Борис Кадиш
МОЙ МИР заботится обо мне

Корни и крылья Бориса Кадиша

Существует два вида стойкого наследства,

которые мы можем надеяться передать своим детям:

один – это корни, второй – крылья.

Ходдинг Картер, журналист и издатель

Пожалуй, я не знаю менее пафосного человека, чем Борис. Читая книжку, которую Вы держите в руках, я частенько покатывалась от смеха и даже назвала ее про себя «Приключения шалопая». Но закрыв ее и размышляя об авторе, я готова растрогаться: так много в этом человеке того, что дорого, близко и ценно лично для меня. Я благодарна ему за честные и искренние наброски к портрету времени, которое было наполнено возвышенными мечтами, а потом перевернуло жизнь нескольких поколений с ног на голову, безжалостно исковеркало судьбы, лишило многих точки опоры, а порой и достоинства. Это время, как неласковое Балтийское море, выплеснуло на берег и обломки могучих деревьев, и смрадные водоросли, и янтарные самородки; оно вычистило прибрежную полосу для чего-то нового, но все же это остался тот же берег, который бесстрастно впечатывал оттиски человеческих шагов и сто лет назад, и теперь. У кого-то появилось обманчивое впечатление, что эта новая реальность принадлежит ему и он-то точно знает, что с ней делать и как в ней жить. Но время снова путает карты, заставляя оборачиваться назад и задумываться: а каков мой след в этом пространстве? Как удержать в памяти то, что позволяло мне не падать духом, творить, просто быть человеком?

Мемуарный жанр коварен. В одной крайности он подталкивает людей выгородить себя, раздуться от важности, представив современников и события, как прозорливо продуманную и сыгранную шахматную партию. В другой крайности он нивелирует действительно значимое: мол, не было в моей жизни ничего особенного, что стоило бы упорно запечатлевать на бумаге; это мало кому интересно, кроме небольшого круга родных и друзей. Да и им, возможно, придется читать опусы из вежливости.

Сюжеты этой книжки избежали мемуарных ловушек: проплывая перед взором читателя, они приглашают к соучастию и к сопереживанию ровесников и позволяют молодым ощутить устремления, вкус и краски ушедшей эпохи.

СТРАНА ИДЕАЛИСТОВ

Мы росли в стране идеалистов. Появившись на свет всего через какие-то пятнадцать лет после самой страшной в истории войны у родителей, которые эту войну вынесли на своих плечах и «пол-Европы по-пластунски пропахали», мы ощущали ее эхо кожей и душой. О том, что значит сражаться за правду, справедливость, как верить в победу, радоваться жизни, мы знаем от папы и мамы.

Израненная, но возродившаяся страна подарила нам счастливое детство, на наших глазах возводя благоустроенные городские микрорайоны и прокладывая шоссе, открывая школы и проводя олимпиады и состязания самых умных, веселых и находчивых, собирая нас в домах культуры, на стадионах и футбольных площадках, создавая задушевные песни, фильмы и книги.

У каждого из нас остались сладкие воспоминания детства. «Утро воскресенья – это обязательно общий завтрак, вкусный. Мама великолепно пекла. Обязательно совместные вылазки: или в интересные места, или осенью – за грибами, когда мама, Сашка и я собираем грибы, а папа сидит с газетой в машине и ждет…» – обращается мыслями в прошлое Борис.

Дружбу и взаимовыручку мы узнавали в дворовых ватагах, где старшие воспитывали младших и разыгрывали бесконечные сценарии проверок «на вшивость», воспитывая бесстрашие и твердую волю. Отличники и двоечники не разделялись по «элитарным» и «пролетарским» школам, а мирно сосуществовали под одной крышей, частенько удивляя взлетами талантов. Бывало и так, что именно закаленные бытом двоечники учили интеллигентных отличников быть принципиальными и смело смотреть в лицо опасности, в том числе навыкам выживания – как разжечь костер в лесу, поймать рыбу или натопить воды из снега.

Наша страна не была идеальной, но порождала идеалистов. Конечно, рядом существовали и торгаши, и приспособленцы, и лицемеры, но идеалисты покоряли атом и космос, ехали за тридевять земель в поисках своего жизненного пути и прогрызали гранит науки, создавая решения, опередившие время. Историк новейшего времени и политолог Андрей Ильич Фурсов утверждает, что разработки советского академика Глушкова в конце 1960-х могли обеспечить Советскому Союзу структурные реформы, которые бы окончательно обеспечили лидерство социалистической экономики и крупнейшей державы, каковой был СССР. Госплан Союза, а значит и Научно-исследовательский институт планирования Госплана Латвийской ССР (НИИП), а значит и Борис развивали именно эту тему. Именно здесь, в НИИПе, он стал самым молодым заведующим отделом систем банков данных – в двадцать семь лет, сразу после защиты диссертации на соискание ученой степени кандидата технических наук. С системой централизованного введения классификаторов, разработанной командой Бориса под руководством замечательной Аси Марковны Маргулис и утвержденной как типовая на Союз, рижане объездили все институты Госпланов республик. И эти контакты потом пригодились и в бизнесе.

Я спросила Бориса, благодарен ли он Советскому Союзу? Он однозначно ответил: «Да» – и добавил: «Думаю, практически невозможно доказать мне, тебе, кому-нибудь еще – и не потому, что я такой тупой и упертый, – что выбранное ныне в качестве строя или мировоззрения – лучше того, что у нас было запланировано. То, что это был прорыв на фоне всей истории человечества, по-моему, даже обсуждаться не может. И я знаю, что, хоть при нашей жизни еще нет, но мы, человечество, вернемся к чему-то такому, где люди совместно увлечены, стремятся и стараются – не потому, что это надо, а потому, что иначе невозможно ощущать себя человеком».

Когда он понял, что потерял ту страну? «Когда потерял, тогда и понял, – отвечает Борис. – Потому что пока она с тобой, ты ее не ощущаешь. Мы же все уверены, что все хорошее, что нас окружает, нам положено, мы это заслужили и так оно и должно быть. А когда оно пропадает, ты начинаешь удивляться и теряться. Это была страна для людей».

СТРАННЫЙ БУРЖУИН

Кадиша можно считать бизнесменом поневоле: он согласился на уговоры друзей нырнуть в «мутные воды предпринимательства», воспринимая всё это как какую-то забавную и временную игру. Через пару лет он стал серьезным предпринимателем.

Что побудило его развивать интеллектуальный бизнес, собрав под своим крылом прежних сотрудников, которых пачками начали увольнять из советских НИИ? Он их называет «Знайками», отсылая собеседника к веселым историям Николая Носова про коротышек из Цветочного города, отправивших ракету на Луну. Но кандидаты наук были вынуждены мотаться на рынки в Польшу и что-то привозить на продажу, чтобы кормить своих детей.

«Мы стали организовывать много разных компаний, куда привлекали ключевых ребят, – буднично комментирует Борис. – Но это не потому, что мы были человеколюбы. Мы понимали, что есть актив, который бессмысленно выбрасывать, который надо беречь. И мы этот актив стали пытаться собирать.

Мне повезло: я стал заведующим отделом, то есть человеком, от действий которого во многом зависит жизнь других, еще в советское время, когда, что бы ни случилось, никто из них на уличной помойке не умер бы. Если бы чувство ответственности за других впервые легло на меня тогда, когда я начал заниматься бизнесом, я мог бы и не выдержать, у меня мог хребет поломаться. И вот эта ответственность за людей, которые тебе доверились, своим умом или волею судьбы, вынуждала вести себя определенным образом. Бизнес – он сложная штука, взлеты и падения».

Чуждый духу стяжательства, но верный духу идеализма Кадиш в 1991–1992 годах совершал алогичные поступки. Вложил деньги в первую деловую русскоязычную газету Прибалтики «Бизнес&Балтия». Вместе с партнерами из космического научно-производственного объединения (НПО) «Энергия» участвовал в создании первого спутника с солнечными парусами. Провёл первую и единственную международную конференцию по проектированию баз данных, уговорив партнёров потратить на это сумму, эквивалентную стоимости пары особняков в Юрмале – при том, что ни один из организаторов никаких особняков не имел. Сейчас он называет это бредом и признает: «Шалели от нас просто все». А поступок-то на деле был героический и патриотический: Латвии дали шанс прославиться на весь ученый мир благодаря ассоциации ACM (Association of Computing Machinery), в которую вступил Борис и под эгидой которой прошло мероприятие. Никому не известную новоиспеченную республику с трудом находили на карте, но откликнулись на идею ученые из разных стран, в том числе из США, Австралии, Великобритании.

Западные партнеры смотрели на бывших советских свысока, воспринимая их как обезьяну с гранатой. Но еще до развала Союза, когда Европа начала раздавать гранты, один из них перепал частной лаборатории проектирования баз данных во главе с Кадишем. При проверке редкие соискатели получили оценку выше, чем тройка, а лаборатории поставили четверку. «Ух, как я гордился тогда!» – выдыхает Борис.

В 1990-е годы под руководством нашего героя создавались системы, определившие важные части экономики Латвии: таможню, грузовые железнодорожные перевозки, работу банков, телекоммуникации, продажу пассажирских билетов. «Мы появились в тех областях, где никого не было, – признает Борис. – Да, я этим занимался, но если бы я этого не делал, мир все равно двигался вперед и наши заказчики все равно бы к этому пришли… Характерная особенность всех наших программных систем – они работают!»

«Когда все это начиналось, я был уверен, что я ученый, – продолжает Кадиш. – Я занимался наукой, писал статьи у нас и не у нас – а тогда написать статью «не у нас» было «вах». Дикий капитализм я не воспринимал всерьез. Мы издавали труды, много статей и в Америке, и в Англии, целая бригада ребят работала в лаборатории, и они сейчас профессора, а пришли ко мне студентами. Свой вклад в это дело я сделал. Просто когда ты занимаешься бизнесом, ты не можешь совмещать это с наукой. Она и пожирает, она и семьи валит, если заниматься ею правильно. Я сделал для себя выбор. И не жалею. В бизнесе тоже есть свои прелести, свои достижения, это интересно. Всю свою жизнь я занимался тем, чему меня учили. В этом плане я счастливый человек».

НЕ НАША АМЕРИКА

Освоив безграничное пространство – как в Старом и Новом свете, так и в странах бывшего Советского Союза, – Борис Кадиш неожиданно для себя стал эмигрантом. Один из сотрудников заполнил десять анкет на получение грин-карт в США, и анкета на имя шефа «выстрелила». Как часто бывало, он не воспринял это всерьез. Но все же собрался в дорогу.

«Все знали: когда человека провожают в Америку, надо хорошенько запомнить его образ, потому что когда ты его еще увидишь? На первые проводы собралась стая народу в аэропорту, и мы все сидели в расстроенных чувствах и прощались с близкими людьми навсегда. Но мне очень повезло в жизни: у меня есть умная жена Ира. А когда рядом есть умный, это спасает. Потому что когда мы уезжали, машины-то я, конечно, продал, но собирался и квартиру продать, и дачу – одним словом, стать здесь бомжом. Ира меня остановила. У меня осталось мостов навалом.

Мы туда приехали, совершенно не зная, что делать, сняли крутую гостиницу посредине Манхэттена, ходили с широко открытыми глазами по Нью-Йорку. На второй день Ира сказала: Боря, нам надо собираться домой. Это не наше. А потом выяснилось, что через десять дней мы получим грин-карту. По почте. Мы дали адрес моего приятеля, я смотался в Калифорнию, открыл там бизнес, вернулся в Нью-Йорк, забрал Иру и Юлю, и мы вернулись в Ригу. Через десять дней. Так было в 1996-м, и в 1997-м. Тем не менее все же нарисовалась веская причина для того, чтобы обосноваться в США. Я – «совковый» продукт и одной из базовых ценностей считаю образование. Именно поэтому мы решили, что надо дать правильное образование нашей дочке Юле – в Америке. Мы собрались поехать в Америку, чтобы дочь там окончила выпускной класс и поступила в университет. Иначе оно мне было не надо совсем. Я никогда в жизни не думал о выезде из страны, где я живу…

В США есть свои прелести. Там действительно очень красиво. Мы приехали не просто в Калифорнию, а в Ньюпорт-Бич, это в пятидесяти километрах к югу от Лос-Анжелеса. Тогда в этом городе имелось самое большое количество «мерседес-бенц» на душу населения в мире. Это был самый дорогой почтовый индекс в США. Тихий океан, очень красиво, очень чисто. Чувствуешь себя, будто на витрине. При этом вокруг куча друзей, рижан – мы не были в изоляции.

Юлька закончила школу и поступила в итоге в UCLA (University of California in Los Angeles). Мы создали компанию по разработке систем формирования заказов на бытовую технику и электронику, нашими клиентами были Sharp, Toshiba, General Electric. В этой компании мы с Ирой и работали.

Но наступил тот самый день – 11 сентября 2001 года, когда я был в Штатах, а Ира в Риге. Она часто ездила домой, четыре раза в год. Она разбудила меня звонком: что там у вас происходит? Я включил телевизор… И на следующий день Америка стала другой. Ее словно «выключили». Раньше я ее не обожал, но она мне нравилась. Теперь она изменилась. Люди испугались. Такое ощущение, что ты на войне – в той Америке, которая «жирная», расслабленная, богатая. Это раз. И второе – то, что начался кризис дот-комов. В итоге в годовщину нашей свадьбы, 21-го декабря, мы с Ирой вернулись из Америки в Ригу навсегда. Слава богу, нам было куда вернуться. А еще через год приехала дочка, я очень благодарен моему миру за это».

ПРЯМАЯ РЕЧЬ

Все ранимые мальчишки, которые не уверены в себе, в детстве пишут вирши. И я писал. А потом наступил переходный период: меня очень сильно поменял бокс. Дело в том, что я действительно был маленький мальчик, ниже всех в классе, недомерок, у которого должен был развиться комплекс. А в восьмом классе уже не помню кто отвел меня на бокс в спортобщество «Трудовые резервы». Это было очень далеко от дома – там, где я сейчас живу, где «Арена Рига». У меня был замечательный тренер. И я стал понимать и чувствовать, как становлюсь другим. Уверенность в себе – это великая вещь. Необходимая, особенно для мальчика, для мужика.

Откуда у меня шалопайство, я не представляю, потому что ты первый человек, который мне об этом говорит. Обычно я очень серьезный.

Семья и страна – это два основных горнила, где меня плавили или ковали, сделали из меня того, кто я есть. Я как-то красиво и высоко говорю – я так не люблю, но такая задана тема. Надо ее заканчивать.

В Советском Союзе очень высоко ценилась инженерно-техническая и научная сторона разработки и практически не ценилась возможность продать. И это слабость нас всех. Такая проблема есть и в моей компании, или в моих компаниях, где главный продавец по-прежнему я, что дико. В Штатах меня однажды пригласили в Нью-Джерси, в штаб-квартиру Sharp US, когда туда приезжал всемирный президент этой компании из Японии. Мне организовали с ним встречу, я сорок минут пел песню о нашем продукте и о том, как он улучшит жизнь его корпорации, и он через сорок минут пожал мне руку и сказал: «Мы покупаем». Обалдел весь Sharp. На их памяти такого не было. Это к вопросу о том, какой я «мастер-продавец».

Вообще я очень скромный и стеснительный товарищ. Поэтому мне подойти к кому-то и о чем-то поговорить – надо через что-то переступить. Я научился переступать.

Может, это приспособленчество, но наступил тот момент или возраст, когда дружбу начинаешь очень ценить, и терять ее из-за ерунды нельзя. Поэтому с некоторыми товарищами у нас даже обозначены запретные темы, в которых наши взгляды расходятся.

Созидателем я был до того, как начал заниматься бизнесом, и мы говорим про науку сейчас. В бизнесе я больше умный потребитель, чем созидатель.

Меня очень трудно пилить. Инструмент ломается.

Я понял, что жизнь очень хрупка и надо ценить каждый момент, скорей всего, когда папа ушел. Раньше это как-то всерьез не воспринималось. А когда ушел папа, все, что называлось моей семьей, стало зависеть только от меня.

Мама мне помогала не словами. Я ей ничего особенно не рассказывал. Я просто спрашивал: «Можно я у тебя полежу?» Ложился на диван и смотрел в потолок. Когда умер папа, мы разделились и мама стала жить отдельно. Она была молодой женщиной, и я очень хотел, чтобы у нее не закончилась личная жизнь.

Чему человека учат потери? Это от человека зависит. Один и тот же урок разных людей учит разному.

Я долго, много лет, не мог бросить курить. Как-то на Новый год загадал желания, в том числе – бросить курить. И 8-го января меня «нашел» второй инфаркт. И я бросил курить. Теперь начинаешь думать: когда формулируешь желания, надо быть очень аккуратным.

Мне кажется, что меня кто-то хранит. Мой мир обо мне заботится, с момента как меня на санках потеряли. Сказать, что я не верю в Бога – неправда. Я верю. Но во что – этого сказать не может никто. Я прекрасно понимаю, что есть что-то выше, умнее, сильнее, нечто всеопределяющее.

У меня нет ни одного основания для высокомерия. Что я сделал? Я город построил? Планету открыл? Нет. Когда говоришь: вот он – лузер, а я – молодец, ты себя пытаешься в чем-то убедить. Мне не надо себя ни в чем убеждать. Я знаю себе цену, не выше и не ниже. Я спокойно отношусь к тому, как меня оценивают люди вокруг. Я знаю уровень свой: мог бы быть выше, а мог быть и ниже, конечно.

Я прожил и, надеюсь, буду еще очень долго проживать изумительную, интересную жизнь. Вокруг меня много замечательных людей. Всё. Это главное. А это следствие чего? Что мой мир заботится обо мне.

Людмила Прибыльская,

главный редактор журнала

«Бизнес Класс»

Во вступлении принято знакомить читателя с автором. Мне кажется, в данном случае это совершенно бессмысленно, поскольку сама книга познакомит с автором гораздо лучше всяческих выступлений.

Книга приглашает вас во вселенную человека, умеющего жить не просто так, а увлеченно, присутствуя в каждом моменте своей жизни. Это качество позволяет автору не знать, что такое будни. Автор не указывает, что хорошо, а что плохо, – просто описывает ситуации из своей жизни. А жизни, как известно, не надо заботиться о правдоподобности вымысла.

Эта книга – результат везения. Каждой истории нужен автор, и этим историям повезло с автором, который умеет не только их прожить, но и описать. Автору же повезло во времени и пространстве – он живет в эпоху перемен, которая очень богата событиями и, значит, историями. Он много путешествует и умеет увидеть в новых местах то, что не замечают даже местные жители.

Юлия Кадиш

Здесь собраны истории, происходившие в разные периоды моей жизни. Я попытался выдержать некоторую хронологию событий, но это не всегда было возможно. Повествование построено так: сначала о корнях – то немногое, что я знаю о родителях, об их родителях… Потом – детство, студенчество и работа в НИИ, или, как я это называю, – работа учёным.

До этого периода было достаточно просто выдерживать рассказ последовательно, а вот дальше начинаются сложности: сильно увеличилось количество и, наверное, значимость проживаемых (чтобы не говорить – играемых) ролей – муж, отец, друг, бизнесмен, руководитель, путешественник и т. д. И потому строго соблюдать хронологию в рассказе о моей жизни во всех перечисленных ролях стало сложно. Я решил разделить дальнейшее повествование на две ветки. Первая – семья, жизнь вне работы. Вторая – бизнес.

С самого детства я очень люблю путешествовать, и сначала включил в эту книгу раздел с описаниями моих странствий, но это её слишком утяжелило, и теперь я планирую издать путевые заметки отдельно; здесь же упомянуты только те путешествия, которые, на мой взгляд, сыграли значимую роль в моем становлении или являются иллюстрацией моего везения.

Разные люди были в моей жизни, и каждый внёс свою лепту в моё формирование, становление и развитие. Как правило, я встречал замечательных, интересных и порядочных людей. Вот уж действительно, вселенский закон: подобное привлекает подобное. Это я шучу, но в каждой шутке…

Зачем я решил изложить свою жизнь на бумаге? Говорил же умный Лев Николаевич: «Если можешь не писать – не пиши». Просто иногда замечаешь, что многие «вкусные» и интересные моменты забываются и надо прилагать определённые усилия, чтобы их вспомнить. А жизнь продолжается, и интересных эпизодов и историй становится всё больше. При этом сохраняется и даже усиливается ощущение, что объём памяти уменьшается и происходит записывание новых данных поверх старых, редко используемых… Так что можно расценивать этот опус как своеобразный бэкап памяти. А ещё, когда пишешь о прошлом, невольно погружаешься в ту атмосферу и начинаешь себя ощущать тем – молодым, полным сил и надежд, перед которым открыты все пути, а закрытые – сам и открою! Иными словами: «Здравствуй, мир! Я пришёл! Я сделаю тебя лучше!» Непередаваемо прекрасное чувство. В таком состоянии порой трудно себя контролировать, поэтому иногда написанный текст может показаться довольно примитивным набором слов и предложений, за которым на самом деле стоит какая-то удивительная или значимая для меня история. Иными словами, не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет.

Итак…

I. Корни

Блажен, кто предков с чистым сердцем чтит.

Иоганн Вольфганг Гёте

Я считаю правильным начать моё повествование с рассказа о родителях. Мой папа из семьи Кадиш. Мне повезло: один из его многочисленных двоюродных братьев, Эмиль Кодыш, где-то в 2013 или 2014 году издал книгу «Наша большая семья», первая часть которой посвящена именно семье Кодыш, или Кадыш, или Кадиш – все три фамилии актуальны и принадлежат родным братьям и их потомкам. Конечно, я воспользовался данными из книги дяди Мили, чтобы коротко описать папину семью.

Моего прапрадеда звали Бендит. Он был кантонистом, то есть солдатом царской армии. Происходил из очень бедной семьи. Отслужил двадцать пять лет, вернулся с медалями и вполне обеспеченным человеком. Женился, стал отцом четверых детей. Один из них, мой прадед Абрам (1862–1922), жил в городе Житомире и был строителем-подрядчиком, имел государственные подряды на строительство казарм и конюшен. Это было очень почётно. У прадеда было шестеро детей, две дочери: Софья и Зиел (Муся) и четыре сына: Менаше, Ефраим, Нухим и Рувим. Ефраим Кадиш, мой дедушка, родился в Житомире в 1892 году. Поступил в Одесский университет на медицинский факультет, где познакомился с моей бабушкой – Шейдель (Женей) Израилевной Лернер. Они поженились. После окончания университета дедушка уже с бабушкой вернулся в Житомир, где у них 6 октября 1926 года родился сын Абрам (Абик) – мой папа. Когда папе было полгода, его семья переехала в Керчь, где через три года у бабушки с дедушкой родилась дочка Инна. Всего Кодышей (Кадишей) поколения моего папы и его сестры Инны было двенадцать человек.

