого ри́хта. Га́твонги в числе двух состарились и совсем позабыли, кем они являлись. Единственный прок от них заключался в увеселительных беседах со стариком, при которых ковши с медовухой не выпускались из дрожащих рук. Но когда в поместье приезжала юная апле́ра, о пьянстве приходилось забывать.

Вот и сейчас она была на пороге семейного дома, который так усердно обустраивала ее мать и так быстро развалил отец.

Колокольчик на двери прозвенел, и горбатая Ру́та – старуха, воспитавшая ее, кряхтя, отворила дверь.

Юная мэ́йса выглядела взволнованно, хоть и пыталась скрыть это от нянюшки. Та сразу заподозрила что-то неладное, на то она и воспитывала девчушку с малых лет, чтобы вот так вот, запросто, определить на глаз ее терзания. И, проскрипев как старое колесо, впустила возвратившееся дитя.

Задавать вопросы вот так с порога было делом негожим, но обнять свою крошку руками полными и мозолистыми считалось ею знаком верности и любви. Нянюшка заключила Гиз в объятия, так что у девушки перехватило дыхание.

– Ай, ты моя ягодка, – нежно произнесла она. – Сейчас, сейчас, и накормлю, и напою.

Когда Ру́та отпрянула, Фе́рта попыталась найти равновесие, старуха совсем выбила почву из-под ее ног.

В затененном коридорчике, стоял стойкий запах ди́совой травы вперемешку с резкостью медовухи. На стене впереди алело древо рода Ва́льенских, охотников, ри́хтов и даже убийц.

«Он опять пил», – подумала Фе́рта, окликнув старого ри́хта.

Кряхтение в дальней комнате, где была его спальня, разоблачило старика.

– Ру́та! – воскликнула апле́ра. – Чай в комнату, пожалуйста.

Из дальней кухни послышался голос похихикивающей нянюшки.

– Сию минуту, моя ягодка!

И со скрипом прогнившего пола Гиз вошла в покои отца.

Он лежал недвижно в постели с чепцом на голове, что делал его вид чересчур комичным. К старческому боку в успокаивающем мурлыкании прижималась домашняя прирученная рысь, поджавшая в наслаждении свои уши.

– Моя дорогая, – просвистели его легкие, чему мэ́йса совершенно не удивлялась.

Столько курить и ждать иного было делом глупым.

– Садись, садись на край, – похлопал он по постели, и, хвала великой кэ́ре, покрывало было не пыльным.

Удрученная состоянием отца, апле́ра, шагнув к постели, в первую очередь раскрыла занавески большого окна, что находилось прямо над его головой, и рассеянный свет пал на морщинистую кожу.

– Плохо выглядишь, – сказала ему. – Ох, не пил бы.

Старик рассмеялся.

– Что же мне останется тогда? – спросил он ее. – Все и так движется к концу.

– В этом ты прав, – заключила Гиз, присев на край постели. – Я немного запуталась в том, что делать дальше.

В этот момент Ру́та с подносом в руках принесла им чай, походкой косолапого медведя пробираясь сквозь дебри захламленной комнаты.

– Вот, какой горячий, – нежно шептала она. – Разлит по драгоценным чашам, между прочим, принадлежащим твоей матери, – она поставила поднос на кровать и похлопала мэ́йсу по плечу.

– Я помню, нянюшка, – сказала Гиз, всматриваясь в красный цвет обрамленного на чашах камня.

Они переглядывались секунд десять, пока до Руты не дошло – молодая госпожа хочет остаться с отцом наедине.

Нянечка покинула покои, обещая вернуться тогда, когда понадобится.

После ее ухода разговор продолжился, и отец выслушал свое обеспокоенное дитя.

– Апаки́н не принес ему ответы, – сказала апле́ра. – Лишь только больше вопросов. Всем очевидно, и Э́бусу тоже, что королевский клинок был украден, а вор посещает сокровищницу будто свои покои. Я не сомневаюсь, что недоумок будет осматривать хранилище так пристально, как только сможет. И я боюсь, папочка, что порядком наследила.

Ри́хт Га́рбус взял ее за руку, и рысь, раздраженная этим, фыркнув, убежала прочь.

– Если бы ты тогда не нашла способ добыть три тысячи изумрудных пет, – просипел старик, – мой карточный долг не был бы уплачен. Мы лишись бы поместья, а я наверняка и своей жизни. Ты же знаешь, насколько кровожадны головорезы Исса́ндрила.

– Кто дернул тебя связаться с игроками и шулерами, – раздраженно упрекнула его мэ́йса. – Средств и так нет, а ты пьешь и ставишь свое существование под угрозу.

Старик покашлял в чепец, который стянул с лысой головы.

– Никто и не заметил пропажу такой незначительной суммы, – ответил он ей. – Но скажи, на кой тогда тебе понадобилось прихватить с собой именной королевский клинок? А потом еще вручить его беглому преступнику.

– Преступнику, который умудрился сбежать, несмотря на то, что я перерезала ему горло.

Фе́рта посматривала в окно, за рамой которого усилившийся ветер раскачивал огородное пугало. Оно, трепыхаясь сотней лоскутов и жестянок, клонилось на шесте и подымалось вновь, словно трубя во все концы: вот она преступница, здесь, здесь, здесь.

– Я отправляла доверенных кэру́нов на поиски тела, – сказала она. – Так вот его нигде нет.

Старик, прокряхтев, приподнял торс, так что смог детально рассмотреть лицо дочери. Она выглядела опасливо и испуганно, хоть и давеча не показывала этого.

– Его могли сожрать хищные ти́булы[28], рыси, любая прожорливая тварь, – он потянулся за самокруткой, лежащей на прикроватной тумбе, но мэ́йса раздраженно хлопнула его по рукам.

– Потерпи, покуришь, когда я уйду! – фыркнула она, раздраженная его зависимостью, так, что за дверью послышались шажки…

– Хорошо! Хорошо, – пробухтел старый ри́хт. – Я слушаю.

