Лекс Краучер
Репутация

Originally published in the English language in the UK by Bonnier Zaffre, an imprint of Bonnier Books UK Limited, London.

The moral rights of the Author have been asserted

Text copyright © 2021 by Lex Croucher

© Мельникова М. М., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

* * *

Посвящается Джейн Остин.

Извини, Джейн

Глава 1

Все началось на званом вечере – почти все интересное начинается на званых вечерах.

Званый вечер, о котором пойдет речь, был, спору нет, не из блестящих. Ужин подали определенно скудный. Человек, нанятый играть на альте, причинял инструменту одни страдания. Из-за недостатка свечей – сугубо по причине хозяйского недосмотра, а вовсе не из-за финансовой неспособности обеспечить освещение – в комнатах царила пугающая полутьма.

«Как романтично!» – великодушно воскликнула миссис Бёртон несколькими часами ранее, когда она с племянницей совершала гранд-тур по дому и едва избежала лобового столкновения со служанкой, несущей на подносе разбавленный пунш; та ловко уклонилась в сторону и мгновение спустя растворилась в сумраке.

Романтикой тут и не пахло. Тетя обещала вечер, наполненный искусными танцами, нежными дружескими прикосновениями, а также обилие достойных холостяков с сияющими пуговицами на мундирах и щегольскими усиками. Вместо того чтобы наслаждаться всем вышеперечисленным, Джорджиана сидела в мрачной нише в пустом коридоре, завязывала и распускала узелки на своей второй после лучшей ленте и с тоской думала о похоронном обряде викингов.

Древнескандинавских воинов часто клали на погребальный костер в ладье, наполненной их личным имуществом. Об этом обычае девушка прочла в одной из дядиных книг, и чуть ранее на неделе она долго и оживленно болтала о нем за ужином, пока ела картошку.

Джорджиана только начала рассказывать о том, что жены и рабы отправлялись в мир иной вслед за своим господином, как миссис Бёртон неожиданно властным жестом хлопнула рукой по столу и воскликнула:

– Ты уже все сказала, Джорджиана?

Девушка подняла глаза от тарелки с картошкой и обнаружила, что тетино лицо превратилось в маску абсолютного ужаса.

– Простите, миссис Бёртон, но если вы только позволите мне закончить… Я думаю, жены и рабы были не прочь отправляться вслед за викингами в мир иной. Древние скандинавы верили в некое подобие рая. Если завтра мистер Бёртон споткнется на утренней прогулке и раскроит себе череп, ударившись о камень, разве вам не захочется последовать за ним? Если рай такой чудесный, как все говорят, это будет словно курорт. Вы так ждете сентября, чтобы поехать в Сент-Айвс, вот и получится, что вы как будто отправляетесь туда пораньше. Разве вы бы не бросились на погребальный костер ради того, чтобы завтра оказаться в Сент-Айвсе?

Оказалось, что миссис Бёртон не бросилась бы на погребальный костер. И викинги были исключены из списка тем для светской беседы.

За те тринадцать дней, что Джорджиана успела провести у дяди с тетей, она узнала о них больше, чем за все двадцать лет своей жизни. Она довольно быстро уяснила, что Бёртоны, люди весьма добрые и любезные, были при этом великими умельцами заполнять свои дни всевозможными мелкими домашними делами, которые не доставляли Джорджиане никакого удовольствия. Любое предложение выбраться на свежий воздух или заняться чем-нибудь, хотя бы самую малость отдающим волнением или забавой, отметалось, сопровождаемое торжественным заявлением: пока еще надо помочь ей «укорениться».

Джорджиане казалось, что она уже укоренилась до такой степени, что, заставь ее кто-то укорениться еще сильнее, она потеряет всякую чувствительность и превратится в составную часть дома – человеческий эквивалент несущей балки. Совсем недавно ей пришлось целый день провести в своей новой и довольно тесной спальне за вынужденной примеркой всех имевшихся у нее предметов одежды, пока миссис Бёртон и застенчивая горничная Эммелина проверяли их на предмет необходимой починки и переделки. К тому времени, как они вынесли вердикт последней ночной сорочке, Джорджиана вконец извелась, обозлилась и в глазах ее начало посверкивать безумие.

Вне всякого сомнения, миссис Бёртон полагала, что процедура должного «укоренения» требует длительного периода скуки и одиночества, настолько мучительных, чтобы подвергнутый им субъект пал духом и оттого сделался не в состоянии бунтовать против устоявшейся в доме рутины и лишь снова и снова перечитывал рекламные объявления в местной газете, укладывал сотни вышивальных игл по размеру или обсуждал грядущий обед на три персоны так, словно накормить предстояло пять тысяч человек. Утро, когда соседская лошадь сбежала из стойла и носилась по саду кругами, обалдев от внезапно обретенной свободы, так ярко сверкнуло среди серых будней Джорджианы, что она тешила себя воспоминаниями о нем еще несколько дней.

В романах новая жизнь начиналась не так, а романов Джорджиана прочла немало. Две недели назад она втащила в дом Бёртонов сундук в два раза тяжелее себя, набитый привезенными из дома томами, с которыми не смогла расстаться. Во всех известных ей книгах героиня, переехав в новый город, новую усадьбу или новый замок, тут же либо погружалась в водоворот отчаянных приключений, либо терялась на зловещих пустошах, либо падала без чувств в объятия случайно проходящего мимо – и очень красивого! – джентльмена.

И уж точно ни в одной книге героине не приходилось две недели кряду пялиться на сырое пятно на потолке гостиной, гадая, на что оно больше похоже – на человека, споткнувшегося о табуретку, или на сову, играющую в бильярд.

Джорджиана замучила тетю просьбами хоть куда-нибудь выбраться и теперь полагала, что этот званый вечер – ее наказание. Она уже почти час пряталась в нише, сожалея о том, что не додумалась взять с собой ничего почитать. Из своего укрытия Джорджиана могла с удобством наблюдать за перемещениями гостей, шаркающих из столовой в гостиную, и ловить обрывки их разговоров. К сожалению, хозяева дома, Гэдфорты, похоже, водили знакомство только с особами старше сорока пяти лет и без малейшего проблеска индивидуальности. Джорджиана успела подслушать, как две совершенно разные группки людей вели один и тот же разговор о том, какого цвета шторы в столовой, красного или лилового, и какой вариант явственнее свидетельствует об отсутствии вкуса. В обоих случаях все вовлеченные в беседу лица сошлись на том, что оба варианта неподобающие, но, поскольку в данный момент для окончательного выяснения вопроса слишком темно, надо будет изучить предмет повторно – попозже, в более подходящий день.

– Сливовые они, – пробурчала Джорджиана себе под нос, когда последняя компания знатоков домашнего убранства неторопливо удалилась на достаточное расстояние, и потянулась за своим бокалом.

– Глупости! Они скорее винного цвета.

Эта реплика прозвучала так близко, что от неожиданности Джорджиана в ту же секунду опрокинула бокал. Чувствуя, как непригодный для питья пунш миссис Гэдфорт стремительно пропитывает платье и нижнюю юбку, она обернулась в поисках источника голоса.

Девушка устроилась в нише рядом с гипсовой псевдогреческой колонной; несомненно, кто-то еще мог уже какое-то время незаметно для нее занимать соседнюю нишу. Джорджиана услышала шорох юбок, увидела, как на колонну легла тонкая рука, и, не задумываясь, подвинулась, позволяя непрошеной собеседнице-единомышленнице сесть рядом.

В тусклом свете Джорджиана разглядела стройную фигуру, смуглую кожу и хитроумно зачесанные наверх густые, черные, курчавые волосы. От незнакомки исходил крепкий цветочный аромат, а когда она протянула для пожатия изящную ладонь, Джорджиана заметила, как сверкнули драгоценные камни и блеснуло золото.

– Фрэнсис Кэмпбелл, – любезно представилась девушка и, прежде чем Джорджиана успела что-то ответить, продолжила: – Это, бесспорно, худший вечер из всех, на которых мне доводилось присутствовать. Подозреваю, что, случись здесь что-то хотя бы отдаленно увлекательное, все попадают на пол от душевного потрясения.

– Я Джорджиана, – улыбнулась Джорджиана. – Эллерс.

– Вот как! А меня здесь вообще не должно было быть, но мой отец продал картину этим жутким людям, Гэдфортам. Они были просто вне себя, всё твердили, какой это восторг и какая чудесная дружба у нас, как они надеются, завяжется. Картина была отвратительная – отцу не терпелось от нее избавиться, она досталась ему в наследство за все его грехи. Но, полагаю, здесь она отлично впишется… во все это. – Фрэнсис махнула рукой на безобразные колонны.

– Они Гэдфорты, – сообщила Джорджиана, недоумевая, почему вдруг у нее не получается говорить ни о чем, кроме имен.

Фрэнсис Кэмпбелл, кажется, ничего не заметила. Она опустила руку и тут же отдернула:

– Но что, во имя всего святого, случилось с вашим платьем? – Джорджиана ухитрилась совершенно забыть об опрокинутом бокале, но Фрэнсис, судя по всему, попала пальцами прямо на мокрое. – Надеюсь, это было не ваше любимое. Еще одна несчастная жертва подлого пунша. Ну, не печальтесь, попробуйте-ка этого.

Джорджиана поднесла к губам протянутую ей фляжку без единого вопроса, словно зачарованная. И поперхнулась, когда горло обожгло нечто гораздо крепче пунша.

– Это коньяк. Ужас, правда? – весело заметила Фрэнсис, пока Джорджиана кашляла. – Выпейте еще.

Джорджиана выпила.

Она еще никогда не встречала человека, способного произвести столь блистательное впечатление за столь короткий срок. Она была знакома с Фрэнсис Кэмпбелл меньше минуты, однако уже со страхом ждала мига, когда та выскользнет из ниши и оставит ее коротать вечер в одиночестве. Фрэнсис, разумеется, не была отчаянной авантюристкой или изъездившей полмира аристократкой, но Джорджиана сразу же поняла, что перед ней Главная Героиня.

– Просто не верится, что у них хватило наглости назвать это званым вечером. – Фрэнсис яростно жестикулировала свободной рукой, а в другой руке сжимала фляжку с коньяком, которую забрала у Джорджианы. – Веселье здесь, как на собачьих похоронах. И почему такая темень? Какое-то время назад я чуть не вывалилась в окно, споткнувшись о собственный подол, а потом подумала: а ведь это с учетом обстоятельств было бы предпочтительнее. Первый этаж все-таки.

Джорджиана хрюкнула от смеха, немедленно устыдившись столь неприличного звука.

– А вас кто сюда притащил?

– Хм… – Джорджиана прочистила горло. Она весь вечер общалась лишь посредством скромных кивков, и голос звучал хрипло. – Я живу у своих дяди и тети, у Бёртонов. Полагаю, они давно дружат с Гэдфортами. Они чудесные, эти Бёртоны, – поспешно добавила она, заметив, как дрогнула темная бровь Фрэнсис. – Но я не разделяю их предпочтений в области увеселений. Поверьте, попадись мне окно, вы бы сейчас наблюдали меня в виде далекой точки, все стремительнее несущейся вниз по склону холма.

Фрэнсис рассмеялась. Она забрала у Джорджианы пустой бокал, наполнила коньяком, вернула и подняла свою фляжку для тоста:

– За наши чудовищные семьи и за бесконечное множество куда более веселых празднеств, которые мы в этот самый миг пропускаем! Пусть же наши друзья учинят неслыханный кутеж вместо нас.

Джорджиана не считала Бёртонов совсем уж чудовищными, а ни на какое празднество получше попасть никак не могла, поскольку в настоящее время испытывала прискорбную нехватку связей, однако упоминать об этом в тот момент ей показалось грубым, и она коснулась своим бокалом фляжки и сделала большой глоток.

Издав утомленный вздох, Фрэнсис приникла к колонне, словно в мире и вправду не было большей муки, чем вытерпеть посредственное светское мероприятие:

– Утешает меня во всем этом лишь то, что хозяйка дома – поистине персонаж. Вы видели ее платье? Сплошь розовый атлас и неудобный корсет. Она похожа на клубничное бланманже, которое кто-то ухватил и сжал. Воображаю, как позже вечером мистер Гэдфорт будет натирать ее гусиным жиром, чтобы вызволить из этого наряда.

Джорджиана захихикала. Щеки у нее раскраснелись, а голова кружилась от оказываемого ей внимания и коньяка, который, похоже, раззадорил Фрэнсис. Последняя как раз принялась расписывать усы мистера Гэдфорта: «Вам приходилось видеть белку, растоптанную лошадью?» – когда в гостиной постучали вилкой о бокал и гул голосов смолк – верный признак того, что кто-то собирался произнести речь.

Скорчив гримасу, Фрэнсис поднялась на ноги, разгладила складки платья и ловко спрятала фляжку в ридикюль:

– Пойдемте. Сейчас мистер Гэдфорт начнет лить слезы радости и предлагать моему отцу свое бренное тело и бессмертную душу в благодарность за эту чертову картину, а мне надо будет улыбаться, делать реверансы или хотя бы удерживать этого Гэдфорта, когда ему вздумается начать целоваться взасос.

Фрэнсис взяла Джорджиану под руку, и они вернулись к гостям. Взглянув на двух девушек, любой счел бы, что их связывает давняя сердечная дружба.

Мистер и миссис Гэдфорт стояли прямо перед тем, что, судя по всему, было «чертовой картиной», сияя улыбками и сжимая наполненные до краев бокалы в потных ладонях. Джорджиана не могла не видеть бедную миссис Гэдфорт ровно такой, какой ее описала Фрэнсис, и прикусила губу, чтобы не рассмеяться, когда хозяйка дома неловко поправила лиф, заставив грудь оптимистично устремиться ввысь. Фрэнсис тоже засмеялась, не предприняв ни малейшего усилия, чтобы скрыть свое веселье, после чего высвободила руку, шутливо отвесила Джорджиане короткий прощальный поклон и отправилась в другой конец комнаты к паре, бывшей, судя по всему, мистером и миссис Кэмпбелл.

Внезапно почувствовав себя беззащитной без новой подруги или родственника, за которого можно было бы спрятаться, Джорджиана отступила к задней стене, а мистер Гэдфорт тем временем прочистил горло и начал говорить. Джорджиана не уловила ни слова из этого наверняка ужасающего монолога – она рассматривала Кэмпбеллов.

Отец Фрэнсис был красавцем: высокий, бледный и широкоплечий, темные волосы и усы аккуратно причесаны. Держался он внушительно, почти по-военному, и легкая улыбка, в которой застыли его губы, хоть и дрогнула немного, когда речь мистера Гэдфорта сделалась громче и патетичнее, однако никуда не исчезла. Его супруга также отличалась высоким ростом и яркой внешностью, но, в отличие от крепко сложенного мистера Кэмпбелла, была худощава и весьма темнокожа. Джорджиана решила, что миссис Кэмпбелл родом из Африки или, может быть, Вест-Индии – вне всякого сомнения, из краев, где куда солнечнее, чем в Англии. На первый взгляд, никто не обращал на нее особого внимания, но, присмотревшись, Джорджиана заметила, что джентльмен, стоявший в нескольких футах от миссис Кэмпбелл, то и дело бросал на нее взгляды, а служанка с полным напитков подносом таращилась на женщину, не стесняясь. Миссис Кэмпбелл была одета в платье из роскошного темно-синего шелка, густые, тугие черные кудри со знанием дела уложены и заколоты, ожерелье на ее шее украшали – ошибиться было невозможно – настоящие бриллианты.

Но сколь бы впечатляюще ни выглядели супруги Кэмпбелл, они не могли сравниться со своей дочерью.

Теперь Джорджиана могла как следует ее рассмотреть, поскольку миссис Гэдфорт определенно сосредоточила в гостиной весь свой свечной фонд. Платье Фрэнсис было простого кроя, однако столь тщательно украшено драгоценностями, что его обладательница будто бы вся сияла каждый раз, когда на нее падал свет. Щеки девушки заливала краска – вероятно, она казалась свежим румянцем юности гостям, не подозревающим, что эффект достигнут за счет изрядного коли чества французского бренди. Нечто в ее глазах – золотисто-карих, удивительно ярких на фоне кожи цвета темного янтаря – намекало на то, что Фрэнсис думает о чем-то чрезвычайно забавном. Все в ней, от лент в волосах до манеры себя держать, говорило о невероятном богатстве и его спутнице – врожденной элегантности. Джорджиана мгновенно ощутила, что недостойна такой компании, но вместе с этим ощущением пришло – и пересилило его – отчаянное желание каким-то образом добиться расположения Фрэнсис и завоевать ее дружбу.

Мистер Гэдфорт тем временем определенно подбирался к кульминации своей речи.

– Эта прекрасная картина – это утонченное произведение искусства – придала завершенность нашему жилищу, и всякий раз, глядя на нее, я буду с любовью вспоминать моего невероятно доброго друга, высокоуважаемого лорда Кэмпбелла.

Джорджиана вздрогнула, едва не расплескав свой бокал второй раз за вечер, и вновь бросила благоговейный взгляд на родителей Фрэнсис – как оказалось, не мистера и миссис Кэмпбелл, а лорда и леди Кэмпбелл. Затем она перевела глаза на Фрэнсис, которая уже откровенно усмехалась, глядя на мистера Гэдфорта. Тот, подняв свой бокал, благодушно улыбнулся ей в ответ, полагая, что является участником веселья, а не его незадачливым объектом.

Речь завершилась вежливыми аплодисментами, и в животе Джорджианы что-то неприятно сжалось. Если Фрэнсис с родителями сейчас сбегут, это положит конец короткой, яркой передышке в ее унылой жизни с Бёртонами. Если ей придется выдержать еще одну неделю нескончаемых рассуждений о плотности ткани шалей или правильном выращивании репы, она совершенно точно лишится рассудка. Фрэнсис уповала на будущее, наполненное остроумными разговорами, достойными собеседниками и изысканными приемами, с которых никто не мечтает спастись, скатившись по склону холма и приземлившись в канаву с застоявшейся водой. Фрэнсис казалась началом истории, которую Джорджиана безумно хотела дочитать до конца.

