Лев Шильников
Между ушами. Феномены мышления, интуиции и памяти

© Шильников Л.В., наследники, 2021

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

Река Сугаклея уходит в камыш,
Бумажный кораблик плывет по реке,
Ребенок стоит на песке золотом,
В руках его яблоко и стрекоза.
Покрытое радужной сеткой крыло
Звенит, и бумажный корабль на волнах
Качается, ветер в песке шелестит,
И все навсегда остается таким…
Кораблик? Уплыл. Где река? Утекла.

Арсений Тарковский

Мысль есть индивидуальный эксцесс данного индивидуума.

Хулиганское высказывание Кольки Цыгана (Л. Пантелеев, «Республика Шкид»)

Вместо предисловия

В этой небольшой книжке речь пойдет о загадках человеческой психики, но загадках подлинных, а не мнимых. Если читатель рассчитывает отыскать на ее страницах разухабистые байки о телепатии и ясновидении вкупе с телепортацией и психокинезом, он со спокойной совестью может вернуть книгу на полку. Равным образом он не найдет в ней леденящих душу историй о психотронном оружии из арсенала спецслужб и готических новелл о таинственных всепроникающих пси-полях, посредством которых можно запросто превратить благонамеренного гражданина в нерассуждающий автомат. Мы поговорим о вещах куда более прозаических, но ничуть не менее интересных – о памяти, интеллекте и творческих способностях человека. Не останутся без внимания и такие достаточно специальные вопросы, как структурно-функциональная организация нервной системы, содружественная работа различных отделов головного мозга или механизмы запечатления информации на молекулярном уровне.

Книга написана в естественнонаучном ключе и недвусмысленно исповедует так называемую центральную догму нейробиологии, которая гласит, что вся наша психическая деятельность так или иначе является отражением процессов, протекающих в определенных мозговых структурах.

С другой стороны, хотелось бы предостеречь читателя от излишне поверхностного и прямолинейного понимания весьма непростых вопросов, затрагиваемых в этой книге. Не следует строить иллюзий: феномен сознания и мышления до сих пор так и не получил сколько-нибудь внятного объяснения. Успехи научных дисциплин, занимающихся изучением головного мозга, неоспоримы, но было бы верхом наивности полагать, что ученым удалось распутать все узлы и стереть все белые пятна с нейрофизиологической карты. И хотя за последние сто лет мы узнали очень много нового о мозге, вопросов все равно больше, чем ответов. Между сравнительно неплохим пониманием некоторых интимных психических механизмов и мыслительным актом как таковым (будь то решение математической или вербальной задачи, сочинение стихов или внезапные озарения) по-прежнему лежит дистанция огромного размера.

В первых главах этой книги рассказывается о такой фундаментальной характеристике нервной системы, как память, под которой обычно понимают фиксацию, сохранение и последующее воспроизведение следов прошлого опыта. Мы поговорим о различных видах памяти, приемах мнемотехники и познакомимся с людьми, память которых не имела границ в самом буквальном смысле этого слова. Присмотримся к удивительной, совершенно непохожей на нашу памяти насекомых: они появляются на свет с готовым запасом знаний и, как правило, не испытывают ни малейшей потребности чему-либо учиться на протяжении индивидуальной жизни. Попутно читатель узнает много интересного о целительной силе слова и потенциальных возможностях плацебо-терапии, когда больному назначается препарат, не содержащий ни грана лекарственного вещества.

В главе «Мир наизнанку» речь пойдет о парадоксах зрительного восприятия. Каким образом головной мозг умудряется извлекать полноценную информацию об окружающем мире из плоского и бедного деталями изображения на сетчатке, да вдобавок еще и перевернутого? В какой мере восприятие можно уподобить чувствительной фотопленке, пассивно отражающей образы внешнего мира, или оно все-таки деятельный субъект, обращенный вовне и населяющий реальность смыслами? Все это далеко не праздные вопросы, которые пока еще не получили окончательного разрешения.

Две предпоследние главы посвящены проблематике продуктивного мышления и методическим подходам к его изучению. Мы поговорим здесь о природе научного и художественного творчества и роли в нем интуиции – той волшебной отмычки, которая позволяет проникнуть в суть вопроса, минуя пошаговый логический анализ ситуации. Непременно коснемся так называемого практического интеллекта, ибо сплошь и рядом к нему принято относиться несколько пренебрежительно. Между тем полководец на поле боя не только находится в постоянном цейтноте, но и вынужден принимать решения на основе неполной информации, поскольку любая война – область недостоверного.

Наконец, в заключительной главе мы остановимся на биологических ритмах, определяющих все наше повседневное существование и неразрывно связанных с естественными ритмами живой природы. Самым известным из них является, пожалуй, циркадный (околосуточный) ритм чередования сна и бодрствования, в котором, в свою очередь, можно выделить еще несколько фаз. Особый интерес представляет вопрос о сновидениях, этих «небывалых комбинациях бывалых впечатлений», по выражению великого русского физиолога И.М. Сеченова.

Стивен Хокинг, выдающийся английский физик-теоретик, однажды написал в предисловии к своей научно-популярной книге: «Мне сказали, что каждая включенная в книгу формула вдвое уменьшит число покупателей. Тогда я решил вообще обходиться без формул». Разумеется, науки о мозге не столь математизированы, как астрофизика, однако для адекватного понимания нейрофизиологической проблематики некоторая подготовка все же необходима. Поэтому мы стремились излагать материал по возможности в простой и доступной форме и не злоупотреблять специальной терминологией, хотя отдельные главы (особенно касающиеся тонких молекулярных механизмов памяти) могут представлять известную трудность. С другой стороны, выкинуть всю терминологию без остатка тоже нельзя, ибо беспредельное упрощение текста неминуемо выхолостит его содержание. В конце концов, толковая популярная книга – все-таки не глянцевый триллер, прочитываемый на одном дыхании в вагоне метро. Впрочем, спешим утешить читателя: школьного курса биологии для понимания этой книжки вполне достаточно.