В июне 1941 года, когда началась война, дедушку призвали в военный госпиталь в Севастополь, а в ноябре 1941 года он был переведён в госпиталь Туапсинской военно-морской базы. Туапсинское сражение, развернувшееся между советскими и немецкими войсками в сентябре-ноябре 1942 года, стало одним из переломных моментов в битве за Кавказ. Гитлер действительно придавал огромное значение захвату города Туапсе. Во-первых, из-за того, что в нем был расположен нефтеперерабатывающий завод, а значит, большие запасы горючего. Во-вторых, после того как пали Одесса и Севастополь, был частично захвачен Новороссийск, – Туапсе оставался практически единственной военно-морской базой на Чёрном море. К тому же падение Туапсе означало бы окружение войск, которые не позволяли фашистам окончательно захватить Новороссийск.

Ещё одной важной (пожалуй, главной) причиной были договорённости между фашистской Германией и Турцией. В случае если бы немцам удалось захватить Туапсе и двинуться далее, на Сочи и Сухуми, турецкая армия вступила бы в гитлеровскую коалицию. А это был бы уже совсем другой расклад…

Советский писатель и военный корреспондент Борис Горбатов в одном из своих очерков, «Горы и люди», написал: «Города, как люди, имеют свой характер. Есть люди – богатыри, самой природой высеченные для дел геройских, и есть люди тихие, глубоко штатские, от которых геройства не ждёшь. Ленинград, Сталинград, Севастополь – города-богатыри, сама история, революция, войны создали их такими. Но маленький, полукурортный, глубоко штатский Туапсе… В его неожиданном мужестве есть что-то трогательно-величественное. Война потребовала, и Туапсе стал городом-воином, как десятки советских городов».

Непосредственно в гуще этих страшных, кровавых и героических событий мой дедушка спасал людей. За свой подвиг он был награждён Орденом Отечественной войны. Демобилизовался в звании подполковника медицинской службы.

Дедушка Фима (так я его называл) очень меня любил. Он завёл специальный альбом «Ваш ребёнок», куда вписал время моего рождения, записывал мои первые слова, вклеивал мои фотографии. Дедушка носился со мной, как с величайшей драгоценностью. Я помню несколько историй с его участием.

Когда меня в первый раз привезли к ним в Керчь и оставили на несколько дней, я не мог заснуть. Дело в том, что у моей мамы на щеке была родинка, и я с детства привык, засыпая, трогать её пальцем. А тут мамы нету, и родинки тоже – не могу заснуть. Дедушка нарисовал мне на щеке химическим карандашом родинку, я её трогал и засыпал. Интересно, что через пару лет у меня на этом самом месте появилась настоящая родинка.

Помню, как во дворе в Керчи услышал, что в каком-то кинотеатре шёл новый фильм «Укротители велосипедов», и ребята его очень хвалили. Я пришёл домой и рассказал дедушке – в тот же день мы с ним пошли в кино и посмотрели этот фильм. О чём он, я не помню; важно, что дедушка мгновенно отреагировал на мою просьбу его посмотреть, и я это запомнил, хотя мне было всего пять лет.

Последний раз я видел дедушку, когда он приезжал к нам в Ригу. Мы только что получили нашу первую квартиру – двухкомнатную хрущёвку около папиного госпиталя; дедушка сидел в кресле очень довольный и радовался за нас.

Бабушку Женю (папину маму) я помню плохо. В памяти остался образ тонкой изысканной аристократки. Если я не ошибаюсь, бабушка окончила университет с отличием. Из книги дяди Мили я узнал, что она с дочкой – папиной сестрой Инной – во время войны были в эвакуации в Ташкенте.

Дедушка умер в октябре 1964 года, когда мне было шесть лет, а бабушка – в 1966 году.

Папа вырос в Керчи. Война во многом определила его жизнь. Его служба началась 15 июня 1943 года, когда ему было 16 лет, на военно-морской базе в Туапсе, где дедушка служил в госпитале, а папа стал краснофлотцем. Потом он служил в артиллерийских мастерских Батумского укреплённого сектора Главной Военно-морской базы Черноморского флота.

После войны папа поступил в Бакинское подготовительное военно-морское училище, и потом уже в Военно-морскую медицинскую академию в Ленинграде. После окончания академии был распределён на Дальний Восток, где и познакомился с мамой.

Папа – выпускник Академии

Знакомство тоже было интересным. В клубе танцы; моя мама, как всегда, королева бала. Видит, что на сцене около радиолы (а танцы устраивались под радиолу) сидит молодой морской офицер. Она спрашивает у одного из знакомых парней, как зовут лейтенанта на сцене, тот отвечает: «Абрам». Мама даже обиделась, говорит: «Я вижу, что он еврей! Зовут его как?» И пошла через весь зал к нему, поднялась на сцену и пригласила папу на вальс. А он совсем не умел танцевать. Но не возвращаться же маме одной – пошли вальсировать, и он оттоптал ей ноги… Через неделю папа уже прилично танцевал и не отходил от мамы.

Папа всю жизнь очень любил маму, называл её Лидочкой, а она его – Абиком. Как-то папа уехал в командировку, и мы ждали его через пару дней. Соскучились. И вдруг раздаётся телефонный звонок. Это папа, говорит, что у него всё хорошо и послезавтра он приедет, как и было запланировано. Мама, довольная, вешает трубку – уже скоро Абик будет дома. Через несколько минут открывается дверь и в прихожую входит папа с цветами и подарками – он вернулся на два дня раньше. Из телефона-автомата позвонил и сразу же пришёл. Это был праздник в доме.

Я знал, что папа неплохо играл в волейбол и бильярд, но прочитав книгу дяди Мили, понял, что «неплохо» – это неверное определение степени папиного мастерства игры в бильярд. Приведу отрывок из книги целиком: «…приезжая поездом в отпуск в Москву он (папа – Б. К.) всегда ходил в бильярдную около Сокольников или ЦПКиО им. Горького, где играли только на деньги, и брал меня с собой. Играл часто с маклерами, которые вначале специально для затравки отдавали одну, две партии, а потом не могли выиграть у молодого офицера. Интересно было смотреть на их физиономии».

* * *

Однажды вечером папа пришёл с работы усталый в предвкушении вкусного ужина и дивана со свежей газетой под телевизор. Но жизнь в нашей семье определяла мама, и в тот вечер она решила, что надо перевесить ковёр на стену. Это не очень сложная, но тягомотная работа, и, судя по папиному настроению, он совсем не хотел этим заниматься после рабочего дня, наверняка тяжёлого. Во время ужина он не оставлял тщетных попыток убедить маму в неправильности и ненужности её идеи… Итог их спора выглядел так: папа, стоя на табуретке и прибивая ковёр к стене, недовольно и, я бы даже сказал, вызывающе приговаривает: «Не буду я вешать ваш ковёр…»

Сколько я помню папу, он всегда читал. Газеты, журналы, книги… Наверное, именно от него сначала я, а потом ещё сильнее и Юлька, моя доченька, унаследовали эту страсть к чтению.

Когда мне было шесть или семь лет, по вечерам перед сном мы с моим старшим братом Сашкой садились за стол, и папа читал нам вслух «Мальчика Мотла» Шолом-Алейхема. В комнате выключали свет, и только торшер над креслом, в котором сидел папа, освещал ему книгу, а вся комната была погружена в такой спокойный и расслабляющий полумрак. Папа с удовольствием читал нам очередной рассказ о мальчике Мотле, и мы словно перемещались в то местечко, где всё это происходило с ним, и казалось, что уже и с нами. Такие вечера как-то сближали всех нас: мама и папа в креслах под торшером, мы с Сашкой – за столом в полумраке, все вместе, как единый организм, и плакали, и смеялись над историями сына кантора Пейси. Тихо, уютно, спокойный папин голос – наверное, это и есть настоящее человеческое счастье, безусловная надёжность и единство семьи.

* * *

Если бы не война, возможно, папа связал бы свою жизнь с театром, которым был увлечен с детства. В 1972 году он пошёл на курсы вождения, чтобы получить водительские права. Там он познакомился с Аркадием Фридриховичем Кацем, который в то время был главным режиссёром Рижского Театра русской драмы. Они подружились и до конца папиной жизни были очень близкими друзьями… Папа нашёл себе отдушину: он часто после работы приходил в театр, где его знали все, сидел на репетициях, обсуждал нюансы сцен и эпизодов, и было видно, как ему это нравится.

Стоит рассказать, как мы ездили за грибами. Мама, выросшая на Дальнем Востоке, любила и понимала лес, а вот папа лес не любил совсем. И когда мы выезжали на машине за грибами, то обычно картина была такая: Сашка и я с мамой уходили в лес, а папа с газетами оставался в машине. Он даже не выходил из неё, только открывал окна. Его задачей было посигналить нам через обозначенный период времени, например, через полтора или два часа. Ситуация немного улучшилась, когда за грибами мы стали ездить вместе с Кацами: с Аркадием Фридриховичем и Райной Борисовной Праудиной. Тогда папа выходил из машины и даже бродил по лесу, разговаривая с Аркадием Фридриховичем. Иногда, практически натыкаясь на гриб, папа громко спрашивал у окружающих: «Как его фамилия?» Он не очень хорошо разбирался в грибах, если не сказать вообще не разбирался.

* * *

Короткий эпизод, который я почему-то запомнил и с одного раза изменил своё поведение в этом вопросе. Как-то я, первоклассник, пришёл с прогулки, разулся в прихожей и пошёл в комнату. Вскоре вернулся с работы папа и сразу же позвал меня. Я подошёл, и он показал мне на мои ботинки, поставленные «не по уставу»: правый стоял слева, а левый рядом с ним – справа.

– Неужели ты не видишь, что им БОЛЬНО так стоять? – спросил папа…

И с тех пор я всегда аккуратно ставлю снимаемую обувь.

* * *

Очень запомнилась наша поездка в Керчь через Москву на машине. Сначала папа, мама, Саша и я приехали из Риги в Москву. Причём за рулём был только папа и добрались мы за двенадцать часов. Был один перерыв на обед и короткий отдых. Оставили машину в каком-то кемпинге на МКАД – папа не хотел ехать по Москве. На такси добрались до улицы Фестивальной, где жили папина двоюродная сестра Фаня и её муж Александр Степанович.

Утром отправились в путь. Мы – на своей машине сначала в Севастополь к маминой маме, а тётя Фаня и Александр Степанович – сразу в Керчь. Они остановились у папиной сестры Инны. Мы все встретились в Керчи и поехали в Эльтигень, теперь это место называется Героевка. Поставили машины и палатки прямо на пляже и жили так больше недели. Это было здорово!

* * *

Демобилизовался папа в 1982 году, в звании подполковника медицинской службы, с большим количеством медалей и Орденом Отечественной войны.

6 октября 1985 года папе исполнилось 59 лет, а за месяц до этого ему поставили диагноз – менингиома головного мозга, страшное последствие фанатичной работы рентгенологом.

Папа. Последние годы

В конце октября мы с мамой повезли папу на операцию в его альма-матер – Высшую Военно-морскую медицинскую академию. Оперировал профессор Б. А. Самотокин – один из лучших в то время нейрохирургов СССР, у которого папа учился. Как потом сказал нам Борис Александрович, это была одна из наиболее успешных его операций. Мама билась, чтобы её пустили к папе в палату ухаживать за ним, но не сложилось. Однажды она уже вернула с того света Сашку (я расскажу об этом дальше), но в этот раз не получилось… Через несколько дней папа умер от отёка лёгких – это значит, от недостаточного ухода…

Мы с мамой привезли его в цинковом гробу в Ригу. Хоронили папу со всеми воинскими почестями на Рижском гарнизонном кладбище.

* * *

К сожалению, в маминой семье не нашлось своего дяди Мили, и никаких письменных источников у меня нет. Так что рассказ о её семье – только по памяти.

В середине XIX столетия, после окончательного присоединения земель по Амуру и в Приморье, Россия получила огромный и почти безлюдный край. Но всего за полвека властям Российской империи удалось решить вопрос заселения Дальнего Востока путём предоставления переселенцам земель, помощи и льгот. Среди таких переселенцев с Украины были мои прапрабабушка и прапрадедушка.

Мамина бабушка, моя прабабушка, рассказывала, что девочкой со своим отцом была на встрече с цесаревичем Николаем Александровичем в 1891 году во Владивостоке. Это был первый и единственный визит царственной особы на Дальний Восток. Во время «общения» с народом, цесаревич выделил в первом ряду моего прапрадеда, что-то спросил и, выслушав ответ, пожаловал деньгами…

У прабабушки было три дочери: старшая Ольга, средняя Анна и младшая Инна. Анна, или, как её все называли, Галина, – это моя бабушка. Родилась она 12 декабря 1912 года (12.12.12).

Она вышла замуж за Антона – богатого поляка, у которого были конюшни со скаковыми лошадьми. 15 января 1931 года во Владивостоке у них родилась дочка – Лидочка, моя мама. Через несколько лет Антон и его семья засобирались на историческую родину – в Польшу, но бабушка Галя категорически отказалась уезжать и осталась во Владивостоке вместе с дочкой. Вскоре она вышла замуж за Василия Пешкова. Это мой второй дедушка – дедушка Вася. У Гали и Васи родился сын Алексей – мой дядя Лёша. Уже после того, как мама вышла замуж за папу и родился я, бабушка Галя с дедушкой Васей переехали в городок Рассказов в Тамбовской области. И мне даже рассказывали, что я там у них гостил, но я этот городок не помню совсем. А вот после Рассказова бабушка с дедушкой переехали в Севастополь, за что я им очень благодарен: таким образом мне было определено не единожды бывать в этом благословенном и очень любимом мной месте – в Крыму. В Севастополе они купили недостроенный дом в посёлке Целинный. Это была часть города, застроенная частными домами, находящаяся на Воронцовой горе между улицей Горпищенко и Лабораторным шоссе. Все улицы в посёлке носили названия целинных городов: Акмолинская, Актюбинская, Кокчетавская, Кустанайская и т. д., и только наша почему-то выбивалась из тенденции и называлась улицей Прутовцев – в честь экипажа минного заградителя «Прут».

Сколько я его помню, дедушка всё время строил, улучшал, модернизировал этот дом. У нас был первый в посёлке сливной туалет, сделанный дедушкой собственноручно, и отдельная сказка – городок для кур: к летней кухне был пристроен домик-курятник, из которого был построен тоннель, пересекавший весь участок вдоль забора с закрывающимся выходом на улицу. Иными словами, для кур была построена специальная инфраструктура, обеспечивающая им практически вольную жизнь. Было время, когда соседний участок был пустым. Сначала это было место наших игр, здесь мы в больших количествах находили артиллерийский порох, называемый нами «семидырки» – из-за того, что в торцах крупных порошин было, как правило, семь отверстий. Позже дедушка сделал там птичий двор с прудом для уток, тут же ходили куры и гуси, так что иллюстрации к «Гадкому утёнку» я наблюдал в реальной жизни.

Дедушка Вася умер рано – в 57 лет от сердечного приступа. А бабушка ещё долго жила в Севастополе, и мы практически каждое лето приезжали к ней и сами, и с друзьями, причём когда я говорю «мы» – это значит и мы с Сашкой, и наши родители. Уже после перестройки, в 1988 году, если я ничего не путаю, бабушка продала дом и переехала к нам в Ригу, где она умерла 30 января 1990 года.

Мама окончила женскую гимназию им. Пушкина во Владивостоке. Окончила хорошо; помню, у нас в доме была огромная книга – собрание сочинений Пушкина, подаренная ей школой на выпускной с надписью: «За прекрасное знание поэзии Пушкина».

Мама с детства была вожаком. Они с ребятами ходили в походы и Лёшку (её брата) брали с собой, а когда надо было спускаться по скалам к морю – мальчишки из своих ремней сплетали люльку, в которой спускали маленького Лёшку, передавая её друг другу.

Мама

Когда мы приехали в Ригу, мама устроилась работать воспитательницей в детский сад № 24. Позже она поступила на заочное отделение в Ленинградский педагогический институт им. Герцена. Закончив его, она стала заведующей детским садом, который только готовился к приему детей, открыла его и проработала там несколько лет; потом она стала заведующей детским садом от предприятия «ЭРА», которым руководила до выхода на пенсию. Этот мамин садик был первым по охране здоровья детей в СССР, а она получила медаль «Отличник просвещения».

Вокруг нашей семьи всегда было огромное количество друзей и приятелей. Люди тянулись к моим родителям и хотели бывать у нас дома. А ещё папа и мама, как позже и мы с моей женой Ирой, очень любили возить своих друзей в Крым к бабушке Гале.

Вот случай, характеризующий мою маму. Как-то, гуляя по пирсу (напомню: всё её детство и юность прошли во Владивостоке), она – маленькая девочка – увидела, как что-то блестит на дне недалеко от пирса. Ей стало интересно, она попыталась достать, что там блестит. Но было слишком глубоко, мама не смогла донырнуть. Целую неделю, никому не говоря ни слова, она ходила к пирсу и училась нырять, пока наконец не подняла со дна золотую монету – Николаевский червонец.

А вот ещё один случай. В конце апреля 1985 года Сашка, мой брат, страшно обгорел у себя на работе, на заводе «Автоэлектроприбор» в Риге. Какой-то гад или просто идиот вылил то ли бензин, то ли ещё какую-то быстро воспламеняющуюся жидкость в ведро для окурков в курилке. Сашка покурил и бросил туда окурок. И обгорел страшно. Его положили в ожоговое отделение в папин госпиталь (папа к тому времени уже демобилизовался и преподавал в больнице Гайльэзерс). Все врачи, которые, конечно же, хорошо знали и папу, и маму, говорили, что шансов нет никаких, что слишком большая площадь кожи обожжена, и советовали готовиться к худшему. Мама смогла договориться, что она будет дежурить в палате у Сашки круглосуточно. Я хорошо помню это. Однажды, когда я первый раз увидел, как мама открыла Сашкино тело для проветривания, намазывания или перевязки (я даже не знаю, что конкретно она делала), я – здоровенный лоб, каратист, боксёр, муж и отец – упал в обморок, как красна девица. А мама делала эту процедуру каждые два часа. В итоге Сашка выжил! Обалдели все врачи, он стал героем отделения, о нём сняли фильм. А всё это – моя мама.

Мама сыграла в жизни Сашки огромную, решающую роль. Кроме того, что она его выходила от страшных ожогов вопреки всем прогнозам врачей и медицинской практике тех лет, она с детства воспитывала Сашку самостоятельным и самодостаточным человеком, что, с учётом его строя психики, явилось определяющим для его выживания. А следующим её подвигом был Мишка – Сашкин сын. Мама забрала к себе двенадцатилетнего Мишку и вырастила правильного, ответственного человека.

Про себя я вообще молчу…

Одним словом, моя мама была действительно настоящим Педагогом – с большой буквы.

Ушла мама в мае 2007 года.

Мама с сыновьями и внуками. Миша, Саша, Юленька, мама, я

II. Детство

Все мы родом из детства.

Антуан де Сент-Экзюпери

Есть эпизод в моей жизни, в самом её начале, который я не помню, а знаю только из рассказов родителей, но почему-то воспринимаю его очень чётко и ярко. Дело было под Владивостоком, мне где-то полгода. Зима. Всё в снегу. Мама с папой возвращаются с работы, подходят к дому. Вдруг видят, как из лесочка неспешно возвращается моя няня и тащит за собой санки. Подходит к дому, и мама с ужасом осознаёт, что санки пустые.

– Где Боря? – кричит мама.

– Ой! – отвечает ей няня.

Пошли по следу в лес и там в сугробе нашли свёрток, который скатился с саней в процессе бодрого возвращения няни домой. Видимо, прошло не слишком много времени с момента моего десантирования, так как последствий не было (или мне до сих пор кажется, что их не было). Повезло?

Это я

* * *

Рассказывают, что мои родители хотели девочку – Леночку, а тут бац – родился я. Не знаю, правда это или нет, но говорят, что, когда мне было около года, к нам в гости пришли приятели родителей, у которых была маленькая девочка, кстати, Леночка, примерно одного со мной возраста. И вот на следующий день после этого визита мама застала шестилетнего Сашку, моего родного брата, в каком-то радостном возбуждении. Он залез в нашу шкатулку, где всегда лежали деньги, взял их и начал быстро одеваться.

– Ты куда собрался? – встревоженно спросила мама.

– К дяде Сергею побегу. Он вчера, когда у нас в гостях был, сказал, что готов Леночку на Борьку поменять, если я денег доплачу. Так что не волнуйся, скоро будет у тебя Леночка.

С большим трудом маме удалось убедить Сашку оставить меня в семье… И я ей очень благодарен за это.

* * *

Мне было около двух лет, когда наша семья переехала в Краснодар. Жили в каком-то небольшом одноэтажном домике, в котором, кроме нас, обитали ещё две или три семьи. Удобства были на улице, воду брали из колонки, стоявшей прямо посередине двора. Однажды летом кто-то принёс во двор черепаху, и мы устроили ей «спа-центр»: в цинковую ванночку налили воды – как бы бассейн – и рядом вровень с краем ванночки поставили табуретку, на которой уложили пучки травы – место для отдыха. Эта черепаха целыми днями плавала в своём бассейне и была всеобщей любимицей.

Был жаркий летний день. Я вышел из дома. Папа, вернувшись с работы, наполнял вёдра водой из колонки.

– Папа, дай попить, – попросил я.

– Сейчас наберу воды, пойдём домой, возьмёшь кружку и попьёшь, – ответил он.

Но ждать я не мог; нашёл на земле резиновую пробку от бутылочки из-под пенициллина или какого-то другого лекарства, зачерпнул в неё воды из ванночки с черепахой (зачерпнул – это сильно сказано, в пробку вмещалась буквально капля) и выпил. После чего я несколько долгих дней лежал в больнице, по-моему, с дизентерией. Живая, жизненная иллюстрация к тому эпизоду из сказки: «Не пей, Иванушка, козлёночком станешь!» Это единственное моё яркое воспоминание о нашей жизни в Краснодаре.

* * *

Мы переехали в Ленинград, когда мне ещё не было трёх лет. Переезд был связан с папиным решением получить специализированное образование. До этого он закончил Ленинградскую Военно-морскую медицинскую академию и был общевойсковым доктором, чем объясняются наши частые переезды: Владивосток, Новонежино, бухта Разбойник и тому подобные удалённые места. Папа был военврачом то в дивизии торпедных катеров, то в отряде флотской авиации. В 1961 году ему предложили учиться в Академии на рентгенолога, и он согласился.

Сначала мы жили в посёлке под Ленинградом с интересным названием Мельничный Ручей. К нам в гости часто приезжали папины друзья и коллеги; большинство, если не все из них, были военными. Как-то один из гостей подарил мне маленький танчик – эмблему танковых войск, вставляемую в петлицу. Это было настоящее сокровище. Танк, блестящий, красивый… У нас дома было много военных эмблем, но это всё были змеи с чашей – медицинские войска. А тут всё серьёзно, тут танк!

* * *

Потом мы переехали в город. Жили в самом центре, на Литейном проспекте, примерно посередине между Невским и Невой. Помню длиннющий коридор, заканчивающийся огромной общей кухней, а по обе его стороны – много-много дверей, ведущих в комнаты, в которых жили наши многочисленные соседи.