Когда повсюду в гостиной загудели голоса и светское общение возобновилось, у нее не хватило смелости отправиться выяснять, осуществили ли Кэмпбеллы свой элегантный выход. Голова у Джорджианы закружилась от облегчения, когда прохладная ладонь коснулась ее руки.

– Вы так одиноко здесь стояли, – сказала Фрэнсис, – словно кто-то завлек вас и бросил. Пойдемте, познакомьтесь лучше с моими родителями.

И она повела Джорджиану в другой конец комнаты.

– Вы проводите в наших краях лето, мисс Эллерс? – спросила леди Кэмпбелл, когда с формальной частью знакомства было покончено.

– В некотором смысле да, леди Кэмпбелл, хотя, может статься, продержусь подольше, – ответила Джорджиана, старательно изображая, как ей хотелось верить, легкий шутливый тон, словно обстоятельства, в которых она оказалась, лишь слегка ее забавляли. – Моей матери нездоровится, поэтому она и мой отец перебрались на побережье, чтобы дышать свежим воздухом. Они решили, что для меня будет лучше не отрываться от цивилизации. Мои дядя и тетя – Бёртоны – были так добры, что приютили меня. Они живут сразу за восточным мостом.

Местоположение дома Бёртонов – слишком близкое к городу для внушительного имения, но при этом слишком далекое от модных районов – достаточно ясно свидетельствовало об их достатке (точнее, отсутствии оного), и Джорджиана ждала, что собеседники к ней слегка охладеют. Ее опасения оказались напрасны: Кэмпбеллы, похоже, принадлежали к разряду, который тетя именовала «порядочные, деликатные люди», что означало «люди, которые не станут открыто насмехаться над другими из-за их финансового положения», и они просто вежливо поинтересовались здоровьем Бёртонов.

Миссис Бёртон, что стояла чуть поодаль и позади Кэмпбеллов, не подозревая, что ее особа является предметом обсуждения, вдруг заметила, с кем разговаривает Джорджиана. Послав племяннице сдержанную вымученную улыбку, она с озабоченным видом что-то спешно зашептала на ухо мужу. Джорджиана начала подозревать, что речь идет о похоронном обряде викингов.

– Фрэнсис, милая, не могла бы ты поговорить с миссис Гэдфорт и помочь мисс Эллерс подобрать что-нибудь к ее платью? – тихо попросила леди Кэмпбелл, положив руку на локоть дочери и указав глазами на огромное пятно от пунша, о котором Джорджиана, увлекшись, совсем позабыла.

– Ну конечно! – воскликнула Фрэнсис. – Господи, а я просто стояла тут и смотрела на вас, всю в пунше и печали. Пойдемте.

Джорджиана присела в реверансе и позволила увлечь себя прочь из комнаты, лишь в начале темной лестницы заметив своей спутнице, что они движутся в направлении прямо противоположном пышному бюсту миссис Гэдфорт.

– Ах вы, душечка моя, никто и не заметит, – успокоила ее Фрэнсис. – И к тому же я умираю от желания увидеть остальной ее гардероб. Готова биться об заклад, что там уйма золотой парчи и какая-нибудь парадная шляпа с фруктами.

Коньяк делал свое волшебное дело – Джорджиана чувствовала, что должна воспротивиться, однако вместо этого почему-то охотно пошла за Фрэнсис. Снова взявшись под руки, девушки принялись искать гардеробную. В полутьме это оказалось нелегким делом, но в конце концов Фрэнсис распахнула нужную дверь и радостно захлопала в ладоши.

Присев на обитую розовым бархатом скамейку для ног, Джорджиана наблюдала, как Фрэнсис вытаскивает из шкафа одну кошмарную вещь за другой – накидку из павлиньих перьев, маску, сделанную, судя по ее виду, из кожи, серое платье с вырезом настолько низким, что человеческий сосок просто не имел возможности в него уместиться, – пока обе не рухнули без сил от смеха. Фрэнсис жестом попросила помочь ей расстегнуть сзади платье, и Джорджиана, секунду поколебавшись, принялась неловко возиться с крючками, а потом стала смотреть, как Фрэнсис исследует гардероб уже с новой целью.

– Вот, – наконец сказала она, забирая у Джорджианы фляжку, которую та даже не помнила, как взяла. – Примерьтека это.

Фрэнсис бросила Джорджиане непонятный ком ткани и выскользнула из комнаты.

Немного помедлив – платье казалось слишком объемным и безвкусным из-за обилия рюшей, – Джорджиана натянула одеяние через голову. Оставшись в комнате одна, она внезапно почувствовала себя до невозможности нелепо, но, взглянув в туалетное зеркало, обнаружила, что глуповато ухмыляется. Прическа растрепалась, и во всем облике девушки сквозила пьяная беспорядочность, какой Джорджиана никогда раньше не наблюдала у своего отражения. Неважно – все меркло в сравнении с тем, как чудесно было после двух недель одиночества наслаждаться мгновениями легкомысленной, дурашливой дружбы, пусть и вращались эти мимолетные отношения исключительно вокруг издевательств над тучной и немолодой супружеской парой.

– Миссис Гэдфорт, вы просто обворожительны, – потешным басом произнесла Фрэнсис, снова входя в комнату.

Джорджиана расхохоталась, увидев, что Фрэнсис с блеском перевоплотилась в незадачливого мужа хозяйки дома. Она где-то раздобыла парадный сюртук и цилиндр. И то и другое было ей велико, и Фрэнсис приходилось поддерживать детали туалета, иначе она рисковала в одно мгновение оказаться раздетой.

– Ах, мистер Гэдфорт, вы такой проказник, – подхватила Джорджиана нелепым фальцетом. – Съешьте же меня, как французский пудинг!

Фрэнсис с веселым хихиканьем приковыляла к Джорджиане и рухнула рядом с ней на скамейку для ног. Девушки продолжали смеяться – немного истерически, – пока Джорджиана помогала Фрэнсис нарисовать тоненькие усики сурьмой миссис Гэдфорт; когда работа над усами была завершена, Фрэнсис сняла одно из своих колец и надела на палец Джорджиане, словно свадебное.

В таком виде – усевшихся на скамейку верхом и пылко признающихся друг другу в супружеских чувствах («Мистер Гэдфорт, в сравнении с этой картиной вы подлинное произведение искусства!» – «Ах, благодарю вас, миссис Гэдфорт, и должен заметить, меня привели в восхищение слегка порнографические фигурные кусты, что вы организовали на задней лужайке»), – их и обнаружила леди Кэмпбелл.

Стоило двери отвориться, как Джорджиана застыла – от накативших стыда и ужаса она была готова воспламениться. К ее удивлению, леди Кэмпбелл не выглядела сердитой – лишь усталой.

– Умой лицо и возьми плащ, Фрэнсис, – негромко сказала она. – Отец говорит, что пора уезжать. – И, ничего не добавив, развернулась на каблуках и вышла.

Джорджиана, совершенно раздавленная и униженная, взгля нула на Фрэнсис, полагая увидеть ее в таком же состоянии, однако Фрэнсис, похоже, только рассердилась.

– Ну вот, пожалуйста. Стоит забрезжить хоть слабенькой надежде на веселье, как моя мать душит все на корню. Она ужасная зануда.

Фрэнсис стянула с себя сюртук, оставшись в одной нижней юбке, и принялась одеваться, а залившаяся краской Джорджиана стащила через голову платье миссис Гэдфорт и аккуратно повесила его обратно в гардероб. Фрэнсис оставила сюртук мистера Гэдфорта валяться на полу, отступила в сторону, словно не имела к нему вообще никакого касательства, а потом попросила назад свое кольцо.

– Как бы то ни было, надеюсь увидеть вас на следующем приеме. – Уходя, девушка помахала Джорджиане рукой. – Было приятно познакомиться, миссис Эллерс.

Снова оставшись одна, Джорджиана собрала с пола раскиданную одежду и спешно развесила по местам. Вернув в шкаф сюртук мистера Гэдфорта, она побежала на первый этаж, гадая, что подразумевала Фрэнсис под «следующим приемом», и налетела на Бёртонов.

– Господи, чем ты занималась, Джорджиана? – воскликнула тетя. – Почему ты такая красная? Ты упала? Тебе нездоровится?

– Вовсе нет, со мной все хорошо, – ответила Джорджиана и коснулась щеки тыльной стороной ладони. Щека была горячей.

– Ну что же, тогда пойдем, – сказала миссис Бёртон, рассматривая племянницу с крайним подозрением. – Твой дядя съел несвежего винограда и скверно себя чувствует. Мы едем домой.

Глава 2

В доме Бёртонов было не особенно много комнат, и убранство их отнюдь не отличалось роскошью, однако эту скудость восполняла – так, по крайней мере, казалось Джорджиане – уютная и хорошо укомплектованная библиотека, окна которой выходили на запад и позволяли наслаждаться последними лучами уходящего солнца. Мистер Бёртон вел нескончаемую войну с охватившим особняк упадком – обои вздувались пузырями, на мебели виднелись изъяны, с которыми не мог справиться никакой лак, – и хотя упадок распространялся и на библиотеку, Джорджиана считала, что он ей не вредит. У нее вошло в привычку уединяться здесь после ужина, чтобы провести несколько часов за чтением, устроившись в дядином скрипучем, обитом кожей кресле, и, хотя миссис Бёртон неоднократно пыталась выманить племянницу в гостиную для какого-нибудь отвратительного совместного занятия, вроде вышивания маленьких толстых котят на диванных подушках, обычно Джорджиану никто не беспокоил.

Только приехав к Бёртонам, она попыталась расспросить дядю о его букинистическом собрании – правда, мистер Бёртон, похоже, давно пренебрегал им, отдавая предпочтение бесчисленным газетам, – и получила довольно неудовлетворительный ответ: «Ах да! Книги». До того как досрочно выйти на пенсию, дядя был адвокатом, и Джорджиана часто задавалась вопросом, не израсходовал ли он на службе весь отпущенный ему словарный запас, так что на осень жизни почти ничего не осталось.

Поэтому девушка отважилась исследовать содержимое библиотеки самостоятельно.

Дома у нее было собственное, тщательно подобранное книжное собрание – впрочем, оно бледнело в сравнении с бесчисленными полками, покрывавшими стены почти всех комнат, и с кабинетом, где располагалась личная библиотека отца. Он был директором довольно известной школы-пансиона. Их небольшой домик стоял на территории учебного заведения, и, если Джорджиана чувствовала, что на ее полках чего-то недостает, нужно было лишь дать отцу список, и он отправлялся в школьную библиотеку за свежей пищей для дочкиного ума. Родители Джорджианы сами были заядлыми читателями, и вечером их часто можно было застать за столом, над давно опустевшими тарелками, за оживленным спором о литературных стилях или чрезмерном пристрастии какого-нибудь автора к дефисам или бессоюзным сложным предложениям. Джорджиане не позволялось брать книги без официального на то разрешения – ей так и не простили инцидента с чернильными отпечатками пальцев на бесценном первом издании какого-то труда, пусть на момент происшествия ей было всего четыре года.

Дом, кабинет, книги – теперь Джорджиане было больно думать обо всем этом. Дома больше нет, а родители сейчас наверняка дискутируют о пунктуации без нее, наслаждаясь свежим морским бризом «только для бездетных».

Когда разговоры о переезде приняли серьезный оборот, Джорджиана твердо решила не жалеть себя и не предаваться горестным мыслям о том, что ее бросили, предали и покинули. Родители всегда отличались невероятной прагматичностью, головными болями мать страдала уже очень давно, никаких улучшений в ее состоянии не наблюдалось, так что смена обстановки была с их стороны логичным и последовательным решением. Любой здравомыслящий человек понял бы их нежелание брать взрослую дочь в новую жизнь. Отцу предложили должность в другой школе, и предоставляемая учебным заведением квартира никак не могла вместить и Джорджиану, и его книги одновременно.

Джорджиана заплакала лишь раз, когда подписывали бумаги, согласно которым дом и вся ее прежняя жизнь переходили к новому директору, его добродушной жене и трем веселым упитанным ребятишкам, и решила, что больше плакать не будет. В самых темных закоулках своего сознания она воображала, как падает в ноги новому директору и его семейству, умоляет взять ее четвертым ребенком; она пообещает не покидать пределов отцовского кабинета, пусть ей приносят туда еду и просовывают под дверь, она будет обитать в доме, подобно незаметному начитанному призраку. Однако в реальности Джорджиана понимала: она уже не ребенок, и ей необычайно повезло, что дядя и тетя согласились приютить ее, когда отсутствие брачных перспектив показало, насколько неудачным капиталовложением она является. Джорджиана взяла себя в руки и, когда родители на прощание протянули ей руки, не проронила ни слезинки. Лишь внутри шевельнулось еле заметное тревожное чувство, будто что-то в ее душе умерло мучительной смертью – навеки!

Отец обещал написать, как только они устроятся на новом месте, но уехали родители далеко, и по приезде требовалось уладить множество дел, так что вестей не было до сих пор. Миссис Бёртон несколько раз пыталась завести об этом разговор, однако, встретив холодный прием, с несвойственным ей тактом меняла тему. Джорджиана догадывалась, что тетю приводит в полную растерянность практикуемый ее сестрой подход к родительству, основанный на принципе невмешательства. Дома отец и мать относились к Джорджиане как к равной, как к взрослой в миниатюре, даже когда она была совсем юна, а миссис Бёртон, никогда не имевшая своих детей и непривычная к роли наставницы, вечно порывалась кормить племянницу пирогами, хлопотать над ее прической и громко выговаривать за то, что та «допоздна не ложится» и «слишком быстро ходит».

Увы, отсутствие корреспонденции от родителей часто занимало авансцену мысленных подмостков Джорджианы, ведь больше ей размышлять было почти не о чем. Немногочисленные друзья, что остались дома, тоже не писали – скорее всего, они были погружены в свои собственные летние приключения, а может быть, не видя Джорджиану на каждом званом ужине и за каждой партией в карты, уже начали ее забывать. Вечерами родители часто приглашали в гости ученых коллег – побеседовать на увлекательные научные темы, – и их дети были постоянными товарищами Джорджианы по играм. Все они были тихие, начитанные и скроенные на один унылый фасон. Некоторых природа наградила щепоткой красноречия и остроумия, но эти дары растрачивались по большей части на пространные ядовитые споры, посвященные различным периодам древнеримской истории, или попытки отвлечь соперника во время долгой и напряженной шахматной партии, вынудив сделать непростительную ошибку. Как-то раз один мальчик особенно отличился, совершенно недопустимым образом использовав в разговоре неопределенную форму глагола, и молодые люди не могли говорить ни о чем другом целую неделю.

Но как бы то ни было, они были друзьями Джорджианы, и их молчание причиняло ей боль. Когда девушка не изобретала для неверных товарищей изощренные, библейских масштабов, кары, развлечься было особо нечем, разве только наесться хлеба, побродить по окрестным дорогам и лесам, если погода позволяла, а по возвращении укрыться в библиотеке с потрепанным «Робинзоном Крузо» или томиком миссис Рэдклифф.

Книги утешали и развлекали, однако вскоре Джорджиана обнаружила, что достигла доселе неизвестных ей пределов в способности радоваться печатному слову; случалось, проведя над книгой несколько часов, она откладывала ее в сторону в поисках иного источника удовольствия, но затем, убедившись, что более веселой компании не предвидится, раскрывала вновь. Отпускать племянницу одну на серьезные прогулки в поисках приключений Бёртонам не позволяла совесть – их дом располагался так далеко в предместье, что до города было двадцать минут езды, а сами супруги редко ощущали потребность туда отправиться.

Их вполне устраивало сидеть дома или в саду и наблюдать, как Джорджиана сходит с ума.

Несколько дней спустя после приема у Гэдфортов Джорджиана вместе с тетей принимала в передней части дома, в загроможденной мебелью светло-желтой гостиной, гостью.

Их ближайшая соседка, миссис Клинаган, жившая в паре сотен футов по дороге, в доме, почти как две капли воды похожем на дом Бёртонов, была раздражительной дамой преклонных лет, склонной к продолжительным приступам гнева без каких-либо веских причин. Джорджиана совсем не так представляла себе идеальную собеседницу, однако непринужденные манеры миссис Клинаган в сочетании со способностью изливать нескончаемый безумный поток местных сплетен делали ее общество чуть более чем выносимым, иногда даже немного забавным. Несчастные жертвы злословия миссис Клинаган были по большей части друзьями и знакомыми Бёртонов и Джорджиану не интересовали, поэтому она занимала себя тем, что теребила потертую обивку своего кресла и подсчитывала волоски в усах у гостьи, однако, когда подали чай, она расслышала в разговоре имя Кэмпбеллов и немедленно прислушалась.

– Говорят, младшая дочка доставляет им массу хлопот. Капризная, неуравновешенная особа. Подвержена истерикам. Здесь помогло бы хорошенько надрать уши, но это теперь, оказывается, уже не в моде. Прошлым летом мистер Грэндж – вы его знаете, тот, у которого зоб и всего две пары сапог, – так вот, он утверждал, что видел ее у себя на старой мельнице в компании этих ее отвратительных приятелей, и они были… – тут миссис Клинаган подалась вперед, словно боясь, что ее плохо расслышат в практически пустой комнате, – полуголые.

Миссис Бёртон это сообщение, похоже, повергло в ужас, а Джорджиана тут же представила себе Фрэнсис без одежды и покраснела до кончиков ушей.