– Ты слушаешь, но не слышишь, – продолжила мэ́йса. – А между тем беспардонный Ви́львин ищет ответы на свои вопросы. Он не верит в то, что мог навредить мне. И как только память к нему вернется, над моей головой вознесут меч. Ты не раз становился свидетелем публичных казней, сможешь снести казнь собственной дочери?

Дряхлый Га́рбус помотал головой, затем обнял ее за плечи, задрожав как мокрый, продрогший пес.

– Нет, нет, – выдохнул опасения. – Такому не бывать. Я и так лишился всего.

– Память к Ви́львину рано или поздно вернется, – с досадой произнесла Гиз. – И я хочу знать, на каких берегах мне искать спасение.

Старик минуту молчал, пытаясь припомнить своих должников.

– Мой друг Нэ́фис, пастух с Бу́льто, – вдруг сказал он. – Как-то обещал мне заплатить жизнью, когда я спас его детей от бурой лихорадки. Помню, как по моему слову ведунья Сэ́йланжа сняла с пташек всю хворь. Я заплатил ей сто тридцать пет, и не петой больше.

– Бу́льто помойка, – брезгливо выдавила мэ́йса. – Я не проведу там остаток своих дней.

– На Мэ́мисе обитает мамаша Мо́ – продолжал старик. – Держит там портовый бордель. Я когда-то был завсегдатаем тех мест. И вытаскивал ее девочек из рук головорезов. Она должна помнить о моей доброте.

Мэйса, обернувшись, пристально посмотрела в его обеспокоенные глаза.

– Так напиши ей, – сказала отцу. – Напомни о себе.

– А почему бы и нет, – прохрипел старик. – Если моя крошка будет в опасности, я сделаю что угодно.

– Что угодно, говоришь, – подловила его на слове Гиз. – Перво-наперво перестань пить. В опасное время валяться без чувств в постели…

– Да, я это могу, – отрезал отец. – Но не могла бы ты чаще бывать дома?

Поднявшись на ноги, Фе́рта вздохнула полной грудью, занавесив окно.

– Я апле́ра, мой дорогой отец, – сказала она. – Единственная заслуга всей твоей жизни.

Сказанное дочерью несколько обидело старика. Он дал ей жизнь, воспитал, а теперь оказывается: все, за что она была ему благодарна, – это должность при совете.

– Молчи, ты же знаешь, что это так, – она приложила ладонь к его губам. – А теперь мне пора уходить. Но помни о нашем разговоре и о письме, что ты обязан написать. Если больше нет иных путей спастись, то пусть это будет бегство.

Затем она покинула его покои, оставив их такими же темными, грязными и одинокими.

Глава 13
Поиски разумного

Дым от погребальных костров, клубясь, уходил в преддождевое небо. Все было не так как нужно, но на долгий прощальный ритуал времени, увы, не оставалось. Быстротечной рекой день клонился к вечеру, нагнетая все окружение многострадального Ка́тиса грохочущими тучами. Если пойдет дождь, то костры погаснут, и тела убитых в карательную третью ночь зависнут между миром живых и мертвых.

Пали́тия призывала все силы правящего Ча́ргли, чтобы тот придержал слезы небес, но дождь все же начинал накрапывать.

Красноликий народ прощался с братьями и сестрами, сплоченно завывая ритуальную песнь. То было южное поселение Ламуту́, состоящее, к великому горю, из разрушенных хижин и сломленных всем этим судеб. Ами́йцы подымали руки к небесам, и гроза озаряла их лица вспышками от разрядов крупных молний.

– Витвин думаст! – слышалось отовсюду, со всех концов вечного кольца[29].

Восток, запад, север и сотни костров, собранных на скорую руку. Охотники, торговцы, красные фи́рты, жены и дети, сплетенные единством общей утраты, приминали ногами прибрежный песок. То был пятый день, ведущий свой час к последней карательной ночи. И Сэл молила милосердного бога смилостивиться над этим народом. К ее удивлению, всеобщая ненависть по отношению к ней сменилась на нейтральность. Все это случилось тогда, когда уважаемая Фендо́ра выступила перед тысячной толпой ами́йцев в защиту иноземки. Сначала были обвинения и нападки, но потом упрямая урпи́йка обрисовала путь пленницы, и все поняли, что девушка пострадала не меньше прочих.

Теперь же она разделяла с ними эту утрату, расположившись на пригорке, чуть дальше от общей массы собравшихся. Рядом с ней представителями ее вида стояли Бафферсэ́н и А́ккертон, взирающие и внемлющие стенаниям краснокожих друзей. Гурдоба́н и его семья стояли ближе к кострам. Га́твонг Кибу́ту с прочими охотниками подливали в огонь древесную смолу, чтобы пламя не уступило своих позиций перед начинающимся дождем.

С пришедшим восточным ветром кострища, сложенные в рост среднего ами́йца, затрещали еще сильней. Искры от дров, пожираемых пламенем, срываясь, кружились над водой и гасли, будто души, обретшие покой.

Сэл не видела Фендо́ру, потому что та отправилась, как и любая другая ведунья, к термальным источникам. Она знала, что творится у нее в голове. Каждый час мог принести Ли́бусу смерть, и любое промедление губило маетную душу. Чего только стоило смотреть на ее странную кожу, меняющую свой цвет каждую секунду.

Хоть и разговор Сэ́йлы с мужем принес свои плоды – Гурдоба́н проникся озадаченностью урпи́йки и пожелал помочь ей, но вот только после карательных ночей, чего Фендо́ра вынести никак не могла. Но выбора не было. Разве способна была рабыня устанавливать свои правила, когда весть о ее бегстве с гонцами сэ́йланжской горы распространилась повсюду. Фа́лкс требовал от островных соседей содействия. Согласно правилу Священного Союза, беглую рабыню должны были вернуть ее господину, на то был великий закон. Но что Фа́лкс мог требовать от других королевств, когда сам давеча нарушил все мыслимые и немыслимые порядки. Вессанэ́сс даже не пустила его гонца в королевскую гавань. Он не ответил на ее послание, да и гонец не нес никаких вразумительных ответов.