Это было общежитие слушателей Академии. У нас был типичный ленинградский двор-колодец, где было полно таких же, как я, малышей. Вся жизнь проходила в этом дворе. Остались какие-то смутные воспоминания, как меня в Летний сад гулять водили (точно по Пушкину), и на Марсово поле. Самым большим богатством у нас, мальчишек, тогда считались красивые изумрудные мухи. Как золотоискатели Джека Лондона собирали золотой песок, так и мы собирали изумрудных мух. За домом был пустырь, и мы проводили там всё свободное время, охотясь на них. До сих пор помню, как мама обнаружила у нас в комнате моё сокровище – практически полную литровую банку изумрудных мух. Только тогда я узнал, что эти красавицы называются НАВОЗНЫМИ. Было обидно. Действительно, не всё то золото, что блестит…

* * *

Ещё есть какие-то отрывочные воспоминания о поездке в Петергоф: очень много золота, фонтаны и врезавшаяся в память картинка, как мы с братом фотографируемся около каменного льва и верхом на нём. Теперь я знаю, что этот каменный лев находится рядом с основным каскадом, напротив Самсона, разрывающего пасть огромного золотого льва.

Потом уже, много лет спустя, я фотографировал доченьку, а ещё позже и внученьку на этом каменном льве.

Мама, я и Саша в Петергофе

* * *

После окончания академии, папа получил назначение в окружной военный госпиталь № 289 в Риге. Первое время надо было где-то снимать жильё. Это оказалось непросто. В итоге родителям удалось снять времянку в частном доме на окраине города. Во времянке был земляной пол и большая круглая железная печка. Картина из детства, характеризующая уровень удобств этого жилья: зимний вечер, кровать уже расстелена, мы с братом Сашкой стоим готовые ко сну, в это время мама и папа прижимают к горячей печке по одеялу. Потом по команде мы с Сашкой быстро раздеваемся и прыгаем в постель, и каждого из нас тут же накрывают нагретым одеялом. Так и зимовали.

Папа работал в госпитале на другом конце Риги, а мама устроилась воспитательницей в детский сад № 24 (теперь в том здании располагается районное отделение дорожной полиции). Сашка начал ходить в школу рядом с маминым садиком, а я – в этот самый садик, но не в ту группу, где работала мама, – это было её обязательным условием. Там же я познакомился с Ромкой Дейчем, которого встретил снова уже через много лет, поступив в институт. Надо сказать, что я его тогда сразу узнал, он за эти 12–13 лет практически не изменился (имеется в виду не рост и вес, а выражение лица).

С Ромкой в садике произошёл случай, который, по-моему, запомнили все: и воспитатели, и дети. Нас водили гулять на нашу главную реку – Даугаву. Сегодня, оценивая расстояние от садика до реки, я не понимаю, как могли водить детей гулять так далеко… Там, где сейчас скоростная магистраль Краста вдоль Даугавы, тогда – пятьдесят семь лет назад – была абсолютно дикая местность, в которой протекали рукава и рукавчики реки, и между ними были маленькие и не очень участки суши – островки. В принципе, замечательное место для рыбалки. Так вот, именно туда нас водили гулять воспитатели. Как-то зимой или, может быть, ранней весной – важно, что на реке стоял лёд – нас в очередной раз повели на прогулку. И надо было Ромке умудриться провалиться под лёд… Это было ЧП! Он смог выбраться сам, и его бегом одного потащили обратно в садик. Там его растёрли спиртом, и к нашему возвращению он опять был здоровым и весёлым Ромкой. Так что, волею судьбы, мы с Ромкой с детства оба отмороженные: я – потерянный в тайге, а он – провалившийся под лёд…

Примерно через полгода папа получил квартиру в новом кирпичном пятиэтажном доме недалеко от госпиталя, и мы наконец-то перебрались в своё жильё – двухкомнатную хрущёвку со всеми удобствами. В первой комнате у нас был тёмный полированной гарнитур «Юбилейный» – насколько я помню, это была вершина мебельного производства того времени. Комплект состоял из серванта, секретера, обеденного стола с четырьмя стульями и тумбы для телевизора с деревянными раздвижными складывающимися шторками. В первой, проходной, комнате жили мы с Сашкой, а во второй была спальня родителей. У стены в нашей комнате стояла тумба для телевизора, а по бокам от неё два складных кресла-

кровати: днём это были кресла, а на ночь они раскладывались и превращались в наши спальные места, так что их изголовья практически соприкасались, то есть даже после того, как мы были уложены спать, у нас оставалась отличная возможность поговорить (только если негромко).

Конечно, жизнь в такой уютной двухкомнатной квартире со всеми удобствами никак не могла сравниться с жизнью во времянке с земляным полом. Это был качественно иной уровень.

Мама перешла работать в детский сад № 144 – там же, недалеко от госпиталя, и я, соответственно, был переведён туда же (только опять в другую группу).

Когда мне было пять лет, мама поступила в Ленинградский педагогический институт им. Герцена на заочное отделение. И время, когда она уезжала в Ленинград на сессии, было очень любимо нами с Сашкой: папа оставался на хозяйстве, но готовить он умел примерно так же, как я сейчас, – то есть никак. Поэтому в выходные дни мы обедали только в кафе и ресторанах. Почему-то запомнилось, что летом на первое мы с Сашкой всегда заказывали окрошку.

Боря – космонавт

* * *

Ещё в памяти осталось отрывочное воспоминание, как я, шестилетний, стою с папой в Москве, в огромной очереди на Красной площади. Это люди хотят попасть в мавзолей. Стояли очень долго, но было полное ощущение важности мероприятия, и я не ныл, а терпеливо ждал. Мы медленно продвигались вперёд. Наконец вошли в мавзолей. Спустились по лестнице в полутемный Траурный зал, где на возвышении лежало тело Ленина в чёрном костюме со значком в виде красного флажка на левой стороне груди. Непонятно почему, но этот поход навсегда запомнился мне и произвёл на меня, тогда маленького мальчика, очень сильное впечатление. Потом, когда я вернулся в Ригу, была организована специальная встреча детсадовцев со мной, из серии «Он Ленина видел!», на которой я рассказывал об этом походе в мавзолей.

III. Школа

Нет, не забудет никто никогда

Школьные годы.

Евгений Долматовский

Первая моя школа, восьмилетка, располагалась рядом с нашим домом. Между школой и домом тогда был очень интересный объект – дровяной склад – нагромождение древесных стволов, которые привозились сюда по железной дороге. В этих «горах» мы проводили огромное количество времени, играли в войну, строили землянки… Как никто не покалечился, я не понимаю. Первоклассники, одни среди гор из брёвен, копошатся там, что-то строят, бегают, играют, всё это без контроля. А сразу за дровяным складом – моя школа. Удивительный красивый дом, похожий на какой-то древний сказочный замок.

Когда я пошёл в школу, мама стала директором детского сада для детей работников ЦК Компартии Латвии, который только готовился к приёму детей, и она его открывала. Я очень много времени проводил в этом садике, уже будучи школьником. Чтобы туда добраться, надо было проехать пять остановок на трамвае. Для тогдашнего Бори-первоклассника это не могло быть препятствием.

А сегодня наша рижская квартира находится рядом с этим детским садом, который по-прежнему функционирует, но, скорее всего, сегодня он уже не для детей работников ЦК Компартии.

Когда моя доченька Юлечка выбирала садик для внучки Олечки в 2012 году, то есть полвека спустя, заведующая, увидев фамилию Кадиш, спросила у Юли:

– А кем вам приходится Лидия Антоновна?

И когда узнали, что Юлька – её внучка, рассказали ей много хорошего о её бабушке.

* * *

Отчётливо помню, как нас в первом классе принимали в октябрята. Каждому на грудь повесили значок – красную звёздочку с головой маленького Ленина в центре. Это демонстрировало принадлежность к организации, большой и важной. Было два варианта октябрятского значка: типовой, обычный – металлическая звёздочка, в центре которой металлическое же изображение головы маленького Володи Ульянова, и продвинутый – пластмассовая тёмно-красная звёздочка, в центре которой под круглым стёклышком фотография маленького Володи.

Все октябрята класса, а значит все ученики, были разделены на три отделения, говоря по-армейски, или звёздочки – в октябрятской терминологии. Я был выбран командиром одной из них, и позже мама пришила мне на рукав пиджака (а мы носили школьную форму тёмно-синего цвета) красную звёздочку – так отличали командиров.

* * *

Когда я учился во втором классе, мы все начитались «Тимур и его команда» Аркадия Гайдара. Для тех, кто не читал этого произведения, в двух словах: пионеры организовали команду под предводительством Тимура, которая помогала окружающим, особенно тем, у кого родственники были на фронте, или тем, кто нуждался в помощи: пожилым, больным и так далее. Тогда по всему СССР организовывались такие отряды. Мы тоже решили стать тимуровцами. Сказано – сделано! Тимуровская команда есть: я и мой одноклассник Виталик. Осталось найти добрые дела.

Первой целью стал наш школьный истопник. Он забрасывал уголь в топку в подвале школы, и мы решили, что он старенький и ему надо помогать. Ему очень нравилось, когда мы приходили к нему: истопник с радостью открывал дверцу в топку, давал лопаты, и пока мы бросали уголь, грязные и потные, как черти, он садился на стульчик и пил что-то из кружки – наверное, чай, а может быть, и не чай, как я сейчас думаю.

Ещё одно доброе дело тимуровцев, которое мне запомнилось: весна, по улицам несутся стремительные потоки талой воды – и два полоумных «тимуровца» с мётлами помогают им добраться до сливных решёток. Тяжёлый, но, как мы думали, очень полезный труд.

Никогда не забуду наше последнее дело: мы вышли из школы на улицу в поисках добрых дел, и тут навстречу нам попалась несчастная молодая мама, которая в одной руке несла младенца, а в другой – тяжёлую хозяйственную сумку. Мы вдвоём молча подошли, один вырвал сумку, а другой сказал: «Мы вам поможем!» – и попытался забрать ребёнка. КАК ОНА ОРАЛА!

Это было последнее доброе дело тимуровцев.

* * *

Однажды я вернулся из школы, а маме надо было куда-то уйти. Папа был на работе, Сашки тоже не было. Я остался в квартире один. Мне позвонил Виталик, он жил метрах в восьмистах от меня, и позвал играть во что-то интересное. Но у меня почему-то не было ключа от квартиры, и я не мог уйти, не закрыв её. А пойти очень хотелось… И я нашёл выход. У нас в квартире были две двухкилограммовые гантели, вместе это уже целых четыре килограмма. На мой взгляд, вполне приличный вес. Я оделся, вышел, подпёр дверь изнутри двумя гантелями и в полной уверенности в безопасности квартиры – она же практически закрыта, дверь изнутри подпирает четырёхкилограммовый вес – отправился к Виталику играть. Мой Мир был милостив ко мне и в этот раз. Я вернулся, а дверь по-прежнему была «надёжно» закрыта двумя «тяжеленными» гантелями.

* * *

У нас был телевизор «Старт-3» – серьёзный аппарат с небольшим экраном, конечно, чёрно-белый, тогда ещё и не слышали о цветных. В то время это был главный «гаджет» в доме, причём не в каждом такой вообще имелся.

Как-то я пришёл из школы и в газете нашёл телевизионную программу на сегодня. Там прочитал, что сейчас покажут какой-то замечательный мультик. Включив телевизор, я обнаружил, что нужно переключить канал, что было весьма непростой задачей: пультов управления не было, и каналы переключались путём поворота специальной ручки на телевизоре по часовой стрелке. От одного до другого канала надо было сделать около пяти щелчков. Каждый из них давался с огромным трудом. А в промежуточных положениях, то есть между каналами, телевизор страшно шипел и по всему экрану бежали чёрно-белые пятна – «зёрна». Это называлось «снег». И вот где-то на середине пути до искомого канала с мультфильмом я застрял. Ручка больше не поворачивалась ни вперёд, ни назад. По всему экрану шёл «снег» под громкое и зловещее шипение телевизора. Сказать, что мне было обидно – это ничего не сказать. Я расстроился, заплакал, снова и снова безуспешно пытался повернуть злосчастную ручку. Безрезультатно. Комнату наполнила тягучая, мрачная безнадёга. И тут я увидел в окно, что во двор вошёл папа и он идёт домой. Я – маленький идиот – решил, что несправедливо, если всё горе мира достанется мне одному, надо и папе устроить неприятность. Когда он вошёл в квартиру, то услышал жуткое шипение телевизора и увидел в прихожей на тумбочке записку. Развернув её, он прочитал: «ПАПА, Я ЗАРЕЗАЛСЯ ПОТОМУ, ЧТО НЕ СМОГ ПЕРЕКЛЮЧИТЬ ТЕЛЕВИЗОР!»

Папа вбежал в комнату и увидел, что на разложенном кресле-кровати лежу я, а из меня торчит рукоятка кухонного ножа (лезвие я зажал под мышкой). По-моему, это был первый и последний раз в жизни, когда я получил от него подзатыльник. Легко я отделался, хорошие нервы были у папы…

* * *

У моего брата был велосипед «Украина» – большой, чёрный, надёжный. И вот наступил тот долгожданный день, когда и мне родители купили велосипед – тёмно-синий «Орлёнок», красавец. Я первые пару дней носился как угорелый, переполненный настоящим «щастьем». Помню, что очень любил нестись во всю доступную скорость и петь или, может быть, правильнее сказать – орать во всё горло. Было полное ощущение настоящего полёта, а не какой-то примитивной езды на велосипеде.

В то время у меня во дворе, конечно же, была команда ребят, с которыми мы вместе росли, взрослели и открывали для себя все новые и новые грани этого увлекательного и всеобъемлющего явления, которое называют жизнью (о как загнул!) Штаб нашей команды располагался на огромном дереве, растущем в нашем дворе. Конечно, центральный и самый удобный трон, устроенный на разветвившейся натрое толстой ветке, был мой, но и у каждого из ребят было своё облюбованное и оборудованное место. Когда команда собиралась в штабе, это была сюрреалистическая картина: громадное дерево, на котором штук десять-двенадцать тёмных комков. Что-то вроде «Грачи прилетели» Саврасова, только грачи – здоровенные, по 20–25 килограммов каждый.

Так вот, с появлением у меня «Орлёнка» я начал думать о создании мобильного подразделения в нашей команде, потому что, кроме меня, ещё у трёх или четырёх ребят из команды были такие же «взрослые» велосипеды. Мой «Орлёнок» ночевал в «сарае»: в подвальном помещении нашего дома находились «сараи» – небольшие кладовки, по одной на каждую квартиру. На четвёртую ночь мой велосипед украли. Это была неприятность, но почему-то совсем не горе. Через несколько дней воришек поймали. Это была группа взрослых парней, которые обносили «сараи» жилых домов в нашем районе. Их посадили и обязали выплатить стоимость похищенного всем пострадавшим, и мы, по-моему, даже дважды получали какие-то денежные переводы… Но мобильное подразделение у нас в команде так и не появилось, и к великам я с тех пор отношусь как-то спокойно, что ли.

А наше штабное дерево через пятьдесят лет спилили, потому что через наш двор проложили воздушный мост-путепровод через железную дорогу.

* * *

Наши дом и школа находились рядом с целым районом разных кладбищ: тут и Братское, и Райниса, и два Лесных, и Гарнизонное. Между домами и кладбищами – трамвайные пути.

В Латвии существует целая культура ухаживания за могилами. Именно поэтому есть такой старый анекдот.

Еврейская мама учит сына:

– Сыночка, первая жена должна быть еврейкой, тогда и дети у тебя будут евреями. А вторая – русской.

– Почему? – спросил сын.

– Они умеют любить и готовят очень вкусно. Ну а третья должна быть латышкой, – и, не дожидаясь вопроса, пояснила: – Прекрасно за могилкой будет ухаживать.

Это правда: кладбища в Риге чистые и ухоженные, и часто люди просто гуляют там, как в парках. Есть какие-то дни в году, когда на могилках зажигают свечи. Вечером в такие дни, если посмотреть из трамвая в сторону кладбища, можно увидеть, как в темноте дрожат огоньки – красиво и торжественно. На следующий день после таких «свечных» дней мы, мальчишки, ходили и собирали остатки свечей. Многие были практически целыми – значит, вчера их быстро задуло ветром. У каждого из нас дома было очень много таких белых стеариновых свечей. Я любил из них лепить. Помню подводную лодку во льдах – целая композиция, изготовленная мной на оргстекле из этого стеарина.

* * *

Был один год, когда Сашку, моего брата, отправили на несколько месяцев в Севастополь к бабушке и дедушке, он там и в школу ходил. Я уже не помню, зачем это было сделано, наверняка была какая-то причина. Мы с ним иногда писали друг другу письма.

И вот наконец пришло время Сашке возвращаться. Конечно, мы все соскучились. Я вернулся из школы и решил, что надо подготовить к его приезду какое-то торжественное действо. Придумал я следующее: в картонной коробке из-под обуви сделал из ваты торжественную парадную белую лестницу. На каждой ступеньке с двух сторон стояли белоснежные свечи. Задумка заключалась в том, что если поднести огонь к одной из них, то зажгутся все остальные, и картина станет очень праздничной. Для передачи огня от свечи к свече использовались тонкие жгутики, сделанные мною из ваты.

В центре комнаты на полу лежал ковёр, на нём стоял обеденный стол, на котором я и разместил всю композицию. Надо было провести генеральную репетицию, потому что Сашка приезжал завтра, а я ещё ни разу не пробовал запустить огонь по всем свечам. Я аккуратно установил коробку в центре стола, соединил свечи ватными жгутиками и поднёс к первой свече спичку. Жгутик загорелся и сразу упал в коробку на ступени лестницы. Ватные! Вспыхнуло всё. Я испугался. Часть горящей ваты выпала на стол, часть – на стул и оттуда на пол. В итоге картина: горит сама коробка, горят полированный стол, сиденье стула и ковёр. Я выбежал в подъезд и стал звонить и стучать в соседнюю квартиру. Оттуда выскочила мама Мишки, моего соседа, обмотанная в полотенце, – я её вынул из душа. Залетев к нам в квартиру, она быстро на кухне набрала во что-то воды и погасила пожар. Потом пришла моя мама… А дальше мне вспоминать вообще не хочется.

* * *

Первый раз родители отправляли меня одного в Крым на поезде Рига – Симферополь, когда мне было семь лет. Поезд шёл сорок четыре часа через Латвию, Литву, Беларусь и Украину. Сегодня невозможно себе представить, чтобы я отправил семилетнюю Юльку или Ольку одну в такое путешествие! А тогда – пожалуйста.

Папа с мамой завели меня в купе. Папа – тогда ещё майор медицинской службы – в форме, солидный человек. Познакомились с соседями, с проводником, с начальником поезда. Объяснили, что вот, мол, мальчик Боря едет в Симферополь, там его встретят на перроне, просили всех за мной присматривать, показали соседям и мне пакеты с едой, рассказали, что и когда нужно съесть… Поезд тронулся.

Через какое-то время появляется проводник и собирает у всех пассажиров билеты.

– Мальчик, где твой билет?

А чёрт его знает, я даже не в курсе, как он выглядит… Сердобольные соседи по купе перерыли весь мой багаж в поисках билета, я вывернул карманы. Нет билета. Расстроенный проводник говорит, что раз билета нет, то он обязан высадить меня на ближайшей станции, а это Шауляй, уже Литва… Заманчивая перспектива для семилетнего мальчика…

Проводив поезд, родители отправились на телеграф здесь же, на вокзале, чтобы дать телеграмму дяде Лёше – маминому брату, живущему в Симферополе – с указанием номера вагона и подтверждением моего отъезда, чтобы он меня встретил. Папа опускает руку во внутренний карман кителя за ручкой и… достаёт мой билет! Могу себе представить его реакцию. В итоге папа бежит к начальнику вокзала, по рации передают информацию обо мне на ближайшую станцию (как я уже сказал, это – Шауляй), там мне выписывают дубликат билета.

Но я-то, сидя в поезде, об этом ничего не знаю. Сижу и планирую, как буду добираться до Риги. В Шауляе зашёл наш проводник и сказал, что всё в порядке, ему передали дубликат билета. Вот такое было начало у моих крымских путешествий.

* * *

Учился я хорошо, даже очень. Особенно мне нравилась математика. В четвёртом классе на соревнованиях по математике я занял первое место в школе, решив тридцать семь задач за отведенное время, а серебряный призёр решил только девятнадцать. Как? Очень просто. Перед соревнованием я громко спросил, обязательно ли писать вопросы перед выполнением действий и можно ли записывать по несколько действий сразу, в одном выражении. Оказалось, что необязательно и да, можно записывать несколько действий в одном выражении. В итоге каждая задача представляла собой одну формулу со скобками для упорядочивания последовательности действий без всякого текста. Например, задачка: один землекоп выкапывает 35 м³ земли за 7 дней. За сколько дней он может выкопать 20 м³? Все мои соперники продолжали записывать текст вопроса перед каждым действием: сколько земли может выкопать один землекоп за день? Затем действие: 35 м³: 7 = 5 м³.

Следующий вопрос: за сколько дней один землекоп может вырыть котлован объёмом 20 м³? 20 м³: 5 м³ = 4.

У меня эта же задача выглядела так: 20: (35: 7) = 4.

Такой подход позволял значительно сократить время оформления решения.

Когда наша учительница ушла в декрет, её замещала какая-то пожилая злобная тётка. Помню, как она мне в первом классе поставила двойку или тройку за контрольную по арифметике. Начинаю выяснять, почему. Оказывается, если два разделить на два, должен получиться ноль, а у меня, бестолкового, написано один, и учителем красными чернилами исправлено на ноль. Поднимаю руку и начинаю спорить. Она мне: «Ты что, меня учить будешь?» Дошло до того, что я беру два карандаша, делю их на две кучки: «Сколько карандашей в каждой кучке, тётя-учитель?» Она с криком выходит из класса, а потом через минут пятнадцать возвращается и говорит: «Да, Боря, ты прав, это я с алгеброй перепутала». Я тогда не знал, что такое алгебра, но она мне сразу не понравилась, раз там два делить на два будет ноль.

* * *

Первую мою учительницу звали Алла Ильинична Козырева. Молодая красивая женщина, которую мы все любили, и она очень хорошо относилась к нам. Отдельное приключение было, когда её сыну Илюше исполнилось два года, и мы решили сделать ему подарки. Собрали денег, кто из копилок, кто у родителей попросил, накупили игрушек. Хорошо помню среди них большой белый пароход. Кто-то узнал адрес Аллы Ильиничны, и мы на трамвае поехали искать их дом. Нашли, положили подарки под дверью, позвонили и убежали… Надеюсь, что все эти подарки мы оставили под правильной дверью.

Это было целое приключение для нас, первоклассников, – так далеко, сами, на трамвае…

* * *

Как всякого еврейского (и не очень) мальчика, меня отдали учиться музыке. Причём всё было сделано по-умному: учить меня начали игре на аккордеоне. Это довольно увесистый музыкальный инструмент, и когда его на меня устанавливали, уйти из-за его тяжести я не мог, а значит был вынужден играть. Мама была очень рада, что Боренька занимается музыкой, а Боренька никак не мог понять, за что ему всё это счастье. Но я занимался не просто так: я должен был поступить в музыкальную школу при Доме офицеров (сегодня это Дом Латышского общества). Я начал готовиться к вступительным экзаменам. Вся подготовка свелась к тому, что я учился петь песню «А я иду шагаю по Москве», слушая её на пластинке. Это длилось довольно долго, и, как мне казалось, я стал петь эту песню не хуже, чем она звучала на пластинке. Зачем это все затеяли мои родители, я не знал, тем более что ни папа, ни мама, ни их родители, насколько мне известно, в музыке себя не нашли, да и не искали.