Естественно, мы не претендуем на исчерпывающую полноту изложения богатейшего материала, накопленного науками о мозге. Эта книга – не более чем беглый и осторожный срез, своего рода введение в проблему, и для основательного понимания большинства затронутых здесь вопросов требуется знакомство со специальной литературой.

1 Кто внимательно читал в детстве толстовскую «Аэлиту», должен помнить, что лабиринты царицы Магр – это сложная система естественных карстовых пустот, рукотворных пещер и оборудованных подземелий, соединенных туннелями и колодцами. Сооруженная в незапамятные времена, эта запутанная сеть галерей, связывающая воедино тысячи подпочвенных городов, протянулась едва ли не подо всей поверхностью Марса. Герои повести, спасаясь от правительственных войск, ныряют вниз и долго плутают в непроглядном мраке давным-давно заброшенных подземных коммуникаций, населенных чудовищными мохнатыми пауками и прочей малопривлекательной нечистью.

1
Лабиринты царицы Магр

Кто внимательно читал в детстве толстовскую «Аэлиту», должен помнить, что лабиринты царицы Магр – это сложная система естественных карстовых пустот, рукотворных пещер и оборудованных подземелий, соединенных туннелями и колодцами. Сооруженная в незапамятные времена, эта запутанная сеть галерей, связывающая воедино тысячи подпочвенных городов, протянулась едва ли не подо всей поверхностью Марса. Герои повести, спасаясь от правительственных войск, ныряют вниз и долго плутают в непроглядном мраке давным-давно заброшенных подземных коммуникаций, населенных чудовищными мохнатыми пауками и прочей малопривлекательной нечистью.

Человеческий мозг, вместилище загадочной субстанции, именуемой в просторечии душой, иногда напоминает мне именно такой заковыристый лабиринт. О тайнах психики и законах ее функционирования написаны горы книг, но подспудные механизмы тонких душевных движений не стали от этого намного яснее. В наши дни изучением головного мозга занимаются психологи, нейрофизиологи и клиницисты, им дышат в затылок биофизики с биохимиками и фармакологи с генетиками, а на подходе уже представители других ветвей биологии. Кибернетики мозг моделируют, а бионики пытаются воплотить принципы его работы в инженерных устройствах. Социологи и лингвисты тоже вносят свою немалую лепту. Несмотря на столь дружные усилия легиона специалистов, мы до сих пор не очень хорошо понимаем, как работает это удивительное творение природы, спрятанное внутри черепной коробки, хотя фактов накоплено море, а остроумных теорий создано более чем достаточно. Задача осложняется тем, что многие факты, еще вчера казавшиеся незыблемо надежными, сегодня приходится решительно пересматривать. Чтобы читатель мог наглядно представить уровень сложности проблем, с которыми сталкиваются специалисты, мы здесь коснемся вопроса достаточно узкого – так называемой функциональной асимметрии больших полушарий головного мозга.

Как известно, наш мозг разделен на два полушария, которые, однако, не являются изолированными структурами. Они соединены между собой посредством особого образования – мозолистого тела. Через мозолистое тело полушария головного мозга обмениваются информацией, и потому правое полушарие всегда в курсе того, что творится в левом, и наоборот.

Долгое время ученые считали, что левое полушарие (у правшей) является доминантным (т. е. ведущим, мыслительно-речевым), а правое – субдо-минантным, т. е. подчиненным и эмоционально-образным. Эта точка зрения стала еще более убедительной, когда во второй половине XIX века были обнаружены корковые речевые центры – поле Брока и поле Вернике, расположенные как раз в левом полушарии. При патологических процессах, затрагивающих зону Брока, человек терял способность говорить, но продолжал понимать обращенную к нему речь. Такую афазию (афазия – это и есть расстройство речи) принято называть моторной. Наоборот, при поражении зоны Вернике человек перестает понимать чужую речь, но способность говорить у него сохраняется. Такую афазию называют сенсорной.

Представление о том, что одно полушарие является ведущим, а другое занимает по отношению к первому подчиненное положение, держалось в науке о мозге вплоть до середины прошлого столетия, когда ученые начали понемногу понимать, что все обстоит далеко не столь элементарно. Во-первых, выяснилось, что центр речи локализован в левом полушарии не у всех правшей поголовно, а только у большинства из них. Во-вторых, опыты по рассечению мозолистого тела показали, что полушария головного мозга, компенсируя дефект, могут брать на себя не свойственные им изначально функции. Мало-помалу специалисты пришли к выводу, что для полноценной интеллектуальной деятельности необходима содружественная работа обоих полушарий. Заговорили о функциональной асимметрии головного мозга: если левое полушарие отвечает по преимуществу за формально-логическое, знаковое мышление, то правое – за интуитивное и эмоционально-образное. Дополнительно выяснилось, что функциональная активность полушарий почти никогда не бывает равновесной: у одних субъектов преобладает активность правого полушария, а у других – левого. По этому параметру всех людей разделили на правополушарников и левополушарников. Первые демонстрируют хорошие художественные способности, но неважно справляются с письменной речью, а вторые – наоборот.