– Да уж, тут есть от чего краснеть, милая моя, – заметила миссис Клинаган с крайне удовлетворенным видом. – Род Кэмпбеллов – весьма старый и чрезвычайно почтенный. Лорд Кэмпбелл – человек военный, имеет множество заслуг. Как я понимаю, он часто бывал в Вест-Индии и из одной такой поездки вернулся с леди Кэмпбелл. Ну что же, честно признаюсь, шум тогда поднялся изрядный. Окружение лорда Кэмпбелла к его жене уже привыкло, но семья точно отреклась бы от него, не успей он к тому времени вступить в права наследования. Там слишком много денег на одну семью, и вот мое мнение – я бы постеснялась держать в своих руках такое состояние. Их имение, Лонгвью, просто потрясающее. По моему мнению, равных ему не найдется во всем графстве, а люди утверждают, что похвалу от меня заслужить не так-то легко. Я никогда не была высокого мнения о леди Кэмпбелл и так и не смирилась с ее появлением здесь, подобно остальным, но, говорят, они устраивают совершенно невероятные праздники и званые вечера. На мой взгляд, праздники – это довольно вульгарно, и меня на них, к счастью, никогда не приглашали, однако, как бы то ни было, в последнее время Кэмпбеллы стали закатывать их все реже. Их старшая дочь, Эленор, вышла замуж лет пять назад – говорят, девушка приятная во всех отношениях. Фрэнсис Кэмпбелл, должно быть, одного возраста с вами, мисс Эллерс, может, на год-два старше. Какая досада, что она, по всей вероятности, доведет семью до беды.

– Человек, обладающий более живым характером, нежели ваш, вовсе не обязательно доведет кого-то до беды, – сказала Джорджиана резче, чем намеревалась.

Миссис Бёртон бросила на племянницу осуждающий взгляд.

– Ах, вот как? – Миссис Клинаган прищурилась, глядя на Джорджиану, и снова подалась вперед, явно наслаждаясь ситуацией. – Вы с ней подружки, мисс Эллерс?

– Джорджиана и мисс Кэмпбелл познакомились на званом вечере на прошлой неделе, – заволновавшись, вмешалась миссис Бёртон. – Назвать их подружками сложно, к тому же я уверена, что, если бы Джорджиана стала свидетельницей неподобающего поведения со стороны мисс Кэмпбелл, она благоразумно прекратила бы общение с ней, не нарушая конечно же приличий, однако незамедлительно.

Джорджиана со стыдом вспомнила коньяк, платья с рюшами и нарисованные сурьмой лихие усики.

– Вам лучше держаться от нее подальше, мисс Эллерс. В городе предостаточно леди с хорошими связями, чье общество, уверена, доставит вам радость. К примеру, я знаю компанию дам, которые собираются каждую субботу выпить чая и поиграть в карты. И все это они проделывают, – миссис Клинаган многозначительно подняла свои кустистые брови, – одетыми.

Джорджиана подумала, что подругам миссис Клинаган толика наготы во время партии в карты пошла бы только на пользу, однако лишь сдержанно улыбнулась в ответ.

По правде говоря, она готова была отдать весь чай Англии за возможность снова увидеть Фрэнсис. В минуты уединения она снова и снова воссоздавала в воображении их встречу; она даже начала придумывать разговоры, которые могли бы у них состояться в дальнейшем, новые встречи, на которых Джорджиана изумляла бы Фрэнсис своим умом и обаянием, и они клялись в вечной дружбе, изобретала приключения, которые они переживут вместе. Фрэнсис наверняка откроет ей дверь в мир всевозможных роскошных празднеств и чарующих увеселений, но что куда важнее – станет ее соучастницей в преступных похождениях. Ее наперсницей. Ее командиром.

В своих фантазиях Джорджиана заходила так далеко, что даже рисовала в воображении красавца брата, будущего лорда Кэмпбелла, человека веселого и приятного, за которого она выйдет замуж, навеки связав себя с Фрэнсис узами сестринства. Они будут вместе кататься верхом по продуваемым ветрами пустошам; помогая Джорджиане выйти из кареты, муж будет задерживать ее руку в своей чуть дольше, чем необходимо; они не будут хвастаться своим богатством и после свадьбы большую часть времени станут проводить в долгих поездках по далеким краям и ограничатся лишь двумя, может быть, тремя загородными особняками.

Неожиданная новость о том, что у Фрэнсис есть только старшая, уже замужняя сестра, заставила эту мечту померкнуть, но не исчезнуть. Вдруг у мисс Кэмпбелл есть удалой кузен? Друг детства, недавно вернувшийся с какой-нибудь отвратительной войны? Если подумать, сгодится даже молодой дядя, главное, чтобы руки у него были крепкие и голова не совсем лысая.

Разговор меж тем перешел на ремонт близлежащего моста, и Джорджиана, не будучи ни инженером, ни безнадежной занудой, решила, что можно снова не слушать. Главным вопросом для нее теперь было – каков шанс снова встретиться с Фрэнсис с учетом страстной приверженности Бёртонов к сидению в четырех стенах и укладыванию в постель в половине десятого? Миссис Бёртон заверяла, что летом недостатка в развлечениях не будет, но Джорджиана уже получила достаточное представление о бёртоновском календаре светских мероприятий, и повода для надежд он не давал. Джорджиане не приходило на ум никакого способа возобновить знакомство с Фрэнсис, кроме как отправить ей письмо, но она почти не представляла, что следует писать.

Дорогая мисс Кэмпбелл, мне доставило огромную радость наше недавнее пьяное переодевание, надеюсь, в будущем мы сможем предаваться ему регулярно.

Искренне ваша, Джорджиана Эллерс

Нет, пожалуй, этого она писать не будет.

Когда чай был выпит (Джорджиана начала подозревать, что чашка миссис Клинаган неким магическим образом наполняется сама – так долго та не могла ее осушить) и гостья отправилась домой, миссис Бёртон смерила племянницу обвиняющим взглядом:

– Не думай, что я не заметила тебя с мисс Кэмпбелл, Джорджиана. Чем вы, во имя всего святого, занимались, спрятавшись наверху?

– О, мы вели глубокомысленные беседы, тетушка. Беседы… культурного свойства.

– Беседы культурного свойства? И о какой же это культуре, позволь спросить, вы беседовали?

– О культуре потребления спиртного, – ответила Джорджиана, глядя на тетю с самым серьезным видом. – Она, понимаете ли, стала бичом нашего общества. Люди падают мертвецки пьяные прямо на улицах – срываются сделки, рушатся судьбы. Я слышала, что Темза почти на семьдесят процентов состоит из джина.

– Ах, Джорджиана, ну конечно же такого не может быть, – фыркнула миссис Бёртон, но потом задумалась. – Или может?

– Вероятность этого не исключается, – загадочно сказала Джорджиана.

Миссис Бёртон вздохнула:

– Я знаю, тебе здесь иногда тоскливо, но уверяю, будут еще праздники и званые ужины. Запасись терпением. У тебя еще появится достойная компания – леди и джентльмены, о которых не ходит так много слухов, как о мисс Кэмпбелл. Остерегайся ее, Джорджиана. Она занимает чрезвычайно высокое положение, что правда, то правда, но это лишь означает, что ей больнее будет падать.

– О, не волнуйтесь, – сухо ответила Джорджиана. – Я буду самым внимательным образом отслеживать все проявления безнравственного поведения и случаи внезапного обнажения, когда Гэдфорты устроят следующий прием в честь приобретения новых обеденных скатертей.

– Не стоит грубить, Джорджиана. Я сказала все, что хотела. А теперь, – миссис Бёртон натянуто улыбнулась в попытке восстановить дружеские отношения с племянницей, – я принесу свою вышивку, а ты можешь наконец начать свою. У меня есть прелестный рисунок с ужасно милыми херувимчиками, и я думаю, тебе он понравится.

Остаток вечера они провели в молчании. Миссис Бёртон оно, возможно, казалось мирным и уютным. Она не подозревала, что Джорджиана захотела вогнать себе иголку в глаз и дальше в мозг, едва увидев ужасающих ухмыляющихся ангелочков, которых ей предстояло увековечить в вышивке. Она немного завидовала мистеру Бёртону, которому удавалось спасаться от причуд своей жены постоянными прогулками «для здоровья»; встреча со свежим воздухом была назначена у него каждое утро и каждый вечер, но променады учащались, когда его супруга пребывала в особо разговорчивом или раздраженном настроении, а идеи новых увлекательных маршрутов приходили ему в голову спонтанно, прежде чем миссис Бёртон успевала закончить фразу. Он вернулся из своего последнего похода – Джорджиана подозревала, что острую необходимость оного мистер Бёртон осознал, услышав о предстоящем визите миссис Клинаган, – как раз к ужину.

– Какая жалость, что вы ее не застали, мистер Бёртон.

– Миддлтоны посадили подсолнухи, – ответил дядя, в известной мере игнорируя супругу.

Та этого не заметила:

– Подсолнухи! Ну что же, надеюсь, они будут за ними приглядывать. Пошлые это растения – когда они слишком вырастают, то напоминают мне любопытных зевак, из тех, что строят глазки через забор.

Джорджиана попыталась выкинуть эту реплику из головы и сосредоточиться на процессе потребления пищи, но безуспешно. Она отложила нож и вилку.

– Как вы думаете, мистер Бёртон, подсолнух – самый развратный цветок на свете?

Мистер Бёртон поперхнулся элем и надолго закашлялся. Джорджиана выжидающе смотрела на дядю.

– М-м… Полагаю, да, – наконец ответил он.

– Я многие цветы нахожу чрезмерно вызывающими, – заявила миссис Бёртон, дернув плечом. – Что-то в них есть крайне вульгарное.

– Полностью с вами согласна, – непринужденно ответила Джорджиана, снова взяла столовые приборы и углубилась в цыпленка. – Нужно их запретить.

– Запретить? – в тихом ужасе переспросил мистер Бёртон. – Запретить цветы? Запретить главное украшение земного мира?

Джорджиана притворилась, что старательно обдумывает вопрос.

– Ну если не запретить, то хотя бы периодически постригать. Придавать им более приемлемые формы.

– Да, это было бы неплохо, – согласилась миссис Бёртон.

Супруг взирал на нее в ошеломлении.

– Знаете, однажды я видела цветок… по форме совершенно как мужской… – заметила девушка.

– Джорджиана! – вскричала миссис Бёртон.

– Цилиндр, тетушка. Честное слово! Иногда я прямо поражаюсь, что у вас на уме.

Остаток ужина прошел в ледяном молчании.

К счастью для Бёртонов, вскоре произошло событие, которое отвлекло Джорджиану от привычки мучить их за едой. Несколько дней спустя миссис Бёртон торжественно вошла в столовую, где ее племянница одиноко сидела с книгой в руках, вдыхая запах мебельного лака и наблюдая за танцем пылинок в солнечных лучах. В высоко поднятой руке тетя сжимала письмо.

– Это от мамы? Или от папы? – спросила мгновенно повеселевшая Джорджиана, вскакивая с места.

– Ах нет, милая, прости, нет, но я не сомневаюсь, что они напишут сразу же, как им позволят обстоятельства.

Джорджиана снова опустилась на стул, чувствуя в груди свинцовую тяжесть. Она понимала, что нищей сироткой ее назвать трудно – она не клянчила мелочь на улице, не боролась с некормленым медведем на лондонском мосту, чтобы заработать на скудный ужин, – но хорошо бы родители хоть иногда давали знать, что помнят о существовании дочери. И вообще, ее бросили в самом унылом графстве во всей Англии… рукопашная схватка с медведем, возможно, привнесла бы в ее жизнь приятное разнообразие.

Миссис Бёртон подошла к столу и положила перед племянницей предмет, пробудивший в ней столько надежд. Джорджиана взяла письмо в руки – бумага оказалась неожиданно высокого качества.

– Это приглашение, – сказала она, стараясь читать как можно быстрее. – На прием… а кто такие Вудли?

– Чудесная семья! У них дочка твоего возраста. Я не имею удовольствия знать их лично, но я упоминала в разговорах, что у нас гостит славная юная леди, которая нуждается в компании, и им, вероятно, передали… – Тут миссис Бёртон внезапно вспомнила о чем-то и в отчаянии всплеснула руками. – Ох, но нам же нужны новые платья, и надо что-то придумать с обувью мистера Бёртона – мы еще никогда не были на таких приемах! У них такой громадный дом и просто необъятный розовый сад.

Джорджиану охватила нервная дрожь, но куда сильнее были радость, надежда и волнение: громадный дом с необъятным розовым садом был самым подходящим местом, чтобы повстречать капризную и способную довести до беды мисс Фрэнсис Кэмпбелл.

Глава 3

Миссис Бёртон, печально известная своей способностью поднимать переполох по малейшему поводу, перед лицом настоящих трудностей являла собой зрелище поистине незабываемое. Для платьев заказали новую ткань – простой муслин цвета слоновой кости, хотя миссис Бёртон упорно предлагала чуточку украсить его кружевами, – для волос изготовили новые ленты, а накануне званого вечера Джорджиана даже стала свидетельницей того, как мистер Бёртон стоял не шевелясь с газетой в руке, позволяя супруге подравнивать его усы портновскими ножницами.

На протяжение всей тряской поездки в карете тетушка болтала, не закрывая рта, и в какой-то момент Джорджиана почувствовала непреодолимое желание распахнуть дверцу и изящно вывалиться в кусты живой изгороди, просто чтобы спастись от надоедливой родственницы. К счастью, когда они добрались до места назначения, миссис Бёртон сама себя заговорила до полного изнеможения, и они в благоговейном молчании проследовали по подъездной аллее самого большого особняка из всех, какие Джорджиане доводилось видеть. Мистер Бёртон пребывал в полудреме и, казалось, впечатлен не был.

По телу Джорджианы пробежала дрожь волнения, когда она вошла в передний вестибюль, стараясь вертеть головой как можно осторожнее, чтобы ее изумление не было столь заметно. Один только этот зал был столь огромен, что оставалось загадкой, как хозяевам удалось наполнить его гостями, однако они справились с задачей – по меньшей мере полсотни человек учтиво смеялись, обмахивались веерами, звенели бокалами и весело окликали замеченных в толпе друзей. Огромный гобелен, изображающий библейского вида сражение, красовался над изогнутой лестницей, украшенной сверху чем-то, напоминающим фамильный герб, а над головами собравшихся нависала явно изнемогающая от хрусталя люстра.

Джорджиана задумалась, не приходятся ли хозяева дома бедными родственниками Господу Богу.

Мистер и миссис Бёртон замешкались на входе – возможно, увлекшись подсчетом розовых кустов, – и Джорджиана, уловив момент, оторвалась от них, смешалась с блестящей толпой и тут же взяла себе бокал. Да, никакого сравнения с праздником в честь картины у Гэдфортов: платья здесь шуршали шелком и сверкали отделкой, шампанское лилось рекой, а джентльмены были с прическами и в накрахмаленных рубашках.

На то, чтобы одеться и подготовиться к этому вечеру, у Джорджианы ушло три часа. Горничная Эммелина приложила все возможные усилия, чтобы каждый локон был на своем месте, каждая лента должным образом завязана и заправлена, и, закончив, застенчиво улыбнулась отражению Джорджианы в зеркале. Сама Джорджиана ничего особо воодушевляющего в этом отражении не находила – она знала, что ее темно-русые волосы чересчур тусклые, а бледное лицо усыпано отвратительными мелкими веснушками, – но признала, что постаралась и, пожалуй, добилась самого благопристойного результата за всю свою жизнь.

Однако дом Вудли был таким пугающе роскошным, что даже после всех длительных приготовлений Джорджиане казалось – с тем же успехом она могла облачиться в наряд из кухонных полотенец. Прокладывая путь в толчее, она то и дело одергивала платье и поправляла волосы, достигая тем самым результата противоположного желаемому и приводя себя в еще больший беспорядок. И хотя никто не задерживал на ней взгляд – да и вообще не смотрел на нее, – Джорджиане казалось, что все присутствующие уже оценили ее и сочли неимущей; того и гляди кто-нибудь ткнет в нее пальцем, воскликнет: «Господи Боже, смотрите, бедная маленькая девочка со спичками!» – и сочувственно бросит ей под ноги горсть монеток.

Преодолев длинный коридор, увешанный величественными картинами и уставленный мраморными бюстами почтенных особ, которые, казалось, все страдали запором, Джорджиана добралась до бального зала и двинулась вдоль стены, старательно избегая столкновений с танцующими и выпивающими. В этой комнате собралось столько красивых мужчин и женщин, сколько девушка не видела за всю свою жизнь, и в свете свечей они словно сияли; трудно было воспринимать их как индивидуумов – гости сливались в единую элегантную массу: ладоней, касающихся обтянутых тонкими перчатками запястий, лакированных каблуков, щелкающих по мраморному полу, и красиво очерченных губ, склоняющихся к изящным раскрасневшимся ушам.

Казалось, все присутствующие здесь были в той или иной степени Значительными Лицами. И похоже, никто из этих лиц ни разу в жизни не испытывал скуки дольше десяти секунд. Джорджиана чувствовала себя как умирающий от голода человек, явившийся на пир.

Несколько гостей вежливо кивнули девушке, и она робко кивнула в ответ, подозревая, что вскоре будет вынуждена вернуться туда, откуда начала свой путь, и воссоединиться с Бёртонами, но тут внезапно увидела Фрэнсис. Та стояла у раскрытой застекленной двери в сиянии светильника и выглядела еще великолепнее, чем в прошлый раз. Тогда она пряталась в темном, унылом коридоре дома Гэдфортов, теперь же пребывала в своей стихии – в платье, переливающемся тончайшими оттенками зеленого и золотого, и с бокалом вина в руке.

Фрэнсис оживленно болтала с компанией юношей и девушек, таких лощеных и дружных на вид, что Джорджиане было страшно даже приблизиться, не то что заговорить с ними – вдруг оскорбят или плюнут в лицо?

Охваченная нерешительностью, Джорджиана развернулась, намереваясь сделать еще круг по залу, чтобы набраться храбрости, но тут услышала, как Фрэнсис зовет ее по имени. Она почти не повысила голос, однако эти четыре слога мгновенно прорвались сквозь гомон толпы и музыку и достигли ушей Джорджианы, как звук свистка достигает ушей собаки.