И вот я пришёл на экзамен. Доброжелательная комиссия послушала, как я «красиво» пою. Потом надо было спеть ноту, извлекаемую из рояля преподавателем. Этому я не учился и спел, как слышал, но, похоже, слышал я не очень. Меня спросили:

– Ну хорошо, а можешь спеть ещё какую-нибудь песню?

– Конечно, только у меня не получится так красиво, как то, что я вам уже спел, – ответил я.

– Почему? – удивилась комиссия. И вот тут я – честный, незамутнённый мальчик – сказал им правду:

– Просто «А я иду шагаю по Москве» я целую неделю учил по пластинке, а любую другую буду петь на слух и по памяти.

То ли комиссию поразила чистота этого мальчишки, то ли так сошлись звёзды, но меня приняли, и я ходил в музыкальную школу, и учился играть на аккордеоне, и занимался сольфеджио… И мне это совсем не доставляло радости. Через три года, когда я подрос, окреп и уже мог легко снять с себя аккордеон, я заявил родителям, что с музыкой я отмучался и на этом мои занятия завершились. Итого у меня в активе три класса музыкальной школы. Надо отдать должное маме и папе: они спокойно восприняли моё решение и после робкой и безуспешной попытки меня переубедить – смирились.

* * *

Где-то в третьем классе я заболел чтением. Эта болезнь так и не прошла, она протекает с разными периодами обострения до сих пор. Я читал, как дышал. Много, взахлёб, очень увлекаясь и проживая жизни героев вместе с ними. В те времена единственным источником книг были библиотеки – интернета ещё не было даже в проекте. Купить хорошие книги было практически невозможно; оставались или личные библиотеки, которые были далеко не у всех, или общественные. Я был записан в две: одна у нас в Чиекуркалнсе, в километре от моего дома, а другая – в центре города, в Доме офицеров.

Первой страстью был Жюль Верн. Я проглотил жуткое количество его книг, а учитывая, что каждое его произведение – это толстенный увесистый том, я прочитал очень много.

Потом, благодаря Джеймсу Фенимору Куперу, я всерьёз увлёкся жизнью североамериканских индейцев. А тут ещё вышло целое созвездие фильмов о них кинокомпании «ДЕФА» из ГДР, с великолепным Гойко Митичем, в том числе: «Чингачгук Большой Змей», «Сыновья Большой Медведицы», «След Сокола», «Белые Волки», а ещё фильмы ФРГ: «Виннету – вождь апачей» и «Верная рука – друг индейцев». И я пропал. Я читал книги Лизелотты Вельскопф-Генрих – учёной, которая удостоилась от индейцев лакота почётного титула Lakota-Tashina («Защитница народа лакота»): «Харка, сын вождя», «Топ и Гарри» и «Токей Ито». И книги Джеймса Уилларда Шульца – автора сорока романов и повестей, посвящённых индейцам: «Моя жизнь среди индейцев», «С индейцами в Скалистых горах», «Синопа – маленький индеец», «Глашатай бизонов», «Ошибка Одинокого Бизона» и т. д. Шульц прожил более пятнадцати лет в племени индейцев, поэтому из его произведений черпалась совершенно достоверная информация об их жизни.

Я начал собирать в книгах индейские слова и их значения и делать словарь; у меня была карта Северной Америки, где были обозначены места обитания различных племён. «Песнь о Гаявате» я знал чуть ли не наизусть. Сюжет этого великого произведения Генри Лонгфелло основан на индейских легендах. У меня появился головной убор из орлиных перьев. В Крыму, в Севастополе я жил у бабушки во дворе в специально построенном мной вигваме и с ребятами в те два или три лета мы играли исключительно в индейцев. То есть «индейский» период, несомненно, сыграл свою роль в моём становлении…

* * *

Хорошо помню две книги, которые очень повлияли на меня в детстве и, безусловно, внесли свой вклад в моё становление. Первая книга – «Туда, где не слышно голоса». Появилась она у меня, скорее всего, потому, что на одной из первых её страниц был портрет Сидящего Быка – вождя индейских племен, объединившихся в борьбе за свободу. Как только я начал её читать, она меня полностью захватила. Книга о том, как развивались средства связи и как люди учились передавать информацию на большие расстояния.

И вторая книга – «Книга будущих командиров», история полководческого искусства со времен древних греков до Второй мировой войны. О великих битвах и тактике знаменитых полководцев, о героических подвигах и уникальном военном оружии всех эпох и народов, о силе духа и служении Родине.

* * *

После четвёртого класса родители перевели меня в физико-математическую школу № 13 – в самом центре города, на улице Свердлова (теперь Пулквежа Бриежа). Добираться туда от дома было очень непросто: сначала десять остановок на трамвае № 11, потом надо было пересесть на троллейбус № 1 и проехать ещё остановок восемь. Началась совсем другая жизнь.

В пятом классе математику преподавал Абрам Львович Пикус – громадный пожилой дядечка, почему-то всегда злой. Он требовал наличия двух тетрадей по математике: одна – для классных работ, другая – для домашних. Я считал это блажью, и, естественно, у меня была только одна тетрадка. Когда он это понял, он озверел – размахивал руками, стоя у доски, орал, брызжа слюной метра на четыре вокруг, и в итоге разорвал мою единственную тетрадь в клочья. Конечно же, у меня после этого было две тетрадки, как положено.

В шестом классе математику преподавала Нелля Ивановна (если я не путаю имя) – солидная сорокалетняя женщина со своеобразным чувством юмора. Навсегда запомнился урок, на котором она заявила, что из точки вне прямой на эту прямую можно опустить только один перпендикуляр, и предложила добровольцам выйти к доске и доказать это утверждение. Кто докажет – получит пятёрку. Я вызвался, вышел и доказал. Известно, что сумма углов любого треугольника равна 180 градусам. Если перпендикуляра два, то мы имеем треугольник, сумма углов у основания которого равна 180 градусам, тогда угол в вершине равен 0, иными словами, угла нет, а значит перпендикуляры совпадают, т. е. он один. Она говорит: «Молодец, садись, ставлю тебе тройку». На мой почти крик: «ПОЧЕМУ?» – отвечает: «Решил на пятёрку, но за красивые глаза забираю у тебя два балла».

Вот такой специфический юмор.

* * *

Примерно через полгода после поступления в эту школу мы сколотили небольшую компанию мальчишек-одноклассников и каждый день проводили вместе пару-тройку часов после уроков. Но нам не хватало идеи, что делать и зачем…

В «Литературной газете» вышла какая-то статья про Ку-клукс-клан, или ККК, с фотографиями людей в белых балахонах, в капюшонах с прорезями для глаз… Мы совсем не понимали, да и не пытались, что это, зачем и какие у них цели, но атрибутика нас очень впечатлила.

У всех нас появились такие же капюшоны с прорезями для глаз, только не белые, а чёрные – нам казалось, что так круче, загадочнее и, безусловно, практичнее. Мы сделали себе небольшие арбалеты и по колчану чёрных стрел. Потом были назначены дежурства по району, во время которых мы искали случаи проявления несправедливости в разных её вариантах: от отшлёпанного прилюдно ребёнка до нечестной потасовки подростков (ну, когда двое или больше на одного), выслеживали этих людей и потом вечерами, надев чёрные капюшоны, стреляли из арбалетов им в окна (правда, исключительно в открытые) чёрными стрелами – как бы посылали им чёрную метку, точно как у Стивенсона. Как мы ни во что не вляпались, никого не ранили – я удивляюсь до сих пор. Эти идиотские приключения сами собой сошли на нет.

А после этого были «Битлы». Наша школа располагается в районе морского торгового порта, и отцы некоторых одноклассников были моряками. Кто-то притащил в школу здоровенную книгу на английском языке, она называлась Beatles Bible. Примерно три четверти её объёма составляли фотографии знаменитой четвёрки, а остальное – какой-то текст. Текст мы, конечно, не читали, а вот фотографии все перефотографировали и размножили. Вот тогда-то нас охватила битломания: в нашу жизнь вошел английский язык, помимо преподаваемого в школе, мы старались стричься, как «Битлы», то есть старались не стричься вообще и морочили головы парикмахерам, когда нас все же к ним загоняли. Обычные тогда «полубокс» и «канадка» перестали пользоваться спросом. Тогда же у нас появилось понятие «битловка» – так называли тонкие обтягивающие свитера с воротом, закрывающим шею, которые носили «Битлы». Менее «просвещённые» люди называли их по старинке – водолазками. И да, мы записывали песни на рентгеновских снимках. Надо отметить, что «Битлы» помогли многим из нас улучшить свой английский. По крайней мере, слова практически всех (ну ладно, очень многих) песен мы знали наизусть.

* * *

После шестого класса мы проходили производственную практику на Рижском электромашиностроительном заводе (РЭЗ). Предприятие представляло собой целый город с большим количеством высоких, просторных зданий, с тротуарами и «улицами» на территории, с массой людей. Этакий гигантский организм, живущий по своему чёткому распорядку…

Мы стояли у конвейера и что-то делали – я уже не помню, какие именно операции; важно, что позже, где-то через двадцать лет я опять появлюсь на этом заводе, решая уже совсем другие задачи.

* * *

Был у нас в классе Славик – высокий, красивый парень, сын военно-морского офицера. Он занимался в театральном кружке дворца пионеров, и мы всем классом даже ходили на премьеру какого-то их спектакля. Вот тогда первый раз я испытал интересное чувство, когда ты, сидя в зале, наблюдаешь за хорошо знакомым человеком, играющим на сцене роль, в которой он – совсем не он, а совершенно другой, незнакомый тебе человек… Дворец пионеров располагался в Рижском замке, который когда-то был замком Ливонского ордена, а сегодня в нём располагается резиденция президента Латвии.

Однажды на уроке учитель обратил внимание, что с дальних рядов раздаётся какое-то металлическое клацанье. Подошёл к Славке, сидящему за последней партой, и увидел у того в руках пистолет. «Вальтер»! Вот это было ЧП. Славку даже хотели исключить из школы. Конечно, вызвали родителей, но постепенно как-то всё обошлось. А сам эпизод первой в жизни встречи с боевым оружием врезался в память, наверное, всем нашим мальчишкам.

Была очень интересная поездка классом в соседнюю Литовскую республику. Посещали Вильнюс и Каунас. Тогда мы, шестиклассники, в первый раз попробовали их национальное блюдо «цеппелины» – такие большие картофельные клёцки с мясной, грибной или ещё какой-нибудь начинкой – мне они не понравились.

Из всей поездки я запомнил только два эпизода. Первый – танцы ночью на улице Вильнюса. Славка взял с собой переносной радиоприёмник «Рига 103» – это был очень продвинутый по тем временам аппарат. Вечером, после ужина и обычных посиделок, Славка нашёл «Радио Люксембург» – одну из самых-самых музыкальных радиостанций, которые удавалось ловить в СССР. Мы все вышли на улицу, поставили радиоприёмник на асфальт и устроили танцы вокруг него.

И второй – последняя наша экскурсия в Каунасе перед отъездом в Ригу. Это было посещение девятого форта, который был создан в самом начале XX века, как часть оборонительных сооружений вокруг города, являвшегося приграничным и стратегическим объектом Российской империи. Но форт практически сразу стал тюрьмой – вначале Литовской республики, потом СССР, а фашистскими оккупантами был превращён в место массового уничтожения советских и иностранных граждан. В 1958 году тут был открыт музей. Именно в этот музей – наш ровесник – и была организована последняя экскурсия. Конечно, вышли мы оттуда подавленными и задумчивыми, и ещё долго в автобусе, везущем нас домой, стояла угрюмая тишина. Но через какое-то время юность взяла своё, и в Ригу автобус въезжал уже под весёлые песни пассажиров.

* * *

В шестом классе я увидел у кого-то из ребят-старшеклассников книгу Евгения Айсберга «Радио? Это очень просто!». Прочитав буквально несколько страниц, я загорелся темой, нашёл в книжном магазине эту книгу, купил её и начал внимательно, наверное, правильно сказать – изучать, а не читать. Она, хотя и написана простым и доходчивым языком, требует определённого умственного напряжения… Под влиянием этой книги я записался в радиокружок, расположенный рядом с железнодорожным вокзалом. Я с удовольствием посещал занятия, где нам объясняли конкретные теоретические вопросы, но большую часть времени занимала практика. У каждого из присутствующих было своё дело – своя схема, и мы все увлечённо паяли. А когда кучка железных деталек, соединённых припаянными тобой проводками, вдруг в первый раз или что-то говорит человеческим голосом, или воспроизводит какую-то музыку, возникает удивительное ощущение, что это ты сам вдохнул жизнь в неживую природу. Что-то запредельное и мистическое.

* * *

Нашим классным помещением был кабинет технических средств, а его директор, или начальник, Аркадий Ильич Барышман был нашим классным руководителем. Замечательный мужчина, внешне очень похожий на Луи де Фюнеса. Этот кабинет словно был комнатой из фантастических фильмов: одним нажатием кнопки окна закрывались тяжёлыми шторами, другая кнопка убирала классную доску и открывала громадный экран во всю стену. За противоположной от экрана стеной была небольшая комнатка, в которой стоял настоящий кинопроектор, и мы иногда смотрели кино, как правило, какие-то учебные фильмы, но изредка нас баловали – и мы смотрели и художественные. Мы все умели пользоваться кинопроектором и хитро заправлять в него плёнку. Было интересно.

А ещё Аркадий Ильич летом был начальником трудового лагеря в местечке Таурупе в девяноста километрах к востоку от Риги. Каждое лето ученики нашей школы выезжали в этот лагерь, причём для закончивших, по-моему, девятый класс такая поездка была обязательной, а для всех остальных – по желанию. После шестого класса мы, шесть или восемь парней-одноклассников, поехали в этот лагерь.

Все жили в здании школы, а нас – самых младших – поселили в отдельно стоящем маленьком домике. На первом этаже были туалеты и кухня с печью, в которую был вмонтирован большой котёл для нагревания воды, а на втором этаже находились две комнаты, в которых мы и жили или по трое, или по четверо. Пару раз мы устраивали из кухни баню-парилку. Топили печь и поливали её холодной водой, получая много пара. Потом выяснилось, что от этих процедур треснула стена домика…

Именно в этом лагере мы от кого-то узнали, что одна минута смеха продлевает жизнь на десять минут. Или наоборот. Это неважно, важно, что с этого дня я ввёл в нашем домике вечернюю процедуру – десять минут смеха. Сначала я корчил рожи у зеркала, выдавливая из себя смех, потом мне начинали помогать ребята, а потом мы действительно ржали как ненормальные, глядя друг на друга. И так каждый день.

В двух километрах от Таурупе было озеро, куда нас несколько раз за сезон водили купаться.

После седьмого класса мы опять поехали в лагерь. В этот раз жили в здании школы, а маленькое здание стояло пустым с трещиной в кухонной стене. Через неделю пребывания в лагере мы втроём самовольно, никого не предупредив, отправились пешком к озеру. Искупались, вернулись, и на следующий день нас выгнали из лагеря и в сопровождении десятиклассника отправили в Ригу.

* * *

Когда я учился в седьмом классе, папе дали четырёхкомнатную квартиру. По проекту она была трёхкомнатной, но во всех квартирах, расположенных в торцах дома, была возможность прорубить дополнительное окно, что позволяло стандартную комнату разделить на две маленькие, и поэтому все торцевые квартиры были четырёхкомнатными, а площадью – как стандартная трёхкомнатная. Квартиру мы получили в Кенгарагсе – это, наверное, первый спальный район в Риге. Буквально на одну остановку дальше от центра города, чем наше первое рижское жильё – времянка с земляным полом. Теперь в этой времянке был гараж.

Наша квартира была на третьем этаже, а на первом, строго под нами, располагалась КЭЧ – коммунально-

эксплуатационная часть, так назывались военные домоуправления. С нашего балкона открывался вид на военный городок: штук десять двухэтажных домов, стоящих вокруг внутренней площадки – парка, за ними трасса Рига – Даугавпилс или конец улицы Московской и начало Московского шоссе. За дорогой располагалась военная авиационная часть и дальше река Даугава. Вдоль реки рос сосновый лес, и мы, мальчишки, занимались строительством домов на ветвях. Было очень интересно, и лес выглядел, словно из какого-то современного фэнтези, – целый городок на деревьях.

В авиационной части достаточно часто проводились учебные полёты. Когда истребитель шёл на взлёт, то в квартире, даже если выставить громкость телевизора на максимум, всё равно не было слышно ни единого звука, пока самолёт не улетал. Сначала это пугало, а потом привыкли.

Чуть ближе к центру, за шоссе на берегу реки располагались огородные участки. Это тоже было место наших приключений: мы часто забирались в огородные домики и проводили там время, сидя на чужих креслах и диванах, слушая чужой магнитофон…

* * *

В восьмой класс я перевёлся в школу № 62 рядом с нашим новым домом. После «центровой», физико-математической 13-й, казалось, что я попал в какую-то страшную глушь.

Школа № 62 была новой, и школьников там было очень много. Так, например, я учился в 8 «Д» классе, это означает, что были ещё восьмые – «А», «Б», «В» и «Г». Преподавательский состав был слабый, и на этом сером небосклоне выделялась потрясающая звезда – историк по фамилии Юрьев. Он просто называл наш «Д» класс «дебилами в квадрате», причём, должен сказать, не без оснований. Например, на очередной контрольной одна наша одноклассница написала фразу: «После этих реформ, крестьяне ЕЧО ПОЛЕЕ СПАЧИЛИСЬ». Юрьев озверел: он собрал педсовет, чтобы расшифровать сообщение, а на следующем уроке вызвал эту девочку, по-моему, Аллу, к доске, заявив, что ему необходимо точнее определить уровень её знаний, чтобы решить, что ей поставить за контрольную – двойку или всё же единицу. И когда услышал, что шведский король выдал своего сына замуж за кого-то, совсем рассвирепел и поставил-таки единицу. Да, а в контрольной следовало читать: «крестьяне ещё более сплотились» – это выяснилось в процессе устного допроса Аллы у доски.

Надо сказать, что Юрьева мы «любили» приблизительно с тем же накалом, что и он нас. Например, мой приятель Сашка Шелегов на какой-то контрольной сдал ему листок следующего содержания:

Контрольная работа

ученика 8 «Д» класса

Шелегова Александра

Ха-ха-ха, хе-хе-хе, хо-хо-хо

И всё.

Так и учились.

* * *

С Сашкой Шелеговым связана масса воспоминаний. Он, я и ещё один одноклассник, Мишка Кузнецов, решили всерьёз заняться охотой. Оружие – обыкновенные «поджоги». Так назывался пистолет, изготовленный из трубки, желательно, медной, сплющенной намертво с одного конца и с небольшим отверстием недалеко от места сплющивания. Эта трубка приматывалась проволокой к деревянному ложу в виде пистолета или – реже – винтовки. Заряжалась она со ствола серой со спичек, затем пыж, потом пуля (дробина или несколько кусочков свинца) и опять пыж. Около отверстия примотано несколько спичек. Прицеливаешься, чиркаешь коробком по спичкам – раздаётся выстрел.

Мы охотились круглый год. Самая результативная охота шла на воробьёв и голубей. Из воробьёв мы жарили шашлыки, а голубей готовили уже как серьёзную добычу, как дичь. Самое жуткое, что мы это ели. Как не подцепили какую-нибудь заразу – не понимаю. Видно, кто-то нас хранил.

Случалась и серьёзная охота: мы ходили в Шкиротавский лес, где охотились на косуль. Ни разу нам не удалось попасть в косулю, но по лесу мы бегали, как ненормальные, и так проводили много времени. Ещё один вид охоты – это зимняя охота на зайцев. На противоположной от нас стороне Даугавы было громадное поле, которое заканчивалось забором дачного посёлка. Зимой мы по льду переходили Даугаву. Мы с Сашкой были загонщиками, а Мишка лежал в засаде у конца забора в снегу, готовый к стрельбе по зайцам. И вот два взрослых идиота идут-бегут по полю. Грязь утяжеляет ноги в разы, но мы идём и шумим, а в это время в снегу лежит замёрзший Кузнецов и ждёт дичь. Почему он не замерзал совсем, для меня до сих пор загадка. Так мы охотились раза четыре и однажды всё же подстрелили какого-то кролика. Вот это был трофей!

Потом мы переключились на рыбу, а точнее, на щук. Дело в том, что недалеко от наших домов, километрах в шести вверх по течению реки, уже было закончено строительство Рижской ГЭС, но в эксплуатацию её ещё не сдали. Ниже ГЭС было очень много речушек и ручьёв, так как плотина перекрыла реку и сразу за ней образовалось мелководье с островками и заводями. Мы втроём, в болотных сапогах и с «поджогами», медленно и молча, тихо и незаметно бродили по этому мелководью, а увидев стоящую щуку – стреляли в неё. Надо сказать, что у нас была хорошая результативность и щук мы добывали в приличных количествах…

* * *

Именно в этот период моей жизни, в восьмом классе, я стал заниматься боксом. Тренировался я в «Трудовых резервах», находящихся в самом центре города, так что добираться приходилось двумя транспортами. Моим тренером был Илья Беркович, а в зале вместе со мной занимались такие известные в узких и не очень кругах люди, как Коля Смирнов, Иван Харитонов, Вячеслав Бодня. Бокс меня увлёк: я много лет отдал этому спорту и думаю, что он очень сильно повлиял на меня.

Первым результатом занятий боксом неожиданно стало получение четвёртого разряда по шахматам. Тогда же, в восьмом классе, я решил пойти в шахматную школу, которая располагалась в самом центре города. На тот момент за спиной у меня был «солидный» спортивный опыт – я занимался боксом уже полгода. Записался, ходил на занятия. И тут в шахматной школе проводят турнир, и я выясняю, что по его результатам можно получить разряд. Суть такая: каждый участник играет десять партий с разными противниками, выигравший пять и более партий получает разряд. А я – боксёр! И об этом знают все воспитанники нашей шахматной школы. Решил, что точно получу свой разряд. Я подошёл к каждому из своих пятерых противников отдельно и, пристально глядя в глаза, тихо и проникновенно сказал:

– Я у тебя сегодня выиграю. Понятно?

Все всё поняли, я выиграл пять партий и получил разряд.

Уверен, что родители тоже начали замечать, что их Боренька стал меняться не в лучшую сторону. Однажды папа принёс несколько книг по занимательной физике, в том числе «Эволюцию физики» Эйнштейна. Мы с папой легли на диван, и он начал читать мне эту книгу вслух… Потом он заснул, а я, заинтересованный, продолжил чтение. Надо сказать, что папин план удался: я действительно увлёкся физикой и стал читать много и с удовольствием. Первым моё увлечение ощутил на себе наш учитель физики, который вот уже несколько лет подряд учился на третьем курсе университета на заочном. Как его звали в жизни, я не помню, а в школе его звали Джоуль. Я стал решать задачки лучше и быстрее всех, доставал его вопросами. По-моему, он начал меня побаиваться.