Кругом творилось бог весть что. Все страдали, и даже Бафферсэ́н, чьи молитвы были услышаны. Он не узнавал дочь. Как будто ребенок в одночасье вырос и научился быть взрослым. Их разговоры с А́ккертоном по поводу Клер и дальнейших действий казались отцу стратегически неверными и при этом похожими на заговор.

– Мы вернемся на Са́лкс, – сказала Сэл. – Но будем блюсти лишь наши цели.

– Если нам развяжут руки, – А́ккертон, посмотрев на нее, не помедлил с ответом. – В том случае, если это ловушка, с одной лишь целью пленить нас, то мы, как идиоты, сделаем им одолжение.

– Не думаю, – засомневалась Сэл. – Ваш друг-торговец верит королеве, и она не посмеет обмануть его доверие.

– Мы совсем ее не знаем, – вздохнул А́ккертон. – Вряд ли отпустить нас в ее планах.

Он почесывал щетину с важностью морского волка, и Сэл более не видела в нем малодушного парня, коим он всегда ей казался. Лишь вчера он ловил рыбу под предводительством капитана Малькольма, теперь же романтичность его натуры низверглась в тартарары. Перед ней был вожак, воин, храбрец, но ни в коем случае не простой парень из Рейне. Ее взгляд упал на отца, который молча вслушивался в их разговоры, чему мешал порывистый шумный ветер. Франк остался все тем же покладистым, мягкотелым человеком, не видящим дальше собственной руки.

– Мы не вернемся туда, Сэлли, – сказал вдруг он, замаячив перед ее носом. – Я больше не потеряю тебя.

– Отец, – ответила ему дочь, – иного выхода у нас нет.

Она положила ладонь на его грудь, где под тонкотканной сорочкой вовсю колотилось обеспокоенное сердце.

– Нет, – упрямствовал он. – Выход должен быть. Гурдоба́н нам поможет.

– Он не всесилен, – перебил его А́ккертон. – Мы и так причинили ему много вреда, чтобы еще возложить на плечи все остальное.

Сэл полностью была с этим согласна, ведь она, ко всему прочему, лишила его дома, затаившись на чердаке приманкой для карателей.

– Моя спасительница, Ба́ргская Ги́рда, – сказала она, – поведала мне о том, что вокруг множество арок, ведущих в иные миры. Мы не одни такие, здесь все пленники. Но, в отличие от нас, у них есть свой угол.

Она обозрела краснокожую толпу у побережья, что, сцепившись руками, прогоняла дух злосчастной Депоннэ́́и. Женщина, именуемая Пали́тией, невозмутимо таращилась

на троицу людей, периодически посыпая костер щепоткой Ве́зтинской пыли.

– Так вот, – продолжила Сэл, – на Са́лксе есть замок и башня Пу́рпуз в его центре, иначе называемая вместилищем книгомора. Там хранится карта всего сущего с границами, землями и расположением всех существующих арок. Мы должны во что бы то ни стало попасть туда. Иначе путь домой закрыт.

– Я не уйду без Клер, – предупредил их Барни. – Если она жива, я приду за ней, и ничто меня не остановит.

– Отчаянное решение, – подметила Сэл. – Но даже оно ведет нас на Са́лкс. Моргу́лы призываются королевой и за определенное подношение выполняют ее приказы. Так было с нами, когда я впервые ступила на Са́лкс.

– Еще один повод плыть на этот чертов остров, – оскалился Барни. – Как жаль, что наши возможности ограничены.

– Ограничены! – возмутился Дженсен. – Да у нас нет никаких ресурсов и навыков для выживания. Вы слышали о зирда́нцах? О тварях, обитающих в этих водах? Кругом одна смерть, а мы лезем на рожон.

Он, встав встревоженной тенью перед А́ккертоном, стал метаться из стороны в сторону, чем привлек внимание торговца.

– Ты можешь остаться здесь, – окрысился парень, не желающий выслушивать причитания виновника всего этого.

Слова Фостера заставили Дженсена замереть и всмотреться в лицо дочери.

– Ты тоже этого хочешь? – спросил он ее, выжидая нелегкий ответ.

– Я хочу, чтобы ты был в безопасности, – сказала она. – Мы сможем достигнуть желаемого, только сплотившись, и ты не должен мешать.

– Кто защитит тебя, Сэлли, как не я? – прошептал Дженсен, вздрогнув от подоспевшего грома.

Через минуту на Ка́тис обрушился такой ливень, какой не видели уже давным-давно.

Никто не двинулся с места. Взгляд отца, обращенный к дочери, замер в ожидании неведомо чего.

С пришедшим ненастьем костры окончательно потухли, не обратив тела в пепел. Ами́йцы смотрели на все это с негодованием – почему же дух великого Ча́ргли не услышал их молитв?!

Внезапно отовсюду вострубили в призывные трубы, знаменуя приближение опасности. То были охотники, расставленные на вышках следить за просторами океана. Южное, восточное, западное, северное поселения встретили тревожный зов паникой, обращаясь в бегство. Никто не мог поверить в то, что это каратели. Они никогда не приходили при свете дня, а теперь приближались со всех концов.

Глубокие завывания существ, разрезающих волны беспокойной бухты, пролились мурашками по коже Сэл. Она вздрогнула, уставившись на толпу ами́йцев, чуть ли не накрывшую их собой.

– Бегите!!! – вскричали охотники.

– Все в Думасти́рий!!! – проорал Гурдоба́н, беспокоясь о безопасности своей семьи.

Они влились в поток живой массы из тел, убегающих как муравьи в центр покоренного острова. Паника, всем правила паника, ей поддалась и сама Сэл. Она видела, на что способны эти твари, насколько остры их клыки.

Фостер, схватив детей торговца, тащил их вслед за собой, ибо они во всеобщей неразберихе не понимали ничего. Гурдоба́н делал то же самое, торопя Петита́ту на каждом шагу. Она оборачивалась по сторонам, ища глазами возлюбленного, но ливень все сделал размытым и невнятным.