Зардевшись от волнения, Джорджиана подошла к беседующим.

– Вы только посмотрите! – Фрэнсис, казалось, была искренне рада. – Моя бывшая благоверная!

Джорджиану представили всем по очереди. Мисс Сесилия Дагрей была высока, бледна и необычайно хороша собой – гиацинтово-синие глаза, нежная округлость губ; она напоминала кобылицу масти паломино. Мисс Джейн Вудли, дочь хозяев дома, была низкого роста, темнее волосами и проще лицом, приземистого телосложения и словно бы нарисована более крупными мазками, нежели мисс Дагрей; руку Джорджиане она пожала сухо, с настороженным лицом.

Джентльменов в компании было двое. Первый, мистер Джонатан Смит, весьма раскованный в манерах, эффектным жестом откинул назад прядь пшеничных волос, упавшую ему на глаза, когда он наклонился поцеловать Джорджиане руку. Второй, мистер Кристофер Кроули, щеголял нафабренными усами и был облачен в сюртук безобразного алого цвета; он лукаво подмигнул Джорджиане, от удивления чуть не забывшей сделать реверанс. Мистер Кроули напомнил ей пирата из недавно прочитанной книги. Джорджиана даже слегка забеспокоилась – вдруг он сейчас наставит на нее шпагу и заберет все ее шпильки?

Никто пока что не изъявил намерения в нее плюнуть.

Фрэнсис и ее друзья возобновили прерванный разговор, а Джорджиана охотно слушала, радуясь первоклассной компании и тому, что стала ее частью, но при этом не на шутку переживая, что если сама откроет рот, то сморозит какую-нибудь несусветную глупость о погоде или жизненном цикле лягушки.

– Нет, говорю вам, если мистер Уизерби еще раз вот так посмотрит на меня искоса в воскресенье, я во всеуслышание провозглашу его извращенцем и всей пастве сообщу, что, когда во время службы я поменяла позу, он пытался поглазеть на мои лодыжки, – веселила всех Фрэнсис. – По правде говоря, неудивительно, что я так редко бываю на службе – одного этого достаточно, чтобы толкнуть женщину в любящие объятия дьявола. Когда он пялится на меня, произнося молитву о семье и супружеском долге, я вижу, о чем он мечтает, – сделать меня своей женой, чтобы я раздалась в талии, нарожала ему целый выводок детей, раздвигала перед ним ноги лишь раз в году сугубо ради продолжения рода и на протяжении всего действа истово думала о Господе нашем.

Джорджиана поперхнулась вином и, рассыпавшись в еле слышных извинениях, приняла от мистера Кроули платок с монограммой.

– Ну если не достопочтенному викарию, то кому еще пялиться на эти лодыжки? – осведомился мистер Смит с фамильярностью, которая заставила Джорджиану предположить, что сам он был бы весьма не прочь узреть упомянутые части тела. – Я слышал достаточно сплетен, но хотел бы обратиться напрямую к их источнику.

– Я воздержусь от комментариев. – Фрэнсис отпила из бокала и усмехнулась женской части компании.

Джорджиана хотела бы знать, о чем она умолчала, чтобы иметь возможность многозначительно улыбнуться, как это сделала мисс Дагрей. Мисс Вудли лишь еле слышно фыркнула.

– Так кто этот счастливчик? – спросил мистер Кроули. – О Фрэнсис, только не говори, что это тот надутый высокомерный франт – неподражаемый мистер Рассел?

– Ты сам такой же надутый, Кристофер, и ты это знаешь, – парировала Фрэнсис. – И ради всего святого, ты носишь бархат в июне. Немного скромности пошло бы тебе на пользу.

– Что ж, ты права, но мне хватает благородства и деликатности признавать все свои многочисленные достоинства и редкие недостатки, – заметил мистер Кроули, похоже, ничуть не оскорбившись. – А вот он делает вид, что не имеет ни малейшего представления о причине своего скромного необъяснимого обаяния – обо всех двадцати тысячах причин в год, – и напускает на себя в высшей степени изумленный вид всякий раз, когда очередная мамаша подкатывает к нему с выводком дочерей, которые чуть ли не в обморок валятся у нее за спиной. Он таким был еще в Итоне. И к тому же, – добавил мистер Кроули самодовольным голосом человека, которому ведома страшная тайна, – он затащил Китти Фазеринг в постель.

Леди дружно ахнули. Джорджиана поняла, что вытаращила глаза, и не без труда придала им более или менее подобающее выражение.

– Никуда он ее не затаскивал, и ты это знаешь! – отрезала Фрэнсис. – Китти Фазеринг, скорее всего, свалилась пьяная в отцовской конюшне и заснула, заключив в нежные объятия какого-нибудь хорошенького пони и приняв его за Джеремайю из-за цвета челки.

– А также запаха, – добавил мистер Кроули, отпивая из своего бокала.

– Мисс Эллерс, вам, наверное, чудовищно скучно слушать, как мы разговариваем о незнакомых вам людях, – сказал мистер Смит. – Мистер Рассел большую часть года проводит в каком-то жутком городке в центральных графствах, но почти каждое лето приезжает сюда с семьей и товарищами поохотиться. Должен признаться, я удивлен, что сегодня его здесь нет.

Джорджиана, взволнованная тем, что к ней так просто обратились напрямую, лишь улыбнулась.

– Да здесь он, – неохотно заметил мистер Кроули. – Я видел его в саду с кучкой прихлебателей, когда вышел покурить.

– Ну и ну! И ничего, значит, никому не говорил! – очаровательно насупила брови Фрэнсис.

Мисс Вудли весело рассмеялась:

– Побоялся, что тебя обскачут, Кристофер?

– Хорошо, хорошо, давайте окажем ему теплый прием, а заодно дадим бедной Фрэнни возможность думать о чем-то еще, помимо Господа, когда она в следующий раз раздвинет ноги перед случайным батраком с фермы, – сказал мистер Смит, увлекая Фрэнсис к двери.

Фрэнсис попыталась игриво стукнуть его веером.

У мисс Вудли по-прежнему было такое лицо, словно она мечтала оказаться где угодно, только не здесь. «Прискорбно, – подумала Джорджиана, – ведь это ее прием».

Ей еще никогда не доводилось слышать столько недвусмысленных упоминаний прелюбодеяния – родители стыдливо избегали касаться этого предмета. Упомянули они о нем лишь единожды, когда Джорджиана увидела двух охваченных страстью свиней, как об «особых объятиях». Джорджиана пыталась делать вид, будто ее ни в коей мере не смущает пребывание в обществе молодых людей, сквернословящих и похабничающих, словно толпа бывалых матросов. Секс для нее был тем, что происходит за закрытыми дверями, в ветхих супружеских кроватях или в темных недрах домов терпимости; в романах он случался после того, как повествование завершалось, в самых пикантных книгах автор иногда коротко упоминал о нем и тут же менял тему из соображений пристойности, но нельзя же во всеуслышание рассуждать об этом на званом вечере, словно о погоде или ценах на масло.

Компания направилась в роскошный внутренний двор – Джорджиана шла позади всех, сжимая в руке бокал и стараясь не привлекать к себе внимания. Ей казалось, что в любое мгновение новые знакомые могут дружно спросить, с какой стати она таскается за ними, как безмозглый утенок. Несколько юношей – скорее всего, сверстников Джорджианы или чуть старше – расселись вокруг фонтана, распустив галстуки и громко, безудержно хохоча. Когда Джорджиана с компанией подошла поближе, один из них перегнулся спиной вперед через бортик и подставил раскрытый рот под водяную струю; поперхнулся, закашлялся и расплылся в ухмылке, к одобрению товарищей. Если учесть, что украшавшая фонтан обнаженная женская статуя выглядела так, словно испускала струю из самого неподходящего отверстия, нетрудно было предположить, что именно так позабавило молодых людей.

Один из них не смеялся – собственно говоря, он улыбался такой вежливой улыбкой, какую обычно нацепляют на лицо, встречаясь с зубным врачом или выслушивая подробный отчет о банковской сделке. Костюм у него был простой – сочетание белоснежно-белого с темно-синим, – а руки по-военному заложены за спину; если присмотреться, можно было заметить, что молодой человек чрезвычайно зажат, он просто излучает напряжение, являя полную противоположность своим товарищам, развалившимся в позах почти горизонтальных. Он был высок и смугловат – возможно, индийская наследственность, подумала Джорджиана, хотя имевшегося у нее опыта было недостаточно для точной классификации, – а не по моде длинные курчавые волосы были небрежно стянуты сзади. Взгляд больших карих взгляд был опущен – это придавало незнакомцу вид замкнутый и меланхоличный, – а подбородок настолько резко очерчен, что Джорджиане подумалось: коснувшись его, можно пораниться.

Тут она изумилась, как ей вообще пришла в голову мысль его коснуться.

В то время как остальные встретили компанию Джорджианы радостными криками, печальный джентльмен отвесил учтивый поклон и развернулся в сторону сада.

Главным красавцем и заводилой в компании юношей был конечно же мистер Джеремайя Рассел: высокий, статный, бледнокожий, с классическими чертами лица и искусно завитыми светлыми волосами. Джорджиана задумалась, усилия скольких слуг были потрачены на один только локон, очаровательно спадающий на левый глаз. В том, что Фрэнсис сильно увлечена мистером Расселом, не было никаких сомнений – пока все пожимали и целовали друг другу руки, она не сводила с него глаз, а когда его губы коснулись кончиков ее пальцев, неожиданно манерно захихикала.

– А это кто же? – воскликнул мистер Рассел, посылая чарующую улыбку Джорджиане.

Та немедленно залилась краской.

Несмотря на переизбыток завивки, он определенно был весьма хорош собой.

– Это очаровательная мисс Джорджиана Эллерс, – сказала Фрэнсис. – Я обнаружила ее на одном чудовищном приеме, где она пряталась в дырке в стене, и она превратила невозможный вечер в выносимый. Она новенькая, Джеремайя, гостит у дяди с тетей неподалеку.

– В дырке в стене? – Мистер Рассел окинул Джорджиану оценивающим взглядом, вскинул бровь и слегка улыбнулся. – Ничего себе. – Затем он снова обернулся к Фрэнсис. – Не желаете ли вы покурить кое-чего особенного, мисс Кэмпбелл? Мы тут как раз раздумывали, не прогуляться ли по саду.

– Ужасный ты человек! Но думаю, я соглашусь, – широко улыбнулась ему Фрэнсис.

Джорджиана попыталась осмыслить услышанное, но не преуспела: «прогуляться по саду» в этой компании явно означало не то, что она думала.

– Мы все не против, – многозначительно заметил мистер Кроули, и компания без лишних слов направилась в глубину сада.

Остались лишь мисс Вудли – скорчив гримасу, она отмахнулась – и несколько приятелей мистера Рассела. Заметив, что курчавый джентльмен с ними не идет, Джорджиана немного огорчилась.

Целью их путешествия оказался небольшой благоухающий розарий, со всех сторон окруженный живыми изгородями и невидимый из дома. Самые широкие тропинки в саду были подсвечены мигающими фонарями, однако стоило нырнуть в просвет между кустами, как вокруг воцарился синеватый вечерний полумрак. Они расселись на прохладных каменных скамьях, мужчины посмеивались над шуткой, которую Джорджиана не расслышала, и почти не различали друг друга в сумерках, пока кто-то не зажег спичку.

Джорджиана уже начала гадать, что же они будут курить, когда рядом с ней разгорелась трубка, и державший ее человек исчез в облаке густого дыма. С замиранием сердца и легкой тревогой Джорджиана следила за тем, как трубка переходит из рук в руки, попадает к сидящему слева мистеру Смиту – и вот она уже у нее. Джорджиана совершенно не представляла, что ей делать, она видела, как курят отец и дядя, но даже помыслить не могла, чтобы ей самой позволили взять в рот нечто настолько двусмысленное. И к тому же, в отчаянии недоумевала девушка, что такого особенного именно в этом курительном приспособлении?

Джорджиана в нерешительности смотрела на трубку. Тут к ней повернулся Джеремайя, сидевший с Фрэнсис.

– Поторапливайтесь, мисс Эллерс, – произнес он, мастерски изображая строгую гувернантку.

Фрэнсис рассмеялась.

– Я не уверена, что это… – начала Джорджиана, но Фрэнсис оборвала ее, усмехнувшись и встряхнув локонами:

– Вас, разумеется, никто не обязывает, но я не сомневаюсь, что вам понравится, Джорджиана. По правде говоря, я готова поспорить на что угодно. Если вам не понравится, я… да просто отдам вам ключи от моего дома, и въезжайте туда хоть сегодня – как вам такое?

Джеремайя со смехом взял Фрэнсис под руку; она с явным удовольствием повернулась к нему и шепнула что-то, чего Джорджиана не уловила.

В отчаянии она бросила взгляд на мистера Смита.

– Я не… – прошептала Джорджиана. – То есть я никогда не…

Увидев его заговорщическую ухмылку, она не могла не улыбнуться в ответ.

– Просто поднесите к губам и вдохните, – невозмутимо пояснил молодой человек, поднося трубку ко рту девушки. – Задержите дым в груди как можно дольше и только потом выдыхайте. Постарайтесь не кашлять, – добавил он строго. – Иначе вы меня смутите.

Джорджиана сделала, как было велено, и, хоть к глазам и подступили слезы, сумела, не поперхнувшись, передать трубку дальше – мисс Дагрей. С немалым изумлением она наблюдала, как Сесилия сделала три глубоких вдоха и выдоха с такой невозмутимостью, словно просто наслаждалась свежим воздухом.

Заметив, что Джорджиана смотрит на нее, мисс Дагрей благожелательно улыбнулась:

– Фрэнсис сказала, что вы гостите у тети с дядей. А ваши родители тоже?

Мисс Дагрей была настолько прекрасна, что Джорджиана не сразу сообразила, что от нее ждут ответа.

– О… нет. Моей матери нездоровится – мигрень, – и они с отцом уехали на побережье, где воздух лучше, – объяснила она. Кончики пальцев странно онемели, и это было довольно приятно. – Если честно, я думаю, они устали от оков родительства.

Джорджиана еще никогда не произносила этого вслух – да и думать себе об этом почти не разрешала – и понятия не имела, что заставило ее совершить признание сейчас, перед абсолютно чужим человеком. Она определенно чувствовала некую легкость в мыслях и заключила, что особенным свойством наполнявшего трубку вещества была способность расслаблять курильщика до такой степени, чтобы он мог спокойно изрекать любые глупости. Джорджиана отметила, что стоило набрать полные легкие густого ароматного дыма, как все происходящее вокруг перестало казаться одиозным. Женщины курят? Прекрасно. Безнадзорные юнцы и юницы прячутся в темном саду, усаживаются так, что трутся коленями и плечами? Дело житейское.

– Ах вы, бедняжка! – Мисс Дагрей покачала головой, похоже, с неподдельным сожалением. – Вот, возьмите еще.

Почему бы и нет – хуже не будет. Чем больше дыма вдыхала Джорджиана, тем ничтожнее казались ее беды, пока тот факт, что ее родителям наскучила единственная дочь и они бросили ее ради морских видов, не начал казаться какой-то пустячной неурядицей.

Фрэнсис и Джеремайя устроились на одной скамье и разговаривали вполголоса, что свидетельствовало о взаимной привязанности и доверительности; он взял ее руку в свою и, как заметила Джорджиана, нежно поглаживал изогнутым указательным пальцем ладонь девушки. Наблюдая за ними, Джорджиана почувствовала, как что-то кольнуло ее изнутри – вероятно, смущение от того, что она стала свидетельницей столь интимного зрелища, но также смутное чувство, похожее на зависть. Фрэнсис была столь неприкрыто счастлива, будучи помолвленной с любимым человеком, – такое дается судьбой далеко не всем.

Джорджиана тайком перевела взгляд на сидящих рядом юношей. Безымянные друзья Джеремайи были хороши собой и явно состоятельны, но в них чувствовалась какая-то душевная черствость, какая-то раздражавшая Джорджиану безалаберность. Она никогда не обращала особого внимания на мужчин, и мужчины платили ей той же монетой – отпрыски родительских друзей не годились ни для флирта, ни для брака, ни для каких-либо страстей за пределами карточного стола.

Мистер Джонатан Смит был весьма любезен, однако Джорджиана подозревала, что он расположен к Фрэнсис, несмотря на полную безнадежность этой затеи; сейчас он разговаривал с одним из приятелей мистера Рассела, то и дело посматривая на нее. Мистер Кроули Джорджиану, по правде говоря, немного пугал – он постоянно подкручивал свои усы, судя по всему, не подозревая, что в книгах это главная отличительная черта злодея. Мистер Рассел, в данный момент исследующий тыльную сторону запястья Фрэнсис, был, несомненно, недоступен. Мысли Джорджианы обратились к курчавому незнакомцу, оставшемуся у фонтана, теперь ее всецело занимал он, немного угрюмый, молчаливый и оттого особенно загадочный. По сравнению с остальными друзьями Джеремайи – один из которых пытался курить трубку левой ноздрей, – он выглядел в высшей степени перспективно.

Правда заключалась в том, что никто в радиусе ста футов и не подумал бы счесть Джорджиану достойной партией. Никто даже не взглянул бы на столь малозначимую персону, если только ее родители не ухитрились со времени их последней встречи обзавестись землей, наследством и титулами. Поверхностная дружба с Фрэнсис, пребывавшая в зародышевом состоянии, пока что была главным достижением Джорджианы в области обретения связей; даже если она увлечется кем-нибудь из присутствующих джентльменов, то рассказать о своих чувствах не сможет – ее лишь поднимут на смех.

Да и возможность оказаться оплеванной Джорджиана не спешила полностью исключать.