Однако в последнее десятилетие появились интересные исследования, настаивающие на том, что примитивно понимаемая специализация полушарий, сводящая деятельность одного из них к понятийно-логическому, а другого – к чувственно-конкретному мышлению, – слишком грубая и упрощенная модель. Например, из работ американского ученого Д. Леви со всей очевидностью следует, что деятельность полушарий головного мозга взаимо-дополнительна и они на равных участвуют в познавательных процессах. Левое полушарие располагает пространственную информацию во временном порядке, а правое – временную информацию в порядке пространственном. В итоге получается что-то вроде стереоскопического постижения глубины, поскольку обе «половинки» нашего мозга непрерывно обмениваются информацией, обрабатывая ее поочередно, в ритме, зависящем от состояния мозга в целом. Хорошо известно, что у профессиональных музыкантов левое полушарие при прослушивании музыки занято ничуть не меньше правого. Не подлежит сомнению, что высшее понимание музыки немыслимо без плодотворного сотрудничества обоих полушарий. Так, швейцарский нейробиолог Г. Баумгартнер полагает, что интеграция специализированных левополушарных и правополушарных функций происходит в переднем мозге, а творческие способности личности, как в науке, так и в искусстве, связаны именно с этим интегративным процессом.

Разумеется, Д. Леви не отрицает того общеизвестного факта, что левое полушарие преобладает в формальных лингвистических операциях, включая речь и синтаксический анализ. У больных с расщепленным мозгом правое полушарие проявляет почти полную неспособность к активной речи и не может правильно понимать предложения со сложным синтаксисом, однако оно распознает звучащее слово и хорошо улавливает ассоциативные значения отдельных произносимых или написанных слов. Правое полушарие лучше левого различает ориентацию линий, кривизну, многоугольники неправильных очертаний, пространственное положение зрительных сигналов, глубину в стереоскопических изображениях и т. п. В задачах, требующих мысленного преобразования пространственных отношений и синтеза общей формы, оно явно превосходит левое. Одним словом, и «пространственное» правое, и «временное» левое принимают активное участие во всех видах когнитивной (познавательной) деятельности. Д. Леви пишет: «По-видимому, у левого полушария больше возможностей во временной и слуховой областях, а у правого – в пространственной и зрительной. Эти особенности, вероятно, помогают левому полушарию лучше отмечать и обособлять детали, которые могут быть четко охарактеризованы и расположены во временной последовательности. А единовременность восприятия пространственных форм и признаков правым полушарием, возможно, способствует поиску интегративных отношений и схватыванию общих конфигураций».

А поскольку для создания полноценного произведения искусства (безразлично в какой области – в музыке, изобразительных искусствах, поэзии или прозе) одинаково важны общая форма и деталь, живой образ и абстракция, пространственные отношения и временной порядок, то весомость вклада в конечный результат каждого из полушарий сомнений не вызывает. Аналогичным образом дело обстоит и в науке, потому что творчески работающий ученый отбирает математические построения или космологические модели Вселенной, руководствуясь в первую очередь критериями их изящества и эстетической привлекательности. Гармоническое совершенство и красота в равной степени являются неотъемлемой чертой и глубокой научной теории, и оригинального поэтического произведения, и талантливого музыкального сочинения.

Весьма любопытно, что у неврологических больных с поражением правого или левого полушария отмечаются многочисленные дефекты рисунков, а вот у талантливых художников с мозговой патологией подобного не наблюдается почти никогда. Д. Леви приводит достаточно примеров такого рода: у одного художника с поражением правого полушария радикально изменился стиль, но уровень мастерства ничуть не пострадал; другой после правостороннего инсульта продолжал писать с прежним блеском; третий продолжал работать в том же стиле и столь же успешно и продуктивно, несмотря на левосторонний инсульт и афазию; а четвертый хотя и поменял после болезни манеру письма (его полотна стали богаче по колориту и утратили реалистичность), но в полной мере сохранил великолепную технику. Аналогичным образом дело обстоит и с композиторами. Например, русский композитор Шебалин продолжал вполне успешно сочинять музыку после левостороннего инсульта, сопровождавшегося тяжелой афазией, а один американский композитор, хоть и испытывал некоторые трудности при чтении нот, сочинял музыку не хуже, чем до болезни.

При всем при этом мы почти ничего не знаем о том, каким образом головной мозг интегрирует разноплановую информацию каждой из своих половинок в гармоническое целое. Точно так же совершенно непонятно, как каждая из этих половин умудряется грамотно интерпретировать сообщения, полученные от другой половины и написанные на принципиально ином языке. Д. Леви замечает по этому поводу: «Каким образом речь, формально-структурные аспекты которой так сильно зависят от процессов в левом полушарии, приобретает свою просодию и эмоциональные интонации, определяемые правым полушарием? Как нам удается понимать метафоры, если фонетическое и синтаксическое декодирование фраз происходит в левом полушарии, а для ухода от их буквального смысла необходимо правое? Как объяснить способность нормального человека совмещать на одном рисунке и общие очертания предметов, и правильное расположение их деталей?» Вопросов куда больше, чем ответов, и безусловно ясно только одно: для бесперебойного функционирования мозговой машины жизненно необходимо активное взаимодействие обеих половин мозга.