Когда почва под ногами разбухла и превратилась в кашу, ами́йцы начали поскальзываться и падать. Они спотыкались друг о друга, вопили, но бежали вперед. А́ккертону даже не верилось, что это был тот самый народ, который охотился на океанских чудовищ.

Бафферсэ́н пытался найти в этом безумии Сэл, она затерялась в мельтешении вокруг, и ему ничего не оставалось, как двигаться вслед за всеми.

Впереди стадо из рогатых красных ум, почувствовав опасность, побежало во всю прыть в леса. Их длинная шерсть, промокшая насквозь, сотрясалась алеющим пламенем от бешеного галопа. То походило на массовое сумасшествие, отступление перед самой смертью.

Раздался рев сильнее прежнего, и три огромные твари вырвались на побережье южного Ламуту́. Они выглядели иначе, чем в первую ночь. Теперь их целью были не рыбацкие хижины, а общность, пестреющая вдалеке.

Если бы Сэл могла их разглядеть, то она бы назвала их порождениями ада, костлявыми, клыкастыми хищниками.

Вместо четырех лап приплывшие монстры передвигались на шести перепончатых конечностях и достигали в высоту не меньше шестнадцати футов. Продолговатые панцирные туловища примостили на горбах выступающие хребты, переходящие в мощные крокодильи хвосты. Но самыми отвратительными и жуткими были их головы, достигающие в размерах половину от туловища. Большую часть головы занимала выдающаяся зубастая пасть, будто эти монстры были доисторическими ящерами. Над пастью зеленели огромные глаза, выискивающие любое движение, и от них невозможно было скрыться. Когда их ноздри наполнились воздухом, монстры напали на след. Повинуясь инстинкту убивать, они быстро достигли луга и завыли от тысячи различных запахов.

Запахи травы и цветов щекотали их ноздри, запах земли содержал особый аромат, так пахла плоть красноликих ами́йцев, приправленная весомой щепоткой дикого страха.

Сковырнув почву десятком острых когтей, хищники начали свою охоту.

Долина скелетов никогда еще не вмещала в себя столько ами́йского страха. Растерзанный ненастьем народ сбегался отовсюду в Думасти́рий. Среди тысячи безумных глаз взгляд великого оракула окончательно потерял свое величие.

– В пещеру!!! Быстрее!!! – кричали оголтелые охотники.

А́ккертон, влившись в общий поток, прошел во тьму пещерного свода. Дети в его руках плакали от страха, высматривая свою мать. Благо она поспевала вслед за парнем с другими малышами.

– Глубже!!! Глубже!!! – кричал Гурдоба́н. – Нас слишком много!!!

Перед его глазами промелькнула побледневшая Сэл, и ее образ тут же угас в пещерной тьме.

– Зажгите факелы!!! – кричала Пали́тия. Но голос оракула гас в тысяче иных голосов.

Из-за толкотни передвижение по Думасти́рию замедлилось. Ами́йцы кричали, ибо те, кто находился за пределами храма, воззрились на дальнее возвышение, где уже показались ненасытные твари. Просторы пещеры наполнились стозвучным эхом, прокатившимся тревожной дрожью по щербатым стенам.

– Это конец!!! – запаниковал кто-то в толпе. – Молитесь Ча́ргли!!! Молитесь Ча́ргли!!!

В глубине пещеры зажгли факелы, осветившие мрачный грот.

– Проходите!!! Проходите!!! – направляли несчастных ами́йские жены. – Занимайте ниши!!! Быстрее!!! Быстрее!!!

Сэл, поднявшись на возвышение, всматривалась в просвет арочного входа, за которым в панике жались друг к другу не вошедшие в храм.

«О боже, – подумала она. – Мы словно рыбы, попавшие в сети, все в одном месте».

Эта мысль прошлась по ее коже дрожью. Рядом плакали малые дети, которых успокаивал А́ккертон. По правую руку в молчании глотал воздух отец, не находящий себе места. Невыносимая духота пала на его лоб крупными каплями пота.

– Я должна пойти туда, – внезапно возникшая мысль в голове Сэл казалась безумием, но соседствующим наравне с геройством. – Отец, – ее взгляд упал на Франка, – я должна пойти туда и помочь им.

Родитель затрясся от такого поспешного заявления. Он, схватив ее что было сил, вскричал:

– Не вздумай!!! Не вздумай!!! Глупая!!! Глупая!!!

На секунду Сэл стало его жалко, несмотря на то что она не хотела так думать, тем не менее, возможно, он оправдывал прозвище, данное ему королевой. Бафферсэ́н – трус», – говорила в темнице она, а Сэл злилась от ее надменных оскорбительных слов.

Теперь, посмотрев на отца так пристально, как никогда в своей жизни, она могла прошептать только одно:

– Отпусти.

И вырвалась, протестуя его воле, без объяснения причин своей возникшей уверенности, что она сможет совладать с короной.

Пробираясь по лесных тропам Ка́тиса, Фендо́ра с важностью любопытной натуралистки познавала этот мир малыми шажками и с точки зрения женщины, не ступавшей, кроме своей холодной земли, ни на один сторонний берег. Как же различались острова между собой, – леса, степи, холод пиков грифу, светящиеся по́фы, так, словно их творец случайно помешался головой. Над лесами Э́ку, увешанными на пышных кронах красными плодами, высились великаны этих мест – толстоствольные могучие Торби́ты. Возле них ведунья походила на маленькую нерасторопную букашку, бредущую меж корней. Сотни паразитирующих растений оплетали их стволы, и среди них ею была примечена ядовитая белесая палманэ́я.

Забравшись по вздыбленным корням, урпи́йка сорвала несколько листьев этого растения, положив их в матерчатый мешочек. Тенистые Торби́ты истекали янтарными смолами, нависающими на коре каплями размером с кулак. И все это так поражало путницу, что ее волосы то и дело вставали дыбом.