– А кто был тот джентльмен с мистером Расселом у фонтана? – все-таки спросила она Сесилию, безуспешно пытаясь подпустить в голос небрежности. – Такой темный, курчавый?

– А, это, кажется… как его, Паксли? Хексли? Точно, Хаксли. Друг семьи Расселов, живет в Хайборне. Мать у него откуда-то из-за границы, вечно забываю….

– Из Индии? – предположила Джорджиана.

– Точно! Какая вы умница. Из Индии. Из какой-то невероятно богатой тамошней семьи, занимаются они вроде бы… вспомнила, торговлей. Новые деньги, хотя я уверена, у его отца и до женитьбы было изрядное состояние. Раньше он приятельствовал с Джеремайей, но потом надолго пропал. Сейчас он какой-то тихий, хотя так точно было не всегда… Говорят, он сказочно богат, но так про всех говорят. И еще он добрый, – добавила Сесилия, подумав.

Тут ей пришлось отвлечься на фляжку, переданную мистером Смитом.

– А семейство Хаксли… – снова начала Джорджиана.

– Хаксли? – с недобрым смехом перебил один из друзей мистера Рассела. – Здесь вам нечего ловить, барышни. Слово «веселье» уже много лет как исчезло из словарного запаса этого паренька. Для него самая потешная шутка – повязать галстук не в тон чулкам.

Он перехватил фляжку – Джорджиана так и не успела глотнуть – и снова повернулся к своим приятелям.

– Он почти всегда выглядит таким печальным, – нахмурившись, проговорила Сесилия. – Словно у него лошадь умерла.

– А может, у него действительно умерла лошадь? – предположила Джорджиана.

– У меня когда-то была чудесная лошадь, – мечтательно закатила глаза Сесилия. – Ее звали Гестия. Я доверяла ей все свои секреты, и я правда верю, что она меня слушала. Редко когда можно найти того, кто по-настоящему поймет твою душу, будь то человек или зверь.

Джорджиана присмотрелась к собеседнице, пытаясь понять, шутит та или нет. Вид у Сесилии был несколько глуповатый, но при этом невероятно искренний – похоже, она и вправду вела беседы с лошадью.

– Да какая разница? – ответила Джорджиана голосом женщины, имеющей за плечами огромный опыт всевозможных амурных приключений, и Сесилия склонила голову набок и сонно улыбнулась.

Джорджиане казалось, что она смотрит на эльфийскую принцессу, прилетевшую сюда из иных миров. Ее единственным ощутимым изъяном был явный недостаток ума, но сейчас Джорджиана была не настроена осуждать кого бы то ни было – неизвестное зелье, которым была набита трубка, оказывало свое воздействие, и все вокруг стало ужасно расплывчатым.

В разговоре возникла пауза, и Джорджиана вдруг поняла, что они с Сесилией молчат уже около минуты. В окружающей атмосфере произошли некие смутные изменения – скорее всего, их измыслило искаженное куревом сознание Джорджианы, – и ей внезапно стало тесно и неловко среди всех этих людей; ее охватило внезапное нестерпимое желание бежать от компании прочь, к огням в конце сада. Свет по природе своей хороший, подумалось Джорджиане, а люди, наоборот, склонны творить зло.

С извинениями она вышла из розария и, спотыкаясь, пошла по усыпанной гравием дорожке, сохраняя на лице выражение, как она надеялась, учтивого и непринужденного интереса, сосредоточившись на мерцании фонарей – единственных источников света в сумерках.

Здесь, вдалеке от особняка, было безлюдно – прохладный вечерний воздух загнал большинство гостей под крышу, шум разговоров превратился в еле различимый далекий звук.

Джорджиана пребывала в прекрасном настроении и уже почти достигла желанной цели, когда под ногами возникли из ниоткуда гадкие каменные ступеньки. Заметив их на мгновение позже, чем следовало, она самым позорным образом споткнулась о собственный подол и полетела вниз. Перед глазами мелькнуло видение сломанных костей и ужасных ран, но, к приятному изумлению Джорджианы, она врезалась не в землю, а во что-то твердое и теплое.

– Вы спасли меня, – с чувством, хоть и не очень внятно, пробормотала Джорджиана.

Спаситель издал короткий удивленный смешок и помог ей усесться на ступеньку. Когда он устроился рядом, Джорджиана вгляделась в слабо освещенную лучами фонаря фигуру и поняла, что это не кто иной, как мистер Хаксли.

– Это вы! – громко воскликнула девушка.

Мистер Хаксли, похоже, не знал, как полагается отвечать на подобное, и лишь сдержанно улыбнулся. Вблизи – а сейчас он был весьма близко – он был, несомненно, красив, хоть и выглядел крайне утомленным. У него были самые потрясающие ресницы из всех, что Джорджиана когда-либо видела, а глаза в сумерках казались почти черными; под их пристальным взглядом девушка ощутила себя откровенно беззащитной. Она чуть было не закрыла руками лицо, но, к счастью, какой-то частью мозга успела осознать, что так выставит себя, по сути, сумасшедшей.

Тут Джорджиана поняла, что уже давно молча смотрит на молодого человека.

– Вам нравится прием?

– А? Да, очень… приятный, – ответил мистер Хаксли с таким видом, словно только сейчас сообразил, что он на приеме. Его голос не походил на мягкий голос Джеремайи Рассела. Глубокий, чуть хрипловатый, он напоминал потертый бархат.

– Уверена, этот званый вечер и в подметки не годится приемам, к которым вы привыкли, – сама не зная почему, сказала Джорджиана. – Не сомневаюсь, вы посещаете балы прусской королевской семьи, где устраивают поросячьи бега, едят экзотические фрукты и подают индеек, запеченных в цыплятах, запеченных в воробьях.

– Воробьев следовало бы разместить в центре, – невозмутимо заметил мистер Хаксли. – Индейку в воробья не засунешь.

– О! – Джорджиана почувствовала себя полной дурой, с размаху севшей в лужу. – Ну, что же, вам, конечно, виднее. У вас наверняка пятьдесят акров земли, пятнадцать тысяч дохода в год и огромная коллекция цилиндров.

Мистер Хаксли неуютно поежился. У Джорджианы сам собой раскрылся рот.

– Правда? У вас правда пятьдесят акров, пятнадцать тысяч в год и почти столько же цилиндров?

– Пятнадцать тысяч цилиндров! У меня даже и близко столько нет. Пятьдесят… от силы.

– О! – повторила Джорджиана.

Первый приступ подпитанной адреналином самонадеянности прошел, и она не представляла, что говорить дальше. Девушка задумалась: а кто-нибудь вообще на протяжении всей истории человечества знал, что говорить в неловкой ситуации? Пару мгновений спустя ее посетило вдохновение.

– Я Джорджиана Эллерс, – сказала она, протягивая руку.

– Томас Хаксли, – неторопливо ответил молодой человек, взяв ее руку в свою, – хотя моя репутация завсегдатая поросячьих бегов, похоже, меня опережает.

В мимолетном поцелуе руки, полученном в набитом людьми зале от расчувствовавшегося джентльмена – часто этот джентльмен вдвое старше тебя, и поцелуй неприятно отдает мокротой, вынуждая сразу же незаметно вытереть ладонь о мебель, – в таком поцелуе нет ничего сокровенного. Но есть что-то неимоверно интимное в том, как мучительно красивый незнакомец медленно подносит твою руку к губам в пустом саду, озаряемом лишь мигающими огнями далеких фонарей.

Увы, вышеописанный поцелуй имел место только в разгоряченном воображении Джорджианы, мистер Хаксли прочистил горло и отпустил ее руку, словно та была поражена некоей заразной болезнью.

– Простите. Не знаю, что меня побудило… – начала Джорджиана.

Мистер Хаксли отвернулся и посмотрел на лужайку. Джорджиана была рада, что в темноте он не видел, как отчаянно она покраснела. Рядом с человеком, способным непринужденно признаться в том, что имеет пятьдесят цилиндров, она чувствовала себя ущербной.

– А здесь очень даже много хорошо одетых людей, вы заметили? – внезапно и слишком громко произнесла Джорджиана. – Похоже, никому из присутствующих никогда не приходилось чистить лошадь или… или… завязывать шнурки на обуви. Они, наверное, думают, что лошади чистят себя сами – языком, как кошки, – а о существовании шнурков они вообще не подозревают. Они… они, наверное, просто сообщают, что собираются выходить, где-то далеко внизу горничная совершает какие-то таинственные действия – и вуаля, можно отправляться на прогулку!

Повисла довольно неловкая пауза. Джорджиана подумала, что так ей и надо.

– Мне нравится чистить свою лошадь, – наконец сказал мистер Хаксли. – Я нахожу это занятие довольно умиротворяющим.

– Ну еще бы! – довольно грубо ответила Джорджиана. – Это чрезвычайно умиротворяет, когда можно выбирать, чистить лошадь или не чистить. А особенно когда, даже если вы выбрали почистить лошадь, это ваша единственная работа по дому, и, выполнив ее, вы можете вернуться в кресло у камина, чтобы… не знаю… выпить ведро отличного бренди, похлопывая самого себя по плечу в награду за дневные труды.

– М-м… Вы часто чистите лошадей, мисс Эллерс? – спросил мистер Хаксли.

За время их короткого разговора он немного расслабился и теперь непринужденно откинулся на ступеньки. Джорджиана посмотрела, как его рука рассеянно перебирает волосы, и быстро отвела взгляд. Приятная рука, но не могла же одна только рука пробудить в ней столь сильное чувство.

– Ну… нет. У дяди есть для этого специальный человек.

– А, понимаю. Значит, это чисто идеологические пристрастия в области чистки лошадей, не имеющие никакой связи с реалиями вашей повседневной жизни?

Джорджиана промолчала. В чем-то мистер Хаксли ее раскусил, но совершенно необязательно в этом признаваться.

– Я почти ничего о вас не знаю, мисс Эллерс, ни из какой вы семьи, ни где живете, ни как оказались на этом приеме, среди людей, которые вам так неприятны. – Джорджиана хотела перебить, но молодой человек продолжил: – Не буду притворяться, что не разделяю некоторых ваших опасений по поводу присутствующих здесь особ, однако мне кажется, вам стоит спросить, одержимы ли они идеей величия, или, быть может, даже завести с ними для начала вежливый разговор, прежде чем окончательно записывать всех в пропащие.

Мистер Хаксли поднялся со ступенек. Джорджиана не могла отделаться от мысли, что совершила ошибку, но в своем нынешнем состоянии не могла толком сообразить, в чем эта ошибка заключалась. Ей очень не хотелось, чтобы мистер Хаксли уходил, а это могло случиться в любой момент, и Джорджиана не знала, какими словами его удержать.

– Я оставлю вас, мисс Эллерс. Полагаю, друзья вас ищут.

Неуклюже обернувшись, Джорджиана увидела Фрэнсис и Сесилию – они ковыляли по дорожке из розария и звали ее громким театральным шепотом.

– К слову, хотя поросячьих бегов я не видел никогда, однажды довелось присутствовать на утиных. Зрелище было возмутительное. На уток нацепили маленькие чепчики.

Джорджиана повернулась к молодому человеку, улыбаясь и собираясь ответить, но мистер Хаксли уже шел прочь, к гостям, отбрасывая на дорожку длинную тень.

Глава 4

Хотя миссис Бёртон и не располагала надежными доказательствами того, что племянница провела вечер в неподобающей компании за неправедными занятиями – Джорджиана присоединилась к дяде и тете в благопристойные десять часов, – она не стала слушать никаких «я просто выпила слишком много шампанского» и почти всю дорогу до дома читала Джорджиане лекцию о том, как должна вести себя леди, а также о скромности, необходимости заводить правильные знакомства и о том, что ходить без сопровождающих старшего возраста девушке недопустимо. Прислонившись лбом к выцветшей обивке кареты, Джорджиана изо всех сил старалась изображать искреннюю заинтересованность, но выглядела скорее как человек, страдающий желудочными коликами.

На следующее утро девушка проснулась поздно. Мигрень настигла Джорджиану как раз в тот момент, когда она спустилась позавтракать с дядей и тетей; последняя громко и радостно поприветствовала племянницу и подозрительно сощурилась, увидев, как та поморщилась.

Джорджиана так и не узнала, что было в трубке, но что бы это ни было – табаком оно определенно не являлось; она никогда не видела, чтобы дядя, покурив после ужина, принимался охотиться за яркими огоньками или непроизвольно хихикать, хотя однажды он поверг племянницу в шок, беспечно расстегнув верхнюю пуговицу жилетки.

Та Джорджиана, что жила с родителями и проводила субботние вечера, расставляя свои книги по году издания, пришла бы в полный ужас от одной мысли о том, чтобы накуриться непонятного, изменяющего сознание зелья в обществе практически незнакомых людей, но она уже догадывалась, что вовсе не обязана быть такой Джорджианой. Возможно, другая ее ипостась – та, что способна быть на дружеской ноге с Фрэнсис Кэмпбелл, держаться наравне с ее приятелями из высшего общества и быть вхожей в узкий (в буквальном смысле слова) круг, очерченный розовыми кустами, – могла вести себя так, словно все это было таким же обычным делом, как выпить чашечку отменно заваренного чаю.

Джорджиана без особого энтузиазма ковырялась в своей тарелке, когда в столовую вошла Эммелина и сообщила, что барышню ожидает у дверей некая особа – привлекательная темноволосая особа, которая приехала в такой роскошной карете, что о ней нужно рассказывать отдельно.

– О господи боже мой! Это же мисс Кэмпбелл, верно? – вскрикнула миссис Бёртон, прижав ладони к щекам.

– Она, вне всякого сомнения, вас слышит, – прошипела в ответ Джорджиана.

Тот факт, что Фрэнсис нашла ее – раздобыла ее адрес, не поленившись заняться поисками, – почему-то невероятно взволновал Джорджиану, заставил сердце биться чаще, а ладони – покрыться липким потом, но на размышления обо всем этом сейчас не было времени.

Во время последовавшего за этим приступа довольно нелепой паники миссис Бёртон схватила и спрятала кусок сыру, а Джорджиана помчалась за плащом и чепцом. Мистер Бёртон сохранял стоическую невозмутимость, подобно горному утесу в бурю. Джорджиана выскочила за дверь, сжимая в руках корзинку для пикника с кое-как завернутым завтраком, прежде чем гостья успела заметить внутренность дома; справиться с задачей ей помогла миссис Бёртон, чью озабоченность богатством мисс Кэмпбелл превосходил лишь ужас перед мыслью о том, что кто-то подобный Фрэнсис увидит скромный и немного пыльный интерьер ее жилища.

Джорджиана понимала миссис Бёртон – она разделяла ужас тетушки перед пылью.

Суматоха, призванная спровадить ее, вызвала у Фрэнсис вежливое недоумение, однако на пикник она согласилась, поскольку погода стояла хорошая. Фрэнсис велела кучеру отвезти их в место, указанное Джорджианой, – на лужайку в десяти минутах езды отсюда по узкой ухабистой дороге. Джорджиана часто сидела тут одна, с хорошей книгой, и из-за этой привычки ей уже пришлось выслушать целую проповедь «о вреде чтения на открытом воздухе» в исполнении миссис Бёртон. Девушки устроились в тени, на извлеченном из глубин кареты коврике заграничного вида.

Фрэнсис выглядела утомленной, но довольной. Она безмятежно откинулась назад, опираясь на локти, и Джорджиана попыталась повторить ее позу – словно в ее голове не толкались тысячи мыслей, словно она не была почти до дурноты взволнована тем, что сидит рядом с Фрэнсис здесь, под деревом.

– Как прошел остаток вечера? – непринужденно спросила она, щурясь от солнечных лучей, проникающих сквозь древесную крону и отдающихся в голове острой болью. До чего же досадно обнаруживать, что приятное, но сомнительное поведение имеет свои последствия, подумалось Джорджиане.

– Превосходно, – ответила Фрэнсис, лениво скидывая туфли и чулки. Она так и не сняла вчерашнее золотисто-зеленое платье, хотя шелка выглядели слегка помятыми. Фрэнсис потянулась, как кошка, и пошевелила пальцами ног в траве. – Джеремайя от меня оторваться не мог. После полуночи все начали расходиться, но мы с ним проболтали почти до самого утра. Спала я у Джейн. Это ее чулки. Пошловаты на мой вкус.

Джорджиана протянула Фрэнсис сэндвич, и та жадно на него накинулась.

– Я рассчитываю, что до конца лета Джеремайя сделает мне предложение, – сообщила она, на секунду прекратив жевать. – Честное слово, сам Господь Бог путем чудесного вмешательства не смог бы создать более совершенный союз.

– Но… вы хотите сказать, что не помолвлены? – Джорджиана замерла, не донеся свой сэндвич до рта.

Она заключила, что Фрэнсис и Джеремайя помолвлены, просто посмотрев, как они держатся, как интимно ведут себя друг с другом. Джорджиана не знала, что думает Господь Бог относительно эротических рукопожатий до брака, но подозревала: вряд ли что-то хорошее.

– Мужайтесь, Джорджиана, ибо я поведаю вам то, что потрясет вас до глубины души: нет, мы не помолвлены, – закатив глаза, сказала Фрэнсис. – О, не смотрите на меня так. Теперь уже скоро. Должна признаться, сама процедура меня раздражает, но предвкушение – это сладкое чувство!

– Он и вправду смотрит на вас так, словно хочет попробовать на вкус, – согласилась Джорджиана и была вознаграждена лукавейшей улыбкой.

– Хочется верить, – ответила Фрэнсис, и Джорджиана фыркнула, сдерживая смех. – Полноте, я ведь не единственная, кто развлекался в саду у Джейн, я слышала, вы тоже зря времени не теряли. Мисс Вудли видела, как вы любезничали с нашим молчуном мистером Хаксли. Есть в нем, знаете ли, какая-то загадка, но от этого дамы, похоже, лишь сильнее к нему тянутся.

– Какие дамы? – Джорджиана отложила сэндвич, так и не откусив от него.