* * *

Однажды летом папа принёс домой газету с объявлением, что физико-математическая школа № 52 начинает набор в девятый физмат-класс, и спросил, не хочу ли я попробовать свои силы. И я попробовал – пошёл на собеседование. Требовалось решить какое-то количество задач по математике, что я и сделал, а через несколько дней по почте пришло сообщение, что я принят.

Так я перешёл в 52-ю физико-математическую школу.

Школа находилась в Кенгарагсе, на пять или шесть остановок троллейбуса ближе к центру города. Около меня жили несколько моих новых одноклассников, и мы ездили в школу все вместе.

В первый же день учёбы состоялось наше знакомство друг с другом. Выглядело это так: каждый по очереди вставал и называл свои фамилию, имя и отчество. Каково же было моё удивление, когда в самом начале списка я услышал: «Бейлин Илья Абрамович» – и увидел высокого стройного парня. Впервые в жизни я услышал, что у кого-то, кроме меня самого, отчество Абрамович. Позже, когда я объявил себя, мы с Ильёй переглянулись и между нами проскочила какая-то искра. В школе наше общение в основном сводилось к шахматам – мы оба любили играть в них. Но, как потом покажет жизнь, окончив школу, мы не расстались…

Преподавательский состав школы был очень сильным, но особенно выделялись учитель математики, Раиса Самуиловна Троценко, и учитель физики, Георгий Андреевич Попляев. Это были абсолютно разные люди, полные противоположности, но именно они делали нашу школу лидирующей среди физико-математических школ города.

Раиса Самуиловна – миниатюрная женщина с тихим голосом, великолепным знанием математики и талантом или, скорее, даром эту науку интересно и даже захватывающе преподавать. В нашем классе никто не оставался равнодушным к её предмету. Математику (и алгебру, и геометрию) искренне любили, проецируя на дисциплину своё отношение к Раечке (так мы называли между собой Раису Самуиловну). Именно она посоветовала мне принять участие в школьной олимпиаде. Мне бы и в голову не пришло. Я занял второе место и с тех пор постоянно принимал участие в математических олимпиадах – школы, района, города и республики.

В этих олимпиадах была своя прелесть. Во-первых, там действительно было интересно: умные ребята, нестандартные задачи… а во-вторых, в день олимпиады, независимо от того, когда она заканчивалась, не надо было ходить на уроки.

В походе в Сигулде. Одноклассники: Илья Бейлин, я, Олег Иванов, Татьяна Орловская, Ольга Дорофеева, Лена Макаренко

Абсолютно другим был Георгий Андреевич Попляев. Очень интересный человек, участник войны: Севастополь, плен, побег, партизанский отряд, Экспедиция подводных работ особого назначения (ЭПРОН), потом Рига и преподавательская деятельность. Георгий Андреевич был стройным сухощавым мужчиной с седыми волосами и в очках, который, войдя в класс, становился этаким шумным гигантом, заполнявшим собой всё помещение. Он очень виртуозно ругался на нас, и только потом, в конце десятого класса, мы поняли, что эти ругательства были беззлобными, по-своему даже добрыми, этакий специальный соус для улучшения восприятия физики. Например, «вывих мысли до боли в скулах» или «к доске, ракообразное!» Мы даже вели записи его крылатых выражений, но, конечно же, ничего не сохранилось.

При этом он умел и признавать свою неправоту. Как-то на контрольной Георгий Андреевич раздал задания и вышел из кабинета. Когда он вернулся, я ему сказал, что в условиях задачи ошибка, так не может быть. Помню, это была задача по оптике и что-то там было напутано в размерностях. Как он сначала на меня орал – и что я «простейшее», и что надо иногда и головной мозг подключать, и много ещё чего… Потом подошёл, посмотрел, понял и громко на весь класс извинился.

Георгий Андреевич виртуозно преподавал физику. И по физике, и по математике мы в школе успели пройти программу первого курса технического вуза.

Моим приятелем в классе, соседом, а позже и свидетелем на свадьбе был Юрка Карабажак. Он жил в военном городке рядом со мной. У Юрки были особые отношения с преподавателем русской литературы – если не ошибаюсь, её звали Лидия Николаевна. Однажды она прицепилась к нему из-за того, что на обложке его тетради по литературе было крупными буквами написано: «Моему дорогому другу Юре! С уважением, Саша Пушкин».

– Так нельзя, – кричала она, – немедленно убери!

На следующий урок Юрка притащил тетрадь, на обложке которой была огромная цитата из выступления Брежнева на последнем съезде КПСС. Почему-то на этот раз Лидия Николаевна ничего не возразила…

А как-то раз она вызвала Юрку к доске: надо было прочитать одно из стихотворений Блока. Юрка даже не слышал о таком, но отвечал с помощью подсказок, что делали одноклассники жестами и шёпотом.

Или надо было писать изложение по книге, прочитанной за время каникул. Юра тогда не очень любил книги, но накануне он был у меня дома и увидел на столе книгу с необычным названием «Островок на тонкой ножке». Откуда она у меня появилась – понятия не имею, но название нам с ним понравилось и мы даже посмеялись над ним. Так вот, на уроке Юрка написал изложение по книге «Островок на тонкой ножке», которую он даже никогда не открывал. Получилась захватывающая история про пионера Колю, который жил на Дальнем Востоке и начал бороться с браконьерами, а те его поймали, связали и бросили в лесной муравейник. И только счастливая случайность в лице Колиной одноклассницы Любы, проходившей мимо и заметившей Колю в муравейнике, спасла его от неминуемой смерти… Наверное, Лидию Николаевну это всё раздражало, а если добавить, что её кабинет был излюбленным местом игры в «резиночку», отчего вся дверь и низ стен в коридоре около входа в кабинет были постоянно запачканы нашей обувью, то остаётся только поражаться её выдержке и терпению.

«Резиночка» – это такой силовой футбол. Две команды здоровых лбов играют в футбол маленькой резинкой – ластиком. Ворота – это дверь в кабинет литературы и напротив неё дверь на чёрную лестницу. То есть на очень ограниченном пространстве восемь переполненных силой и дурью парней, кряхтя, толкаясь и потея, пытаются протиснуть эту резиночку в ворота соперника. Конечно, на урок литературы мы входили красномордыми, весёлыми и пахучими.

Ещё одним заметным персонажем у нас в классе был Серёжа – высокий и крупный парень, немного заторможенный. Он тоже жил рядом со мной и по идее должен был ездить в школу вместе с нами, но он всегда опаздывал. Я очень любил картину его появления в классе после начала урока. Выглядело это так: тишина, урок начался, учитель что-то говорит. В этот момент дверь со стуком распахивается и в класс вплывает сначала только голова Серёжи (при этом он не смотрит на присутствующих – ни на учителя, ни на нас, а только пристально вглядывается в окно напротив входной двери), затем плавно появляется остальная его часть. Ровным, бесцветным голосом он произносит: «Извините, можно войти?» – и, не дожидаясь ответа, медленно проходит к своей парте. Захочешь – не повторишь.

Особенно Серёжу «любил» наш военрук. Как его звали, я уже не помню. На чердаке у него был тир, где мы стреляли из мелкокалиберных винтовок. Ему очень нравилось наблюдать, как наши девочки стреляли из положения лёжа: все в коротких юбках, а по правилам надо лежать, слегка раздвинув ноги…

Рядом с тиром была небольшая комнатка – кабинет военрука. Посередине потолка проходила бетонная балка, за которой были оборудованы антресоли, где военрук хранил какие-то бумаги – контрольные и ещё что-то. Как-то вечером я в этой комнатке готовлюсь к сдаче норматива по разборке-сборке автомата Калашникова, а военрук, стоя на стуле, что-то ищет на антресолях. Тут отлетает входная дверь, и в свойственной ему манере в кабинет вплывает Серёжа. Военрук от резкого звука и от неожиданности лихо дёргает головой и со всей дури бьёт бетонную балку собственной лысиной. Это было действительно жутко, даже у меня вдруг сильно заболело это место, которым он саданул об бетонный угол. Военрук упал со стула, сел за стол, стал судорожно двумя руками растирать лысину и изнутри, словно чревовещатель, еле сдерживаясь, прохрипел:

– Не вовремя, Серёжа, ты пришёл…

Не убил, не ударил, даже не выругался. Кремень! Гвозди бы делать… Потом он говорит:

– Посмотри, Серёжа, крови нет?

На что тот испуганно блеет:

– Нет, только ШКУРА содрана.

С тех пор между этими двумя установились особые отношения.

Ещё один штрих к портрету, вот только не знаю, к чьему – то ли Сергея, то ли моему. Как-то летом я пошёл гулять с ним и кем-то ещё из наших, а когда вернулся, выяснилось, что ключ я забыл дома и замок захлопнул. Квартира наша была на третьем этаже, и я вижу, что окно в спальню родителей открыто, т. е., в принципе, можно влезть в него. Тогда я быстро разрабатываю план операции, иду к Юрке Карабажаку (благо недалеко), но его нет дома, с его мамой спускаемся к ним в подвал, и я снимаю длинную и толстую верёвку, привязанную к санкам. Возвращаюсь к своему дому, где меня ждёт Серёжа. Объясняю ему суть операции.

– Сергей, я сейчас поднимусь к соседям на четвёртый этаж, привяжу верёвку к батарее и буду спускаться к себе в окно, а ты стой внизу подо мной.

– Зачем? – хрипло спросил Серёжа.

– Ну, если я сорвусь, то ты меня должен поймать. По-

нятно?

– Понятно, – кивнул Сергей.

Я поднялся к соседям на четвёртый этаж (там тоже жил доктор из папиного госпиталя). Мама хозяйки квартиры, как всегда, была дома, выслушала меня, удивилась и впустила. Я привязал верёвку к батарее центрального отопления, выбросил верёвку наружу, сказал Сергею, чтобы он подошёл и встал под окном, чтобы было удобно меня ловить, а сам, взявшись обеими руками за верёвку, повис прямо над Сергеем. Как только я оказался на верёвке, на стене, Сергей сразу отошёл на несколько шагов в сторону и стал с интересом следить за развитием событий. Я начал спускаться, перехватывая верёвку руками. И вот я вижу, что подоконник моего окна уже рядом, осталось чуть-чуть. Я вытянулся всем телом, пытаясь достать до него носком ноги, но мне не хватило буквально нескольких сантиметров. Тут мою левую руку свело судорогой – или перенапрягся, или слишком сильно вытягивался – непонятно, но положение стало аховым: чтобы дотянуться до спасительного подоконника, надо перехватить руки, но это невозможно, так как одна рука сведена судорогой. Внизу на всё происходящее заинтересованно смотрит спасатель-

Серёжа. Тогда я закусываю верёвку зубами и перехватываю её «здоровой», не сведённой судорогой рукой. Выходит, что какую-то долю секунды я держал всего себя зубами на высоте между четвёртым и третьим этажами. Этого перехвата хватило, чтобы закончить путешествие, и я оказался в спальне родителей. Взял ключ, поднялся к соседям, отвязал верёвку и поблагодарил соседку, а потом спустился к Сергею.

– Ну что же ты отошёл? Ты должен был меня страховать, мы же договорились! – стал я наезжать на него, практически обвиняя в недоговороспособности и чуть ли не в предательстве.

– Я отошёл туда, где лучше видно, – ответил он.

Ну и как тут злиться, а если и злиться, то на кого?..

* * *

Летом после девятого класса у нас была практика в институте физики Академии наук Латвийской республики. Каждый день мы ездили в Саласпилс и от станции пешком шли в институт, мимо академического ботанического сада и стоявшего неподалеку ядерного реактора. Помню, я занимался изучением напряжённости магнитного поля: в поле электромагнита помещалась какая-то сфера и висела в воздухе, как в невесомости, а мы при этом что-то замеряли. В других лабораториях ребята работали с жидким азотом. Мы с ними развлекались тем, что поливали жидким азотом цветок или листик, а потом бросали его на пол, и тот разлетался на мелкие осколки-брызги.

Это всё, что я вынес из той научной практики в академическом институте физики.

Весь десятый класс был посвящён подготовке к поступлению в вуз. Раечка узнала у каждого, куда он хочет поступать, и давала на контрольных задачи со вступительных экзаменов предыдущих лет в выбранный им вуз. Так я готовился к поступлению в Московский энергетический институт (МЭИ). Но, как выяснилось потом, мне это не пригодилось.

Мы с Ильёй Бейлиным по инициативе моей мамы ходили на дополнительные занятия по физике. Это мы-то – ученики Георгия Андреевича Попляева! Не знаю с чего вдруг, но мы с Ильёй исправно ездили в Старую Ригу, где в древнем доме на первом этаже, вход со двора, жил наш физик, профессор, по-моему, кандидат наук. Звали его Василий Иванович, он преподавал в Рижском высшем военно-политическом Краснознамённом училище имени Маршала Советского Союза С. С. Бирюзова.

* * *

Был выпускной бал: торжественные слова, прощание с учителями, танцы, а уже потом, в ночь, мы все отправились пешком в центр города и встречали рассвет на набережной Даугавы. Я как-то не проникся серьёзностью момента, пониманием его «рубежности» и качественного изменения собственного статуса. Я осознаю это позже, но тогда, в те дни, и особенно в выпускную ночь, хотелось быстрее выпорхнуть из школы и уже начать самостоятельный полёт.

Через неделю после выпускного мы всем классом поехали на пляж, и наш одноклассник Андрей утонул. Это было ужасно – первое сознательное соприкосновение со смертью одного из нас. На похоронах страшно было смотреть на родителей Андрея…

Летом 1975 года мы все – выпускники нашего физмат-класса – поступили в вузы. Начался новый, совсем другой, яркий, интересный и очень важный период жизни.

IV. Студенчество

Проехав все моря и континенты,

Пускай этнограф в книгу занесет,

Что есть такая нация – студенты,

Веселый и особенный народ!

Эдуард Асадов

Колхоз

После окончания школы я подал документы в Рижский политехнический институт (РПИ) на факультет автоматики и вычислительной техники (ФАВТ). Хотя я всю жизнь хотел быть военным моряком и где-то в глубине души мечтал о Нахимовском училище (наверное, под влиянием Севастополя, папиной формы, книг и главного сокровища детства – папиного морского офицерского кортика), но мама провела со мной долгую и проникновенную беседу, в результате которой я решил стать инженером. В РПИ в тот год проводился эксперимент: если у абитуриента средний балл аттестата зрелости более 4,5 и нет троек, то при поступлении необходимо сдать только два экзамена – письменную и устную математику. Документы я подал на специальность «Прикладная математика». На письменном экзамене случилась неприятность: в условии задачи была допущена неточность или двусмысленность: дана пирамида бла-бла-бла, её грань бла-бла-бла, в неё вписан круг… Я вписал круг в пирамиду, всё решил, а оказалось, что надо было вписать его в грань, а не в пирамиду… Я получил четвёрку. Устный экзамен сдал на пятёрку. В итоге на специальность 0647 – «Прикладная математика» – я не попадал, и мне было предложено выбрать любую другую специальность на факультете: автоматизированные системы управления (АСУ), электронно-вычислительные машины (ЭВМ) или автоматика и телемеханика (АиТ).

Я выбрал АСУ. Теперь я думаю, что непоступление на прикладную математику и выбор АСУ – это было очередное проявление заботы Моего Мира обо мне.

* * *

С самого начала сентября все поступившие отправлялись на месяц в колхозы – помогать поднимать сельское хозяйство. Только пара человек из каждой группы оставались в Риге и работали на кафедре, подготавливая помещения к учебному году. Одним из таких оставшихся в Риге был Ромка, с которым мы когда-то вместе ходили в детский сад.

Группы ЭВМ и наша были вместе отправлены в совхоз в городке или селении Умурга, в шести километрах от районного центра Лимбажи. Там мы написали песню на мотив «Веселей, ребята, выпало нам строить путь таёжный, а короче – БАМ»:

Только поступили мы в институт,
В первый же месяц нас в Умургу везут,
Веселей ребята – выпало нам
Собирать картошку по глухим углам.

Наши группы были примерно одинаковые по количеству (человек по двадцать пять), но разительно отличались по гендерному составу: если в группе ЭВМ девчонок и мальчишек было примерно поровну, то в нашей было всего семь или восемь ребят, а остальные – наши красавицы. Со мной на АСУ поступили две девушки из моего класса: Нелька Курмэ и Наташка Коваленок. В группе ЭВМ оказался Сашка Чернышов – он пришёл в мой класс тринадцатой школы в год, когда я оттуда ушёл, и ещё мы вместе занимались боксом в «Трудовых резервах».

Всей этой толпой молодых и активных руководил сотрудник кафедры или АСУ, или ЭВМ Дима Гозман. Отношения у нас, новоиспеченных студентов, с ним не сложились.

В первые дни в колхозе меня поразил Борька Оксман – еврейский мальчик из Кишинёва. Он взял с собой скрипку и коротал вечера или игрой на ней, или решением алгебраических задач. И это на фоне всеобщего разгула толпы молодых людей, впервые вырвавшихся из-под опеки родителей и с энтузиазмом и визгом пустившихся во все тяжкие.

В доме культуры в огромном зале поставили кровати – здесь жили мальчики. Отделённая от нашего помещения тонкой фанерной перегородкой маленькая каморка была убежищем руководителя Димы. Ну и досталось же ему от нас! Считалось особым шиком ночью, после двух, бросить со всей силы что-нибудь тяжёлое в эту фанерную перегородку. Одуревший от грохота Дима влетал в наш зал и видел полную ночную идиллию: два десятка парней старательно сопели, закрыв глаза, и найти виновного в дикой выходке не представлялось возможным.

Девчонки жили в домах через улицу от нас.

Первые дни в колхозе. Еще незнакомые люди. Четвертая слева – Ира, одинокий в центре – я

Первый раз – целый месяц без взрослых… Мы все как с цепи сорвались. В сельпо (магазинчике) покупали «Киршу винс» – вишнёвое вино, практически все начали курить. В первый же вечер, покурив вдоволь, я лежал в парке на скамейке лицом вниз, вытянув губы трубочкой в щель между досками сиденья, и прощался с жизнью – это была первая и навсегда запомнившаяся реакция моего организма на дерзкую попытку его приручить к никотину. К сожалению, попытка оказалась удачной, и с тех самых пор я заядлый курильщик.

Именно там, в колхозе, родился «женсовет». Шестеро ребят, одурев от свободы, решили, что надо придумать что-то из ряда вон выходящее, совершенно не вписывающееся в обыденную жизнь, этакую демонстрацию собственной независимости и всемогущества. Определили, что теперь они будут девчатами (в хорошем смысле: напоминаю, что это был 1975 год и никому в голову не мог прийти весь сегодняшний ЛГБТ-шный шабаш). Сказано – сделано: Сашка Чернышов теперь стал Анжелой, Вовка Лебедев – Офелией, Валерка Лебедев – Джулией, Витька Ясинкевич – Дороти, Володька Иващенко – Джиной и я – Жаклин. Запрещалось о себе говорить в мужском роде, за фразу «Я пошёл…» сказавший получал пендель от всех остальных «девчонок». Примерно через неделю практически никто из нас не ошибался. И потом, вернувшись в Ригу, я ещё несколько недель вгонял папу в ступор, говоря «Я пошла» или «Я уже поела». Кстати, моя подпись с тех самых пор и на всю жизнь – это ничто иное, как написанное по-русски имя Жаклин.

В нашем жилище мы быстро ввели свои подчеркнуто абсурдные порядки. Так, в частности, каждый вошедший в наше помещение – зал с двадцатью кроватями – должен был громко и чётко произнести: «Слава КПСС!», на что все присутствующие обязаны были хором зычно ответить: «Homo Sapiens!»

Обязательной формой одежды для всех членов «женсовета» была специально купленная косынка, повязанная на голове. Мы были неотразимы!

Нашей работой была сортировка картошки – стоя на комбайне, прицепленном к трактору, движущемся по полю. Довольно скучное дело. Иногда, наскочив на особенно крупный камень, комбайн ломался, и пока его чинили, у нас были короткие минуты отдыха. Понятно, что такая работа нас не очень радовала, поэтому я и Джина (Вовка) предложили сделать дополнительную функцию, а именно – обследование поля перед идущим трактором на предмет нахождения и удаления крупных камней с целью минимизации поломок комбайна. Колхозное руководство с радостью согласилось. С тех пор я и Джина начинали рабочий день походом перед трактором, а затем, выйдя из прямой видимости, мы просто ложились в траву и болтали или читали. Иногда, когда угрызения совести достигали нестерпимых высот, мы вставали и делали несколько проходов или вместе, или по одному. Напоминаю, всё это с косынками на головах.

Как-то раз бдительный колхозник с противоположного края поля заметил нас, валяющих дурака под солнцем, на травке, в самый разгар рабочего дня. Вечером Дима Гозман выстроил весь отряд перед клубом и стал толкать проникновенную речь о сложной международной обстановке, о необходимости добросовестно выполнять возложенные на нас обязанности и ещё какую-то муть, а потом сказал, что ему поступил сигнал о двух девушках, которые прятались в траве и отдыхали – в то время, когда весь отряд напряжённо работал на благо Родины. Он потребовал от девчонок, чтобы виновные признались и вышли из строя. Те в недоумении не шевельнулись, так как никто из них не был виноват, а два хмыря из «женсовета» – Жаклин и Джина – и не подумали признаваться.

Гозман на самом деле был странный тип: однажды он решил провести комсомольское собрание с целью написать коллективное письмо Леониду Ильичу Брежневу – тогдашнему генеральному секретарю ЦК КПСС. Это как собраться и написать письмо руководителю планеты или, по крайней мере, её половины. Дима Гозман решил, что Леониду Ильичу очень важно знать, как напряжённо мы здесь, в Латвийском колхозе, работаем и как поддерживаем генеральную линию партии. Он надиктовал проникновенное письмо и спросил у ухмыляющихся студентов, что бы мы хотели добавить. Тут вперёд вышел Володя Сивцевич и предложил в конце письма написать: «Слава КПСС!» И жутко покраснел. В ответ все мужики машинально рявкнули: «Homo Sapiens!» Дима Гозман почему-то озверел, стал кричать, и в итоге мы так и не отправили письмо Брежневу.

Ещё мы с Джиной практиковали походы в Лимбажи в бар, чтобы выпить по бокалу шампанского. Всю дорогу пели «Там вдали за рекой загорались огни…» Шесть километров туда, по бокалу шампанского и столько же обратно. Идиоты!

Заключительный аккорд мы с Джиной исполнили в последний день нашей работы: утром нашли камень приличных размеров, принесли его на поле и прикопали в меже. Когда комбайн на него наехал, он сразу сломался, и в этот последний день в колхозе уже больше не работали. Мы с Джиной потом даже сфотографировались с этим камнем – по пояс голые, в позе рабочего и колхозницы Мухиной (эмблема Мосфильма), только вместо серпа и молота мы держали камень – победитель «злобного» комбайна.