Тут и там мелькали представители разнообразной фауны. Семейство привезенных с Сици́ла туру расположилось беззаботными обитателями на ближних ветвях. Они никогда не позволили бы себе этого в лесах Кробо – паучьих зирда́нских землях. Туру, вытягиваясь и изгибаясь, по-обезьяньи завывали в противовес трелям сотен пернатых. Здесь не было каменного леса грифу, не встречались толстоножные по́фы, а воздух полнился запахами цветов, растущих всюду. Иногда Фендо́ра забывалась, дивясь всем этим, не беспокоилась о Ли́бусе, о своих сестрах по́фовой горы, но эти периоды были кратковременными и приносили облегчение лишь на мгновение.

Она сбежала подальше от погребальных костров, дабы не погрузиться в еще большее отчаянье, но еле заметные запахи от горения дров и древесной смолы, приносимые ветром, предательски возвращали ее к песчаному побережью.

Дальше Торби́тов провалами, берлогами, уходящими в недра каменной тверди, в земле зияли колониальные пещеры. Возле одной из них мостилась каменная плита высотой вдвое больше рабыни. Подойдя к ней, Фендо́ра заприметила ами́йские письмена, сложенные в длинное напутствие:

«Трудом мы выстелем дорогу для наших будущих детей.

Потомки будут нас мудрей и подойдут к тому порогу,

Что назовут свободой дней».

Это была малая толика того, что ей удалось прочесть. Язык краснокожего племени был сложным, но глубоким.

За пещерами, огибая массивы древесных корней, тянулись новые замшелые тропы. По ним Фендо́ра таки и добралась до термальных источников. Ей даже не пришлось разворачивать рукописную карту торговца, где на желтом пергаменте путь пестрел красными линиями и узнаваемыми зарисовками. Всегда, когда она думала о карте, то вспоминала предостережение Гурдоба́на: к ночи прибудут каратели, и ей необходимо проложить путь в Думасти́рий. Но полагать, что монстры прельстятся единичной целью, было еще той глупостью.

Замшелость почвы сменилась красной глиной, лес – пустырем с небольшими озерцами, ютящимися друг за другом.

«Именно отсюда, – подумала Фендо́ра, – старая Ги́рда и привозила лечебную грязь».

С этой мыслью, живой и мучительной, было сложно справиться. Убийство названой сестры прошло незаметно для островных соседей и стало чудовищным событием для сэ́йланжских рабынь.

Запах соли, приятный и немного щекочущий нос, возвратил мысли к планируемой цели. Фендо́ра не стала подбирать подол платья, и потому оно изрядно запачкалось. Она нагребла глину пальцами, просовывая ее в керамическую банку, а пальцы вытерла о тот же подол.

– И от зубной боли, и от гниющих ран, – приговаривала рабыня. – И от лишая, и от паразитов.

Когда пролился сильный ливень, рабыне стало не до глины, и она прижалась всем телом к стволу огромного древа.

«Этот ливень точно потушит все погребальные костры», – подумала Фендо́ра, посматривающая на грозовые разряды, озаряющие все небо.

С пришедшим ливнем поднялся сильный ветер, и кроны Торби́тов зашевелились. Казалось, великаны, что спали все это время, начинают свои магические движения. А затем просторы Ка́тиса заполнил тревожный зов трубачей, отчего рабыня вздрогнула. Она знала, что он означает, пусть и не верила своим ушам.

«По велению Гурдоба́на, – подумала Фендо́ра, – я должна незамедлительно достигнуть долины смерти. Но разве не безопасней остаться здесь?»

Когда в рабской голове всплыл образ Сэл, что наверняка спряталась в храме гласного пепла, беспокойство Фендо́ры возросло.

– Ги́рда доверила мне ее, – заключила урпи́йка. – Защита Сэл – мой главный приоритет.

Отпрянув от древа, она тут же развернула карту торговца, обозначив путь к Думасти́рию.

– Сто шагов на юго-восток, – повторяла Фендо́ра. – Дойти до развилки, где растет фиолетовое дерево, затем по тропе на восток, добежать до мостка через лог и выйти к долине смерти.

Ветер не дал ей закончить изучение карты, варварски вырвав ее из рук. Он унес пергамент к дальним Торби́там, будто посмеиваясь в лицо.

– Как бы не так, – разозлилась она. – Тебе не удастся запутать меня, – воззвала Фендора к небесам, наверняка припоминая весь маршрут.

Теперь ноги несли ее сквозь шумный лес, по лужам, мокрой траве, а то и ручьям, походившим на мелкие оползни.

Она падала, вновь вставала и все бежала и бежала, пока стая разъяренных красношерстных ум не пронеслась табуном мимо ее носа.

Чудом их копыта не втоптали несчастную в грязь. То было безумием, да и только.

– Боже правый, – сошло с уст рабыни, мурашки прошлись по коже.

Обезумевшие животные толкались, ломали рога о стволы деревьев, но все неслись отчего-то. После их натиска фиолетовое дерево, ориентиром помеченное на карте, расщепилось и пало, а тропа смазалась месивом от копыт.

– Да что же это? – спросила небеса рабыня, смотря ошалевшими глазами на отдаляющееся стадо. – На восток, я помню, на восток.

Она продолжила свой путь, отсчитывая шаги под учащенное биение сердца.

– Один, два, три, – повторяла несчастная, пока вдали не показался просвет, ведущий прочь из леса к долине смерти.

Выбежав пулей туда меж стволов, она замешкалась, молния ослепила ее глаза назло доблестному порыву. Впереди зияла пропасть, в которую чуть не угодили расторопные ноги, а за ней простирались кладбище мертвых, их скелеты, Думасти́рий и толпы паникующих ами́йцев, ищущих прибежище в храме.

По другую сторону долины, на скале, показались одиннадцать карателей Рэ́хо, завывающих триумфальную песнь. Вот-вот они насладятся сладкой плотью, и по их клыкам побежит черная кровь.

Только сейчас Фендо́ра поняла, что ей не спуститься, слишком крут был обрыв и остры под ним камни. Кому и удалось оказаться внизу, так это были твари, оголившие острые клыки.