– Ох, да всякие, – махнула рукой Фрэнсис. – Все. Бедняжки! Он ни на кого из них не глядит. Конечно, Джеремайя тоже завидный жених – многие пытались его завоевать и потерпели поражение. Жду не дождусь увидеть отчаяние на их милых мордашках, когда мы объявим о помолвке. Но довольно, сменим тему… Итак, мистер Хаксли. Я хочу знать все гнусные подробности.

– Рассказывать особо нечего, – честно призналась Джорджиана, смахивая крошки с юбки. – Мы просто побеседовали о… ну, о приеме, и о гостях, и немного о… лошадях.

Это была ложь через умолчание, но Джорджиана решила, что Фрэнсис не стоит знать ни о том, как она опозорилась перед мистером Хаксли, ни о ее рассуждениях касательно людей, не подозревающих о существовании шнурков. В конце концов, она только что видела, как Фрэнсис распускает завязки на своей обуви – очко в пользу мистера Хаксли.

В том, что когда-то он пользовался вниманием женщин, разумеется, не было ничего странного – мистер Хаксли был богат, загадочен, и ресницы у него были, как у новорожденного теленка, – но мысль об этом все равно мучила Джорджиану, хотя она прекрасно осознавала, что никак не может на него притязать. Не понимая, почему мистер Хаксли ее так увлек, она отчаянно хотела завоевать его симпатию.

Если уж начистоту, шансов у Джорджианы было немного, если только мистер Хаксли не испытывал какого-то особого удовольствия от выслушивания оскорблений в свой адрес.

– Мы с Джеремайей говорили о нем прошлым вечером. Он, кстати, живет здесь круглый год, представьте, а не приезжает на лето, как все мы. Раньше мы видели его чаще, он то и дело появлялся на приемах, крутился среди нашего хулиганья, но несколько лет назад таинственно исчез и лишь недавно снова начал появляться на публике. Это, возможно, самое интересное из всего, что он когда-либо делал, и это о чем-то да говорит… Я сама, кажется, так толком и не успела побеседовать с ним с момента его возвращения. Он получил ошеломительное наследство и теперь ведет семейное дело. Там что-то с его семьей… Джеремайя упоминал, но не вдавался в детали – ему все-таки было трудно сосредоточиться. – Фрэнсис усмехнулась, а Джорджиана задумалась, как же именно она мешала Джеремайе сосредоточиться. – Беда в том, что от всей этой ответственности он сделался невыносимым занудой. Боюсь, что выйти за него замуж будет все равно что сочетаться браком с чрезвычайно высокопоставленной палкой от метлы.

– Мне он показался вполне терпимым, – заметила Джорджиана, подумав, что мистер Хаксли, скорее всего, не мог сказать того же о ней.

– Вот как? Что ж, каждому свое. Я-то совершенно не представляю, как можно обустраивать дом и проводить свои дни в увеселениях на деньги человека, столь истово ненавидящего развлечения. Он почти не пьет, он не курит. Кажется, его любимые хобби – создавать неловкие паузы в разговоре и разглядывать свои руки. Но он, спору нет, учтив и чрезвычайно мил. – Фрэнсис демонстративно поежилась.

Джорджиана не могла понять, зачем она так старается подорвать репутацию мистера Хаксли – может быть, она никогда не видела его достаточно близко, чтобы плениться его ресницами?

– Остальные ваши друзья – они очень славные, – поспешила она сменить тему и откусила наконец от своего сэндвича.

– Ах, мои фрейлины, – засмеялась Фрэнсис. – Джейн – девчонка-кремень, но славная, правда. Я ее знаю с пеленок – мы вместе росли. Но боюсь, преклонные года тяготят ее все сильнее и сильнее. Сейчас она уже почти не радуется приемам, которые сама же и устраивает. А вот Сесилия – та еще штучка. Образец выдающейся красоты, тут каждый согласится, но немного… скажем так, первой женщиной в правительстве ей точно не бывать. Она – хорошая партия, всегда готова на любые авантюры, а еще у нее обворожительные братья. Все, конечно, уже женаты. – Фрэнсис с тоской вздохнула. – Высокие и светловолосые, как она. Я надеялась, что младший обратит на меня внимание, но их мать мгновенно организовала всем помолвку с молодыми девицами из лондонского высшего общества.

– Мистер Смит, кажется, к вам весьма неравнодушен, – отважилась заметить Джорджиана. – Вы с ним не…

Фрэнсис бросила на нее взгляд, полный искреннего изумления, а потом, запрокинув голову, расхохоталась:

– О, только не Джонатан! Не наговаривайте на беднягу. Он мне как брат, и я не хочу вас шокировать, Джорджиана, но я совсем не в его вкусе. Убежденный холостяк в почтенном возрасте двадцати двух лет…

Джорджиана ровным счетом ничего не поняла и не успела притвориться, что понимает.

– Он принадлежит к другому клубу, Джорджиана. «Только для мужчин», как в лондонских заведениях.

– Ой! – Наконец догадавшись, Джорджиана залилась краской. – То есть…

– Сдается мне, вчера я видела, как он исчез за теплицей с одним из ужасных приятелей Джеремайи, – вскинула бровь Фрэнсис.

– Ой, – повторила растерянная Джорджиана.

Она слышала о таких мужчинах – знакомства с огромным количеством подобных персонажей невозможно было избежать даже при самом поверхностном изучении древнегреческой литературы, – но еще никогда не встречала их во плоти. Мистер Смит не показался ей ни странным, ни зловещим – по крайней мере, не более странным и зловещим, чем остальная компания. По правде говоря, из всех друзей Фрэнсис он вызывал у Джорджианы наибольшую симпатию.

Можно представить, что сказала бы тетя – в конце концов, подобное поведение было противозаконно, – но в каком-то смысле это добавляло облику мистера Смита волнующей романтичности. Ведь он рисковал всем, совершал преступление ради любви… или что там толкает людей прятаться за теплицей.

Фрэнсис, похоже, была довольна тем, что сумела привести подругу в замешательство. Джорджиана поняла, что неверно истолковала ее близкие отношения с мистером Смитом и все те взгляды, что он бросал на нее в розовом саду; в его глазах светилось не желание, а стремление защитить дорогую Фрэнни.

– Ему чертовски повезло, что мы здесь отлично поднаторели в искусстве смотреть на все сквозь пальцы, – сказала Фрэнсис. – Как-то раз мы довольно долго притворялись, что у нас роман. Джонатан хотел сбить ищеек со следа, и ему охотно поверили. Все пошло прахом, когда на празднике по случаю моего дня рождения мы застали его в бильярдной совершенно голого с этим ужасным итальянцем… – Она поморщилась при воспоминании о конфузе и вдохнула. – Они с Кристофером вечно готовы друг друга убить. Откровенно говоря, я мечтаю, чтобы Джонатан просто удавил его уже поскорее одним из своих жутких галстуков. Кристофер так вошел в роль дамского угодника, что совершенно не замечает, насколько он отвратителен всем женщинам вокруг. Честное слово, этот мальчик просто дьявол во плоти… и в безвкусном платье. Мы терпим его лишь потому, что у него имеются отличные связи, необходимые для поддержания некоторых наших любимых вредных привычек. Он приходится Джейн троюродным братом или кем-то в этом роде и учился вместе с Джеремайей. Не садитесь с ним в карету без сопровождающих и не пейте ничего, что он вам предложит, если он не выпьет это сам. Да и если даже выпьет, не надо – у него, наверное, уже выработалась устойчивость к пятидесяти разным ядам. – Джорджиана, судя по всему, выглядела очень испуганной, и Фрэнсис смилостивилась: – Ну ладно, не такой уж он чудовищный. Просто чудит иногда… но кто из нас не чудит?

Самую «чудную» свою ночь Джорджиана провела четырнадцать часов назад исключительно благодаря Фрэнсис, однако кивнула с таким видом, словно тоже, по слухам, купалась полуголой на чужой мельнице.

– Обычно нас больше, чем пятеро, но бывает, что кто-то пропускает несколько сезонов или скоропостижно женится. Этим летом на посту пока только мы. В прошлом году развлекались ввосьмером и чуть не спалили летний домик Генриетты Кинг, так что, наверное, чем меньше народу, тем лучше. У каждого из нас полно знакомств, и есть еще компания Джеремайи, но я предпочитаю тесный круг по-настоящему близких друзей, а вы?

– Я тоже, разумеется, – ответила Джорджиана, надеясь, что Фрэнсис не догадается по ее лицу, как отчаянно она желает, чтобы их пятерка превратилась в шестерку: границы тесного круга наверняка можно чуточку раздвинуть и обойтись при этом без поджогов.

– Мои родители, кстати, хотели ради разнообразия провести лето где-нибудь еще, но я была непреклонна. В сентябре Джеремайя вернется в Манчестер, а я – в Лондон. Две сотни миль на почтовой карете романтике совершенно точно не поспособствуют, так что все мои надежды на лето. Но мне уже кажется, что это растянется навечно.

Ужасное в своей нескончаемости лето на глазах у Джорджианы наполнялось радужными надеждами. Может быть, подумала она, ей тоже не придется проводить эти месяцы в трясине уныния и одиночества, как она боялась поначалу; может быть, она создана для чего-то большего. И если ради этого большего придется немного нарушить приличия, значит, так тому и быть.

Фрэнсис Кэмпбелл совершенно необязательно было знать, что до этого Джорджиана проводила лето, исключительно играя в шахматы, читая в одиночестве Чосера и даже мечтать не смея о том, чтобы жить по-другому. Фрэнсис и ее друзья были такими остроумными, такими искрометными, такими полными жизни. Джорджиане мучительно хотелось стать одной из них, чтобы все видели ее в компании Дагреев, Вудли и Кэмпбеллов и чтобы она достойно смотрелась рядом с ними. Хотелось званых вечеров, полных веселья и безумных приключений, хотелось приглашений туда, куда Бёртонов никто никогда не звал. Хотелось побывать в лондонском доме Фрэнсис, хотелось, чтобы их дружба пережила лето, дотянула до Михайлова дня и до Рождества. И еще ужасно хотелось видеть на приемах курчавых незнакомцев с мускулистыми руками, от которых почему-то невозможно оторвать глаз, незнакомцев, которые не смеются над похабными шутками и сами чистят своих лошадей – просто для удовольствия!

– Я должна извиниться за свою мать. – Фрэнсис вздохнула и взяла себе еще сэндвич. – Она не всегда была такой моралисткой. Когда-то мои родители закатывали шикарные приемы. Отец в последнее время ведет себя как законченный мерзавец, вечно пропадает в заграничных поездках, а когда возвращается, они с матерью колобродят так, что слышно в любом уголке дома. Супружеские радости, вы понимаете.

– Ничего страшного, честное слово, – заверила Джорджиана. – Если бы нас нашла моя тетя, то меня бы забросили в карету и отвезли прямиком в женский монастырь.

Фрэнсис рассмеялась.

– Возможно, именно так с нами и надо, Джордж, для нашей же безопасности, – сказала она, ласково похлопав Джорджиану по ноге.

Джорджиана порозовела, обрадованная и фамильярностью, и прозвищем. Потянулась за сэндвичем, чтобы скрыть заливший щеки румянец, и обнаружила, что корзинка пуста.

– Ох, черт, я съела весь ваш завтрак! – воскликнула Фрэнсис. – Приезжайте к нам в гости, и мы вас накормим как следует. Вам понравится – у нас самые очаровательные собаки и лучшие лошади во всем графстве. Отец без конца заводит все новых и новых, только теперь он почти не выезжает. Но мы можем как-нибудь покататься. Если, конечно, у вас нет иных планов.

Судя по лицу Джорджианы, Фрэнсис догадалась, что ту никуда не звали. Между ними что-то промелькнуло, и Джорджиана поняла, что ее новая наперсница, хоть и не знакома с подробностями ее жизни, смекает, что к чему: Фрэнсис прекрасно осознавала свою роль в их дружбе… и все слабые стороны Джорджианы. Если она порвет с Джорджианой завтра, той придется коротать остаток лета – а быть может, и остаток жизни – в гостиной миссис Бёртон за вышиванием всяких кошмаров в пастельных тонах и воспоминаниями о славных днях, проведенных в обществе высокочтимой мисс Кэмпбелл.

Фрэнсис намеренно завела подругу не своего круга. Джорджиана не имела ни малейшего представления, зачем ей это понадобилось, однако понимала свою роль – принимать дары и быть благодарной.

Она действительно была благодарна. Безмерно благодарна. Пусть Фрэнсис съедает все ее сэндвичи каждый день – она и слова ей не скажет.

– Нет, иных планов у меня нет, – сказала Джорджиана.

– Прекрасно, – ухмыльнулась Фрэнсис, встала и протянула ей руку. – Пошли, Джордж. Туфли долой. Я видела здесь ручей и умираю от желания погрузить в него ноги.

Глава 5

Деликатные замечания миссис Бёртон были почти так же невыносимы, как ее яростные выговоры. Пока ей никто не перечил, она являла собой женщину вполне кроткую – склонную излишне суетиться и переживать, когда речь заходила о светских приемах или чьей-то собственности, однако мягкосердечную и доброжелательную. Но стоило Джорджиане вернуться с пикника, как тетушка немедленно дала понять, что не одобряет ее новую подругу. Миссис Бёртон была непреклонна. Мистер Бёртон укрылся за газетой и ни во что не вмешивался.

– При иных обстоятельствах я бы одобрила такое знакомство, Джорджиана, но твои родители вверили тебя нашему попечению, и если, вернувшись из своего путешествия, они обнаружат, что вся округа кишит сплетнями о том, с кем ты водишь компанию, я никогда себе этого не прощу.

– Это вряд ли можно назвать путешествием, тетя, если только они не продали дом нечаянно, – парировала Джорджиана, вешая плащ.

И она направилась мимо миссис Бёртон – поискать уединения в библиотеке.

– Нет, постой! Я понимаю, ты жаждешь общения, я, правда, понимаю, но мисс Кэмпбелл – неподходящий вариант. Я сама подыщу кого-нибудь приличного, кто возьмет тебя под крыло и познакомит с местным обществом. Дома, конечно, у тебя была вольница, и полагаю, мне не следует винить сестру, ведь в последнее время ей было не до того, но пора это прекратить.

Джорджиане невыносимо захотелось закатить глаза. Она изо всех сил попыталась сдержаться, даже голова заболела. Она принялась стягивать перчатки, сосредоточив взгляд на спине мистера Бёртона. Заметила, что на плече у него начал расползаться шов. Тетя была права: отец и мать никогда особо не следили за Джорджианой, зачастую они вообще вели себя так, словно у них и не было никакой дочери, но Джорджиана привыкла к подобному положению дел и уж точно не желала, чтобы с ней носились и тряслись над ней. Миссис Бёртон, с досадой вздохнув, стала разбирать письма на столике, нашла то, которое искала, и торжествующе подняла над головой:

– Вот! Мисс Уолтерс приехала! Внучка моей любимой подруги миссис Уолтерс, твоя сверстница. Смотри, вот тебе мисс Бетти Уолтерс, славная толковая девочка, большая мастерица по части чистописания и рукоделия. Она жила со своей родней, но теперь перебралась сюда. Думаю, это пойдет ей на пользу. Бетти Уолтерс будет тебе прекрасной компаньонкой. Я прямо сейчас все устрою.

– Ничего вы сейчас не будете устраивать! – закричала Джорджиана, не в силах больше сдерживать себя. – Я не сомневаюсь, что мисс Бетти Уолтерс, как вы говорите, славная толковая девочка, и не сомневаюсь, что именно по этой причине с ней можно умереть от скуки. Я не могу себе представить большей пытки, чем коротать досуг в обществе человека, всецело посвятившего себя чистописанию и рукоделию. Честное слово, если это все, что миссис Уолтерс может сообщить о своей внучке, с тем же успехом она могла бы написать, что Бетти достигла больших высот «в искусстве вдыхать и выдыхать воздух через очаровательно регулярные промежутки времени».

Миссис Бёртон задохнулась, покраснела, потом пришла в себя. Открыла рот и снова закрыла. Посмотрела на мистера Бёртона, ожидая помощи. Дядины глаза показались над краем газеты, и Джорджиана заметила, что он хмурится.

– Ты зашла слишком далеко, – наконец объявила миссис Бёртон и выбежала из комнаты в вихре юбок и оскорбленных чувств.

Джорджиана ощутила укол вины.

Несколько мгновений в гостиной царила тишина, а потом мистер Бёртон, к немалому изумлению девушки, опустил газету. Дядя был настолько не расположен к любого рода конфликтам и бурным проявлениям эмоций, что Джорджиана не сомневалась – он притворится, что ничего не слышал.

– Джорджиана, – строго сказал мистер Бёртон низким голосом, который его племянница слышала так редко. – Иногда случается, что человек переоценивает свои мыслительные способности. Тебе следовало бы использовать свой разум на благо себе и близким, а не позволять ему загнивать, обращаясь ко злу.

После этого Джорджиане осталось лишь созерцать газету, которой дядя снова закрылся.

Ничего не поделаешь, решила она, придется все-таки помириться с тетей и согласиться на встречу с мисс Уолтерс, девицей, чье общество – как Джорджиана уже уверилась, возможно, безосновательно, – доставит ей столько же радости, сколько медицинское кровопускание.

Миссис Бёртон твердо решила не разговаривать с Джорджианой. Время от времени она просила мужа что-нибудь сообщить племяннице или о чем-то ее спросить, однако из-за природной молчаливости мистера Бёртона информация редко достигала цели. В результате о том, что ее и чету Бёртонов пригласили на пикник – насладиться теплой июньской погодой вместе с другими семьями из предместий, – Джорджиана узнала с опозданием на сутки.