Одним словом, мы пока еще очень далеки от полного понимания того, каким образом поступающая извне информация обрабатывается структурами головного мозга. Познание самого себя, к чему призывали еще античные философы, изрядно затянулось, и оказалось на поверку весьма непростой задачей. Правда, со времен Сократа мы добились на этом поприще кое-каких успехов, но слишком обольщаться все же не стоит. Строить беспочвенные иллюзии, что мы хотя бы когда-нибудь сумеем с исчерпывающей полнотой разобраться в собственных мотивах и побуждениях, было бы верхом самонадеянности. Это серьезная философская проблема, над решением которой тщетно бились многие блестящие ученые. Отдал ей дань и Станислав Лем, польский фантаст, а по совместительству глубокий мыслитель. В частности, он писал, что решает этот вопрос «в духе указаний кибернетики, согласно которым любое устройство, способное к активным действиям по определенной программе, не в состоянии достигнуть полного самоосознания в вопросах о том, с какой целью и с какими ограничениями оно может действовать». Другими словами, речь здесь идет о так называемой проблеме автодескрипции конечного автомата (т. е. полного самопознания своих психических процессов), а человек, как и другие устройства, функционально ему равноценные, – это именно такие конечные автоматы.

Впрочем, отчаиваться тоже не стоит. Людвиг Витгенштейн, один из самых глубоких философских умов XX столетия, однажды сказал, что главное в его нашумевшей работе – то, чего в ней нет. Говорить следует только о том, о чем можно говорить, а об остальном следует молчать. Вот и мы вслед за гениальным австрийцем потолкуем о том, что нам по зубам, о прочем же благоразумно умолчим.

2 Когда к Александру Романовичу Лурии, в ту пору начинающему психологу, пришел на прием незнакомый молодой человек по фамилии Шерешевский и попросил проверить его память, ученый приступил к исследованиям без особого энтузиазма. В конце концов, мало ли на свете людей с феноменальной памятью на лица, слова и даты. Тем более что сам гость ровным счетом ничего исключительного в своей памяти не видел, а повод, вынудивший его прибегнуть к услугам специалиста, выглядел на редкость несерьезно: главный редактор газеты, где Шерешевский работал репортером, никак не мог взять в толк, каким образом его сотрудник умудряется запоминать указания и распоряжения начальства слово в слово, никогда и ничего при этом не записывая.

2
Вдоль по питерской, или Проклятие уроженца Торжка

Когда к Александру Романовичу Лурии, в ту пору начинающему психологу, пришел на прием незнакомый молодой человек по фамилии Шерешевский и попросил проверить его память, ученый приступил к исследованиям без особого энтузиазма. В конце концов, мало ли на свете людей с феноменальной памятью на лица, слова и даты. Тем более что сам гость ровным счетом ничего исключительного в своей памяти не видел, а повод, вынудивший его прибегнуть к услугам специалиста, выглядел на редкость несерьезно: главный редактор газеты, где Шерешевский работал репортером, никак не мог взять в толк, каким образом его сотрудник умудряется запоминать указания и распоряжения начальства слово в слово, никогда и ничего при этом не записывая.

Опыты шли своим чередом, и уже спустя полчаса Лурия неожиданно ощутил, что в кабинете явственно запахло серой. Творилась форменная чертовщина. Еще через час растерянность и недоумение исследователя сменились азартом, и ученый со всей отчетливостью понял, что судьба преподнесла ему поистине царский подарок. Напротив него сидел маг, кудесник и чародей, наделенный чудовищной, небывалой, невозможной памятью. Без видимого труда он воспроизводил предлагавшиеся ему бесконечные ряды бессмысленных цифр, причем с одинаковой легкостью проделывал сию трудоемкую операцию в прямом и обратном порядке, вразбивку и как попало. Память юного репортера не имела границ в самом буквальном смысле этого слова; во всяком случае, Лурия так и не смог определить, где эти границы проходят. Ни фактора края, ни феномена интерференции – ничего из того, что всегда нам мешает одинаково прочно усваивать элементы заучиваемого, для него, казалось, не существовало. Таблицу из пятидесяти-шестидесяти цифр он запоминал моментально и через полторы минуты запросто превращал ее в многозначное число. Любую самую дикую абракадабру он запоминал сразу и навсегда и никогда ничего не забывал. Временами Лурию охватывал суеверный страх, потому что нормальные люди так не могут.

Эта невразумительная история настолько потрясла психолога, что через несколько лет кропотливых исследований он посвятил «случаю Шерешевского» специальную работу, которую назвал изящно и просто – «Маленькая книжка о большой памяти». В соответствии с доброй старой традицией, испокон веков принятой у психологов и психиатров, он обозначил своего удивительного подопечного одной-единственной буквой «Ш». Поэтому и мы в дальнейшем будем его так называть для краткости.

Чтобы как следует разобраться в исключительных способностях Ш., нам придется сделать небольшое отступление. Если основательно покопаться в специальной литературе, то можно без особого труда найти впечатляющие примеры врожденной или благоприобретенной памяти, связанной с остротой тех или иных чувств и органов восприятия – зрительных, слуховых, тактильных, двигательных и т. д. Очень часто этот своеобразный «диапазон приемлемости» бывает еще уже: человек обнаруживает великолепную память на лица, ритмы, мелодии или оттенки запаха, вкуса и цвета. Хорошо известно, что опытные педагоги легко узнают своих учеников через много лет после выпуска. Они уже давным-давно забыли их фамилии, особенности характера и прочие привходящие обстоятельства, но стоит показать им старую фотографию, как сразу же происходит «тихий взрыв». Столь же острой и безошибочной памятью на лица, если верить историкам, отличались многие выдающиеся военачальники. По свидетельству современников, такие всемирно известные полководцы, как Александр Македонский и Наполеон Бонапарт, помнили в лицо едва ли не всех своих солдат. Всеобъемлющей музыкальной памятью сплошь и рядом бывают наделены талантливые композиторы. Говорят, что Рахманинов, решив однажды подшутить над одним из своих друзей, спрятался по соседству с залой, где тот исполнял только что сочиненную пьесу, а на другой день, к величайшему смятению автора, сыграл ему эту пьесу абсолютно безошибочно и с полным блеском. Великий Моцарт, впервые услышав в четырнадцатилетнем возрасте знаменитое «Miserere», музыкальное сочинение XVI века, исполнявшееся в Сикстинской капелле, вернулся в гостиницу и, потрясенный грандиозной музыкой, записал ее от начала и до конца. В скобках на всякий случай отметим, что проделать сей замысловатый фокус было весьма непросто, поскольку папские певцы обучались особым приемам, которые практически не поддавались переложению на бумагу. Мелодический рисунок псалма бесконечно варьировался: звуки то усиливались, то ослаблялись, одни стихи пелись чуть медленнее, а другие – чуть быстрее, поэтому разложить сочинение по нотам было задачей почти неразрешимой. Однако несовершеннолетний Вольфганг исполнил «Miserere» через день с таким блеском, что папа, которому уже рассказали о сенсации, захотел увидеть юного гения и пожаловал ему по этому случаю крест и грамоту на звание кавалера «Золотого воинства».

Не отстают от композиторов и живописцы. Про французского художника Гаварни рассказывают, что, гуляя с приятелем по Монпарнасу, он мог обратить внимание собеседника на случайного прохожего и воскликнуть примерно в таком духе: «Как? Вы не помните этого человека? Да ведь мы с вами встретили его двадцать лет назад ровно на том же самом месте!»

А память профессиональных шахматистов, которым не составляет большого труда восстановить заковыристую позицию в ничем не примечательной партии, игранной много лет назад? Когда легендарный Пол Морфи, некоронованный шахматный король, шутя разбивавший вдребезги именитых европейских мастеров, еще только постигал азы шахматного искусства, играя со своим дедушкой (неплохим, кстати сказать, шахматистом), тот решил однажды подшутить над мальчиком. Юного Пола на мгновение что-то отвлекло от доски, и старик тут же сделал неприметный внеочередной ход. Но провести на мякине будущего чемпиона был не так-то просто. Он заявил, что такой позиции у них просто не могло быть, и в доказательство своих слов продемонстрировал всю партию от начала до конца. На вопрос потрясенного деда, каким образом внук ухитрился все это запомнить, не менее потрясенный Пол ответил: «Дедушка, ты, наверно, меня разыгрываешь? Я помню все наши с тобой партии. Неужели ты их не помнишь?»

В старом отечественном фильме «Белый снег России», посвященном трудной судьбе четвертого чемпиона мира по шахматам Александра Алехина, есть примечательный эпизод. Выдающийся гроссмейстер дает сеанс одновременной игры на тридцати досках вслепую офицерам Вермахта, среди которых есть очень неплохие шахматисты, играющие в силу первой категории (что примерно соответствует современному званию кандидата в мастера спорта). Сидя спиной к залу, Алехин говорит: «Первые десять досок – e2–e4, следующие десять – d2– d4 и последние десять – c2–c4». Партнеры начинают отвечать. Бегающий взад-вперед молоденький мальчик докладывает сеансеру: «Первая доска – e7–e5, вторая доска – d7–d6, третья доска c7–c5» и так далее до бесконечности. Невозмутимо выслушав ответы, Алехин (он не ведет никаких записей) говорит: «Первая доска – Кf3, вторая доска – d2– d4, третья доска…» Одним словом, дальше можно не продолжать и спокойно опустить занавес. Дело кончается тем, что замотанный вестовой, мечущийся, как савраска без узды, между гроссмейстером и участниками сеанса, в конце концов валится в обморок. Спецэффекты оставим на совести режиссера, но факт, как известно, самая упрямая в мире вещь: Алехин тогда не проиграл ни одной партии.

Советский чемпион мира по международным (стоклеточным) шашкам Исер Куперман рассказывал, как однажды к нему явился участник сеанса одновременной игры, чтобы покаяться в непростительном грехе. Три недели тому назад, сказал он, вы, гроссмейстер, давали сеанс одновременной игры в Харькове, и я спрятал вашу шашку в карман. Вы тогда ничего не заметили, а сейчас мне очень стыдно. Как же, как же, засмеялся Куперман, я прекрасно помню этот случай. Вы украли шашку 37 (в стоклеточных шашках принята цифровая нотация), но я не стал делать вам замечание, потому что исход партии был и без того ясен.

Короче говоря, цепкая профессиональная память является альфой и омегой любого мастерства. Композиторы, шахматные мастера, игроки в бридж и карточные шулеры, не обладающие надежной механической памятью, могут сразу же подавать в отставку. Заоблачные вершины виртуозного артистизма навсегда останутся их голубой мечтой, несмотря на потное усердие и ежедневный изматывающий тренинг. Как ни крути, но чтобы добиться сколько-нибудь приличных результатов, кроме яростного усилия и преувеличенной скрупулезности, требуется все-таки почва. Уникумом быть не обязательно, но иметь хорошую и прочную память совершенно необходимо.

О том, во что можно превратить самую заурядную человеческую память, если вкалывать, не покладая рук, замечательно рассказал Марк Твен в романе «Жизнь на Миссисипи». Несколько глав этой увлекательной книги посвящены лоцманскому делу – науке трудной и опасной, требующей от человека наблюдательности, хладнокровия и смекалки. В те далекие дни престиж лоцманской профессии стоял исключительно высоко, поэтому совсем не удивительно, что едва ли не каждый мальчишка, выросший на реке, всеми правдами и неправдами стремился поступить на пароход. Стоило судну отвалить от берега, как оно немедленно поступало в единоличное и бесконтрольное распоряжение лоцмана; полновластным хозяином на борту являлся как раз именно он, а роль капитана была в значительной степени декоративной.

Уникальность положения лоцмана объяснялась тем, что Миссисипи – река на редкость капризная и своенравная. Петляя по великой американской равнине, она бесконечно меняет свое русло, прорезая узкие перешейки и образуя новые протоки. Эти ужимки и прыжки сплошь и рядом приводят к тому, что многие приречные города оказываются отброшенными далеко вглубь, а перед ними вырастают песчаные дюны и леса. Если судовождение на реках с твердым каменистым дном, русло которых меняется очень медленно, не представляет большой хитрости, то Миссисипи – совсем иной коленкор. Ее наносные берега, обваливаясь, вечно меняют свой облик, подводные коряги постоянно переползают с места на место, песчаные отмели все время изменяют очертания, а фарватеры виляют, как в дурном сне. Вдобавок на протяжении трех-четырех тысяч миль этой коварной реки нет ни единого бакена или маяка (понятно, что в наши дни ситуация изменилась, но действие твеновского романа разворачивается еще до войны Севера с Югом).

Итак, ослепленный блеском профессии речника, юный Марк Твен нанимается на пароход в лоцманские ученики. Это был весьма легкомысленный поступок, поскольку молодой человек не имел ровным счетом никакого представления о том, что ему предстоит. «Я взялся за пустяковую задачу изучения великой реки Миссисипи на участке длиной в тысяча двести – тысяча триста миль с доверчивой легкостью, свойственной моему возрасту», – пишет он. Его наставник, лоцман мистер Биксби, огорошил ученика в первый же день. Оказалось, что реку нужно в буквальном смысле слова вызубрить наизусть: затвердить, как «Отче наш», необозримый список мысов, мелей, островов, проток, излучин, перекатов, городов и пристаней, причем выдолбить все это так, чтобы суметь с закрытыми глазами провести пароход через опасный участок. Дело хотя и со скрипом, но все же понемногу подвигалось, и спустя какое-то время наш герой мог уже без запинки отбарабанить длиннейший перечень этих названий. Ему даже стало казаться, что он, пожалуй, сумеет с грехом пополам провести судно от Сент-Луиса до Нового Орлеана, если не перепутает один мыс с другим. Расплата наступила быстро.

«Однажды он (мистер Биксби. – Л.Ш.) внезапно обратился ко мне с ядовитым вопросом:

– Какие очертания имеет Ореховая излучина?

Он с таким же успехом мог спросить у меня мнение моей бабушки о протоплазме. Я подумал и почтительно сказал, что вообще не знаю, имеет ли Ореховая излучина какие-то особенные очертания». Разумеется, ученик был немедленно разруган в пух и прах, а затем ему язвительно сообщили, что он должен безупречно знать очертания всей реки, потому что только тогда можно уверенно править темной ночью. Но ночь ночи рознь. В ясную звездную ночь тени настолько черные, что если не знаешь береговых очертаний безукоризненно, будешь шарахаться от каждой кучки деревьев, принимая ее за мыс. Напротив, в безлунную темную ночь берега кажутся прямыми и туманными линиями, но ты смело ведешь судно вперед (истинный рисунок береговой линии у тебя в голове), и непроницаемая туманная стена расступается и пропускает тебя. А вот когда над рекой висит мокрый серый туман, берег не имеет вообще никаких очертаний… и так далее и тому подобное. Когда ошарашенный ученик спросил, неужели он должен учить эту бесконечную реку со всеми ее бесчисленными изменениями, мистер Биксби ответил, что это ни к чему. Достаточно запомнить настоящие очертания и вести судно, сообразуясь с картинкой в голове и не обращая внимания на то, что у тебя перед глазами.

«– Ладно, я попробую; но, по крайней мере, когда я их выучу, смогу я положиться на них или нет? Останутся ли они всегда такими, без всяких фокусов?

Прежде чем мистер Биксби смог ответить, мистер У. пришел сменить его и сказал:

– Биксби, ты будь повнимательней у Президентова острова и вообще выше района «Старой наседки с цыплятами». Берега размываются совершенно. Не узнать уже реки выше мыса на Сороковой миле! Сейчас там можно провести судно между берегом и старой корягой.

Тем самым я получил ответ на свой вопрос: бесконечные берега все время меняли свои очертания. Я снова повержен был во прах. Две вещи стали мне абсолютно ясны; во-первых, что, для того чтобы стать лоцманом, надо усвоить больше, чем дано любому человеку; и во-вторых, что все усвоенное надо переучивать по-новому каждые двадцать четыре часа».

Марк Твен приводит впечатляющий пример, чтобы читатель хотя бы отдаленно мог представить себе тот непомерный объем информации, который лоцман должен держать в голове. Вообразите себе, говорит он, самую длинную улицу в Нью-Йорке. Исходите ее вдоль и поперек, терпеливо запоминая все мельчайшие детали – каждый дом, фонарный столб, дверь, окно, вывеску; выучите наизусть вид и очертания всех поворотов и перекрестков. И вот когда непроглядной ночью вас поставят наугад посреди этой улицы, а вы сразу же сообразите, где находитесь, и сумеете с исчерпывающей полнотой описать это место, тогда в первом приближении вы сможете представить, что должен знать лоцман, чтобы без аварий вести пароход по Миссисипи.

Писатель пропел лоцманской памяти самый настоящий панегирик, и надо сказать, что у него были для этого все основания. Чтобы продемонстрировать, каких высот может достигать профессиональная память обычного человека, процитируем Твена еще раз.

«Пусть лотовый кричит: «Два с половиной, два с половиной, два с половиной!» – пока эти возгласы не станут монотонными, как тиканье часов; пусть в это время идет разговор и лоцман принимает в нем участие и сознательно уже не слушает лотового; и посреди бесконечных выкриков «Два с половиной» лотовый хотя бы раз, ничуть не повышая голоса, крикнет: «Два с четвертью» и снова затвердит свои «Два с половиной», как раньше, – через две-три недели лоцман точно опишет вам, какое положение пароход занимал на реке, когда крикнули «Два с четвертью», и даст вам такое количество опознавательных знаков и прямо по носу, и по корме, и по бортам, что вы сами легко смогли бы поставить судно на указанное место. Выкрик «Два с четвертью» совершенно не отвлек его мысли от разговора, но его натренированная память мгновенно запечатлела все направления, отметила изменение глубины и усвоила все важнейшие детали для будущих справок совершенно без участия его сознания».

Остается только преклоняться. Однако по большому счету ничего удивительного в этом нет, поскольку ослепительный блеск лоцманской памяти ограничивается кругом его непосредственных обязанностей. Это типичная профессиональная память, великолепный пример того, какие чудеса может творить упорная тренировка. Такой человек с легкостью запоминает результаты промеров и очертания берегов, но если спросить его, что он ел на завтрак, он почти наверняка надолго задумается. Вне профессиональной сферы это обычная человеческая память.

Но есть на свете люди, которым упражнять память ни к чему, поскольку они просто не умеют забывать. О таком удивительном выродке, тоже лоцмане по профессии, есть коротенькая новелла в «Жизни на Миссисипи».

«Кто-нибудь, например, упомянет чье-либо имя, и немедленно вмешивается мистер Браун:

– А-а, я его знал! Такой рыжеволосый малый с бледным лицом и маленьким шрамом на шее, похожим на занозу. Он всего шесть месяцев служил на Юге. Это было тринадцать лет назад. Я с ним плавал. В верховьях вода стояла на уровне пяти футов; «Генри Блэк» сел на мель у Тауэровского острова, потому что имел осадку четыре с половиной; «Джордж Эллиот» сломал руль о затонувший «Санфлауэр»…

Как, да ведь «Санфлауэр» затонул только…

Я-то знаю, когда он затонул: ровно на три года раньше, второго декабря; Эзра Гарди был капитаном, а его брат Джон – помощником; то был первый его рейс на этом судне; Том Джонс рассказывал мне про все это неделю спустя, в Новом Орлеане; он был старшим помощником на «Санфлауэре». Капитан Гарди ранил гвоздем ногу шестого июля следующего года и пятнадцатого – умер от столбняка. А брат его Джон умер через два года, третьего марта, от рожи. Я этих Гарди и не видел никогда, – они плавали на реке Аллегани, но те, кто их знал, рассказывали мне их историю. Говорили, что этот капитан Гарди и зиму и лето носил бумажные носки; первую его жену звали Джейн Шук, – она была родом из Новой Англии; а вторая умерла в сумасшедшем доме. У нее безумие было наследственное. Сама она была урожденная Хортон из Лексингтона, штат Кентукки.

И вот так, часами, этот человек работал языком. Он не способен был забыть хоть что-нибудь… Самые ничтожные мелочи хранились в его мозгу в течение многих лет отчетливо и ясно, как если бы это были самые интересные события. У него была не только лоцманская память: она охватывала все на свете. Если он начинал рассказывать о пустячном письме, полученном семь лет назад, вы могли быть уверены, что он процитирует его целиком на память. После чего, не замечая, что он отклоняется от основной темы разговора, он почти всегда мимоходом вдавался в длиннейший и подробнейший пересказ биографии лица, писавшего это письмо; и вам положительно везло, если он не вспоминал по очереди всех родственников и не излагал кстати и их биографии».

Совершенно очевидно, что память Брауна – это не обычная лоцманская память. Она не ограничивается профессиональной сферой, а вбирает и фиксирует все. Марк Твен совершенно справедливо замечает, что такая память – великое несчастье, поскольку все события имеют для нее одинаковую ценность. Такой человек решительно не в состоянии отделить главное от второстепенного; более того, он даже не может структурировать факты в зависимости от их занимательности. Интересное и проходное для него равнозначны, и повествуя о чем-нибудь, он непременно загромождает свой рассказ кучей утомительных подробностей. С такой памятью надо родиться, и не подлежит никакому сомнению, что любой, даже самый изнурительный тренинг не позволит добиться столь впечатляющих результатов. Однако уникальная память лоцмана Брауна – это далеко не предел. Если возвести его редкие способности в энную степень, мы получим феномен Ш., так выразительно описанный А.Р. Лурией.

Нам уже давным-давно пора вернуться в кабинет Александра Романовича, но я просто не в силах побороть искушение процитировать Твена под занавес еще раз. Поэтому давайте последуем известному совету Оскара Уайльда, который в свое время сказал, что лучший способ побороть искушение – это поддаться ему. И хотя излагаемая ниже история никакого отношения к памяти не имеет, она, тем не менее, весьма поучительна, ибо замечательно иллюстрирует трудности лоцманского ремесла.

Итак, мистер Биксби однажды спросил у нашего героя, знает ли он, как вести судно на протяжении ближайших нескольких миль. Тот ответил, что это один из самых простых участков: сначала надо идти в такую-то излучину, потом обойти следующую, затем пересечь прямо… Короче говоря, ученик без запинки отбарабанил весь перечень необходимых маневров. И мистер Биксби оставил его у штурвала, сказав, что вернется, прежде чем он дойдет до очередного поворота. Но как только лоцманский «щенок» оказался один на один с равнодушной рекой, его уверенность загадочным образом сразу же улетучилась без следа. Величавая Миссисипи, отменно выученная вдоль и поперек, в одночасье превратилась из открытой книги в коварного хищного зверя, подстерегающего каждое движение новичка. Невидимые опасности обступили его со всех сторон. Прямо по курсу неведомо откуда вдруг вынырнула крутая мель, и наш герой запаниковал, заметался, как угорелый, стремясь от нее уйти всеми правдами и неправдами. Но назойливая мель никак не желала отставать и упорно преследовала пароход. Подняв невообразимый тарарам, незадачливый лоцман в слепом отчаянии танцевал возле штурвала, а судно тем временем описывало всевозможные замысловатые кривые, пока едва не уткнулось носом в густой кустарник, росший на противоположном берегу.

И в этот момент на верхнюю палубу поднялся невозмутимый мистер Биксби. Кротко улыбаясь, он осведомился в своей обычной язвительной манере, какая муха укусила ученика, и что вообще означают эти лихие маневры. Перепугавшийся до полусмерти, растерянный и униженный «щенок» ответил, что он уходил от крутой мели. Мистер Биксби возразил, что этого никак не могло быть, поскольку на несколько миль кругом их нет ни одной.

«– Но я ее видел. Она была такой же крутой, как вон та.

– Да, именно. Ну-ка, иди через нее!

– Вы приказываете?

– Да, бери ее.

– Если я не пройду, лучше мне умереть!

– Ладно, я беру ответственность на себя».

Приказы, как известно, не обсуждаются. Стиснув зубы, ученик встал к штурвалу, и пароход как по маслу, легко и непринужденно проскользнул над жуткой крутой мелью.

«– Ну, теперь ты видишь разницу? Это была простая рябь от ветра. Это ветер обманывает.

– Да, вижу, но ведь она в точности похожа на рябь над мелководьем. Как же тут разобраться?

– Не могу тебе сказать. Это чутье. Со временем ты будешь сам во всем разбираться, но не сможешь объяснить, почему и как».

Поставив жирную точку, попрощаемся на этой ноте с увлекательным романом Марка Твена и обратим свое внимание на фантастические способности нашего памятливого знакомца Ш.

Прежде всего: в ходе психологических опытов А. Р. Лурии со всей очевидностью выяснилось, что Ш. был ярко выраженным эйдетиком и синестетиком. Термин «эйдетизм» (от греческого eidos – образ) впервые предложил немецкий психолог Иенш, много лет занимавшийся изучением этого феномена. Человек, обладающий развитой эйдетической памятью, продолжает видеть предметы, после того как они исчезли из поля зрения. Если такому человеку на короткое время предъявить картинку, а потом попросить ее описать, он легко справится с заданием, не упустив при этом ни одной мелочи. Запутанная композиция тоже не поставит его в тупик, потому что эйдетик в отличие от нас с вами не припоминает изображение, а просто-напросто продолжает его видеть, без труда «считывая» необходимую информацию. Художник Гаварни, о котором рассказывалось в начале этой главы, как раз в полной мере обладал именно такой яркой образной памятью. Естественными эйдетиками являются почти все дети, поэтому в детстве нам с такой легкостью удается заучивать длинные стихотворения и целые главы из учебников. В специальных психологических опытах было не раз показано, что многие дети подробно и практически безошибочно описывают очень сложные в композиционном отношении картинки. С годами эта удивительная особенность нашей памяти, к сожалению, утрачивается, но ее слабые отголоски могут сохраняться вплоть до юношеского возраста. Например, автору этих строк в студенческие годы при подготовке к экзаменам удалось однажды за два дня, оставшихся до конца сессии, осилить два толстенных «кирпича» – учебники по биохимии и нормальной физиологии. При ответе на вопросы экзаменатора нужные страницы послушно всплывали перед внутренним зрением, и требовалось только лишь адекватно передать их содержание.

Угасание эйдетической памяти с возрастом – закономерный процесс, но у некоторых людей, особенно у профессиональных живописцев, она нередко сохраняется до конца жизни. Тогда говорят о феноменальной зрительной памяти, которая, по сути дела, и есть эйдетизм, не знающий разницы между запоминанием и воспроизведением.

Присмотритесь к маленькому ребенку: если сказка ему нравится, он требует, чтобы ее рассказывали снова и снова и непременно, как в прошлый раз.

Он бурно восстает против любых улучшений и поправок, требуя дословного воспроизведения эталонного текста. Младенчество – это пора великого информационного голода, когда явления окружающего мира впитываются нашей памятью в объемах, превосходящих всякое воображение. Понятно, что на этом этапе развития без прочной механической памяти, не подвластной ни времени, ни усталости, обойтись решительно невозможно. Но с годами мы начинаем прибегать к ее услугам все реже и реже. Выдалбливание материала наизусть постепенно вытесняется его осмыслением; вместо бессмысленного зазубривания от нас начинают требовать понимания, умения выделять главное, решать задачи и составлять планы. Буквальное воспроизведение прочитанного сменяется умением изложить текст своими словами. Не получая подпитки извне, механическая память мало-помалу тускнеет, но мы ничуть не сожалеем об этой утрате. И в самом деле: в эпоху бурно развивающихся информационных технологий (польский фантаст Станислав Лем в свое время предложил весьма удачный термин – мегабитовая бомба) всего не упомнишь, хоть тресни. Да и стоит ли забивать себе голову справочной информацией? Нужно думать, соображать, вникать в суть проблемы, а голые факты в избытке содержатся в словарях и энциклопедиях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.