Ами́йцы вскричали еще сильнее, прижимаясь друг к другу, а из тьмы Думасти́рия, протискиваясь всеми силами, показалась Сэл.

Ветер взлохматил ее рыжие волосы, что в этот час походили на огненное пламя.

Она просила толпу расступится, но вряд ли ее кто-то слушал.

В одно мгновение монстры накинулись на первых бедолаг, и Фендо́ра вскричала. Сэл услышала ее голос и, обернувшись, увидела далекую фигуру на высокой скале. Ну хоть рабыня была в безопасности.

– Оставайтесь там, – прошептала будто сама себе девушка, и брызги черной крови струями ударили ей в лицо. – Нет! Нет! – закричала она, когда несколько разорванных тел подбросило в небо.

Корона заискрилась сиянием ненависти и неутолимого голода и осветила собою все вокруг.

В глазах хищников, застывших в созерцании всего этого, показалась крайняя озадаченность феноменом впереди.

Самый большой из них первым ринулся к свету, и сфера возросла. Дождь отскакивал от нее, потоками стекая к земле, а толпы наконец-таки расступились.

Огромные когтистые лапы обрушили свой гнев на сияющую оболочку, но не прорвали ее. Затем в ход пошли зубы. Чудовище по-змеиному широко разинуло пасть в попытках заглотить сияющий шар, и как только он оказался у него в глотке, свет воспылал. Будто сотней огненных мечей он пронзил мускулистую плоть и оторвал голову.

Груда мяса пала в грязь под ногами, но твари, наблюдающие за тем, как был побежден их вожак, не испугались. Они зарычали все как один и окружили жемчужину света. В ней Сэл казалась невинным ангелом, спустившимся с небес прогнать зло. Ее глаза горели таким же огнем.

Через мгновение вострубили десятки труб, и на отроге высокой скалы с севера показались сотня затемненных фигур и знамя над их головами. Они отвлекали монстров на себя.

Фендо́ра всмотрелась в трубачей и воинов, издавших клич: то было малое войско Са́лкса, приплывшее на подмогу.

Но главным оружием были не кэру́ны, облаченные в доспехи и вооруженные луками и копьями, а тотемы, поднятые все как один на скалистом возвышении. И было их не меньше семи.

Твари обратили внимание на воинственный зов и оставили Сэл в покое. Ами́йцы более не боялись их, они завороженно наблюдали за всем происходящим и не верили, что хоть кто-то пошел против высших сил.

Десять карателей, десять убийц, не ожидающих сопротивления, рванули со всех лап на зов, рассекая потоки холодной воды.

Фендо́ра всматривалась в очертания са́лкского войска, в знамя, поднятое знаменосцем, и поклялась бы всем богам, что их возглавлял сам ри́хт Са́йленский.

Он поднял руку, и лучники потянулись к колчанам со стрелами. Мгновение, еще одно, и волна стрел безрезультатно обрушилась на панцирные спины. Тотемы загудели, чувствуя приближение опасности. Кристаллы в выструганных глазницах засияли, и стражники са́лкских земель в личинах грозных зверей светом обрушились на наступающих титанов.

Они врезались в их плоть, рвали толстую кожу под шквалом уже огненных стрел. Стрелы не причиняли вреда пельтуа́нам, они проходили сквозь них и отскакивали от грозных карателей.

Сэл не верила в успех кэру́нов, ведущих неравный бой, но ее поразил героизм, проявленный ими. Раньше они казались ей совсем иными, жестокими, алчными и эгоистичными. Обозрев толпу вокруг себя, не перестающую пялиться, она устремилась к месту побоища.

– Нет! – прокричала Фендо́ра. – Не смей!

Но Сэл ничего не хотела слушать.

Монстры больше не противостояли светящимся сущностям. Они, конечно, ранили их своим натиском. И гигантский медведь, и великая когтистая птица, и быстрая змея, но эти раны были не существенными. И ри́хт Э́бус, промокший до нитки, пренепременно это видел.

– Не отступать!!! – приказал он. – Заряжай!!! Огонь!!!

И вновь шквал огненных стрел световым шоу пролился на земли долины.

Молния озаряла все небо, и груды скелетов рептилий роняли тень на девушку, пробирающуюся меж огромных костей. Она боялась попасть под стрелы, да и Га́рпин с трудом видел у подножия пропасти такую маленькую цель. Но все изменилось, когда корона вновь воссияла. Пельтуа́ны возликовали, воспарив над чудовищами. Они хотели, так хотели занять место в кристаллах короны, зовущих их сущности, но тотемы тянули духов назад.

Чудовища, теперь уже достигнув высокой скалы с войском, всеми силами попытались взобраться на нее. Их когти врезались в каменную твердь, и они подымались все выше и выше.

Огненные стрелы свистели, ударяясь о мощные черепа, но, увы, отскакивали прочь. Только единицам удалось попасть прямо в глаза, но чудовища даже не дрогнули.

Скала задрожала от ее покорения, но войско не отступило. Знамя гордо высилось над всей долиной, развиваясь от ветра промокшим тряпичным лоскутом.

А потом ярким светом воссияла Сэл. Десятки лучей, исходящих из сферы, достигли чудовищ скалистого Рэ́хо. Лучники прекратили стрельбу, копьеносцы попятились. Га́рпин не двинулся с места.

Монстры вздрогнули, их глаза расширились, а корона все вытягивала и вытягивала их жизни до тех пор, пока лапы чудовищ не ослабли, а громадные туши не пали к подножию пропасти. Это было поистине завораживающим сближением. Все видели их падение, и Га́рпин, и Фендо́ра, и Гурдоба́н, покинувший храм, и А́ккертон, и Бафферсэ́н, и даже тот, кто был слеп.

Глава 14
Гатуи́л

Если мудреца спросить, откуда встает солнце, в каком месте душа роднится с прериями степей, он, не задумываясь, укажет вопрошающему путь на запад, махнув с заокеанским ветром к пристанищу уи́лских на́фти[30] и гатуи́лких кхалкхи́́, к острову трехпалых гор.

Любой кочевник, пересекающий степи Гатуи́ла, кланяется им, как столпам трехвластия, завывая песнь свободных ветров. Встав на колени на расстеленный толстотканый ковер, он обозревает символ Орха́нской[31] веры – огонь, высеченный на стане первой горы. Этот символ алеет толстыми линиями за сотню верст и утверждает власть великого Орхана. Затем кочевник устремляет взор к срединной горе и знаку уи́лских на́фти, белеющему оком вознесенного народа. Он прославляет справедливого правителя Кхона и то, как тот за десять лун истребил полночных псов. Кочевник прислоняет перст ко лбу и медленно переводит свой взор на третью гору. Так уста завершают паломничество к великому Эквили́ду – отцу гатуи́лских кхалкхи́́, чей символ – стрекоза – белеет краской на склонившейся горной спине. Теперь он может продолжить свой путь. Три направления, три дороги, поросшие выгоревшими на солнце травами, готовы привести его к правителям степных земель.

Дорога на запад проходит вдоль дельты реки Суми́р, дающей жизнь немногочисленным лесам Э́ку. Там, где ее глубокая излучина касается драконьего хребта Ёшу, и восседает дряхлый Орхан – правитель всего шатрового града. А называют этот град именем великого степного бога Ти́зу и владычицы потусторонних земель Илы – Тизуи́лом.

Барды в своих песнях описывают Тизуи́л как город, пестреющий разноцветными шатрами, от малых до великих, где чертогом властителя по праву считается Тартахи́ – шатер тронного зала. В нем каменными стенами площадь делится на десятки округлых комнат, в нем процветает мудрость старейших волхвов.

На улицах Тизуи́ла в вечной толкотне торговцев, ремесленников, скотоводов и карманных воришек можно отыскать что угодно, от тысячи полотен ткани, шкур, угощений на любой вкус до экзотических животных на поводках и хищников в клетках для участия в развлекательных боях. Всюду на шестах, утыканных по улицам, развевается общее для всех племен гатуи́лское знамя – треугольный лоскут белого цвета и сельгу́т на нем, вставший на дыбы. В чем в чем, а в разведении породистых скакунов конюхи знают толк. На окраине в десятках вольготных селье́р они разводят золотистых сельгу́тов, прибыль от продажи которых составляет большую часть Орха́нской казны. А уж как любят этих мустангов на соседних островах, знают многие не понаслышке.

Дорога на север от трехпалых гор пролегает через бесконечные степи, посреди которых изредка блестят от солнца мелкие озера и трясинные болота. В тех местах, устеленных костями падальщиков и полночных псов, разводят охотничьих птиц Я́рту, походящих на коренастых страусов, но лишенных оперения, и с кожей, покрытой ежовыми иголками. С помощью этих самых Я́рту уилские на́фти – народ бесконечных степей – изничтожил полночных псов, посягающих на хозяйственные дворы Ксихоба́на.

В отличие от Тизуи́ла, территориального соседа племени на́фти, поселение Ксихоба́на делилось на три общины, называемые местными перстами власти.

Южный перст населяли мудрые травники, врачеватели, животноводы и их слуги, в чьих полномочиях было возделывание сельскохозяйственных угодий. В общине было более двадцати животноводческих ферм, занимающих треть площадей всего острова, и более пятиста юртовидных жилищ, расставленных в просторную окружность.

Северный перст, отделенный от южной каменной кладкой по пояс, принадлежал военным стратегам и воинам, причисленным к составу единого войска Ксихоба́на. Помимо юртовидных жилищ, в собственность общины входили длинные шатровые казармы, тренировочные территории, пыточные клетки, кузни и каменные оружейные дома, защищающие от любых вражеских посягательств.

Заключительной общиной – восточным перстом – называли искусных ораторов, советчиков власти и предводителя всея Ксихоба́на – уилского Кхо́на, правящего всем племенем на́фти. Под Его Величество была выстроена небольшая каменная крепость Воршу, возвышающаяся над всем Ксихоба́ном и окопанная глубоким гиблым рвом.

Кхо́н не был столь мудрым и дряхлым, как Орхан, он считался молодым, амбициозным правителем, имеющим под своим крылом десяток жен и более двадцати пяти детей.

На одной из его крепостных башен белело всевидящее око, как напоминание своим подданным, что правитель видит всех и все.

Дорога на восток вела кочевников к побережью Гатуи́ла, к землям Иесуи́лских[32] кхалкхи́́, которых зачастую ошибочно величали гатуи́лкими. Правил этими землями великий Эквили́д, восседающий на троне портового града Портури́за, что по обыкновению любил строить быстроходные корабли и исследовать границы Ве́зтинских вод.

Портури́за своим видом отличалась от всех градов Гатуи́ла тем, что бочком к бочку простиралась вокруг лунной бухты Сирх каменными строениями различных форм и предназначений.

Чередой прибрежных стражников высились ромбовидные башни, достигающие в высоту самых высоких хвойных шулье́р А́скии. Там восседали «смотрящие вдаль», почтовики, и таможенные надзиратели.

По записям книгописцев Са́лкса, с этих башен открывался поистине завораживающий вид на лунную гавань и десяток торговых судов и барж. Корабли Иесуи́лских кхалкхи́́ делались, как и прочие, из прочной древесины дерева шы́рис. Двухмачтовые, трехмачтовые парусные гиганты слепили глаза засмотревшимся, так как белоснежные паруса сияли от потоков лучистого солнца. Более мелкие речные суда, огибая размашистый остров, заплывали в истоки Суми́ра и доставляли продовольствие в дальние земли Тизуи́ла правителю шатрового града.

Гатуи́л был разделен правителями, но един сбором общей дани. И потому зачастую леса Э́ку полнились тружениками трех племен.

За смотровыми башнями, что также считались а́мисандами, простирались портовые торговые улицы, заставленные прилавками и телегами, гружеными плодами Шри́ку. Тут и там керамическими горшками высились груды посуды, доставленной из туманного Сэ́йланжа. Са́лкс поставлял на Гатуи́л окаменелые черепашьи яйца из кладок, познавших сотню лет. Они выглядели драгоценными, переливаясь всеми оттенками красного. Местами на ура разбирались шестифунтовые мешки с зерном, с семенами стойкой тифи́лии, выведенной в теплицах Са́лкса. И везде пользовались спросом апаки́йские клинки, блестящие на солнце.

Дальше прилавков в звуках молотов можно было узнать кузни, в запахах браги – питейные таверны, в развратном виде гатуи́лок – дома похоти и ласк. А уже после – школы, фермы, жилые постройки. Но чертог великого Эквили́да, громоздящийся красной крепостью с десятком башен, находился еще дальше. Он занимал собою полверсты каменного плато, простирающегося от прибрежного града вплоть до степей Ксихоба́на, и смотрелся великим красным отрогом. Там и восседал мудрый правитель на троне просторного Футура́ха – зала великих монархов.

Красная крепость, увенчанная знаменами Гатуи́ла, служила пристанищем для сотен мелких птиц, сложивших в нишах скульптурных стен свои неаккуратные гнезда.

Опоясывающая череда арочных окон делала пустоту красных стен продуваемой всеми ветрами, и потому зачастую в просторных залах стоял стозвучный гул. Правитель, окружив себя слугами разной величины, любил слушать песнь ветра, он исполнял одну из прихотей – услаждал его уши, когда слугам приходилось возлагать на себя все остальное.

В этот раз седобородый Эквили́д собрал в тронном зале большую часть своих верных кхалкхи́́, чтобы обсудить с ними судьбу их собратьев с потопленной «Фендо́ры».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дунклеостей (лат. Dunkleosteus) – род плакодерм из клады артродир, живших в девонском периоде 415–360 млн лет назад.

Вернуться

2

Orthacanthus (лат.) – род вымерших хрящевых рыб, похожих на акул, из семейства Diplodoselachidae отряда ксенакантообразных.

Вернуться

3

Хвойные шулье́ры – многовековые хвойные деревья, напоминающие секвойи.

Вернуться

4

Но́рф – тот, в чьих жилах течет кровь правителей, имеющий слуг и весомое слово.

Вернуться

5

Палманэ́я – белесая трава ядовитого свойства.

Вернуться

6

Эльту – мягкая зона на затылке любого кэру́на, приспособленная для выращивания на ней небольших растений.

Вернуться

7

Пату́ – взаимовыгодный симбиоз между кэру́ном и выбранным им растением.

Вернуться

8

Гатуи́лские кхалкхи́́ – свободолюбивые корабельные торговцы острова Гатуи́л, частенько промышляющие контрабандой нелегальных грузов.

Вернуться

9

Тупуи́ны – птицы, напоминающие альбатросов, но с отличным от них красно-сизым оперением.

Вернуться

10

Депоннэ́́я – в ами́йской мифологии богиня, несущая погибель всему живому.

Вернуться

11

Ами́йцы – красноликий народ, живущий на острове Ка́тис.

Вернуться

12

Фа́лкс – шестидесятилетний правитель-альбинос сэ́йланжских земель.

Вернуться

13

Га́твонги – наиболее привилегированные служители ри́хтов, носящие на шее амулеты в виде голубого а́миса, позволяющие им служить своим управителям.

Вернуться

14

Вакха́р – вонючий держатель рабов.

Вернуться

15

Кэра-ба́т – ряд наивысших школ Са́лкса, призванных определить путь своих учеников.

Вернуться

16

Ри́хт – вымышленное звание, лицо, носящее этот особый титул, сродни лорду.

Вернуться

17

Мэ́йсы – титул ри́хтовых жен и их дочерей, способных и даже обязанных законами ди́фу заниматься полезной общественной деятельностью, а именно переписыванием ветхих научных трудов и художественных книг в стенах книгомора.

Вернуться

18

Шарбут – у кэру́нов в простонародье убежище мэ́йсы.

Вернуться

19

Саби́т – в переводе с зирда́нского капитан судна, управляющий матросами, именуемыми на зирда́нский лад по́рвулами.

Вернуться

20

Диоцез – церковно-административная территориальная единица в некоторых церквях.

Вернуться

21

Во время Второй мировой войны, при нападении Люфтваффе 27 мая 1940 года, большая часть Буде́ была разрушена, как старая церковь, стоявшая на месте собора диоцеза Сер-Холугаланна.

Вернуться

22

Базаме́нт – сплошной пьедестал для статуи, а также фундамент строения.

Вернуться

23

Валганговая стена – внутренняя стена крепостного вала, в которой устраивали казематы.

Вернуться

24

Ча́ргли – тысячелетний правитель ами́йцев, объединивший племена в единый народ, обращенный в гласный пепел.

Вернуться

25

Пэ́лса (вымышл.) – маленький монарх.

Вернуться

26

Вика́рт – умелый хирург, чьи умения сравнивают с темным волшебством.

Вернуться

27

Ча́рмы – лисицы, строящие свои норы в древесных стволах.

Вернуться

28

Тибулы – хищники из семейства кошачьих, напоминающие гепарда, обитающие в лесах Са́лкса. Их шерсть зеленого цвета, что позволяет отлично маскироваться среди травы, а длинный хвост на кончике загнут и раздвоен.

Вернуться

29

Вечное кольцо – поселение вокруг Ка́тиса, иначе именуемое Ламуту́.

Вернуться

30

Уилские на́фти – народ, помеченный белым оком святого Уилса, добродетели праведных и противника рожденных под знаком тьмы – убывающей луны последней четверти.

Вернуться

31

Орха́нская вера – древняя вера орханских племен, говорящая о том, что все рождено из огня и рано или поздно сгорит в огне.

Вернуться

32

Иесуи́лских – бравых, верных памяти великого морехода Иесуила, первого проложившего торговый путь до са́лкских земель.

Вернуться