Компенсируя недостаток общения с племянницей, миссис Бёртон стала чаще разговаривать с кухаркой Марджори, потому Джорджиана и услышала о поездке, когда пряталась в коридоре. Она прислушалась – миссис Бёртон принялась обсуждать участников пикника, соседей и друзей, не представлявших для Джорджианы ни малейшего интереса, и конечно же «там будет миссис Уолтерс со своей внучкой – хотелось бы мне надеяться, что созерцание достойной юной леди вразумит кое-кого, кто в последнее время ведет себя весьма безрассудно».

Внутри у Джорджианы зашевелилось ужасно детское желание театрально вмешаться и начать ссору с тетей по новой, но она понимала – не стоит злить миссис Бёртон еще больше, разве только чтобы отомстить за бедную Марджори. Как-то раз, когда тетя отвернулась, она встретилась с Джорджианой глазами и изобразила, что готова повеситься, лишь бы не слушать хозяйские жалобы на состояние крыши соседского дома.

Джорджиана вернулась в свою комнату – закрыть криво навешенную дверь удалось с третьей попытки, – упала в кресло рядом с маленьким столом у окна и вздохнула. Она познакомится с мисс Уолтерс на этом пикнике. И будет с ней исключительно учтива и доброжелательна. Но разве это означает, что ей нельзя будет заодно и немного повеселиться на свой манер?

Быстро, чтобы не дать себе времени передумать, Джорджиана открыла ящик стола и отыскала перо, бумагу и чернила, которые стянула на первом этаже, когда собиралась написать родителям. Спешно нацарапав записку для мисс Фрэнсис Кэмп белл, она разыскала Эммелину и потребовала отправить послание незамедлительно.

Не рассердится же на нее миссис Бёртон, если Фрэнсис приедет на пикник по собственному желанию, а Джорджиана будет хоть ненадолго избавлена от неизбежных бесед с мисс Уолтерс о радостях чистописания.

Прошло несколько часов, изначальное воодушевление замыслом оставило Джорджиану, она сильно занервничала и принялась расхаживать по дому, переставляя вещи с места на место. Теперь ей казалось, что при самом благоприятном исходе Фрэнсис не приедет и ее будет ждать лишь загубленный летний день в отвратительной компании. Потому что если Фрэнсис приедет… Тут воображение Джорджианы рисовало всевозможные ужасы. Их дружба только-только родилась и поэтому крайне хрупка, одно занудное тетушкино замечание касательно ремонта моста способно все разрушить.

На следующий день они выехали поздним утром и отправились в обширные владения молодого графа Хэвертона – в особняке он почти не жил и потому открыл свои ухоженные сады для публики. День выдался чудесный, в небе не видно было ни облачка, а легкий прохладный ветерок смягчал летнюю жару. Когда пришла пора расстилать попоны и доставать из корзинок еду, миссис Бёртон устроила настоящий переполох, но после того как все оказалось на своем месте, Джорджиана поняла, что здесь на удивление приятно. На пикнике собрались не то десять, не то одиннадцать семей, и, когда все со всеми перездоровались, а дамы сообщили все новости и сплетни о своих домашних питомцах, детях и мужьях (именно в таком порядке), Джорджиану оставили в покое – наслаждаться пением птиц, запахом примятой травы и тихим журчанием бесед, не требовавших ее участия. Держась под ручку, туда-сюда прогуливались парочки, а на декоративном озере злобные лебеди лупили друг дружку крыльями.

Фрэнсис сюда не приедет, твердила себе Джорджиана. Фрэнсис, наверное, скорее согласится, чтобы ее пристрелили посреди улицы, чем усядется к миссис Бёртон на разложенную в траве и не слишком хорошо очищенную от шерсти лошадиную попону. Представить Фрэнсис болтающей с Бёртонами о погоде – все равно что представить себе Бёртонов, принимающих приглашение покурить какого-нибудь незаконного зелья в кустах.

Окончательно утвердившись в этой мысли, Джорджиана почувствовала невероятное облегчение. Но не успела она позволить себе тихий вздох наслаждения, как увидела, что к ней – явно с некоей целью – приближается дородная молодая особа, ведя под руку пожилую даму, чье лицо, несмотря на прекрасный день, перекошено от недовольства.

Мисс Бетти Уолтерс – а это, несомненно, была она – отли чалась приятной полнотой, довольно некрасивым лицом и очень светлыми волосами и кожей. Она вся была цвета соломы, за исключением лишь розовых от румянца щек и водянисто-голубых глаз. На губах ее застыла улыбка, но во взгляде плескался ужас, словно мисс Уолтерс ждала, что мирный пикник вот-вот будет прерван вторжением стаи волков.

Хотя ранее Джорджиана яростно противилась этому знакомству, теперь, пребывая в расслабленном настроении, она решила, что бедняжка достойна некоего кредита доверия. В конце концов, нигде поблизости не было видно ни пера, ни иголки.

Миссис Бёртон из соображений удобства забыла, что не разговаривает с племянницей, и принялась радостно представлять всех друг другу. Мисс Уолтерс сделалась еще розовее и неуклюже уселась рядом с Джорджианой. Повисла неловкая пауза.

– Как вам… здешние места? – отважилась нарушить молчание Джорджиана.

– О, здесь совершенно замечательно! – Бетти едва не задохнулась от облегчения, услышав вопрос, на который могла ответить. – Я еще не была в городе, но намереваюсь съездить туда завтра. Знаете, тут везде такие чудесные подъездные аллеи и столбики оград… куда ни посмотришь, я все думаю, какой же прекрасный дом скрывается за такой оградой или в конце такой аллеи. С дороги дома обычно не видно, конечно, но о многом можно догадаться по качеству гравия.

Джорджиана прикусила губу и чуть нагнула голову, чтобы чепец не дал собеседнице увидеть выражение ее лица – не самое любезное.

– Да, – сказала она, наконец собравшись, – гравий тут и вправду замечательный.

– Вот интересно, кстати… да, интересно, откуда берется гравий. Я как-то не представляю, чтобы он сам образовывался из почвы такими кусочками. Может быть, он лежит на побережье, вроде песка? Или, может, берут большой камень и бьют по нему кувалдами и топорами, пока не раскрошат? Бабушка! – Бабушка Бетти оторвалась от беседы с миссис Бёртон. – Ты знаешь, откуда добывают гравий?

– Гравий, милая? – растерянно переспросила миссис Уолтерс. – Гравий?

– Да-да, гравий. Гравий для подъездных аллей. Такие маленькие камешки.

– Никогда не задавалась подобным вопросом, – сказала миссис Уолтерс и снова повернулась к миссис Бёртон.

– Ах, вот как! – Не сумев вовлечь бабушку в разговор, мисс Уолтерс явно запаниковала. – Но откуда бы он ни брался, он бывает такой красивый, разноцветный. Всех оттенков серого, и белого, и бурого – и потемнее, и посветлее…

– Мне кажется, тему гравия мы исчерпали, – твердо сказала Джорджиана, гадая, как долго Бетти продолжала бы свое перечисление, если бы никто ее не перебил. – Вы уже успели посетить здесь какие-нибудь приемы?

– Ах, пока нет, но надеюсь, что еще посещу… очень сильно надеюсь… я люблю праздники. Дома мы очень весело собирались – ели, пили, танцевали, если повезет, и все были такие нарядные – и ели, пили, танцевали. Я считаю, чуточку выпить – разбавленного вина, например, – бывает полезно, чтобы не чувствовать себя слишком… ну, так немножко проще общаться, я думаю.

Джорджиана не могла себе представить такого количества алкоголя, которое улучшило бы ораторские способности Бетти. Бедняжка, по крайней мере не хуже Джорджианы, понимала, как нелепо выглядит, она совсем раскраснелась и, похоже, была в полном ужасе от того, что наговорила.

Джорджиана осознавала, что должна бы посочувствовать прискорбному положению, в котором оказалась ее новая знакомая, но от мисс Уолтерс исходило столь отчаянное, почти осязаемое желание соответствовать, что на нее было тяжело даже смотреть. Ее сжатые кулаки, капли пота на лбу, виноватая гримаска, которую она скорчила, едва замолчав, – все говорило само за себя. Неприятная правда заключалась в том, что, если бы Джорджиане не посчастливилось наткнуться в темном коридоре Гэдфортов на Фрэнсис, она бы так же безуспешно искала себе друзей на этом пикнике. Разумеется, она не стала бы позориться, тараторя о великолепии столбиков оград, – Джорджиана всей душой надеялась, что способна произвести лучшее впечатление при первом знакомстве. Но неприкаянность Бетти – черта, что их роднила, – была похожа на кожную сыпь. Смотреть на Бетти – все равно что осознавать собственное недавнее ничтожество, и это зрелище пробудило в Джорджиане приступ отвращения – вдруг сыпь заразна?

Мисс Уолтерс продолжала нести всякую бессмыслицу, а Джорджиана время от времени издавала ни к чему не обязывающее «хм», стараясь, чтобы нескончаемая болтовня не мешала наслаждаться восхитительным днем. Она смотрела по сторонам, переводя взгляд с широкой цветущей лужайки на озеро, с озера на фруктовый сад… и вдруг застыла. Между ветками, полными еще несозревших плодов, Джорджиана разглядела знакомую черную карету, запряженную двумя холеными лошадьми. Карета остановилась, и оттуда выскользнули, держась под руки и обмениваясь шутками, пять изящных фигурок. Джорджиане был слышен их смех.

Если глаза ее не обманывали, получалось, что Фрэнсис вопреки здравому смыслу решила все-таки посетить жалкий пикник.

Торжественное появление Фрэнсис с друзьями повергло в изумление не одну Джорджиану – все участники пикника, заметив новоприбывших, принялись перешептываться. Увидев, как Фрэнсис, играя бровями, наклоняется к уху Джонатана, Джорджиана внезапно почувствовала себя такой же раскрасневшейся и косноязычной, как мисс Уолтерс. Она не представляла, что эту веселую компанию сюда привело, что заставило Фрэнсис и ее друзей пожертвовать целым днем, который они могли бы провести с пользой, распивая крепкие заграничные напитки на своих собственных просторных лужайках или охотясь забавы ради… или как там принято у богачей коротать летнюю пору. Лишь в одном сомневаться не приходилось: если Фрэнсис увидит Джорджиану с Бетти Уолтерс, то Джорджиане конец.

Миссис Бёртон перевела полный подозрения взгляд с Фрэнсис на Джорджиану, однако, увидев на лице племянницы искреннее удивление, уверилась, что это не ее каверза.

Собравшиеся начали подниматься с травы, чтобы поприветствовать новых гостей. Ответив на множество взволнованных реверансов и поклонов, Фрэнсис и компания добрались до того уголка лужайки, который занимали Бёртоны. Все остальные снова сели, но новоприбывшие остались стоять. Джорджиана оказалась в неловком положении: она тоже сидела, и ей, чтобы посмотреть в лицо Фрэнсис, пришлось запрокинуть голову и прикрыть ладонью глаза от солнца.

Метафора получилась слишком явная и огорчительная.

– Какое милое собрание, Джорджиана. – Фрэнсис обвела взглядом отдыхающих. – Мы как раз возвращались из города, но решили посмотреть, как кутят по эту сторону моста.

– О, мы тут, конечно, по-всякому развлекаемся, – поспешно ответила миссис Бёртон. – Охотимся, танцы устраиваем, ужины… м-м… спим – обычные, в общем, дела.

Джорджиана послала тете страдальческую улыбку. «Спим» – просто великолепно!

– О, могу себе представить, – хмыкнула Фрэнсис, изогнув бровь.

У нее была особого свойства улыбка: она казалась совершенно – ну, почти что совершенно – искренней, однако в любой миг грозила превратиться в ухмылку. Глаза Фрэнсис то и дело вспыхивали плохо скрываемым весельем, не сообразующимся с обстановкой, и у Джорджианы создавалось впечатление, что подруга вечно наслаждается какой-то тайной шуткой, предназначенной лишь для нее самой.

Загадочное стояние Фрэнсис и ее друзей вскоре получило объяснение – прибежали двое слуг с раскладными креслами и подушками и разложили все с армейской тщательностью. Получив возможность не соприкасаться с грязной травой и землей, молодые люди тут же расселись – с хорошим обзором и возвышаясь над остальными участниками пикника. Слуги принесли большую плетеную корзинку с крышкой, эффектно достали вино, аккуратно разлили по бокалам и ушли заниматься лошадьми. Мисс Уолтерс, похоже, была весьма впечатлена – собственно говоря, она взирала на новых гостей с неподдельным восторгом. Мисс Вудли заметила это и легонько толкнула локтем мисс Дагрей, и мисс Дагрей фыркнула.

Фрэнсис продолжила беседовать с миссис Бёртон; та поначалу робела, но вскоре прониклась симпатией к мисс Кэмпбелл, которая сейчас была само очарование. Подавив желание подслушать, Джорджиана вместо этого завела разговор с Джонатаном Смитом и Кристофером Кроули.

– Должна признаться, я удивилась, увидев вас. Я и Фрэнсисто не ожидала, а вы приехали всей компанией, – заметила она нарочито непринужденно, словно это была лишь легкая неожиданность, а вовсе не причина, по которой она так впилась ногтями в ладонь, что шрамы, наверное, останутся на всю жизнь.

– О, ну у нас же Фрэнни всем заправляет, – ответил мистер Смит, наливая Джорджиане бокал вина. – Она свистит – и мы ковыляем за ней, как слепые щенята за сумасбродной мамой-собакой.

– Или как лемминги, – мрачно добавил мистер Кроули и коснулся своим бокалом бокала Джорджианы. – Будем здоровы!

– О да, будем! – Джорджиана неловко попыталась отсалютовать бокалом, потом пригубила вино и бросила взгляд на Фрэнсис – та положила ладонь на руку миссис Бёртон, словно они были лучшими подругами. – Ну что же, ей трудно отказать.

– Скучно нам уж точно не бывает, – сказал Джонатан, хотя выражение его лица несколько противоречило его словам. – Иногда мы оказываемся на волоске от ареста, но скучно не бывает никогда.

Джорджиана покосилась на тетю – не услышала ли она эту реплику? – но та немного нервно смеялась над чем-то, что говорила Фрэнсис. Если миссис Бёртон хоть немного проникнется к ней расположением, то, может быть, простит ей грех вульгарности – как реальный, так и воображаемый – и перестанет, услышав из уст Джорджианы имя «мисс Кэмпбелл», напрягаться, словно преступница, идущая на эшафот.

Затем Джонатан и Кристофер принялись спорить, хорошее ли они взяли вино, а Джейн и Сесилия, к несчастью для всех, затеяли разговор с мисс Бетти Уолтерс. Джорджиана прислушалась, обуреваемая дурными предчувствиями. Мисс Вудли и мисс Дагрей удалось разговорить Бетти, и теперь они просто внимали ей. Бетти – без всякой посторонней помощи или вмешательства – с пугающей скоростью набирала обороты. Наблюдать за ней было словно наблюдать за столкновением двух карет: ужасно, но отвернуться невозможно.

– Я столько всего замечательного слышала о вашем семействе, и о вашем семействе тоже, и о том, какие вы очаровательные приемы даете, мисс Вудли, и я все думала, может, меня как-нибудь пригласят на такой прием… я не навязываюсь и не выпрашиваю приглашение конечно же… и не то чтобы именно на ваш прием, просто на прием… на какой-нибудь… У меня есть платье как раз на такой случай – розовое, но не вульгарно-розовое. Хотя бабушка часто говорит, что я скверно смотрюсь в розовом, что я в нем, откровенно говоря, на свинку похожа… Свинок я вообще-то люблю и ничего плохого в том, чтобы быть похожей на свинку, не вижу, только они так страшно любят валяться в грязи и навозе, и мне бы не хотелось, чтобы люди на меня смотрели и представляли, как я сижу по уши в грязной луже, ха-ха! Сельская местность мне очень нравится, но бабушка считает, что жить поближе к городу мне тоже понравится, когда я привыкну, и я жду не дождусь…

Тут Джорджиана не выдержала.

– Бетти, мне кажется, не стоит сравнивать себя со свиньей, как бы сильно вы ни симпатизировали этим животным, – многозначительно заметила она.

Для мисс Вудли и мисс Дагрей это стало последней каплей – они расхохотались. Мисс Дагрей прижала ладони ко рту в тщетной попытке сдержаться. Бетти, которую Джорджиана считала непрошибаемой, теперь выглядела уязвленной. Ее потерянный взгляд устремился на Джорджиану, а не на остальных, и это казалось немного несправедливым. Потом Бетти шмыгнула носом и отвернулась к бабушке.

Джейн и Сесилия все никак не могли перестать хихикать. Джорджиана страдальчески закатила глаза. Она хотела спасти Бетти, а не добить.

Фрэнсис закончила разговаривать с миссис Бёртон, пододвинула к девушкам свое кресло и наклонилась, чтобы никто не подслушал.

– Ваша тетушка – просто восторг, – сообщила она доверительным тоном, принимая от Джонатана новый бокал вина; первый она уже осушила. – Она абсолютно без ума от мисс Бетти Уолтерс – нахвалиться на нее не могла. Если бы я не понимала, что к чему, то подумала бы, что вас хотят вовлечь в нечестивый союз.

Джорджиана рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

– Тише, Фрэнсис, не позорьте меня – упомянутый вами жених сидит прямо здесь, – прошептала она, кивнув на Бетти.

– Так это она? – удивилась Фрэнсис, подняв брови и не удосужившись понизить голос. – Господи… не могу сказать, что я в восторге от ее платья, Джордж, и к тому же она старше вас самое меньшее года на три-четыре. Надеюсь, она несказанно богата и начитанна и намерена стать вам самым нежным и заботливым мужем.

– О, не сомневаюсь, в супружеской жизни она станет неиссякаемым источником веселья, – усмехнувшись, встряла в разговор Джейн. – Она только что рассказывала нам, как часто ее путают со свиньей.

Сесилия не выдержала и снова захихикала, а вслед за ней все остальные, включая Джорджиану. Изо всех сил стараясь совладать с собой, она бросила взгляд на спину мисс Уолтерс.