Учёба

Вернулись в Ригу. Начались лекции. В группе ЭВМ деканат назначил старостой Сашку Чернышова, а у нас как-то не сложилось: нету старосты группы и нету. Сашка мне и говорит, становись, мол, старостой, это удобно, будем «старостить» вместе. Вот мы ждём очередного преподавателя, и тут я выхожу к доске и ору: «Народ! Я буду у вас старостой. Кто против?» Никто против не был – так я стал старостой группы и был им до самого окончания института. А Сашку на следующий год попёрли из старост…

Должность старосты группы подразумевает присутствие на каждой лекции, общение с преподавателями, подачу журнала на подпись, отмечание отсутствующих и так далее. Конечно, меня это не устраивало, и я ввёл должность заместителя старосты, на которую самолично назначил Вовку Сивцевича – высокого блондинистого юношу из нашей группы, который очень трогательно краснел и прекрасно играл на гитаре. Это именно он предложил закончить письмо Л. И. Брежневу словами «Слава КПСС!» Даже если я присутствовал на лекции, журнал преподавателю носил Вовка, так что мне потом было легко прогуливать: никто из преподавателей не обращал внимания, что журнал в конце занятия приносил не я.

Хочу поделиться ещё одной моей находкой. Если студент отсутствовал, то в обязанности старосты входило поставить «Н» напротив его фамилии, чтобы деканат мог потом посчитать количество пропущенных часов. С какого-то порогового числа пропущенных часов начинались репрессии – недопуск к зачёту, вызов в деканат и прочие радости. Проблема заключалась в том, что в журнал нельзя было вносить исправления. А если ты поставил кому-то «Н», то это прогулянные два академических часа. Потом можно было попытаться получить медицинскую справку или ещё что-то, чтобы легализовать пропуски. Я придумал, или мне кто-то подсказал другое обозначение – напротив фамилии отсутствующего студента я ставил большую букву «О», и преподаватель не мог меня упрекнуть, что отсутствующий студент не отмечен в журнале. Однако после лекции из «О» (отсутствующий) я легко делал «Оп» (опоздавший), то есть в прогулы записывался только один академический час, а не два, или «Ос» (освобождённый), что означало наличие официального освобождения, например, справки от врача. Таким образом, посещаемость в нашей группе, хотя бы по документам, была на высоте.

* * *

Лето после первого курса института. Сашка в Севастополе, а родители тоже уехали куда-то отдыхать. Я уже взрослый, ведь целый год отучился в институте. Видимо, чтобы поощрить молодого студента, родители вняли его нытью и оставили денег на джинсы (идиотская мечта каждого молодого человека в СССР). Буквально на следующий день после отъезда родителей у меня в квартире начался какой-то постоянный, непрерывный, круглосуточный праздник. Люди менялись, как узоры в калейдоскопе…

Например, просыпаюсь утром, иду в ванную и вдруг вижу, как из Сашкиной комнаты выходит какой-то незнакомый мне парень.

– Привет.

– Привет.

– Ты кто? – спрашиваю я в семь утра у человека, находящегося в моей квартире, которого я никогда в жизни раньше не видел.

– Я Артур, меня Володя привёл.

Отлично, хоть Володю я ещё помню – это какой-то приятель Юрки Карабажака из Рижского Краснознаменного института инженеров гражданской авиации (РКИИГА).

В таком режиме прошли несколько дней: днём – практика на кафедре, вечером и ночью – непрерывное празднование молодости и независимости от родителей с толпой известных и неизвестных приятелей. В итоге денег не осталось вообще. Питался я кофе с сахаром дома, чем-нибудь перекусывал в институте – и, собственно, всё. Через пару дней такой жизни я, наверное, как-то изменился внешне, потому что Наташа Коваленок – моя сначала одноклассница по физико-математическому классу, а потом и одногруппница – подошла, выяснила ситуацию, узнала, что родители возвращаются только через неделю, вечером приехала ко мне домой с продуктами и наготовила кучу еды, нажарила котлет, нарезала салатов, сварила картошки… И хотя всего, что она приготовила мне и моим дружественным известным и неизвестным ртам, хватило буквально на пару дней, мне кажется, что именно этот гуманитарный визит Наташи спас меня тогда от голодной смерти или как минимум от каких-то необратимых изменений в организме.

Надо отметить, что даже в те дни фактического голодания я не притронулся к деньгам, отложенным на джинсы, и за день до приезда родителей купил себе настоящие американские Lee.

* * *

Во время нашей учёбы в институте – в конце семидесятых – особой популярностью в среде понимающих пользовались учреждения общепита, называемые пельменными. Их было очень много в городе, но по каким-то непонятным критериям были выбраны несколько, считавшихся лучшими. Причём выбор блюд во всех пельменных был стандартным и очень небогатым.

В нашем институте «главными специалистами» по пельменным были я и Ромка. Мы пользовались в этом статусе такой популярностью, что довольно часто ребята из разных групп нашего факультета скидывались нам на обед в пельменной, чтобы просто посмотреть на процесс поглощения нами пельменей. А выглядело это так. Мы брали по двойной порции, по полстакана сметаны и по стакану кефира. На каждом столе в пельменных стояли горчица, молотый красный и чёрный перец, графинчик уксуса. Мы собирали все эти приправы с двух-трёх столов и начинали готовить себе еду. Сначала порция покрывалась слоем горчицы, затем в тарелку выливался графинчик уксуса, сверху выкладывалась купленная сметана и завершал блюдо сплошной покров из красного перца. Как правило, посетители пельменной, не говоря о зрителях, пришедших вместе с нами, забывали о своих порциях и начинали заинтересованно наблюдать за нами. Когда мы ели, у некоторых особо впечатлительных текли слёзы. Я до сих пор убеждён, что без такого набора приправ – уксус, горчица и красный перец – эти пельмени были непригодны к употреблению, а с нашим набором съесть можно было что угодно и было бы вкусно. И я, и Ромка действительно получали удовольствие от такой еды. По завершении трапезы мы обычно проводили по тридцать-сорок минут, покуривая где-нибудь на скамейке.

* * *

Где-то в начале второго курса у нас в группе выкристаллизовалась внутренняя команда, в каком-то смысле даже «орден», в состав которого вошли семь девчонок-красавиц: безудержная спорщица и весёлая выдумщица Ольга; высокая, утончённая Света; спокойная, рассудительная Надя – одноклассница моей Ирочки; огненно-рыжая, невысокая Таня; мои одноклассницы Нелля и Наташка; моя будущая жена Ира. И «три богатыря»: Ромка, Борька Оксман и я.

Надо отметить, что эта команда в чуть усеченном виде осталась дружна и через пять, и через десять, и даже через сорок лет после окончания института. Ольга, Света, Надя и Ира каждый год первого марта встречаются и отмечают приход весны, хотя жизнь их разбросала: Света живёт в Питере, Ольга в Москве, а Ира с Надей теперь в Риге, а было время – Ира в Лос-Анжелесе, а Надя в Торонто. Про нас с Ромкой всё станет понятно из этого повествования… И очень трудно сейчас, через сорок лет, сказать, есть ли у нас кто-то ближе, чем эта студенческая команда…

* * *

Пришло время познакомить с моей Ирой. Ира родилась на Колыме в посёлке Мяунджа. Её отец Петер Плаценис, латышский крестьянский парнишка 1929 года рождения, отказался жениться на девчонке с соседнего хутора, и она написала на него донос. Как результат – арест, 58-я статья, Колыма. В то же время офицер-дорожник из Херсона – Михаил Очаковский, участник войны – в ожидании гонений на евреев сам попросил назначение на Колыму в автодорожную часть. Это из серии «дальше тундры не пошлют». Когда в 1955 году Петер вышел из лагеря, он познакомился с дочкой Михаила Очаковского Викторией, и они поженились. В 1958 году у них родилась дочь Ирена – это моя Ирочка. До девяти лет Ирочка с родителями жила на Колыме, а в 1967 году вся Ирина семья переехала в Лиепаю – на родину Петера. В Лиепае Ира закончила физмат-школу, где сидела за одной партой с Надей. После окончания школы они вместе приехали в Ригу и поступили в РПИ на АСУ, где мы и встретились.

* * *

С благодарностью хочу написать об Ольгиных родителях. Она выросла на Камчатке, в семье знаменитого, даже легендарного подводника, капитана первого ранга Вячеслава Юрьевича Камышана и преподавателя политической экономии, окончившей МГУ, Нинель Павловны. Вячеслав Юрьевич окончил Военно-морскую ордена Ленина академию в Ленинграде и в 1961 году получил назначение на Камчатку. Ольга была младшей дочкой в семье. Старшая дочь Марина – психолог, также окончившая МГУ. В 1973 году Вячеслав Юрьевич получил новое назначение, и вся семья Камышан переехала в Ригу. Нинель Павловна преподавала нам политэкономию.

Эта замечательная семья в значительной мере стала родной для каждого из нас, а потом и наших детей. Очень многие важные для нас события праздновались в их квартире. Сначала мы, студенты, отмечали в этом гостеприимном и родном нам доме наши текущие праздники – окончание сессии или сдачу «Научного коммунизма». А через годы уже наши дети делали в этой квартире концерты или показывали кукольные спектакли. Мы могли обсуждать с Ольгиными родителями самые разные вопросы, как с очень близкими людьми. Да они и были очень близкими, родными. Навсегда запомнилось трепетное, даже в чём-то сакральное отношение Вячеслава Юрьевича к Дружбе – именно так, с большой буквы. Этот его неизменный тост: «За друзей!», а ещё его пожелание нам: «Любите друг друга такими, какие вы есть…» А как он пел Визборовскую – «Если я заболею, к врачам обращаться не стану»…

Сегодня можно с уверенностью сказать, что нам крупно повезло с Ольгиными родителями и они сыграли значительную роль в нашем становлении. Близкие отношения с ними у каждого из нас сохранились на всю жизнь…

* * *

Куратором нашей группы была Ирина Горобец – преподаватель математики. Я практически не посещал её лекции, так как программу первого курса мы прошли ещё в школе.

Закончился первый семестр, сессия, экзамен по математике. И вот я что-то отвечаю, всё просто. Она мне говорит:

– Хотя ты и пропускал мои занятия, но предмет знаешь. Давай зачётку, поставлю тебе хорошо…

– Почему хорошо, – спрашиваю, – я претендую на отлично.

Она, обалдев от моей наглости, говорит:

– Ты не ходил на многие лекции, и я не могу поставить тебе отлично.

Тут я начал бухтеть:

– На экзамене идёт проверка знаний, а не посещаемости. Прошу дать мне дополнительные задачи.

После, наверное, третьей решённой дополнительной задачи она мне ставит отлично, и с тех пор года два я получал у неё отлично автоматом. Это меня и подвело. Я совсем забросил этот предмет, а багаж, наработанный в школе, закончился где-то в середине второго курса. И вот на третьем курсе я не получаю экзамен автоматом и вытаскиваю вопрос о Гильбертовом пространстве – оказывается, мы и это уже изучили… Я понимаю, что экзамен мне не сдать, прошу назначить пересдачу, после чего несколько дней и ночей живу в математике, навёрстываю всё, что упустил, и в итоге иду и получаю привычную оценку отлично. С тех пор я математику не пропускал.

* * *

Был ещё у нас удивительный предмет – теория автоматического управления (ТАУ), а может, это был не предмет удивительный, а преподаватель – Димо Стефанович Кристинков. Замечательный, общительный, весёлый мужчина болгарских кровей. Как-то в самом начале семестра, когда ТАУ только появился в нашей программе, он проводил первый семинар. Написал какой-то дикий интеграл на доске и предложил отчаянным его взять. Я – отчаянный, вышел к доске, долго пыхтел, но безуспешно, однако Димо Стефанович отметил, что я выступал на семинаре.

По программе мы должны были сдавать и зачёт, и экзамен по этому дивному предмету. В конце семестра я поднимаю руку и говорю:

– Димо Стефанович, я как староста волнуюсь и за студентов своей группы, и за преподавателей. И поэтому хочу предложить вариант, который поможет уменьшить вашу нагрузку и психологическое напряжение студентов, а именно предлагаю всем, кто выступал на семинарах, поставить зачёт автоматом как наиболее активной части группы.

Димо Стефанович внимательно выслушал меня, а потом согласился – по-моему, с радостью. Через неделю я поднял руку и выступил опять, с предложением поставить экзамен автоматом тем, кто освобожден от зачёта, объяснив, что это было бы логично, так как зачёт автоматом сам по себе предполагает достойное знание предмета. И он опять со мной согласился. Так я и изучал ТАУ: на первом семинаре каждого семестра я выходил к доске, иногда удачно, иногда не очень, но в итоге имел экзамен автоматом. Дошло до того, что, окончив курс ТАУ, я понял, что ни разу не открывал и даже в глаза не видел учебника по этому предмету. И всё бы было хорошо, но на четвёртом курсе я женился на Ирине, и в этот раз Димо Стефанович мне не поставил экзамен автоматом. На мой вопрос он мне ответил, что теперь я обязан присутствовать, чтобы помочь Ирине…. Это было нечто: Ира давно сдала и вышла, а я всё сидел как баран над листочками и что-то там решал. Мой ответ был жалким и постыдным… Димо Стефанович посмотрел мне в глаза и, еле сдерживая смех, сказал, что может мне поставить максимум пять с минусом, хотя мы оба понимали, что мой ответ не тянет и на двойку…

* * *

Физика. Валтерс – замечательный, прекрасно знающий предмет и уважающий студентов преподаватель. Он славился тем, что у него невозможно было списать. Но мне удалось. На экзамене мне попался вопрос, в котором была огромная эмпирическая формула, которую нельзя вывести – её надо помнить, а это просто невозможно. Я, сидя за столом, роняю ручку, нагибаюсь за ней и там, под столом, со всей дури бью себя кулаком в нос. Я с восьмого класса занимаюсь боксом и боли особенно не чувствую. Из носа хлынула кровь – чего я и добивался. Вылезаю из-под парты весь в крови и тихо, вежливо спрашиваю:

– Можно выйти?

– Конечно! – почти кричит преподаватель.

И вот я за дверью в коридоре, сердобольные девчонки мне протягивают носовые платки, а я судорожно хватаюсь за учебник, нахожу нужную формулу и, утеревшись, возвращаюсь в аудиторию и записываю на лист стоящую перед глазами формулу.

* * *

На первом курсе был предмет начертательная геометрия. Я бы ничего о нём и не говорил, если бы не забавный случай. Была у нас в группе симпатичная девочка Майя. А в начертательной геометрии бывают задачки, когда необходимо показать чертежи объекта в трёх проекциях. И я до сих пор помню консультацию по начерталке, на которой Майя просит преподавателя объяснить ей про три проекции отрезка прямой. Преподаватель долго, терпеливо и понятно, с примерами объясняет, как от отрезка прямой на одну из плоскостей получается такая проекция в виде отрезка или точки (если он перпендикулярен данной плоскости), на другую – вторая проекция, а на третью – третья. После долгого и подробного объяснения преподаватель спрашивает у Майи, поняла ли она.

– Поняла, – отвечает Майя и тут же спрашивает: – Но почему у нас отрезок был один, а теперь уже три?

Ну и для закрепления. Идёт экзамен по ТММ – теория машин и механизмов, этакий упрощённый вариант сопромата. Там есть такой тип крепления – «ласточкин хвост», это когда на одной детали есть паз в виде трапеции, а на другой – шип такой же формы. Если вставить шип в паз, то вынуть простым выдёргиванием не получится. Мы сидим в аудитории и ждём своей очереди на сдачу экзамена. Ко мне подходит Майя и просит, чтобы я ей объяснил принцип работы этого крепления. Я объяснил, нарисовал, спросил, понятно ли.

– Да, спасибо, – ответила она.

Подошла наша очередь сдавать экзамен. Зашли, вытянули билеты. Сидим, готовимся. Майя начинает отвечать. Когда она закончила, преподаватель говорит:

– Что-то я не могу определиться, что ставить тебе, Майя, – удовлетворительно или хорошо. Давай сделаем так: пусть кто-то из аудитории задаст тебе вопрос по предмету, и если ты ответишь, то получаешь хорошо.

Конечно же, я сразу поднимаю руку и прошу объяснить принцип крепления «ласточкин хвост» – мы же только десять минут назад с ней это обсуждали. Майя отвечает, что она не знает, как выглядит это крепление… и вроде бы даже обиделась на меня.

* * *

Политэкономия социализма. Феерический предмет, в котором, по-моему, никто ничего не понимает, но идёт игра в серьёзность и важность данного предмета. А вот преподаватель – отличная женщина по фамилии Рыжова. Курит в перерывах вместе с нами, рассказывает анекдоты и смеётся над нашими, в общем – своя. По этому удивительному предмету организовали олимпиаду, и я, непонятно с какого перепуга, решил в ней участвовать. Списал все три вопроса из трёх у соседей: первый вопрос списал у очкарика справа от меня, второй у соседки слева, а третий, по-моему, и сам знал, но удостоверился, что прав, прочитав ответ соседки сзади. Сдали работы, и выяснилось, что мне опять повезло: я удачно списал ответы, оказавшиеся правильными, и в итоге попал в пятёрку лучших знатоков политэкономии социализма. Рыжова в связи с этим поставила мне экзамен автоматом. И вот в конце декабря у нас в группе экзамен по политэкономии социализма. Экзамен проходит в основном здании РПИ на Ленина, 1, это на площади Латышских стрелков. Прямо посередине площади стоит громадный (тринадцать метров в высоту) гранитный памятник – на высоченном постаменте плечом к плечу, спина к спине стоят три гигантских гранитных стрелка. Сидим в коридоре, ждём, когда Ира пойдёт сдавать. Вдруг в нашу аудиторию заходит проректор института и минут через пять выходит оттуда довольный. Вслед за ним в коридоре появляется наш преподаватель Рыжова и, увидев меня, говорит:

– Кадиш, как хорошо, что ты здесь. У тебя же автомат, тебе сдавать не надо, поэтому пойди возьми ведро с водой и швабру и иди помой памятник стрелкам. Дело в том, что завтра на площади какое-то важное мероприятие, а памятник весь расписан всякими «Маня + Саня» и ещё хуже. Приходил проректор и попросил помыть…

Я отвечаю, что всё понимаю и рад бы помочь, но не могу…

– Почему?

– Я здесь, чтобы за Иру волноваться, ей сейчас экзамен вам сдавать.

– Я буду за неё волноваться, иди спокойно, – гово-

рит она.

– Нет, вы так не сможете, я же на отлично волнуюсь! – говорю я, глядя ей в глаза.

– Всё поняла. Иди!

На улице холод, снег… Идиот с «дымящимся» ведром и шваброй вымыл памятник стрелкам, а Ира получила отлично.

Памятник Латышским стрелкам

* * *

Был у нас уникальный предмет – теория информатики, и преподавал её потрясающий тип с нашей кафедры автоматизированных систем управления (АСУ), назовём его Тупенков. Он был кандидатом каких-то наук, но удивительно тупым и без малейших просветов. Практические занятия проводились на весь поток, то есть на четыре группы ФАВТа: Прикладная математика, ЭВМ, АСУ и Автоматика и телемеханика. Контрольные проводились следующим образом. В огромную аудиторию – чаще всего в амфитеатр на Энергетическом факультете – по сигналу запускались студенты всех четырёх групп. На столах заранее были разложены «лицом вниз» листы с задачами. Все заходили и стояли каждый перед своим столом. Садились и открывали задачи только по общей команде. Если сел или перевернул листок самовольно – изгонялся из аудитории и считалось, что задачи, написанные на листке, ты не решил и теперь твой долг увеличивался вдвое, то есть если на листке было три задачи, а ты его открыл без команды, то теперь должен решить шесть. Если по итогам контрольной решил две из трёх, то твой долг становился – две задачи. Так продолжалось целый семестр. Конечно, мы не принимали во внимание этого идиота и его метод, но в декабре перед самым зачётом вдруг выяснилось, что у меня и у Джины огромный долг – больше двухсот задач у каждого. Понятно, что в такой ситуации сдать зачёт проблематично… Мы выяснили, когда у Тупенкова поздняя консультация. Пришли вдвоём к самому её завершению. Вечер, на улице зима, темно. Здание факультета уже практически пустое. На верхнем этаже в аудитории передние ряды столов были подготовлены для студентов, а на остальных были поставлены стулья ножками вверх (наверное, для облегчения работы приходящей поздно вечером уборщицы). Дождавшись, когда последний из студентов ушёл и Тупенков начал собирать свои вещи, мы вошли в аудиторию, молча подошли каждый к перевёрнутому стулу, отломали от него по деревянной ножке. Тупенков очень удивился, а мы направились к нему, постукивая деревянной ножкой по ладони левой руки и пристально глядя ему в глаза. Он на самом деле испугался и срывающимся голосом закричал:

– Зачем вы здесь?!

Мы спокойно ответили, что пришли сдавать зачёт досрочно, и положили на стол перед ним наши зачётки. Он с облегчением выдохнул и так же молча поставил нам зачёты.

* * *

Была ещё потрясающая дисциплина, называвшаяся дискретная математика. Под этим названием были сгруппированы математическая логика, теория множеств, теория графов и что-то ещё. Как позже покажет жизнь, этот предмет был мне наиболее необходим, но, как известно, отношение к дисциплине во многом зависит от преподавателя. В этом смысле дискретной математике не повезло. Читал её нам молодой, высокий самовлюблённый нарцисс по фамилии Вовси. Он презрительно относился к людям (а может, только к студентам), его боялись и не любили. И, соответственно, не любили и дискретную математику. Как её сдавать, мы не представляли, и когда я, как староста группы, формировал график экзаменов, то отвёл на подготовку к дискретной математике только три дня – это минимальный допустимый срок. Сначала все набросились на меня, мол, очень мало времени, не успеем подготовиться, но в итоге стало понятно, что даже если бы было выделено тридцать дней – мало что изменилось бы.

Сам экзамен – тоже отдельная песня. Мы сдавали в какой-то аудитории, в которую не закрывалась дверь, и для того, чтобы её закрыть, надо было вставить между створками тряпку и сильно потянуть дверь на себя – тогда она держалась. На всём этаже стояла нереальная тишина. Так же тихо и в аудитории, где мы сидим и готовимся к ответам. Тут, предварительно постучав, заходит Вовка Сивцевич, наш заместитель старосты, вставляет тряпку в дверь, чтобы её закрыть, и рывком дёргает ручку на себя, при этом от волнения и нервного напряжения из него вырывается дикий крик. Он, как обычно, становится пунцовым и садится на свободное место. В момент крика многие из присутствующих рефлекторно прикрыли головы руками – это иллюстрация атмосферы экзамена. Выходит сдавать Ромка. Вовси берёт зачётку, читает его отчество и говорит, что его тестя зовут так же, как Ромкиного отца. И предлагает тройку за такое совпадение. Ромка тут же с радостью соглашается и исчезает из аудитории, унося вожделенный «уд.» в зачётке. Моя очередь. Подхожу, сажусь, кладу на стол исписанные листы. Вовси смотрит на меня, я – в пол. Он говорит: «Кажется, вам до фонаря мой предмет?» Я медленно киваю. Вовси спрашивает: «И я?» – такой же молчаливый кивок. Он без звука ставит «уд.» и отдаёт мне зачётку.

Но, похоже, и ему на этих экзаменах было несладко. Вышла отвечать какая-то наша девушка и отдала ему исписанные листы. Он схватил ручку и стал судорожно зачёркивать её писанину, разрывая бумагу и приговаривая: «Всё неправильно, всё неправильно!»

* * *

На факультете автоматики и вычислительной техники важной частью нашего обучения были языки программирования. «Сильный» преподаватель был по PL/1 – пожилой дядечка приходил на лекцию с длиннющим свитком, исписанным конструкциями языка программирования, и специальным устройством, на верхней горизонтальной планке которого он закреплял рулон, а вторую часть свитка надевал на нижнюю горизонтальную планку с ручкой. Выглядело это как Тора в синагоге. Затем он поворачивался к аудитории спиной и, что-то бормоча себе под нос так тихо, что даже на первом ряду было не разобрать, что он там говорит, медленно вращал ручку нижней планки, приводя в движение свою сложную конструкцию и предполагая, что мы успеваем записать или хотя бы прочитать то, что там на свитке написано достаточно мелким шрифтом.

Правда, на следующий семестр пришла настоящая профи – профессор Зайцева, которая очень неплохо научила нас всех PL/1.

* * *

Ещё запомнился предмет охрана труда. Он вроде понятный и несложный, но как-то так получилось, что преподаватель по фамилии Цыганов почему-то невзлюбил меня и Ромку. По этому предмету надо было сдать зачёт. Скоро сессия, а у нас с Ромкой уже по две или три неудачных попытки его сдать. Ну не читали мы ничего по этому предмету. А время поджимает. Надо сдавать. Готовимся, чтобы завтра уж наверняка закончить с ним.

В то время мне очень нравился анекдот про японца, я должен его рассказать.

Стоит на автобусной остановке негр. А невдалеке мужик пристально на него смотрит. Подходит и, извиняясь, спрашивает:

– Простите, вы японец?

Негр отвечает:

– Нет, я негр.

– Извините, – говорит мужик и отходит.

Через какое-то время всё повторяется, и так несколько раз. Наконец, мужик решительным шагом практически подбегает к негру и с надрывом, сжав кулаки и глядя на него налившимися кровью глазами, снова спрашивает:

– ТЫ ЯПОНЕЦ?!

– Да, я японец, – испуганно и обречённо отвечает тот.

– Страшно на негра похож! – говорит мужик.

Вроде бы ерунда, но тогда мне очень нравился этот анекдот, и я не уставал ржать над ним.

Я вытянул билет, который хорошо знал. Подготовился, сел рядом с преподавателем за стол и собрался блестяще ответить и забыть и Цыганова, и его предмет навсегда. Но прямо впритык к преподавательскому столу за партой сидел Ромка и готовился к зачёту. Только я собрался начать свой ответ, он тихо, но внятно спросил у меня: «Ты японец?» Как я ржал! Взахлёб!

Цыганов меня, конечно, выгнал, и мне пришлось сдавать зачёт ещё раз.

* * *

Английский язык нам преподавал какой-то странный дядечка, обиженный на весь мир и, очевидно, не любивший ни студентов, ни свой предмет. В ответ от нас, конечно же, получал соответствующее отношение.

Как-то на одном из первых занятий он вызвал Сашку Бондарева из группы ЭВМ и стал с ним о чём-то беседовать на английском. Через несколько минут преподаватель при всех говорит ему:

– Ну у вас и акцент. Это в какой же глуши надо родиться, чтобы так коверкать английский язык! Где вы родились? – задаёт он вопрос Саше. При полной аудитории этот, с позволения сказать, «преподаватель» вот так примитивно пытается унизить студента. На что улыбающийся Сашка отвечает:

– Я родился в Лондоне – столице Великобритании.

У нашего «дорогого» преподавателя аж лицо перекосило в какой-то жуткой гримасе и он, срываясь на крик, переходящий в ультразвук, выдал:

– Прекратите надо мной издеваться, в каком Лондоне! Что за чушь!

Так получилось, что у Сашки с собой был паспорт, он его достал и вслух громко прочитал:

– Место рождения: город Лондон, Великобритания, – и передал документ преподавателю.

В аудитории установилась напряжённая тишина. «Англичанин», прочитав эту надпись в паспорте, поднял растерянный взгляд на аудиторию и встретился с десятками торжествующих глаз нелюбимых им студентов. И только после занятия мы узнали, что Сашка действительно родился в Лондоне, в семье дипломатического работника, и в раннем детстве вместе с родителями вернулся в Союз.

* * *

Как-то осенью мы с ребятами немного опоздали на занятие по английскому языку. Каково же было наше приятное удивление, когда, войдя в аудиторию, мы вместо нелюбимого монстра увидели молоденькую миловидную девушку-преподавателя, которая почему-то замещала его. Она только что сформулировала задание – надо было рассказать историю на тему «Как я провёл лето». Я, конечно же, вызвался отвечать. Накануне кто-то приносил ко мне домой альбом Маккартни «Рэм», на обложке которого была фотография Пола, держащего за рога здоровенного барана. Я знал, что сочинялся альбом на ферме Хай Парк в заброшенном местечке в Шотландии, в шестистах милях от Лондона, где когда-то жил известный писатель Роберт Льюис Стивенсон. Я вышел к доске и начал отвечать. «Остапа несло», я рассказывал, что всё лето провёл на ферме Хай Парк в гостях у моих близких друзей Пола и Линды Маккартни. Мы жили в простом деревенском доме, где даже пола не было, струганные доски были брошены прямо на землю. Мы пасли коров и баранов, а вечером, сидя у костра, Пол играл на гитаре, и мы вместе с ним пели старые добрые песни «Битлов» под местный эль. И дальше я плавно переходил к песням и точно пересказывал их содержание, так как с детства практически наизусть знал слова большинства песен The Beatles. Надо сказать, что во время моего сольного выступления в аудитории установилась необычайная тишина, потому что все присутствующие заинтересовались условиями жизни Маккартни в деревне и сюжетом повествования, который выстраивался прямо здесь, в реальном времени. Девушка-преподаватель не знала, как себя вести: с одной стороны, надо порадоваться за меня – как я интересно провёл лето, с какими замечательными людьми пообщался, как описал на английском языке условия сельской жизни в глухом шотландском уголке и как много и подробно могу рассказать о песнях «Битлов», а с другой стороны, она нас видела первый раз и не знала, это художественный вымысел или всё же маловероятная, но настоящая история. В итоге она поставила мне отлично.

А через какое-то время вернулся наш обиженный дядечка, и мы опять ходили на английский безо всякого желания и удовольствия.

* * *

Но были у нас и замечательные преподаватели, настоящие профессионалы, влюблённые в свой предмет, которым действительно нравилось лепить настоящих специалистов из сырых мягких заготовок. Наверное, просто перечислю некоторых из них. К сожалению, у нас не всегда сразу хватало мозгов, чтобы понять, кто есть кто, но время потом всё разложило по полочкам, и, повзрослев, мы уже точно понимали, кому обязаны знаниями, отношением к жизни, тем, что мы – это мы.

Валтерс. Физик. Глубоко порядочный человек, который был влюблён в физику и очень бережно нам преподавал её.

Усанов – человек-оркестр, заполнявший собой всё пространство. Преподавал нам импульсную технику. Он нам привил интерес и симпатию к столь далёкому от нашей специализации предмету.

Об Ирине Горобец, кураторе нашей группы (в школьной терминологии это классный руководитель), я уже писал.

Пекка – удивительный мужчина, человек со стеклянным глазом, протезами руки и ноги, – преподавал нам теорию вероятности, и я должен сказать, что практически все мы очень неплохо освоили эту дисциплину.

Феоктистов с энергетического факультета преподавал нам длинные линии. Предмет оказался интересным, со своим математическим аппаратом, красивыми задачами и очень обаятельным преподавателем. Правда, один раз он меня персонально «расстроил». Экзамен по его предмету был назначен на 31 декабря, то есть на Новый год. Пришлось готовиться все предновогодние дни. Предмет, конечно, интересный, но весь город украшен, праздник носится в воздухе, люди отдыхают и веселятся, а мы грызём гранит науки. Какой идиот назначил экзамен на 31 декабря, я вам не скажу, хотя составление их расписания на каждую сессию было прямой обязанностью старосты (то есть моей).

И вот мы приходим на экзамен, а он мне и говорит:

– Борис, а ты зачем пришёл? У тебя же автомат, я что, тебе не сообщил?

Нет, блин, не сообщил! Вроде как подарок на Новый год, но я чувствовал себя обманутым – готовился к экзамену практически в праздничные дни, имея автомат.

* * *

После третьего курса мы с Ирой устроились летом в пионерский лагерь «Авиатор» в Юрмале. Ира работала пионервожатой, а я – плавруком, то есть человеком, отвечающим за пионеров во время купания. Пионерский лагерь находился в сосновом лесу прямо на дюне и представлял собой огороженную территорию, на которой располагались несколько довольно крупных деревянных корпусов (самый большой – столовая) и немного совсем маленьких двух- и трёхкомнатных домиков для проживания персонала. Моим соседом по комнате был музыкальный руководитель Александр – длинноволосый парень года на три старше меня, виртуозно игравший на аккордеоне и бывший большим любителем крепких напитков. Так что эта смена в пионерском лагере стала серьёзным испытанием для моей печени.

В обязанности плаврука входило купать ребят в море, отряд за отрядом, и при этом следить, чтобы никто не утонул. Сначала я по неопытности думал, что никаких проблем быть не может: все взрослые, все всё понимают. Но не тут-то было. Первое же купание стоило мне кучи нервов – все расползались в воде так, что их невозможно было охватить взглядом, особо продвинутые уплывали куда-то очень далеко, а когда приходило время выбираться на берег, чтобы дать возможность другим отрядам искупаться, то процесс выползания пионеров очень затягивался. Тогда я установил жёсткие правила, которые действовали со второго дня и до окончания смены. Я первый заходил в море и отправлялся на глубину, где мне по горло, обозначая своей головой заградительный буй, за который заходить или заплывать – запрещалось. После этого я давал команду и отряд начинал купаться. Когда приходило время смены ребят, я громко свистел и быстро шёл к берегу. Кто из купающихся выходил из моря после меня, следующее купание проводил на берегу в качестве наказания Дальше всё то же самое я проделывал с очередным отрядом. Нервничать я перестал, так как процесс купания стал очень регламентированным и без сюрпризов, но через несколько дней такого перманентного нахождения в воде Рижского залива я прилично простудился. Правда и погода на недельку испортилась, так что пока я выздоравливал, в основном пользуясь крепкими «лекарствами» музрука Александра, ребята всё равно не купались.

Один раз в лагерь приехал проведать нас с Ирой Борька Оксман. Как он нас искал – это отдельная история: он почему-то решил, что наш лагерь называется не «Авиатор», а «Истребитель», и искал такой…

По ночам я с пионерами из старшего отряда ходил на охоту за яблоками в соседние сады, вспоминая свой бесценный многолетний опыт присвоения чужого урожая в Севастополе. Мне было чему научить пионеров.

* * *

Когда пришла потребность в «занятиях наукой», я отправился на нашу кафедру и стал выяснять, кто там чем занимается. Меня очень заинтересовали работы Александра Алексеева – молодого сотрудника кафедры, буквально на три-пять лет старше меня. Он занимался обучением компьютеров – можно сказать, что это были зачатки искусственного интеллекта. Особое место в его исследованиях в качестве инструмента занимала дисциплина, называемая нечёткая логика (fuzzy logic). Меня это очень заинтересовало, а позже увлекло, и я стал работать с Александром. Формально он не был моим преподавателем, но, безусловно, внёс свой вклад в моё становление.

Заместителем декана нашего факультета был Юрий Иванович Толуев – замечательный дядька с кафедры АСУ. Насколько мне известно, он был первым, кто привёз в СССР язык моделирования систем массового обслуживания под названием GPSS (general purpose simulation system[1]) и организовал у нас в РПИ курс «Имитационное моделирование». И это были мы, и всё это благодаря Юрию Ивановичу. Он зажёг во многих из нас интерес к своему предмету.

В конце четвёртого курса, где-то весной 1979 года, надо было определяться с местом практики и написания дипломной работы, да и о будущем распределении пора было начинать думать. К нам в институт приходили представители разных организаций, рассказывали, почему у них лучшие предприятия для молодых специалистов, и всячески заманивали к себе нас – будущих инженеров.

* * *

По совету Светки я пошёл в НИИ Планирования Госплана Латвийской ССР к заведующему сектором Мише Фабриканту.

Мы сразу сблизились и очень быстро договорились, что практику и, скорее всего, диплом я буду делать у него. Миша знал Толуева и знал GPSS, поэтому было решено, что именно имитационное моделирование вычислительной системы и будет моей преддипломной практикой, а впоследствии – темой диплома.

Надо сказать пару слов о НИИ Планирования (НИИП). Новый шестиэтажный дом в самом центре Риги. Режимная организация, на входе – пост милиции. В здании расположен ГВЦ КП (Главный вычислительный центр коллективного пользования) – такая непривычная аббревиатура с ещё более необычной расшифровкой в то время звучала просто магически. На втором и третьем этажах располагались машинные залы. На втором стояли система АСВТ и ЕС ЭВМ. На третьем – вычислительная система Siemens, недавно привезённая из ФРГ. Внутри НИИП был Храм Науки – по крайней мере, так мне казалось.

Я начал писать модель системы Siemens на GPSS, было очень интересно. Потом выяснилось, что в Новосибирском Академгородке в помещениях НГУ будет проводиться конкурс дипломных работ по всему СССР. Я отправил тезисы, и мне предложили участвовать. Так я попал на Всесоюзный конкурс, или олимпиаду дипломных работ, проводимый в Академгородке Новосибирска.

Прилетел туда в самом начале весны 1980 года. Ещё лежал снег. Жили в общежитии университета вместе с местными студентами. Тоже своя специфика. Например, вечером садились за стол, в центре ставилась кастрюля, в которую выливалось четыре-шесть бутылок портвейна Агдам и десять-двенадцать бутылок пива. Всё это тщательно перемешивалось, рядом ставился котелок варёной картошки и нарезанная колбаса. Так и ели. Больше я такого нигде и никогда не видел. Ещё поразили «дрессированные» тараканы. Где-то в середине вечера один из постоянных жителей проникновенно говорил: «Артур, выходи!» – и из-под плинтуса выползал здоровенный таракан. Не могу найти объяснения этому, не думаю, что таракан знал, что его зовут Артур и что это именно его вызывают, но эффект был потрясающий.

В культурную программу входила поездка в сам Новосибирск, где в здании цирка происходил финал КВН города. Это было моё первое очное посещение КВН. И через день был какой-то самодеятельный концерт в Доме учёных в Академгородке. В том самом Доме учёных, где была исполнена песня Юрия Кукина «Город», которая стала гимном Академгородка:

Странные люди заполнили весь этот город,
Мысли у них поперёк и слова поперёк,
И в разговорах они признают только споры,
И никуда не выходит оттуда дорог…

В перерыве между Агдамом с пивом, КВНом и концертом в Доме учёных произошла, собственно, олимпиада. Я со своей имитационной моделью занял второе место, чему действительно был рад: всё же это второе место в олимпиаде дипломов со всего СССР! В последний день, на торжественном заседании поздравлял участников академик Аганбегян. Он всех поблагодарил и сказал, что занявшие призовые места, кроме грамот, получат в подарок книги, многие из которых с подписью автора. Каково же было моё изумление, когда я среди прочих получил книгу И. С. Тургенева «Стихи в прозе», внутри которой было написано: «Победителю Всесоюзной олимпиады…» – вот такая «подпись от автора».

Распределение

В те времена каждый советский студент, окончив учебное заведение, должен был отработать не менее трёх лет там, куда его отправит по распределению государство.

Через пару недель после моего возвращения из Новосибирска у нас на факультете и в частности у нас в группе проходило предварительное распределение. Это сбор, на котором присутствуют студенты, руководство факультета в лице декана, куратор группы и представители организаций, направивших заявки на молодых специалистов год назад с целью заполучить их сразу после окончания института. И тут Мой Мир мне подарил ещё одного героя – это был декан нашего факультета, двухметровый гигант, голубоглазый красавец, блондин с вьющимися волосами – одним словом, воплощённый идеальный ариец. Звали его Гирт Вульф. В жизни мы с ним практически не пересекались. Надо сказать, что уже тогда в институте сосуществовало два мира: русский и латышский, со своими студентами и преподавателями. Изредка эти миры пересекались: студенты – в колхозах или в военных лагерях, а преподаватели иногда читали лекции другому потоку. Так что о Вульфе, кроме того, что он идеал арийца и наш декан, я ничего не знал.

Начальником отдела кадров НИИ Планирования был товарищ Иван Степанович Егоров. Раньше он был начальником какой-то исправительной колонии или ГУЛАГа (так говорили), но об этом я узнал гораздо позже.

Я был вторым по успеваемости, и для меня было кристально ясно, куда я хочу распределиться, – конечно, в НИИ Планирования, где я уже практически закончил диплом, который был очень высоко оценён в Новосибирске, и я собирался продолжать эту интересную работу с целью последующего углубления в науку.

Если не думать о занятиях наукой, то НИИ Планирования был совсем незавидным местом работы – закрытый, охраняемый, практически режимный объект с минимально допустимой зарплатой для молодого специалиста в сто двадцать рублей. Ира, например, распределилась в РНИИРП (Рижский НИИ радиоизотопного приборостроения) – да, объект режимный, но московского подчинения, то есть в перспективе командировки в Москву, да и начальная зарплата сто пятьдесят рублей плюс двадцать процентов, то есть сто восемьдесят рублей в месяц – сумасшедшие деньги по тем временам!

Я обратил внимание, что Егоров подходит к разным парням из нашей группы и рассказывает им о прелестях НИИ Планирования (если такие были), пытаясь привлечь их на работу, и совершенно игнорирует меня. Я даже сам подойти к нему не смог, он как-то неуловимо исчезал.

Итак, началась процедура предварительного распределения. Вызывают студента, он говорит, куда бы хотел пойти работать, после чего слово предоставляется представителю названной им организации и другим желающим «охотникам за головами». После короткого обсуждения фиксируется, куда планирует распределиться студент. Меня вызвали, я вышел и сразу сказал, что я прохожу практику в НИИ Планирования у Михаила Фабриканта, что моя работа, проделанная под его руководством, заняла второе место в СССР и что я собираюсь продолжать эту работу и поэтому хочу распределиться в НИИ Планирования.

Тут с места вскакивает Егоров и почти кричит, что «Абрамович» им не подойдёт! И вот тогда из-за стола медленно и величественно поднимается во весь свой двухметровый рост Вульф и громко, практически рыча, заявляет низкорослому Егорову, не отводя от него своего стеклянного взгляда (точно удав Каа из «Маугли»):

– А вас никто не спрашивал! Сядьте на место! Будет нужно – спросим!

Обалдели все.

В НИИ Планирования никто, кроме меня, не захотел.

На следующий день я встретился с Мишей Фабрикантом и всё ему рассказал. Он загрустил. Объяснил мне, в чём тут дело. Оказывается, за полгода до описываемых событий один из сотрудников НИИ Планирования уезжал в Израиль и, как положено, его исключили из комсомола и на собрании пожурили, мол, он плохой, бросает Родину и тому подобное, – обычная рутинная процедура. Так этот идиот обиделся и, уходя, уничтожил всю базу данных чего-то важного – или классификатора капитального строительства, или населения, не суть. Но администрация при слове «еврей» или мутном пятом пункте сатанела.

Миша честно мне сказал, что не может мне помочь в данной ситуации и знает только одного человека, который, наверное, способен принять меня на работу в НИИ Планирования при таком раскладе. Так я познакомился с Асей Марковной Маргулис, которая работала заведующей сектором в отделе информационного обеспечения и сыграла огромную роль в моём становлении. Она была кандидатом технических наук, плотно работала с Москвой, с ГВЦ Госплана Союза. Была членом редколлегии всесоюзного журнала «Классификаторы и документы» и прочее, и прочее, и прочее. Что и говорить, Ася Марковна была глыба.

Я перешёл к ней в отдел информационного обеспечения, где познакомился с Женькой Шихманом, с которым мы поддерживаем близкие отношения и по сей день – уже более сорока лет. Через какое-то время начальник отдела кадров, мой «любимый» Иван Степанович Егоров ушёл в отпуск. Тогда-то Ася Марковна пошла к заместителю директора НИИ Планирования Роберту Сомсу и сказала, что ей для того, чтобы успеть сдать какой-то союзный проект в срок, необходимо срочно принять меня на работу. Через день я был зачислен в штат, а ещё через пару дней получил пропуск – очень солидное красное удостоверение, которое до сих пор у меня хранится. Всё это – ещё будучи студентом, где-то в начале мая 1980 года. Защита диплома должна быть в самом конце месяца, потом военные лагеря и только в сентябре – нормальный плановый выход на работу.

В конце мая, перед защитой диплома, на окончательном распределении декан Вульф вызвал меня к доске и спросил, куда бы я хотел пойти работать. «В НИИ Планирования», – ответил я. Тогда Вульф дал слово Егорову, тот вскочил и ледяным тоном сказал, что этот молодой человек им не подходит. На что я вынул из кармана служебное удостоверение НИИ Планирования и сказал, что я там уже работаю на полную ставку. Надо было видеть выражение лица Егорова, и теперь совершенно понятно его удивительно «чуткое и нежное» отношение ко мне до самого окончания его трудовой карьеры в НИИП. С другой стороны, это даже хорошо: как щука в пруду, чтобы карась не дремал. Карась в данной ситуации – это я.

Стройотряд

После второго курса, летом 1977 года, мы поехали в стройотряд. Он назывался «Гайсма», что означает «свет». В него собрались ребята из АСУ, Прикладной математики и ЭВМ. Располагался стройотряд в посёлке Лиепа, километрах в шести за городом Цесис. Там находился завод по производству кирпичей и дренажных труб. Командиром был Сашка Копытов, а комиссаром, по-моему, его девчонка – Света Молоток.

Сначала на место отправилась небольшая группа квартирьеров, человек шесть-семь. Нашей задачей было подготовить всё к приезду отряда. В первый же день мы – квартирьеры – напились до полной потери сознания, ну, по крайней мере, я именно так. Потом мне рассказывали, что я ходил по несчастному посёлку с криками, что мы мушкетёры, а я д’Артаньян… Потом выяснилось, что весь этот посёлок – место вольного поселения бывших зеков, и в общем-то нам крупно повезло, что на нас не обратили внимания в тот вечер. Несколько дней квартирьеры обустраивали спальни в школе, собирали и расставляли кровати и так далее. Девчонки спали на втором этаже, ребята – на первом этаже в большом классе, а мы, квартирьеры, в маленькой комнатке в стороне от всех.

Был шанс, что Ира приедет на день раньше всех остальных, и я ходил её встречать на станцию… Шёл дождь, поезд пришёл и ушёл, из него никто не вышел, и я, мокрый и грустный, поплёлся по лужам обратно в школу. И даже написал какой-то отчаянный стих о том, как я её встречал, а она не приехала… А на следующий день, шестого июля, прибыли все наши стройотрядовцы. С тех пор мы с Ирой отмечаем этот день как начало наших отношений. Я встретил её, и мы ушли на какой-то луг, полный полевых цветов, валялись в траве, целовались и любовались бесконечным куполом неба с редкими проплывающими облаками.

Надо сказать, что врачи не хотели пускать Иру в стройотряд из-за риска совсем лишиться зрения, но мы их уговорили, пообещав, что Ира будет избегать нагрузок… И действительно, в первые дни подбирали очень лёгкие задания: например, на обесточенной подстанции надо было вывинтить контакты, промыть их спиртом и затем завинтить обратно – простая работа, не требующая физических усилий.

Но через несколько дней Ира и еще четыре девочки разгрузили грузовик с кирпичом. Как потом выяснилось, там было одиннадцать тонн. Щадящий режим…

Мы с Ромкой очень серьёзно готовились к стройотряду: ходили в строительный техникум на занятия бетонщиков, даже сдали какой-то зачёт и получили удостоверения. У обучения был только один недостаток: мы никогда не видели бетона, все занятия были исключительно теоретическими.

И вот картина в первые дни в стройотряде: Ира чистит спиртом контакты на подстанции, Ромка и я в новых хрустящих комбинезонах и в сапогах сидим рядом с Ирой и болтаем. Нам сказали, что сегодня должны подвезти бетон. Его-то мы и ждём. За окном как из ведра льёт дождь. Вдруг открывается дверь и появляется какой-то мужик с криком:

– Кто здесь бетонщики? На выход!

Мы выходим в дождь, подходим к его грузовику и стоим. Он как-то подозрительно смотрит на нас и спрашивает:

– Чего вы ждёте?

А мы в ответ:

– А где бетон?

Он, изменившись в лице:

– Вы на нём стоите…

Но со временем мы очень многому научились: и валили вековые сосны, освобождая место для строительства кирпичного дома-конторы очистных сооружений, и строили сам этот домик, то есть освоили на вполне приличном уровне укладку кирпича, и бетонировали стоянку для автотранспорта, и много чего ещё.

Лес я валил в основном с Сашкой Чернышовым. Однажды подрубили сосну, и она, падая, порвала линию электропередач. Завод обесточен. Мы продолжаем валить лес. Подрубили очередную сосну, и когда она уже поехала, увидели мужичка, весело шагающего по дороге к нам. Верхушка сосны упала буквально в двух-трёх метрах от него. Он очень побледнел и долго не мог ничего сказать. Чуть позже выяснилось, что это электрик, пришедший решать вопрос с обрывом линии. А тут его так встретили дикие лесорубы…

* * *

Однажды мы с Ромкой решили подзаработать и остались в ночь на халтуру. Вообще, мы планировали после стройотряда на заработанные деньги купить горбатый запорожец, выкрасить его под тигра – жёлтые и чёрные поперечные полосы, – и на нём собирались ездить в институт.

Халтура заключалась в следующем. Мы были назначены учениками к тёткам, работающим в цеху на заводе в ночную смену. Тележки на колёсах наполнялись сырыми глиняными кирпичами или дренажными трубками и отправлялись в печь на обжиг. Через какое-то время они вывозились с уже обожжёнными изделиями, и мы должны были их разгрузить. Жара страшная. Времени на отдых никакого. Честно отпахали всю ночь, а утром надо на завтрак и на работу в стройотряде…

Погоня за длинным рублём принесла нам по три рубля пятьдесят четыре копейки. Вот это была халтура! Больше всех пострадали тётки, у которых мы были учениками: если в обычный день они делали сто – сто пять процентов нормы, то с нашей помощью – чуть меньше восьмидесяти процентов каждая… А мы с Ромкой, никакие, отработали ещё весь день в стройотряде. Ну как отработали: с завтрака до обеда мы спали на газоне около заводской столовой, а после обеда действительно вкалывали.

Сидят: Юра Карабажак, Миша Медведев, Рома Дейч. Лежу – я

* * *

Ещё в стройотряде у нас был удивительный персонаж – МАСТЕР. Именно так его и называли – слово целиком из заглавных букв. Он заканчивал строительный факультет и был главным по строительным работам для всего нашего стройотряда. Как его имя, думаю, не помнит никто, но все, кто был в этом стройотряде, никогда не смогут забыть его самого… Сказать, что он был странным, – ничего о нём не сказать. Это был крепкий парень среднего роста, видимо, у него была дальнозоркость, и он носил очки, делавшие его глаза размером с хороший помидор. При этом МАСТЕР был чрезвычайно сильным: носилки с раствором для укладки кирпичей, которые обычно двое крепких парней покряхтывая подтаскивали к каменщику, МАСТЕР легко нёс на одной руке! Ему снились какие-то шизофренические сны, которые он с удовольствием рассказывал нам утром. Так, ему регулярно снились летающие слоны в фашистских касках и с автоматами, а он во главе партизанского отряда беспощадно с ними боролся. При этом в процессе рассказа он иллюстрировал повествование разными дикими выходками. Например, МАСТЕР, держа в руках глубокую тарелку, наполненную одеколоном, поджёг его. Вспыхнул чуть синий, практически прозрачный огонь. Во время рассказа МАСТЕР резко повернулся, и весь этот горящий одеколон выплеснулся на кровать, а точнее, на меня, лежащего в кровати, около которой только что проходил МАСТЕР. Хорошо, что у меня всё в порядке с реакцией и я успел прикрыться одеялом, а потом мы все вместе гасили загоревшуюся постель.

Или заходит к нам кто-то в процессе пересказа очередного сна, и в этот момент, не меняя интонации, МАСТЕР произносит: «А теперь бросаю нож» – и со всей дури кидает нож в вошедшего человека. Тот успевает выскочить и закрыть дверь, в которую немедленно втыкается с дикой силой брошенный МАСТЕРОМ нож.

Или ещё один незабываемый случай, прекрасно иллюстрирующий наше отношение к МАСТЕРУ. Каждый стройотряд должен был взять в свои ряды одного или двух так называемых «трудновоспитуемых» подростков, то есть школьников, у которых есть или приводы в детскую комнату милиции, или вообще проблемы с законом. Предполагалось, что честный труд в светлой студенческой среде поможет подросткам встать на правильный путь. У нас таким «трудновоспитуемым» был отличный мальчишка по имени Юра, который был соседом нашего командира Сашки Копытова. Юра был совершенно нормальным, адекватным мальчишкой, может, быть чуть большим разгильдяем, чем обычный подросток его возраста, при этом он был совсем неглуп, очень даже неплохо учился. И вот как-то раз перед тем, как идти на обед в заводскую столовую, мы – все, кто работал на строительстве кирпичного домика, человек семь – решили пойти к реке. До обеда оставался примерно час, а все кирпичи на объекте мы уже уложили, и следующие должны были привезти как раз во время обеда. Наш стройотряд находился в национальном парке, где протекает одна из красивейших, а скорее даже самая красивая река Латвии – Гауя. Мы все подошли к ней и уселись на высоком берегу, круто спускавшемся к реке. Крайним слева сидел Дороти (Витька Ясинкевич) – красивый, рослый, сильный парень, а с правой стороны группу замыкал я и рядом со мной «трудновоспитуемый» Юрка. МАСТЕР разделся до плавок и полез в реку. Поплавав, он остановился прямо под нами и в свойственной ему манере начал в первую очередь себе, а затем уже и нам демонстрировать физическое явление, которое он с придыханием называл «турбулентность». Выглядело это так: стоя лицом к центру реки, то есть спиной к нам, так что вода доходила ему чуть ниже талии, он одной рукой оттягивал сзади плавки, а другой начинал бешено вращать, нагнетая себе туда воду. Это продолжалось несколько минут. Тут Юрка, или чтобы пошутить, или чтобы прекратить этот идиотский процесс, взял горсть земли и швырнул ему в спину. МАСТЕР резко обернулся и уставился на нас своими огромными глазами под толстенными стёклами очков, состроив злобную гримасу. Немая сцена, длящаяся несколько секунд, полное беззвучие, ощущение, что даже мухи замерли в полёте. И вдруг в этой тишине Дороти, почти двухметровый гигант не робкого десятка, без единого слова вскакивает и молча бежит в гору, в лес – прочь от реки, от нас, от МАСТЕРА… хотя он ни в чём не виноват в данной ситуации.

* * *

В группе ЭВМ были два отличных парня – Саша Скопенков и Сергей Гостев. Они дружили и, сколько я их помню, всегда держались вместе. Так и в стройотряде они оба работали на бетономешалке. Это очень своеобразное сооружение – практически кирпичный дом, в который встроена настоящая бетономешалка, а внизу у этого дома как бы ворота, в которые может въехать автомобиль или шасси (так почему-то назывались резвые маленькие трактора, у которых кузов был впереди кабины), и в него насыпалось-наливалось необходимое количество бетона.

Однажды в обед Сашка Скопенков говорит:

– Ребята, я понял, что во Вьетнаме дети мучаются без Дворца пионеров, – а надо сказать, что буквально три-четыре года назад во Вьетнаме закончилась война с американцами. – В связи с этим я все деньги, которые Сергей заработает в стройотряде, пожертвую на строительство Дворца в Ханое. Надеюсь, Сергей, у тебя нет возражений?

Похоже, у него они были – он схватил лопату и быстро побежал вслед удаляющемуся Сашке.

* * *

В группе Прикладной математики выделялись:

• Миша Медведев – высокий, светловолосый, немного восторженный интеллигент в очках. В институте на факультете был большим комсомольским боссом – или секретарём, или заместителем секретаря комитета комсомола. В стройотряде после рабочей смены он любил принимать контрастный душ, и когда после горячей воды резко включал холодную, то с криком выскакивал из кабинки, как правило, ударяясь о противоположную кафельную стену, и восторженно-мечтательно мурчал: «КОЛ-ЛОС-САЛ-Л-ЛЬНО!!!» Я был с Мишей в хороших отношениях и до стройотряда. Жизнь потом очень плотно сведёт меня с Мишей – он будет моим другом и партнёром по бизнесу.

• Игорь Дубовицкий – высокий, красивый, очень сильный парень из семьи военного. В первые дни нашего пребывания в Лоде он стал свидетелем, как один сильно выпивший вольнопоселенец набросился на второго такого же с отвёрткой, не с целью винтик закрутить, а чтобы проткнуть его совсем… Ни секунды не раздумывая, Игорь мгновенно обезоружил нападавшего. А на следующий день они оба приходили благодарить Игоря. Много позже, через тридцать пять лет, уже с внучкой, мы встречались с ним в Санкт-Петербурге. Игорь с женой Ириной (его одногруппницей) возили нас в Царское Село. Пару раз мы встречались в Риге, когда они приезжали из Питера к брату Игоря.

• Саша Перецман – крепкий, умный парень, или кандидат в мастера, или мастер спорта по гребле. Когда-то он участвовал с нами в ночной разгрузке вагонов. У Сашки был роман с Эльвирой – девчонкой из их группы. Через полтора года после стройотряда Сашкины родители переехали в США и, конечно, Сашка уехал с ними. А через какое-то время Элька в Риге родила двойню. Саша с Элей не успели зарегистрироваться. Им удалось легально оформить заочный брак в Штатах, и это помогло Эльвире с детьми выехать к мужу. Через семнадцать лет мы с Ирой будем в США и специально поедем в Черри Хилл, где большой компанией проживают многие выпускники группы 647 – Прикладной математики, и с ними Миша Фабрикант. Вечер встречи большой компании с нами проходил в доме Сашки и Эльвиры Перецман.

Корбка здания, построенная нами: Игорь Дубовицкий, Дороти (Виктор Ясинкевич), Юра Карабажак и я

* * *

Этот стройотряд сыграл серьёзную роль в Ромкиной жизни. Там он познакомился с Мишей – местным товарищем, фамилию которого я не помню, но помню, что он был мастером по шахматам и каким-то запредельным гуру преферанса и талантливым шулером. Именно он сделал из Ромки настоящего игрока. Ромка начал пропадать ночами. Потом это пристрастие стоило ему исключения из института и службы в инженерных войсках в Приморском крае, с последующим восстановлением и получением диплома на два года позже нас всех.

* * *

Стройотряд закончился, все разъехались по домам, а пятеро или семеро особо упёртых (я и Ромка в их числе) остались ещё на халтуру. Ночной подработки в горячем цеху нам с Ромкой, видимо, не хватило, и мы, как тот бледнолицый брат, который может два раза наступить на грабли, решили опять попробовать. Чудес не случилось, и наша халтура принесла нам много хороших и весёлых воспоминаний, но никак не денег.

Карате

Я всегда был впечатлительным мальчиком. Когда-то в начале 70-х я посмотрел научно-популярный фильм «Индийские йоги – кто они?», и передо мной как будто открылся новый мир. Я начал делать промывание носа солёной водой, планку на двух стульях – это когда затылок опирается на сиденье одного стула, а пятки – на сиденье другого, больше точек опоры нет, и тело держится горизонтально между ними, как мост. Выглядит это упражнение весьма эффектно и кажется очень сложным, но на самом деле оно довольно простое. Потом я где-то раздобыл плохую ксерокопию книжки про йогов (уже на русском языке) и стал заниматься хатха-йогой самостоятельно. Помню изумление бабушки, когда в очередной мой приезд к ней летом она, зайдя в комнату, обнаружила своего внука стоящим на голове в ширшасане. Вот таким серьёзным и обязательным йогом я был месяцев семь.

Однажды, где-то в конце 1978 года, наш Оперативный комсомольский отряд дружинников (ОКОД) отвели в какой-то клуб в самом центре города, на углу улиц Ленина и Красноармейской (Бривибас и Брунинниеку), где мы посмотрели показательные выступления клуба восточных единоборств «Зиемельблазма». Вот тогда я впервые увидел карате. Красивые, как в балете, движения, резкие удары руками и ногами, высокие прыжки, силовые упражнения с раскалыванием кирпичей и досок, гортанные крики при акцентированных ударах. Особенно поразил один парень с длинными до плеч белыми волосами, который делал ката (бой с тенью) – удивительно красиво, иногда демонстрируя настолько плавный удар ногой, что создавалось полное ощущение замедленной съёмки. А потом он же, после красивых «балетных» ката, расколол ребром ладони кирпич и ногами в прыжке одновременно две доски.

Оказалось, что нам показывали и карате, и кунг-фу, и айкидо… В чём там разница, я тогда не уловил, но точно понял, чем я теперь хочу и буду заниматься. Осталось узнать, где проходят тренировки и как туда записаться.

В это время в Риге стал организовываться филиал Московской школы СЭН-Э. Руководителем был Сергей Травин, а имена инструкторов были на слуху – Шестаков, братья Абилевы, Цакулс и многие другие. Я пришёл на собеседование к одному из инструкторов в какую-то школу в Кенгарагсе, где начинался набор учеников. Мне очень не понравилось высокомерие инструктора, пренебрежительное отношение к кандидатам: будем бежать столько-то километров, после бега – отжиматься много тысяч раз, кто упадёт – свободен, потом – то, потом – сё, и в конце посмотрим, берём ли мы оставшихся в группу. Я ушёл, а где-то через неделю мне сказали, что в школе около Стахановского моста (теперь мост Славу) занимается группа и там есть несколько свободных мест, объявлен донабор. Я поехал туда и с радостью обнаружил, что тренирует эту группу тот длинноволосый блондин, который очаровал меня на показательных выступлениях. Звали его Александр Секст. Очень интересный и увлечённый человек. Я стал ходить к нему на тренировки, и мне это очень нравилось. Каждый воспитанник давал подписку о неприменении изученных приёмов, кроме каких-то исключительных случаев. У Саши я тренировался около трёх лет и до сих пор вспоминаю его с благодарностью. Очень редко я и сейчас, спустя сорок лет, встречаю Сашу в городе. Даже зимой, когда идёт снег, он одет только в красные шорты. Насколько я знаю, Саша преподаёт в школе йоги.

Если самой популярной школой карате в Союзе была СЭН-Э, созданная на основе корейской квон-тхуто, то нам преподавали Сётокан-рю – широко известный во всём мире стиль японского карате, созданный в 30-е годы ХХ века мастером Фунакоши Гитином.

Наши тренировки начинались с того, что мы, сидя на пятках, делали три поклона: основателю, залу и присутствующим. Сэнсей сопровождал каждый поклон фразой, заканчивающейся словом «рэй» (по-японски – «поклон»), и мы все делали поклон, говоря хором «РЭЙ»:

• Сэнсей Фунакоши рэй – учителю Фунакоши поклон;

• Додзё рэй – залу поклон;

• Атагани рэй – присутствующим поклон.

Осенью 1981 года карате в СССР запретили, за преподавание грозил тюремный срок и денежный штраф. Александр решил, что он не будет рисковать, и предложил всем, кто хочет продолжать, несмотря на запреты, перейти в другую группу, которую совсем недавно организовали два приятеля – Слава и Боб. Ходили слухи, что эта парочка только что вернулись из Анголы, где они тренировали местный спецназ.

На первое занятие к ним пришли практически все воспитанники Александра. Мы все, как обычно, пришли в кимоно и босиком. Каково же было наше удивление, когда, войдя в зал, мы увидели бойцов в спортивных костюмах, в чешках, с капами во рту, со щитками на предплечьях и голенях, а когда начинался спарринг – многие надели ещё и раковины для защиты паха. Всем выдали снарядные перчатки – не боксёрские, а маленькие, тренировочные для ударов по снарядам, – и началось! Это было в прямом смысле избиение младенцев. Нас просто били – в отличие от всех школ карате в Риге, здесь был контактный бой. Думаю, что меня спасли мои боксёрские навыки. И тем не менее домой я пришёл с синяком под глазом. На вторую тренировку к Славе и Бобу из Сашиной группы пришло три человека, включая меня, а на следующую – уже только я один. Тут было нечто другое. Всё это называлось Jeet Kune Do, авторство приписывалось Брюсу Ли. Бои были контактными, часто двое, редко – трое на одного. Конечно же, уже на вторую тренировку я взял капу, благо она у меня была, так как я только год назад окончил институт, где до последнего занимался боксом, сделал себе щитки на голени и на предплечья.

Очень мне нравились нунчаки – это хорошее оружие, если уметь им пользоваться, а для этого надо долго тренироваться. Нас специально обучали работе с нунчаками, но, обучаясь, легко себя покалечить и в частности отбить мозги. Поэтому мы – те, кто их имел и хотел сохранить, – начинали в шапках-ушанках (дело было поздней весной, шапки приходилось носить с собой как элементы спортивной формы). Первые учебные нунчаки были сделаны из бамбука – если и попадёшь по себе, то не больно. Учебные по всем размерам совпадали с боевыми, отличие только в весе – бамбуковые очень лёгкие, а в боевые для тяжести залит свинец.

Где-то через полтора года Славик и Боб куда-то пропали, после чего тренировки вёл их главный помощник (в карате – сэнпай) Женя Петухов. Зал мы снимали в конце Чиекуркалнса в 37-й средней школе, куда мне нужно было ехать из Кенгарагса на 32-м автобусе через весь город. Там тренировки проводились три раза в неделю: по понедельникам, средам и пятницам. Но нам этого было мало, и один год мы ещё снимали зал за Двиной по вторникам и четвергам. То есть в тот сумасшедший год мы тренировались по пять раз в неделю.

* * *

В качестве иллюстрации к нашим тренировкам приведу короткую историю про Веню-культуриста.

Я уже не первый год работал в НИИ Планирования. В отделе копировальной техники появился очень накачанный парень по имени Веня – такой шкаф-крепыш, на полторы головы выше меня, в плечах, наверное, в два раза шире, каждый бицепс как моя голова… Он очень гордился тем, что занимался культуризмом. К тому времени карате уже было запрещено, и просто так попасть в группу было практически невозможно. О моих занятиях знали многие, поэтому Веня обратился ко мне с просьбой привести его на тренировку. Я спросил сэнпая Женю, он согласился. И вот я привёл Веню в зал. Всё началось с обычных упражнений на выносливость и силовых, затем была отработка техники ударов руками, ногами, потом серий ударов, и всё это с утяжелителями – к щиколоткам и к запястьям привязывались мешочки с дробью… После чего нам надо было разбиться на пары для спаррингов. Конечно, я встал с Веней, потому что наши «остроклювые» очень рвались поспарринговать с таким рельефным крупным парнем. Я был тих и ласков во время спарринга и практически ни разу не провёл ни одного нормального удара, а потом, когда надо было разбиться на тройки для спарринга «двое на одного», я объяснил примкнувшему к нам бойцу, что Веня новичок и надо быть поаккуратнее. К началу боя тройками он был уже совсем никакой: тяжело дышал, закатывал глаза, и было видно, что человек крайне устал. После щадящего боя втроём тренировка закончилась.

Через недельку я спросил Веню:

– Ты собираешься ещё раз к нам на тренировку?

– Нет, спасибо. Я к вам больше не пойду. То, чем вы занимаетесь, – это вообще не спорт. Когда доходит дело до спаррингов, уже никакого здоровья не остаётся.

– Так это же специально, чтобы мы были усталые и не убили друг друга, – ответил я.

– И откуда только у вас столько сил. Я же видел и понимал, что ты не удары наносишь, а меня практически гладишь, но я уже об атаках даже думать не мог, не то что их проводить…

* * *

Карате в широком смысле, и Сётокан Саши Секста, и потом его крен в кунг-фу, и наконец контактный Jeet Kune Do мне многое дали не только в смысле владения своим телом и нунчаками, но и, главное, воспитали УВЕРЕННОСТЬ. А значит – какое-то другое отношение к жизни и к людям. Занимался я вплоть до защиты диссертации в апреле 1986 года.

Студенческие походы

Звартес

На третьем курсе в начале мая мы пришли на субботние лекции. На улице вовсю бушевала весна, светило и уже ощутимо припекало солнце, на деревьях веселились молодые, яркие, сочные листочки, а мы должны были провести этот сказочный день в пыльных аудиториях, изучая непонятно что и неизвестно зачем… Ромка, я и Ира решили, что правильнее в такой день отправиться куда-нибудь на природу. Ромка предложил поехать на утёс Звартес – их туда водили в поход в школьном возрасте, и он утверждал, что помнит, как добраться. Договорились встретиться через два часа на центральном вокзале, с палаткой, спальниками и в соответствующей одежде. Встретились, сели в электричку, доехали до станции Иерики и потом километров шесть пёрлись через совершенно безлюдный лес. В национальном парке Гауя, на берегу бурной каменистой речки Амата, чуть-чуть не доходя до цели, разбили лагерь – поставили палатку, сложили кострище, бросили вещи – и налегке отправились на утёс. Недолгий подъём, и мы на месте. Потрясающей красоты оранжевая громада из древнего песчаника. Это чудо – геологический памятник, возраст которого определяется в триста миллионов лет. Кем определяется, как определяется – это не к нам, так я потом прочитал во всяких книжках и туристических путеводителях. Очень красивое место.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Система моделирования общего назначения (англ.)

Вернуться