Джорджиана не могла сказать наверняка, но, кажется, от их громкого веселья Бетти едва заметно напряглась.

Какое-то время Джонатан и Кристофер развлекали компанию весьма фривольным отчетом о состоявшемся пару недель назад празднике, на котором никто из слушателей не был. Рассказчики перебивали друг друга, спорили, кто все-таки кого столкнул в пруд с рыбками, – повествование велось заговорщическим полушепотом и то и дело прерывалось восклицаниями и тихим смехом остальных.

Но вскоре Фрэнсис беспокойно заозиралась, а потом объявила, что пора отправляться на следующее мероприятие. Джорджиана задумалась о том, куда направятся друзья, представила, как чудесно было бы поехать с ними, и сердце охватила тоска. Заметив, что компания лениво поднялась на ноги, а вино и кресла унесены обратно в карету, миссис Бёртон приблизилась к Фрэнсис, таща за собой мистера Бёртона:

– Было очень приятно узнать вас поближе, мисс Кэмпбелл. Передайте от меня привет вашим родителям, я бы с огромным удовольствием познакомилась с ними.

– Конечно же вам всем надо приехать к нам в Лонгвью! – вскрикнула Фрэнсис, словно бы в упоении сжимая руку миссис Бёртон. – Очень, очень рада с вами познакомиться.

Миссис Бёртон, похоже, искренне прониклась той радостью, которую изображала Фрэнсис. Все уже давно распрощались, элегантная карета укатила прочь, а Джорджиана, стараясь сохранить учтивый вид, все слушала и слушала, как тетя пересказывает свою беседу с мисс Кэмпбелл и наконец-то прощает ей все ужасные манеры и предосудительные деяния, за которые ранее ее осуждала.

– Она была сама любезность, воистину сама любезность – немудрено при такой-то семье! Я думаю, с ней обошлись очень несправедливо, я теперь даже представить не могу, чтобы все то, что я о ней слышала, было правдой. Она столько рассказывала о своих родителях, особенно об отце… какая богатая история… Ох, Джорджиана, я так надеюсь, что они пригласят нас на ужин. У мисс Кэмпбелл, кажется, не было никаких сомнений в том, что это произойдет. Чудесная семья! Чудесная девочка!

Джорджиана сочла за лучшее не затрагивать тему стремительной перемены тетиного мнения и просто вежливо соглашалась в нужных местах, мысленно отплясывая джигу. Когда пикник подошел к концу и все расселись по своим экипажам, она поняла, что вполне довольна тем, как прошел день.

И, лишь усевшись рядом с немного обгоревшим на солнце мистером Бёртоном и бросив прощальный взгляд на лужайку, Джорджиана краем глаза заметила среди припозднившихся гостей единственную ложку дегтя в этой бочке меда – раскрасневшееся, мокрое от слез лицо мисс Бетти Уолтерс.

Глава 6

Уже на следующий день Джорджиана получила записку с приглашением погостить у Кэмпбеллов в пятницу.

На дядю и тетю приглашение не распространялось, но миссис Бёртон приняла это на удивление легко и сразу же разрешила поехать. Возможно, она считала, что так увеличит свои шансы быть званной к Кэмпбеллам позже. Джорджиана подозревала, что тетины надежды беспочвенны, но восхищалась ее оптимизмом.

Эммелина помогла Джорджиане уложить четыре ее лучших платья. «Четыре? – в ужасе возопила миссис Бёртон при виде дорожного сундука. – Четыре платья для поездки на одну ночь? Что ты собираешься делать с двумя – плавать в них будешь?» И ранним пятничным утром Джорджиана отправилась в путь, надеясь приехать пораньше и не потерять день. Она так волновалась, что не могла усидеть на месте и в конце концов подсунула под себя руки просто для того, чтобы они ничего не натворили. В голове до сих пор не укладывалось, что она – гостья лорда и леди Кэмпбеллов. Если бы она не держала записку перед глазами, если бы не успела по дороге перечитать ее раз сто, проверяя снова и снова, точно ли ее пригласили, не розыгрыш ли это, не указано ли в записке, что приезжать не следует, ни за что бы не поверила.

Поместье Лонгвью оказалось сказочным – в точности таким, как его описывали. Располагалось оно к северу от города, на вершине холма, с которого открывались великолепные виды, давшие ему имя[1]. Обширные поля радовали глаз, подступавшие к дому сады были идеально ухожены, а недалеко от подъездной аллеи Джорджиана заметила озеро – не искусственное, природное. Лучшего места, чтобы устроиться с книгой, и придумать невозможно. Сам дом оказался ошеломительно грандиозен, он так вписывался в ландшафт, словно стоял здесь с начала времен. Вдоль бледно-золотистых стен шли аккуратные ряды широких окон, сиявших в лучах утреннего солнца.

Только такой дом и мог породить Фрэнсис Кэмпбелл.

Джорджиана как раз выходила из кареты, когда парадная дверь отворилась и из дома выскочила Фрэнсис. На ней не было ничего, кроме сорочки и пестро разукрашенного халата, темные кудри рассыпались по плечам. Кучер мистера Бёртона, тащивший сундук Джорджианы к входу, покраснел и отвернулся.

– Джордж! Ты приехала! – воскликнула Фрэнсис. – Добралась и не заблудилась, умничка!

– А твои родители не здесь? – спросила Джорджиана.

Она все еще ужасно нервничала и опасливо поглядывала за спину подруги, словно лорд и леди Кэмпбеллы могли появиться в дверном проеме тоже в халатах.

– Нет! О господи, я забыла предупредить! Они уехали. Дом пустой, он в нашем распоряжении!

Фрэнсис обняла подругу за плечи и увлекла внутрь. Джорджиана, пожалуй, не назвала бы этот дом пустым – им встретились с десяток слуг по пути из откровенно гигантского, отделанного мрамором вестибюля в гостевую спальню. Убранство просторной комнаты с высоким потолком составляли изысканная резная кровать со столбиками, приставные столики, инкрустированные перламутром, и множество портретов суровой родни Кэмпбеллов в сопровождении еще более суровых собак. Джорджиане еще никогда не доводилось бывать в такой шикарной спальне. Эту комнату можно было без помех объехать верхом на лошади.

Служанка разобрала дорожный сундук – без каких-либо замечаний касательно целесообразности четырех платьев, – и Фрэнсис ушла, чтобы Джорджиана могла «освежиться». Из излишне позолоченного зеркала на девушку тревожно взглянула блеклая, благопристойная особа, готовая с головой окунуться в омут любых развлечений, какие только способны предоставить оживленное церковное собрание или бурлящий жизнью монастырь. С этим уже ничего не поделаешь, попыталась приободрить себя Джорджиана. Она просто побудет одетой за двоих.

По дороге в сад Джорджиана чуть не заблудилась и была вынуждена неоднократно уточнять направление у явно скучающих слуг. Добравшись наконец до цели, она увидела две обитые бархатом кушетки, явно специально вынесенные из дома. На одной из них раскинулась Фрэнсис. С закрытыми глазами она курила трубку. Вся сцена напоминала какую-то эротическую картину.

Джорджиана уже морально приготовилась к тому, что развлекаться в гостях ей предстоит высоконравственными чаепитиями и церемонными трапезами. Она отрепетировала остроумные высказывания на самые разные темы, чтобы впечатлить Кэмпбеллов находчивостью и обаянием. И даже записала на клочке бумаги названия всех своих любимых книг, картин и музыкальных произведений – когда Джорджиану начинали расспрашивать о ее художественных предпочтениях, в голове у нее неизменно становилось пусто, словно она в жизни не читала ничего, кроме афиш, и не слушала ничего затейливее дудки.

Обнаружив столь явное свидетельство того, что визит к Кэмпбеллам будет протекать отнюдь не в официальной обстановке, Джорджиана испытала огромное облегчение. Она приняла от Фрэнсис трубку и бокал вина, скинула туфли и устроилась на второй кушетке.

– Джордж, Джордж, вот оно – счастье! – Фрэнсис испустила блаженный вздох. – Знаешь, я однажды довольно сильно влюбилась в мальчика, которого и вправду звали Джордж. Случилось это во время одной довольно мерзкой поездки в Брайтон. Он был такой эффектный. Корчил из себя нового Байрона. Посвятил мне стихотворение. Получился сущий кошмар – кажется, он сравнивал меня с лесной голубкой, – но я пообещала, что сохраню это сокровище навсегда. Но настоящее сокровище, которое я сохраню в памяти навсегда, – это то, как страшно он был хорош в своих неприлично узких бриджах, когда нагнулся поднять мой платок. – Джорджиана засмеялась, уткнувшись в бокал. – А как насчет тебя, Джордж? Я чувствую, за этим милым личиком скрываются потаенные глубины. Тебя тайно развращал какой-нибудь негодяй? Или, может быть, тебе случалось подглядывать за мужчиной, наслаждаясь зрелищем его прекрасной филейной части?

– В развращенности с тобой никто не сможет потягаться – с твоим-то вниманием к фасону мужских бриджей, – усмехнулась Джорджиана.

Фрэнсис бросила на подругу лукавый взгляд:

– Не увиливай от ответа, Джордж. Ты должна меня развлекать.

Джорджиана задумалась, не изобрести ли себе увлекательное романтическое прошлое с запретными страстями и трагическими расставаниями, но поняла, что попросту не сумеет выставить свои выдумки в правдоподобном свете. Фрэнсис догадается, что она заимствовала их из романов.

– По правде говоря, у меня еще никого не было. Родители были слишком заняты другими делами и никак не поощряли мои увлечения. Один раз мне показалось, что я влюбилась – в семнадцать лет! По крайней мере, я старалась убедить себя в этом. Его звали Патрик Эллиотт. Он был сыном папиного близкого друга, часто бывал у нас дома, и я думала, что близкое соседство неминуемо породит доверие и привязанность. Полагаю, так же мы проникаемся любовью к собаке или… к поношенной шляпе. У него были кое-какие средства – достаточно для вполне безбедной жизни, – но боюсь, на этом список его достоинств обрывался. Родители стали подначивать Патрика – они хотели женить его, – и он принялся торжественно дарить мне цветы чуть ли не каждое утро. – Воспоминание об этом заставило Джорджиану поежиться и крепче стиснуть бокал. – Стоило ему начать демонстрировать свои чувства, как я поняла, что он мне вовсе не нужен. Мало того, он стал мне попросту отвратителен. Когда он подходил ко мне, я искала предлог улизнуть из комнаты. Я пряталась от него… один раз даже в буквальном смысле: пригнулась за спинкой церковной скамьи, чтобы он меня не видел, и только потом осознала, что ему конечно же был виден верх моего чепца. В конце концов он понял мои намеки.

– Ах, коварная! – воскликнула Фрэнсис. – Не сомневаюсь, ты разбила ему сердце. Щенки они все! Я удивляюсь, как людям вообще удается вступать в брак, честное слово. Большинство мужчин очень романтичным полагают кивнуть объекту своих чувств чуть явственнее, чем девушке рядом. А за всей их бравадой нет ровным счетом ничего – ни шпагу не удержат, ни женщину. Признаться, я всегда думала, что брак не для меня. Представляла себя богатой эксцентричной старой девой – воображала, что буду давать экстравагантные приемы с акробатами и пожирателями огня, окружу себя единомышленницами, а на Рождество забавы ради буду стравливать между собой детишек моей сестры. Но прошлым летом Джеремайя вдруг сделался привлекательным, и он… Что ж, я думаю, он идеально мне подходит. – Фрэнсис с наслаждением потянулась и окинула взглядом Джорджиану, ее платье, чепец и перчатки. – О Джордж, тебе, должно быть, неудобно в наряде для трапезы с Кэмпбеллами, – засмеялась хозяйка дома и хлопнула в ладоши. – Давай-ка раздобудем еще вина и найдем тебе более подходящую одежду.

Фрэнсис повела Джорджиану в дом, потом по бесконечным коридорам, затем вверх по лестнице в свою гардеробную, где достала из шкафа еще один халат и сорочку.

– Они французские, – сообщила она. – Трофейные, наверное. Жуть, правда?

Когда обе девушки оказались одеты одинаково – в сорочку и халат, – Фрэнсис осталась довольна. Правда, в последний момент она накинула себе и Джорджиане на шеи длинные ожерелья. Джорджиана не сомневалась, что их совокупная стоимость в несколько раз превышает стоимость дома Бёртонов.

– Ну вот, теперь хоть с мужчиной в постель, хоть на озеро купаться, – весело заметила Фрэнсис, поправив на подруге сорочку. И нежно ущипнула ее за щеку.

Джорджиана очень надеялась, что Фрэнсис пошутила – и про то, и про другое. Несмотря на жару, темно-зеленые воды озера выглядели не слишком гостеприимно, к тому же недавно Джорджиана прочла, что большинство английских водоемов кишат угрями. Что же до «с мужчиной в постель»…

Пожалуй, лучше к угрям.

Остаток утра девушки провели самым приятным образом, и в этом очень помогли нескончаемые запасы превосходного спиртного. Все вокруг воспринималось словно в тумане – ветерок, качавший белые березы, бегущие по небу клочковатые облака… и даже Фрэнсис, которая, рассказывая увлекательную историю о своей гувернантке, опасно свесилась с кушетки и не без изящества свалилась в траву. Около часа пополудни явилась служанка с безупречной осанкой и что-то прошептала Фрэнсис на ухо.

– Второй завтрак! Ой, я чуть не забыла. Джонатан приедет к нам на завтрак.

Полусонная Джорджиана поднялась с кушетки, чтобы пойти в дом переодеться, но Фрэнсис попросила не беспокоиться на этот счет, и Джорджиана осталась как была, лишь запахнув потуже полы халата, чтобы сохранить остатки приличия. Слуги вынесли в сад стулья и стол, развернули, словно парус, скатерть и разложили сверкающие серебряные приборы на троих с совершенно невозмутимым видом, словно в том, чтобы завтракать на лужайке в полуголом виде, не было ровным счетом ничего предосудительного.

– Они не расскажут твоим родителям? – тревожно спросила Джорджиана, когда последняя фарфоровая тарелка торжественно заняла свое место.

– Ха! Разумеется нет. – Фрэнсис налила себе еще вина. – Не потому, что они живут в страхе передо мной, как ты понимаешь, я же не какая-то гнусная тиранша. Они просто не станут беспокоить родителей такими пустяками. В этом доме и так полный разлад, не хватало еще жалоб на мой гардероб или мою привычку завтракать на свежем воздухе.

Джорджиана не могла представить, какого рода разлад способен возникнуть в доме настолько огромном, что его обитатели могут целую неделю жить, не видя друг друга, но из вежливости решила не спрашивать.

Несколько секунд спустя явился Джонатан.

– Я застал вас в приступе любовной страсти или вы только что выбрались из постели? – осведомился он, усаживаясь за стол, снимая свой кремовый спенсер и развязывая галстук.

Выглядел Джонатан восхитительно утомленным – под глазами темные круги, волосы чуть взлохмачены. Он сразу же достал трубку и зажег ее.

– Все не так плохо, – сказала Фрэнсис.

– Все намного хуже, – мрачно произнесла Джорджиана. – Вам не следовало бы насмехаться над нашим скудным облачением, мистер Смит, поскольку перед самым вашим приходом случилось происшествие, поставившее под угрозу наши жизни.

– Происшествие? – переспросила Фрэнсис не слишком заинтересованным тоном – она капнула вином на снежно-белую скатерть и, нахмурившись, изучала пятно.

– Она все позабыла, это от душевного потрясения, – пояснила Джорджиана, наклоняясь к Джонатану. – Мы как раз зажгли свечи – чтобы помолиться, как вы понимаете, – и тут платье мисс Кэмпбелл загорелось! Я скинула свое платье, чтобы сбить им пламя. Увы, от обоих нарядов осталась лишь горстка пепла. Чудовищный позор, однако, как вы можете догадаться, избежать его не было никакой возможности. Вот так.

– Кто-то определенно должен помолиться о спасении ваших душ, если вы сами не в состоянии, – с усмешкой заметил Джонатан, запуская пятерню в свои волосы. – Фрэнни, мы испортили эту девочку. Кажется, всего неделю назад она была так юна, так свежа… так полна надежд.

– Неделя пролетела быстро, – усмехнулась Джорджиана.

– Мы ее не испортили, мы ее только… не знаю… слегка подперчили. – Фрэнсис подмигнула Джорджиане.

Они съели завтрак из четырех блюд в тени зонтиков, которые потребовал принести Джонатан – «Дабы сохранить мою фарфоровую бледность на благо народа», – и какое-то время спустя разговор зашел о Джеремайе Расселе.

– Я знаю, Кристофер скотина, но в этой истории с Китти Фазеринг что-то есть, – заявил Джонатан, когда они добрались до тающего во рту заварного крема. – На днях я играл с ее братом в кости, и он упомянул о каком-то страшном несчастье, из-за которого Китти отослали к друзьям в деревню. Вы его знаете – крепкий вояка, больше он бы все равно ничего не сказал… но Китти достаточно часто видели с Джеремайей прошлым летом.

– Ну, что же, будем считать, что я предупреждена, – произнесла Фрэнсис, и в голосе ее зазвучали опасные нотки. – Если ты считаешь меня такой же дурой, как Китти, Джонатан, то ты, должно быть, удивляешься, как мне вообще удается увязывать столько разных слов в предложения.

– Не надо так, Фрэнни. Я только хотел сказать…

– Я отлично понимаю, что ты хотел сказать, и я не нуждаюсь в твоих завуалированных предостережениях. Это мелко, Джонатан, это все твоя ревность. Ты мне не брат, и мне не требуется защита, так что прекращай разводить сыр-бор из-за всякой ерунды. К тому же бедняга просто помешался на мне. Это почти что стыдно! Все это видят. Джордж, ты же это видишь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

«Лонгвью» означает буквально «обширный вид». – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться