Людмила Улицкая
Моё настоящее имя. Истории с биографией

В оформлении переплета использована картина Андрея Красулина

Книга публикуется по соглашению с литературным агентством

ELKOST Intl.

© Улицкая Л. Е.

© Бондаренко А. Л., художественное оформление

© ООО “Издательство АСТ”

* * *

Свое подлинное имя человеку дано узнать только после смерти, когда ангел вкладывает ему в руку белый камень с его настоящим именем.

Людмила Улицкая

* * *

То, что мне казалось легким,
Оказалось очень сложным,
То, что мне казалось сложным,
Оказалось невозможным.
То, что было невозможным,
Посмотри – в моей руке!

Моё настоящее имя

Об имени

вот я – какая из меня люся какая улицкая – не знаю кто…

на ладони будет белый камень с настоящим именем а паспортное будет

написано на сером камне на немецком кладбище где мама с бабушкой

а пока пусть будет псевдоним какой угодно и к этому ночная невнятная молитва

я не люся улицкая это какие-то чужие корябые как стекляшки звуки

особенно не людмила

откуда взялась людмила я знаю – когда я родилась мой шестнадцатилетний дядька витя ухаживал за деревенской девочкой людмилой и он принес в дом это случайное имя

и его на меня налепили

и я так и не знаю своего настоящего

где-то мелькнула “евгения” в отчестве потом в фамилии второго моего мужа отца моих сыновей

все там случайное как броуновское движение…

еще до того как я поссорилась с любимой биологией и еще не выросла из личиночной неосознанности еще болталась в первичном океане воспроизводства – бедная девочка как несуразно и негармонично вырастает тело и не догоняет его душа – полжизни провела в плену незыблемой и ложной идеи непременного размножения продления себя… и только к исходу лет начинается понимание того какое потемочное существование обещает первобытный бульон с кишением яйцеклеток и спермиев

и биология с которой я тогда еще не поссорилась

говорила настойчиво и безапелляционно – пора, пора, пора…

и уже шелковый лоскут образец узорчатой ткани с итальянской выставки лежит под ногами и я стою на нем рядом с существом мужского пола и священник водит нас вокруг маленького столика прикинувшегося на время аналоем и это действие называется венчанием и это было со мной а не с кем другим и кусочек узорчатой ткани хоть сейчас могу достать из комода и показать тогда мне казалось что постоять на узорчатом лоскуте и обойти вокруг шаткого столика необходимое условие деторождения

тогда я была еще людмилой

востребовано природой было некое существо мужского пола для продолжения иллюзии собственного пребывания и после выполнения этого природного задания —

родились двое детей с отцовской быстротой реакции ловким юмором несколько жеманным жестом губ в смехе и с половинной долей моих наследственных черт разделенных причудливо и избирательно между обоими сыновьями: старшему сметливость и целеустремленность младшему артистизм и способность плавать неизвестно где в его случае в музыке

не навек случился тот человек – на двенадцатилетие

а потом я ушла

из этого египта с праздником одиночества

и некоторой невесомости освобождения

с нулевой отметки начинается все новое

потом начинается новый узор жизни

нарисованный другим человеком с крепким и негнущимся именем

с безукоризненным движением рук умного без всякого напряжения эгоцентрика

с безошибочным глазом и природным равновесием здорового молодого животного

не тронутого сомнениями в своей полной состоятельности

оказывается изредка имя попадает в цель и не надо ждать иного подлинного

можно понемногу пить тихими вечерами

когда муж андрей уже свое отпил и отгулял

а я на старости лет догоняю до хорошего градуса под вечер

и ночью пишу слова а он за стенкой давно спит на чистом полу на бамбуковой циновке

совершенный в своем роде в полноте искренности и неозабоченности

таков какой есть и ничем иным не может и не хочет быть кроме как самим собой и все это в движении карандаша-руки-плеча-камня и бумаги на которой и я означала дни и ночи

пока клавиатура не победила страшную белизну бумаги

происходит освобождение от старания от умения от намерения и тогда только тогда возникает это “сейчас-сейчас не вчера и не завтра” и девочка плачущая по серой кошке с которой ее насильно разлучили и возвращающийся в воркуту как будто на родину человек прозревающий в длинной дороге что никакой родины не бывает а есть только окно из которого видно первое дерево и веревка на которой сохнет под ветром ветхое белье раскидывая рукава и штанины и спит тело в теплушке забыв куда и зачем оно стремилось о чем мечтало на стыках рельс стонет вагон и летит неизвестно куда

Аминь

с этой сегодняшней ночи мне хочется писать только так

только так но этому нельзя научиться для этого надо разучиться…

мама запрещала называть бабушку иначе чем леночка – так маме хотелось сохранить ее молодость но сохранилась только фотография мы втроем сидим на круглоспинном диванчике молодая бабушка юная мама и я пятилетняя бабушке сорок восемь или около того много моложе чем я сегодня и сбоку видна лампа белая фарфоровая столбиком в лилово-розовых модерно-выдуманных цветах которая сейчас светит мне на подушку

крупная статная ширококостная большегрудая бабушка леночка с короткой шеей плотными ногами и хвостиком кудрявых волос подколотым на шее как тогда носили и в шляпе

в ее старости я сама коротко стригла эти седеющие кудряшки и маму тоже стригла

кудрявых стричь легко промахи ножниц не видны…

зубы прекрасные до старости и смех обнажающий ровный ряд “сплошных” как толстой придумал для вронского зубов

она хорошо смеялась особенно когда приходила к ней нездоровой толщины сестра соня тоже крупнозубая но у той еще были большие темно-красные ногти на толстых пальцах…

надо дарить девочкам подарки бабушкина сестра соня мне подарила вязаное платье малиново-лилового небывалого по тем простецким временам цвета – привезла после войны с рижского взморья я запомнила взлетающее слово взморье

в этом платье я постановочно обнимаю в фотоателье другую соню – прабабушку с отцовской стороны

на фотографии мне года три

как жаль что теперь фотографий почти не стало

телефоном снимают на минутку

никогда не остается на стене и в альбоме и вообще нигде никаких следов кроме как в облаке но туда мы не заглядываем

самая ранняя семейная фотография моего прапрадеда исаака хаимовича гинзбурга висит на стене на этой фотографии он старик в кипе следовательно даже если его и крестили когда брали в школу кантонистов то к старости он вернулся в лоно иудаизма после двадцати пяти лет солдатской службы

георгиевский крест который он получил за взятие плевны в 1878 году я в дошкольном возрасте вытащила во двор похвастаться и он ушел навсегда из дому…

молодых фотографий исаака нет и быть не могло – фотоателье еще не народились

с возрастом у евреев всегда путаница никогда не знали как мальчика записать на два года раньше или на три года позже

много софий в семье кроме этой прабабушки – еще мать моего деда якова которая жила в ленинграде в пятидесятых годах у своей дочери раи

она никогда не ела конфет а собирала их чтобы отправить в лагерь сыну якову моему деду

не знаю доходили ли до него эти конфеты…

в конце жизни эта прабабушка соня жила на остоженке у своего внука сани ревзина одного из первых в стране лингвистов…

путаются эти семейные линии одни обрывки

еще была другая сонечка со сложным родством

тетка бабушки лены годами была младше племянницы

что бывает когда дочери уже начинают рожать а матери еще не кончили

эти племянница и тетка вышли замуж за двух братьев и прожили почти всю жизнь одной семьей в одной квартире

сонечка была высокого роста полногрудая на длинных ногах

немного сутулилась и домработница говорила у елены марковны фигура городская а у софьи львовны деревенская

фраза загадочная я бы сказала как раз наоборот

домработницы вербовались из бежавших от колхозов девчонок

у бабушки лены была своя формула жизни – новую домработницу отдавали в вечернюю школу где она заканчивала седьмой класс а потом выходила замуж за милиционера или домоуправа часто бывало лимитчика и взамен себя присылала из той же деревни младшую сестру либо соседскую девчонку и так далее

я помню четырех таких девочек

застолье на каляевской в большой столовой еще не разделенной пополам поперечной стеной при разрастании семьи было многолюдным

сколько человек собиралось за обедом ужином праздником на еврейскую пасху и на новый год: прадед хаим его сыновья боба и юлик невестки леночка и сонечка и их дети мируша витя и шурик

трое детей на две пары

при двух выросших мальчиках вити и шуры – две их русские жены таня и тамара

моя мама мируша со своим мужем моим отцом женей и я

мои двоюродные братья еще не родились получается двенадцать

двенадцатая я люся

за пасхальным столом правил мой прадед хаим

маленький беленький со слезящимися бледно-голубыми глазами он читал на незнакомом языке стихи как мне казалось

это и были стихи из торы таинственный язык

и маца на пасху особый кусочек мацы (афикомон? или в этом роде) прятали а я его искала находила и мне за него давали подарок-выкуп не помню точно какой

нет один подарок помню часы – дядя витя подговорил меня попросить в виде выкупа часы

ты что с ума сошел – изумилась я – часы ясное дело не детская драгоценность но это был заговор и я попросила часы

и прадед надел мне на руку часы в виде коробочки на кожаном тонком ремешке прадед был часовщиком и собрал из разного старья такие часики которые в общем кое-как тикали

тикали недолго я вышла во двор стали играть в нечто вроде кругового волейбола один мальчик прицелился и ловко бросил мяч прямо в часы они разлетелись и только коробочка на ремешке осталась на моей семилетней руке а все пружинки и колесики высыпались на землю вместе со стеклом

после моего рождения в нашей семье пошли мальчики только мальчики мои двоюродные юра и гриша троюродный олег

потом у этих мальчиков еще четверо мальчиков плюс моих двое алеша и петя и у алеши трое марк лукас и лаврик итого двенадцать мальчиков и после них одна девочка петина дочка марьяна названная в память не дожившей до внуков моей мамы сильные были женщины в семье

а пол определяется носителем Y-хромосомы то есть мужчиной

кажется у народов живущих в тяжелые военные времена всегда рождается больше мальчиков

только не в нашей семье

как я могла забыть и как важно что я вспомнила

когда отмечали еврейскую пасху в какой-то момент все подходили к входной двери

и приоткрывали ее чтобы ангел вошел

надо это проверить в последовании песаха

а то всё слова и слова

а здесь прекрасное действие – тихо входит ангел

за деньги покупают керосин и мороженое я точно знала

потому что мы с прадедом ходили в керосиновую лавку он с бидоном побольше а я с маленьким

а потом мороженое покупали – всё за деньги

я еще не поняла что деньги нужны чтобы на столе стояла еда

но уже знала что деньги нужно давать в долг соседям

к бабушке ходили к маме ходили и ко мне когда выросла ходят одалживать

но я до сих пор не знаю в точности

что такое одалживать и занимать

в каком случае дают в каком берут

мы считаемся богатыми евреями и обычно даем

это роскошь богатства

позже пришло понимание что деньги нужны

для спасения жизни

а еще позже понимание что есть вещи

которые ни за какие деньги не купишь

а спустя еще какое-то время мне умные люди объяснили

что все жизненные проблемы

которые разрешаются “путем денег” —

вообще не проблемы а расходы

на этом месте сделала открытие

когда отдаешь в долг нельзя рассчитывать на то что вернут

потому надо давать ровно столько

сколько не жаль потерять

но давать не в долг а просто так мне нравится больше

денег я боюсь и не умею с ними обращаться

но они ко мне хорошо относятся

и всегда более или менее были есть и наверное будут – времени жизни уже меньше чем денег

я люблю когда они есть в кармане

деньги дают некоторую прочность и уверенность

впрочем вполне ложную

да про разбитые часы

я пришла домой в великом горе зареванная

положила на стол остатки часов и пошла доплакивать

на бабушкин круглоспинный диванчик

там от слез и заснула

прадед часовщик почти слепой

вытащил длинную фарфоровую коробочку

в которой лежали тонкие железочки

поковырялся с ними и положил починенные часы на то же место

только трещинку на стекле не смог убрать

я проснулась – часы тикали

дед-то считался слепым

и я поняла как он всех обманывает

и потрясена была не столько ожившими часами

сколько вскрывшимся обманом:

деда, так ты не слепой

Аминь

я смутно знаю что будет потом —

немного моего “я” сохранится

но только лучшая отредактированная часть

остальное вычистится и отлетит как пыль

а внешне я останусь на себя прежнюю похожей

но тоже отредактированной

знаю что останется детское выражение лица

которое долго чуть ли не до конца на мне лежало

и руки кисти останутся

и свобода движения которая

только к старости во мне проснулась

обычно бывает наоборот

но меня неуклюжесть всяческая покидала с годами

как покидает меня теперь память на то

что произошло недавно

и по мере ее растворения улучшается слух

но только на музыку которую к старости стала слышать

а детские и женские высокие голоса хуже

всего воспринимаю

внук лаврик звонит каждый вечер

и писк его голоса не очень мне внятен

а может быть, без хронологии…

Прогулка в Тимирязевке

вот так отложив перо
от клавишей оторвавши пальцы
оставив узор как есть
зажатым в двойные пяльцы
увидеть вдруг под собой мир
как космонавт Гагарин былой кумир…
душа не говорит словами ни с кем
ни с вами и ни с нами
лишь оговорками и снами
ведет свой тайный разговор
и всё про вздор про вздор про вздор
посылают еще сигнал который не понимаешь
и шлют еще повтор повтор
но стоит забор
через который ничего не перекидаешь…

доброе утро медленное как забытый сон
складываю буквы в слова
варю андрею суп
пишу письмо ем и пью
слова и слова до вечера
в перерывах смотрю на клен из спальни
и на липу из кабинета
от десяти до двенадцати одолевает слабость
потом до двух тутуола или хаджимурат
сон нейдет до четырех
считаю от одного до ста и обратно
сны важнее яви но не запоминаются
и снова доброе утро медленное как забытый сон
складываю буквы…

вот такие дорожные наблюдения —
прошла пять километров всего-то

вся страна тимирязевка
валежник сухостой гнилые пни
днем комарья тучи
вечером светляков огни
так было всегда —
прекрасные мы и злые они
в одном котле в одном говне

эти меньшие братки качаются в тимирязевке
а старшие братки живут на кипре у моря
где пирс чист и воздух душист
там кагебист здесь кагебист
в тимирязевке гниет палый лист
поваленные стволы беспризор безнадзор
кроты выглядывают из нор
это родина моя мой позор

тот гавел у которого не кадиллак самокат
а у кого кадиллак – скорей всего вор и кат

сложена как венера толстовата на наш вкус
ей бы сесть на диету гимнастический курс
для похудания спортивный контроль
сбросить вес доволен будет гермес

* * *

пришел денег одолжить захарка

сын юры моего покойного первого мужа

умершего в тридцать шесть лет

но я от него ушла лет за десять до его смерти

захарка мой крестник а юра крестился незадолго до смерти

мы были тогда в плену христианства

не могу сказать что очень сладком но притягательном

в двадцатые годы прошлого века

дети интеллигентных родителей

так точно вступали в комсомол

до беспартийности надо было дорасти

сколько-то лет тому назад иду по двору с катей

а навстречу люда

говорю знакомьтесь

это катя вторая жена моего первого мужа

а это люда пятая жена моего второго мужа

такая открылась формула в восьмидесятых

наши родители разводились иначе – насмерть

раннее утро в постели

сладкие часы никуда не спешу

карантинная свобода от дел

домоседство

но болит сердце по утрам

и днем болит тоже

но не замечаю по занятости

решила было все органы лечить

а сердце не лечить

потому что от сердца смерть быстрая

но я не предполагала что оно будет

так долго и нудно болеть

думала – раз и все

так нет ведь

никакой хронологии она закончилась окончательно

* * *

жизнь как круглое озеро
и все его берега одновременны
или как пуля пролетевшая
почти весь свой путь
и траектория клонится вниз вниз
а потом – бабах! – взрыв

* * *

иногда читать почти так же приятно как писать

сегодня экзотическое чтение —

два рассказа шолохова

юра фрейдин сказал что он хороший писатель

наверное

но больше не хочу про казаков и казачью жизнь

пожалуйста набокова в крайнем случае бунина

антропологию очень люблю

но про масаев тунгусов и австралопитеков

а не про казаков

они слишком близко громко и погромно

и тихий дон перечитывать не буду

много ему с его казаками чести

а вчера позвонил никита и сказал что юра фрейдин умер

он мой ровесник девять дней разница в возрасте

и женечка колесникова умерла в тот же день – ей было тридцать четыре

бабушка умерла хорошо в восемьдесят восемь лет

болела всего месяц наш семейный рак

мы с дядей витей попеременно сидели с ней

я днями а он ночами

в июне это было – ей принесли клубнику

и она сказала какая я счастливая мне старухе

дети приносят клубнику в июне

умерла дома отвезли в морг

а в гробу она лежала с приоткрытыми глазами

и с ужасно сшитыми темной ниткой губами

на вздохе умерла рот открыв

она была прекрасна в жизни

с неизменным и точным чувством

собственного достоинства

Аминь

коронавирус подвигается к нам

и последствия его непредсказуемы

и в любом случае никакого блага не принесет

но возможно выживший остаток

выйдет благоизменившимся (неологизм?)

будущее непредсказуемо как и прошлое

из которого мы сами отбираем что хотим

а чего не хотим отбрасываем

под утро полу-приснилось полу-пришло в голову

что надо написать вам дети мои

все что я знаю о своих предках

по еврейской библейской традиции

родословие ведут по мужской линии

“Авраам родил Исаака…” и так далее

но женское родословие надежнее —

женщина лучше знает

кто отец ее ребенка

моя мама выбрала себе имя сама

когда получала паспорт

назвалась заграничной марианной

за красоту и близость к имени мириам

которым ее назвали при рождении

дома ее звали мирочка мируша

она была птичьей хлопотливой породы

по-толстовски “не удостаивала быть умной”

но обладала природным даром радоваться жизни

веселой энергией

и чувством молниеносного сострадания

странная мысль пришла мне в голову

вся семья ходит с какими-то надуманными именами

мама не марианна а мириам

бабушка наверняка не елена а как-то иначе

по-еврейски дед не борис а бейнус

прадед не ефим а хаим

даже дядя витя был наречен авигдором

но они-то хотя бы знали

как их звали по-настоящему

а я ношу свой псевдоним людмила

в честь людмилы княгини чешской

убитой своей невесткой

а настоящего имени своего не знаю

мне было лет девять

мы с мамой зашли

в сапожную мастерскую

где за старинной швейной машинкой для обуви

(была такая суперпрофессиональная

зингеровская – детали случайно застрявшие

всегда важнее тех

которые мы считаем значительными)

сидела бледная женщина лет сорока в черном халате

все знали всех – продавщица в булочной сапожник участковый милиционер все дяди и тети

полудеревенская слободская жизнь

и правда рядом Новослободская

с трамваем до Савеловского вокзала…

тетку в черном халате мама назвала по имени-отчеству

но оно не отложилось в памяти

а разговор сохранился:

– что-то вы очень бледная… имя-отчество…

– все живот болит и болит и днем и ночью

извелась, Марианна Борисовна…

– так надо рентген сделать

приходите ко мне в институт

у нас хорошие рентгенологи…

а я засранка получаю в это время великий урок жизни

но еще не понимаю что это за урок:

стою и дуюсь – чтой-то мама эту чужую простую тетку

к себе в институт приглашает лечиться

не родственница не подруга а вроде домработницы

мамочка, я люблю тебя до сегодняшнего дня

и за этот разговор тоже

сорок шесть лет тому назад умерла…

ужасно рано в пятьдесят три

на гребне последней волны последней любви

Аминь

с детства мне хотелось быть лучше чем я есть

и порой совершала поступки

лучше тех на которые была способна по природе

наверное хотела нравиться

мне и сейчас нравится нравиться

но я улыбаюсь когда это за собой замечаю – детская черта

мои самые ранние воспоминания:

я только-только научилась ходить

мама говорила что я пошла рано в девять месяцев…

вот я иду с трудом без чувства большой уверенности

по домотканой дорожке по направлению к высокой этажерке

передо мной катится мяч

он раскрашен в четыре доли

одна точно красная другая синяя

мяч катится передо мной

я хочу его догнать но это трудно

я хочу прежде мяча дойти до этажерки

все – обрыв пленки

так всю жизнь и иду

к этой значительной этажерке…

второе раннее воспоминание:

я в доме у бабушки лены

где проводила очень много времени

стою опершись руками о кушетку покрытую ковром

и набираюсь решимости чтобы добежать

до белой голландской печи

это метра два-три —

бегу выставив вперед руки

и ладонями упираюсь в печь

она горячая ладони чувствуют ожог

думаю что именно благодаря

этому первому яркому ощущению боли

я и запомнила эту героическую пробежку…

и потом как лизнула на морозе

железную ручку входной двери…

как страшен мир как жгуч и интересен

та кушетка покрыта ковром

на кушетке лежит мой прадед

по-домашнему дедушка хаим

с паспортным псевдонимом

ефим исакович гинзбург

он не всегда лежал на кушетке

иногда вставал надевал на себя

шелковый белый талес с черными полосками

брал в руки книгу и молился:

ходил по комнате взад-вперед с книгой в руках

я сидела под большим столом

и старалась ухватить его за кисти талеса

а он с притворной строгостью

через улыбку отмахивался от меня

от этого талеса у меня сохранился

шелковый футляр

единственная материальная память о нем

да потрепанная Тора двуязычная

вильнюсского издания конца позапрошлого века

стоит на самой верхней полке стеллажа

где все ненужное

я была первая его правнучка

до следующих правнуков

трех мальчиков он не дожил

и любил меня неделимой любовью

помню прабабушку розу хаима жену

маленькую хорошенькую очень беленькую и в белой рубашке

поднимают ее с большой постели красного дерева

(тумбочка от этого гарнитура

подаренного бабушке на свадьбу

до сих пор у меня на кухне

а кровать я давно загубила выставив на балкон)

прабабушка стоит расставив тонкие худые ножки

из нее брызжет пенистая желтая струя

прямо в белый горшок,

который кто-то держит перед ней

а во мне впервые просыпается

чувство собственничества это мой горшок…

и больше я ничего о ней не помню

только эта одна-единственная картинка

умерла она в сорок пятом году

мне было года два-три —

одно из первых воспоминаний

на этой же постели спустя несколько лет умирал и прадед

я уже не один раз описывала этот

важнейший в моей жизни момент:

соприкосновение со смертью любимого человека

и вообще первое приближение к точке

которая с годами становится все более важной

а картинка эта не только не мутнеет

а становится все четче

прадед лежал на этой самой кровати и умирал

вокруг него собралась вся семья:

два его сына, две невестки и дядя витя и дядя шурик

и еще кто-то кого не помню

мама привела меня с улицы прямо в шубе в комнату

дед совсем уже уходил

и глазами смотрел уже в ту сторону куда шел

и тут его стали тормошить:

дедушка дедушка люсенька пришла

и он как будто вернулся издалека

не сразу нашел меня глазами улыбнулся

и сказал какая большая девочка

шурик который тоже был тогда в комнате

много лет спустя мне сказал

что это не все что дед тогда сказал —

какая большая девочка все будет хорошо

но про “хорошо” я не запомнила

тут мама взяла меня за руку и повела домой —

у нас была отдельная комната в коммуналке

в соседнем доме

мама по дороге плакала

и я понимала что произошло что-то важное

слов “умер” “смерть” при мне не произносили

о том что он умер мне во дворе сказала девочка

несколько дней спустя:

это твой дедушка умер нет я сказала

да сказала она —

в вашей квартире дедушка умер

и я поняла что́ от меня скрыли

Аминь

во дворе жила еще одна еврейская семья,

помню толстого противного мальчика и его бабушку

сидящую в кресле возле кривой задней двери

убогой одноэтажки

и при мне разговор между прадедом и моей бабушкой леной его невесткой

он говорит что хорошо бы ему жениться на этой…

не помню имени…

сейчас задним числом понимаю

что старушка сделала ему предложение

бабушка лена перекусив нитку – что-то подшивает —

говорит папа зачем это вам

мы вас любим ухаживаем за вами

а чужая старушка в доме нам не нужна…

и прадед послушно кивает:

да да леночка…

было такое обыкновение у этих древнеевреев

соединять одиноких стариков

чтоб не скучали что ли…

красивая история

я из хорошей семьи я знаю это про моих стариков

во всяком случае про бабушку лену и прадеда хаима – благотворительность пошла от еврейской семейственности

была девочка женя безотцовщина

родившаяся у прадедовой родственницы иды в ленинграде

никто ее никогда не видел

прадед посылал ей свою пенсию

потому как дома его кормили поили

и деньги ему не нужны были

девочка была моложе меня года на три

и ей кроме дедовой пенсии

посылали мои вещи когда я из них вырастала

адрес их помню по сию пору

канал грибоедова дом шестьдесят три

ида присылала благодарственные и подробные письма

про свою дочку какая она прекрасная

а потом прадед умер и я помню

как моя бабушка лена много лет ходила

каждый месяц на почту и посылала

сумму равную прадедовой пенсии

этой иде до того времени

как девочка женечка не закончила институт

Аминь

и еще вот прадед ведет меня в детскую группу на миусы

не на сквер куда мы ходили группово гулять

а на квартиру к нашей бонне анне юлиановне

с немецким языком – гутен морген данке шён о майн гот…

дед нес военно-послевоенные судочки с обедом

мы всей группой у бонны обедали после прогулки —

саша хелемский маша и таня алигер и мальчик

которого я плохо запомнила но имя сохранилось

в уголке памяти – миша озеров

все писательские детки кроме меня

а я неписательская попала по случаю дружбы

моих родителей с семьей якова хелемского

фронтового поэта – снимали пополам дачу в кратове…

долгое время хранилась фотография —

сидим мы с сашей трехлетние рядом на горшках

с приветливо-безмятежными лицами

а потом повзрослели и окончательно поняли разницу

между М и Ж и стали пи́сать отдельно

хелемский сегодня придет ко мне ужинать

у него брак на удаленке жена-гречанка живет в своей греции

а самолеты не летают

я котлеты пожарила и суп сварила

нет, нет, никакой хронологии, как бог на душу положит

первый мой дом был бабушкин —

уплотненная квартира на каляевской улице

которая прежде была долгоруковской

и теперь снова долгоруковская

“родовое гнездо” во флигеле

второй этаж лестница винтовая

квартира почти барская почти не коммунальная —

подселили одно еврейское семейство коганов

кажется еще до войны в крайнюю от входа комнату

мирное сосуществование омраченное

тайным раздражением или завистью

или дело было в том

что ася коган была дочкой резника

и соблюдала кашрут

а наша семья не соблюдала

тем более что бабушка в гимназии

проходила домоводство

и ее научили что лучшие котлеты

следует делать из трех сортов мяса —

говядины баранины и свинины

а это достойно только презрения

со стороны настоящих евреев

при кухне был чулан

в котором спала домработница

а под винтовой лестницей тоже был чулан

там стояли бывшие вещи —

золоченый столик трельяж

бессмысленный антиквариат

в столовой за большой стол

садились по воскресным дням

от девяти до двенадцати человек не меньше

домработница вносила супницу

потом блюдо со вторым

за стол она не садилась

когда я много позже спросила бабушку

почему домработниц за стол не сажали

она ответила неожиданно:

да они стеснялись при нас есть

им на кухне было гораздо удобнее

ели все ложками сколько влезет

иногда из общей посуды

помню настю самую старшую из всех домработниц

она попала в наш дом тайно беременной

от предыдущего хозяина

живот ее был подвязан при найме полотенцем

чтобы было незаметно

родила девочку и сдала в дом ребенка

навещала ее каждое воскресенье

а когда девочке исполнилось пять лет

настя вышла замуж за вдовца с пятью детьми

и забрала наконец свою дочку

однажды я помню пришла настя в гости

со своим мужем и несколькими детьми

бабушка их принимала как хороших гостей

в столовой накрыла стол и сама подавала…

Аминь

палатка была большая на восемь девочек

это была практика в чашникове после первого курса биофака

маленькая армянская женщина знакомила нас с растениями называя их по имени и фамилии как людей

триста растительных лиц мы должны были запомнить и сдать

а другой преподаватель знакомил с птицами

их голосами и характерами

но полюбила я только ворон гораздо позже

сначала как соседей – они свили гнездо

напротив моего кухонного окна

и я наблюдала за ними весь тот сезон

и глаз не могла отвести

от их осмысленной и умной жизни

теперь дерево это подрезали

и как раз спилили ту развилку между ветвями

где каждый год устраивали вороны гнездо

теперь они живут с другой стороны дома

там больше деревьев и выбор их правильный

но теперешнее гнездо не так близко к окну

и разглядывать их жизнь стало труднее

кабинетная швейная машинка зингер

подаренная бабушке на свадьбу в 1917 году

стоит теперь у меня как предмет мемориальный

я давным-давно сама не шью

и вообще ношу вещи десятилетиями

и к новым долго привыкаю

машинка была кормилицей семьи все годы

что дед сидел в лагерях

и после его возвращения тоже

машинка пережила вместе с семьей эвакуацию

бабушка шила на людей не на местных конечно

а на таких же эвакуированных

больше перешивала и перелицовывала

у нее были руки и глаз

старость обезобразила ее прекрасные умные руки

налезающими друг на друга буграми суставов

и скрюченными пальцами

а зрение до конца держалось

бабушка елена закончила гимназию

с золотой медалью – значок памятный у меня хранится – витая монограмма КЖГС —

калужская женская гимназия саловой

бабушка хотела пойти учиться

на высшие женские курсы в москве

но дома ей сказали что отпустят

только если она выйдет замуж

и привели жениха который ей очень понравился

поженились переехали в москву —

ученья не получилось

потому что через год в 1918 году

родилась моя мама

а не родилась бы – и меня не было

и вас, мои дети и внуки

в квартире на каляевской было пианино

перед ним крутящийся табурет

а на полированной спине пианино подсвечник —

он и сейчас стоит на пианино у меня в доме

но того пианино след затерялся

при расселении бабушкиной квартиры

а тот инструмент что стоит у меня

сын алеша подарил мне на день рождения

несколько лет тому назад

все в доме играли и дед и дядя витя

только бабушка не играла

зато она работала бухгалтером

в музыкальной школе

куда и меня отдали

учила меня анна даниловна артоболевская

вырастившая много музыкальных гениев

из обычных вундеркиндов

но со мной ничего не получилось

мне больше всего в музыке не нравилась

черная круглая табуретка

она была холодная и липкая

а колготки в те годы еще не изобрели

и потому голая часть ноги между концом чулок

и началом штанов прилипала к табуретке

и это было очень противно

тут я заболела туберкулезом

и мне назначили больше гулять

и меньше играть на пианино

сейчас на пианино играет кое-как сын Петя

он гитарист

замечательно играет внук Лукас

когда изредка приезжает

и я иногда прикасаюсь к клавишам

с каждым годом музыку слушаю

все больше и больше

помню круглый золоченый столик

на котором стоял телевизор

чуть ли не первый в нашем дворе

приходили мои дворовые подружки

посмотреть на эту диковинку под названием квн

с большой линзой перед маленьким экраном

боже какая космическая скорость

во времена моего детства

было всего несколько новинок вроде телевизора

да и телефон в квартире был редкостью

Д-1-11-58 незабываемый наш номер

таких личных телефонов на весь двор было два…

а сегодня кошмар мобильного телефона

за которым возвращаешься

если забыл дома даже

когда идешь за хлебом на пятнадцать минут

новые вещи топорщатся и страдают

приживается в моем доме только старье —

из дома двух покойных бабушек мамы отца андрея а также с помойки —

столик возле кровати и одно кресло…

были такие времена

когда старинную мебель выбрасывали

чтобы заменить ее чешским гарнитуром

в прихожей у меня стоит в сложенном виде

ломберный столик который я купила

у княгини волконской

за очень маленькие деньги

лет пятьдесят тому назад

надеясь что отреставрирую

но так до сих пор и не отреставрировала

диких денег стоит реставрация

столик стоит с подвязанной кое-как ногой

и служит – на нем лежат шарфы письма и ключи

а сегодня еще пачка одноразовых масок

и резиновых перчаток

они должны друг друга ненавидеть —

красное дерево ампир с шахматным

и еще каким-то полем на верхней доске

и эта одноразовая дребедень

первый знакомый мертвый человек нина костикова

бледная высокая девочка с водянистым лицом

из моего первого класса

она перестала ходить в школу перед новым годом

и больше никогда не пришла

после нового года нам сказали что она умерла

весь класс пошел на похороны в соседний барак

на кухне со множеством маленьких столов

стоял на табуретках гроб

и было много людей и много красивых

бумажных и восковых цветов

они показались мне гораздо более красивыми чем живые

и мы весь девчачий класс

медленные и скованные страхом подошли к гробу в котором лежала еще более высокая

и еще более бледная нина костикова

и каждой из пришедших девочек дали по конфете

Аминь

надо позвать человека говорили у нас дома

когда ломался звонок падал карниз или засорялся унитаз

приходил человек водопроводчик и человек слесарь

и человек плотник и человек стекольщик

все мужчины в семье были совершенно безрукие

даже мой прадед-часовщик

а ведь казалось бы тоже ремесленник

памятник этой безрукой враждебности к материи

стоит у меня в прихожей

эта наборная шкатулка орехового дерева

с остатками перламутровой инкрустации

поверху порубленная топором не окончательно

а слегка но очень густо

я-то знаю кто это проделал и зачем —

на каляевской было печное отопление в пять печей —

в ванной для подогрева воды в колонке

в коридоре в спальне в столовой

и в комнате у тети сони

прадед любил топить печи

садился на скамеечке перед печкой

аккуратно укладывал рыхлым штабелем

наколотые в сарае поленья

а потом на этой самой шкатулке

маленьким топориком а то и большим ножом

отщипывал от полена щепочки

прямо на крышке этой драгоценной шкатулки

как его рука поднималась

до сих пор понять не могу

потом он под поленьями поджигал в печке

маленький костерок из щепок и стружек

огонь занимался и печь начинала гудеть

а какими привлекательными мне казались

те мужчины которые приходили и чинили

замок дверь и все

что требовало мужской умной руки

не надо мне доктора наук я сама умная

пусть рядом будет человек

с умными руками умным глазом

ну так и получилось —

вошла я в мастерскую

а там художник гостей супом кормит

но одной ложки не хватает

он взял деревянную чурку и топор —

раз-раз – и ложку вырезал

ну я за него и вышла замуж

правда не в тот самый момент

а лет через двадцать

теперь его не допросишься

венский стул переклеить

а ведь все может…

когда моему сыну пете было лет пятнадцать

мы с ним случайно попали в бабушкину квартиру

алеша был в это время уже в америке

связь была сложная он присылал письма с оказией —

привезшие письмо люди жили

в доме двадцать девять

по каляевской соседнем

с бабушкиным тридцать первым

поехали мы с петей за письмом

я письмо забрала и решила показать пете

наш старый дом

поднялись мы на второй этаж по винтовой лестнице

остановились у двери

я ее толкнула открыто зашли

здесь в коридоре говорю стоял книжный шкаф

красного дерева…

там столовая там комната бабушки…

тоже открыто мы заходим —

большой стол посреди комнаты

на нем трава какая-то

вокруг стола четверо траву фасуют по кулечкам

ох, думаю, сейчас пулю в лоб получим

изо всех сил улыбаясь говорю

здравствуйте я в этой квартире

жила сто лет назад

вот хочу сыну показать

люди замерли настороженно

я веду петю к окну – вот говорю

здесь была балконная дверь

но балкон видишь уничтожили

тут бабушкина кровать стояла и швейная машинка

которая у меня теперь стоит…

спасибо, говорю, большое спасибо до свиданья

петька тогда еще про травку и прочее что бывает

ничего не знал так что пожалуй не понял

что эти люди здесь делают…

сначала я влюбилась не в биологию

а в лабораторное стекло

и по сей день люблю стеклянную мелочь пробирок колб

воронок чашек петри

в биохимической лаборатории куда заходила с мамой

от этого стекла глаз отвести не могла

когда провалилась на экзаменах на биофак

пошла работать лаборантом

в лабораторию по изучению развития мозга

кроме стекла там оказался еще и великий смысл

так влюбилась что руки стали талантливы схватывали все

тонкие навыки гистологического лаборанта

как будто это не новое для меня занятие

а воспоминание о чем-то что прежде умела и забыла

припоминание такое случилось

с микротомом бинокуляром и микроскопом

сразу нашла общий язык

только с электричеством не поладила

так до сих пор с электрическими приборами сохранились разногласия

даже с утюгом и кофейной мельницей

биологический кабинет в школе был на четвертом этаже

а рядом со школой был участок на котором кое-что росло а кое-что гуляло весной

некоторые избранные любимчики биологички

выводили-выносили погулять жильцов кабинета – кролика черепах и ужа

учительница имя которой я забыла

доверила мне ужа и он обвил мою руку

от кисти до локтя

прикосновение змеиной кожи было холодным и страшным

а вчера у иры на даче возле тинистого прудика

на участке нашли выползок —

там живет целое семейство ужей

выползок был прозрачный в маленьких ромбиках

и весьма драгоценного вида

нет нет нет – никогда

никакой обуви сумок и прочей галантереи

из змеиной кожи в руки не брала

а в студенческие годы мы с леной лапиной

и еще кем-то третьим на практике

три часа сидели в болоте

и наблюдали как из куколки

выкарабкивалась бабочка

а потом долго сушила крылья

они медленно расправлялись

лена фотографировала мы рисовали

а потом бабочка улетела

вспомнила кто был третий —

галя иванова

надо спросить у нее

какого вида была та бабочка

я не помню

любовь к науке не была взаимной

вынесло меня из ботаники и зоологии

из физиологии и генетики

давно уже не нужна в генетике эта стеклянная дребедень

секвенируют геномы без чашек петри

и предметно-покровных стекол

и в мир молекулярной генетики

меня судьба не пустила

а я все пытаюсь туда заглянуть через докинза и ридли маркова и асю казанцеву

могу понять приблизительно о чем речь

это не я ее а она меня отвергла

жалко конечно но судьба так сложилась

дорогу в кратово я больше семидесяти лет знаю стояла пятилетней у станции кратово

с прадедом за ручку и ждала маму из города – и она выходила из электрички

своей чаплинской походочкой носками врозь

в шелковом платье в облипочку и в черной шляпе

с полями и выросшим сбоку на полях

букетиком искусственных незабудок

и с двумя сумками

восторг восторг – мы стоим не на той стороне

куда поезд подходит а на противоположной

и переходить на ту сторону запрещено

потому что одна бабушка из родственной семьи

которая тоже здесь дачу снимала

как-то переходила под платформой

высунула свою беленькую бедную головку —

и как раз под летящий паровоз

а под платформой осталась полная сумка яиц

которые она везла семье

и все до единого остались целехонькие

и еще не забыть —

уезжаем со съемной дачи на грузовике

в кузове кровати столы стулья и мы с мамой

а прадед в кабине сидит

на нем белые холщовые штаны

а в руках у него авоська в ней утка

это бывший утенок которого мне купили

на рынке в начале лета

я с ним играла и кормила его

он за мной по пятам ходил

но за лето утенок вырос

о том чтобы его съесть речи не было —

как можно домашнее животное есть…

я умолила забрать его в москву

прадед довез утку до москвы в авоське

высунув ее из машины

потому что она гадила

на его белые парусиновые штаны

утка долго жила у нас в дровяном сарае

прадед относил ей еду после обеда

и я помню как после чая дед собирает

остатки какого-то печенья

и просит у леночки банку для чая —

утке отнести

бабушка смеется и говорит

что утки чаю не пьют

ближе к зиме утку из сарая

украли дворовые мальчишки и съели —

они сентиментальными не были

никакой хронологии на самом деле нет

хронология явление временное для удобства заполнения документов

а жизнь круглая просторная направлена не в одну сторону и не в четыре иногда горизонт прорывается верх-низ отменяются и ветер посмертия бьет в лоб

мусорный лес – говорит андрей – он понимает

родители оба работали в институте лесоведения

и у него тоже осталось некоторое понимание леса —

казанская дорога была самым сосенным местом подмосковья

но сосен становится все меньше

разнолесье непривередливый клен осина и кустарник

у андрея в мастерской завершенный мир

большой красоты и замкнутости —

как будто своя собственная система координат —

верх-низ-горизонталь

и еще одно измерение без названия

день на даче у иры щипачевой в заозерье

озеро даниловщина плавала в пресной воде

впервые не помню за сколько лет

тридцать-сорок-пятьдесят

а в морях в разных сколько угодно —

черном балтийском и более всего в средиземном

то есть в той его части которое лигурийское

какой прекрасный климат континентальный —

зима весна лето осень

ничего этого нет в жарких странах

и как это бедные люди живут на экваторе

без перемен погоды

как я люблю все это зеленое

которое на свободе

а до́ма не люблю

и как раз сегодня вынесла в подъезд

два моих домашних цветка с окна

они случайно ко мне в дом попали

они меня тяготят

потому что надо постоянно помнить о том что забыла их полить

и чувствовать себя виноватой

теперь они будут общественным достоянием

хотела перечитать гоголя но забыла очки

гоголь лежит со мной рядом

но шрифт ужасный и нечитаемый

хотела посмотреть на весь набор его героев

и выудить их самых сегодняшних —

ноздрев назначен губернатором

манилов работает на телевидении

и сладким голосом рассказывает о будущем

коробочка пристроилась любовницей олигарха

и скупает бриллианты и антиквариат

собакевич размножился и сидит повсюду

хлестаков в президентах

нет не смешно

пришло письмо

на днях привезут урну с прахом

бориса аркадьевича лапина для захоронения

он умер на сотом году жизни

пережив дочь лену на пятьдесят лет

и сына аркашу на несколько

он был последний мой знакомый фронтовик

академик и храбрец невиданный —

история замечательная

как он в пятьдесят третьем году

в самые жидоедские времена

не сокращал двух сотрудниц евреек

несмотря на звонки из академии наук

и требования их немедленно выгнать

был он тогда директором по научной части в институте

приматологии в сухуми

на фронте такого мужества нужно не было

как в той советской жизни сказать – нет

он оставил этих евреек перевел

в разряд старших лаборантов

а тут сталин помер

и они вернулись на свои должности

был он инвалид

ногу потерял на войне

служил в разведроте —

на мину напоролся

солдаты вынесли

герой был от начала до конца

Аминь

когда с дворовыми подружками

я первый раз в жизни вошла в пименовскую церковь

чувство совершаемого преступления отлично помню —

мне еврейке там быть не полагалось

десяти лет мне не было

но глубинное противоречие

между иудаизмом и православием я остро чувствовала

на этом месте начиналась моя отдельность

от моих дворовых подружек и одноклассниц

а в более поздние годы отдельность эта только усиливалась

в тот день был какой-то праздник

церковь полна народу запах горящих свечей и ладана

был волшебным и пели на странном языке

в котором только отдельные слова были русскими

а остальное тревожно-непонятное

что-то вроде зависти почувствовала —

прекрасное и не мое

и пахнет преступлением само мое пребывание здесь

кто же мог предвидеть

что пятьдесят лет я буду здесь стоять

отзываться на слова которые знала наизусть

а потом легко и безболезненно выйду вон

нет-нет-нет не зря я там так долго стояла

но вынесло меня оттуда в пространство

прекрасно-пустое и свободное

андрей медитирует а я не знаю что это такое

пожалуй был один период в конце школы

когда я приблизилась к этому состоянию

неприсутствия нигде

в десятом классе школа была мне в тягость

к этому времени я уже не была отличницей

занималась физикой и химией с репетиторами

для поступления в университет

и в школе сидела уже не на первой-третьей парте

а на последней

и впадала в состояние похожее на обморок

такая была школа медитации

вот проклятье – чувство долга

не пойму от кого мне достался этот груз?

может от бабушки лены – больше неоткуда

мама все делала что надо не напрягаясь

отец вообще избегал таких неудобных вещей

как чувство долга

прекраснейшая легкость жизни

скользящая поверхность его привлекала

а всякая глубина пугала

всю жизнь от сложности бегал

и счастливейшие часы жизни

пролежал на телогрейке под автомобилем

починяя железные потроха москвича гаечным ключом

и мама жила не обременяя себя долгами

включая и супружеский

а я урод со своими списками дел обязательств

и обещаний

сны не перестали сниться

они перестали запоминаться

вот сейчас придет с никитой шкловским невролог

и пропишет волшебную таблетку для памяти

и я – глядишь – снова буду помнить сны

просмотрела файл всяких заготовок —

взять бы какой-нибудь взять и закончить

но нет

смысл остался только один-единственный —

перегонять ежедневную жизнь в текст

если этого не делать не останется ничего

один вопрос для страшного суда – для кого еще?

надо ли выбрасывать весь мусор, есть опасность что просто вообще ничего не останется

улетела с выправленными документами

в лигурию через рим

с ночевкой в аэропортовской гостинице

в номере где было столько углов

что я не смогла их пересчитать

и бо́льшая часть тупые и острые

угадать невозможно

как меня зовут и как тебя зовут

сколько вокруг людей ходят под чужими именами

псевдонимами никами кликухами

и не догадываются об этом

но иногда встречаются люди с подлинными именами

и сразу это чувствуешь – настоящее имя

скоро скоро уже совсем скоро

мне откроют мое настоящее имя

прием надоел. дальше все по правилам.

О теле

Не забыть про оболочки. Их для начала три.

Первая записана на лице новорожденного – нос, рот, линия лба и ноздрей. Эту первую оболочку, со временем меняющуюся,

носим до самого конца. Когда подрастает ребенок,

на него надевают первые штаны и платье. А потом он, взрослея,

вторую тряпочную оболочку выбирает себе сам. И тут я выступаю как эксперт – эта вторая оболочка говорит

и про отношение к себе самому и к миру. Личные качества проявляются

в выборе цвета, кроя, цены, уместности и удобства-неудобства.

Пренебрежительно-безразличное отношение

столь же много говорит,

что и капризные предпочтения,

и тонкости выбора галстука, чулок, косметики,

старья или модной новинки.

Третья оболочка – дом,

который выбран, построен

продуманно и чутко или вообще без внимания:

это решение космических задач пространства

и точки в этом пространстве, плоскостей и объемов. Это героизм стояния в обороне дома-крепости,

охраны тайны гнезда и гроба.

В этих оболочках есть послание и признание

и есть запирание дверей.

Распахнутый ворот рубашки и туго стянутый галстук,

зеркальный блеск ботинок и мягкость стоптанных сандалий, разгороженная криво комната и стоящий неуместно буфет —

все это знаки личности, ее приметы.

Я читаю эту книгу, я великий шифровальщик и дешифровщик —

дама в брильянтах и мужчина

с заклеенной газетным клочком царапиной от бритья,

ненавистные модные джинсы с искусственными дырами и демонстративные заплаты на новеньких рубахах,

лейблы споротые и предъявленные.

Гордость, скромность, тщеславие, наглость, смирение —

я узнаю их по сумкам, кепкам, рваным шнуркам и полированным ногтям. Оболочки опасно прозрачны,

и со мной поосторожнее —

я их вижу.

Про другие оболочки знаю только, что они есть,

но пока не вижу и не читаю.

Тело – первая оболочка, в которой заключено

это самое люся улицкая. Это у всех и каждого – и надо узнать себя,

свое тело как материальную вещь,

научиться к нему хорошо относиться

и наладить хорошие отношения души и тела. У меня ушло на это много лет, но не могу сказать, что научилась.

Чего мне в себе самой не нравится – длинный список.

Начну с короткого – что мне нравится.

Нравится мне в оболочке не так много:

во-первых, кисти рук —

их я унаследовала от бабушки Маруси,

но у нее кисть была поуже.

Руки у меня хорошие, пальцы

длинные, суставы не разбухшие,

но стали очень рельефны синие вены,

сейчас они видны только на правой,

потому что как раз после того,

как я написала слова, что руки мои мне нравятся,

произошла большая неприятность с левой рукой —

неприятность странная и настойчивая:

в первый же день, когда я спустилась к морю

две недели тому назад,

меня слегка полоснула по руке медуза —

красная полосочка, почти незаметная.

Обошлось без последствий —

это было предупреждение.

А за несколько дней до отъезда

снова я налетела в воде на медузу,

и на этот раз она не постеснялась

и здорово меня прижгла в плечо.

Ожог сильный – довольно быстро снимался мазью,

а вот отек от медузьих поцелуев все нарастает.

Рука моя стала совсем слоновья,

и завтра лечу в Москву,

придется, видимо, лимфу как-то откачивать.

Нельзя себя хвалить,

враг из враждебного мира подслушал

и послал на меня медузу.

Руками-то всегда была довольна,

а ногти невзрачные, как у мамы и как у папы —

треугольные, хлипкие и ломкие. Бо́льшую часть жизни мама стригла ногти “наголо”, руки у нее были жесткие, шершавые, рабочие,

ловкие и без прикрас —

перчаток в своей биохимической работе не терпела,

они ей мешали и мне тоже: знаю много женщин,

которые даже посуду моют в перчатках,

а я люблю прикосновение к тому, с чем работаю.

Пожалуй, еще мне нравится моя голова. О форме, конечно, речь – не о содержании.

Я по воле обстоятельств дважды в жизни ходила с бритой головой —

первый раз, когда после химиотерапии волосы начали лезть, я их сама обрила. А второй раз случайно по собственной неаккуратности: в те годы я не стриглась ножницами,

а, выставив нужную длину на бритве мужа,

который бороду ею подстригал,

проходилась по своей голове лезвием,

выставляя отметку один-два сантиметра, чтобы волосы лежали “бобриком”. Однажды бритва соскочила,

и первый проход ото лба к затылку обнажил ровную голую полосу. Пришлось побриться наголо…

Был какой-то прием

типа букеровского или “Большой книги”,

и я иду себе лысая по лестнице и слышу,

как одна баба другой говорит: Улицкая как всегда выебывается…

Вообще-то волосяной покров у человека —

эволюционный атавизм;

сохранят ли люди растительность на теле

через тысячу лет, если сохранятся сами как вид… вопрос.

Про волосы много рассказывает культурная антропология:

дергаешь за единый волосок, и поднимается из глубины

великое разнообразие религий, привычек, мод, диктатур и множество мистических вещей. К волосам не прикасаются,

их дарят прядями, истребляют целиком,

выдергивают по волоску,

режут, жгут, закапывают в землю, колдуют,

хранят в медальонах.

Когда мне плохо, я стригу волосы. Что-то ритуальное и древнее —

срезать волосы и выбросить с ними ситуацию. Не всегда помогает,

но подъем после стрижки ощущаю. Недавно постригла себя,

а сегодня, видимо, уже надо наголо.

Так тошно…

Волосы с детства были густые и темные,

но не радикально черные,

а хорошего цвета черного кофе. Слегка кудрявые.

Еврейский мелкий бес около лба —

свидетельство близости к негроидной расе —

проявлялся только в детстве,

а потом прошел почти сам собой. Помню, что в детстве, когда носила челку, мочила ее и косыночку повязывала, чтобы была гладкая.

Первый раз постриглась сама

между седьмым и восьмым классом

и одновременно слегка потравила себя перекисью водорода.

Окраска волос в школе произвела большой эффект,

был скандал, даже устроили по этому поводу классное собрание. Мягкое руководство собранием осуществляла

замечательная тетка, завуч Александра Петровна,

крашеная блондинка, красивая, ухоженная —

класс туповато молчал – меня не то что любили,

но я в девчачьей иерархии занимала место из первых.

Одноклассницы вяло осудили за стрижку, за узкую и короткую юбку (из маминой перешитая длиной до колена, что было по тогдашним временам экстремально).

Под конец припомнили,

что видели меня на улице в обнимку с молодым человеком.

Ответила я, как теперь думаю, блистательно:

это замечательный молодой человек,

он даже член партии.

Самое смешное, что это было чистой правдой:

Игорь Коган учился в физтехе – туда было трудно поступать,

пришлось даже поработать два года на заводе: там он и вступил в партию для облегчения студенческой карьеры.

Встречала его в Израиле лет семь тому назад, он в порядке,

живет возле Ирадиона,

а прежде жил на Селезневке.

Несколько лет я волосы коротко стригла,

а потом снова отрастила.

Когда после школы работала

в Институте педиатрии лаборанткой,

уже была не то с хвостом, не то с пучком.

Парикмахерскую стрижку ненавидела

как унизительное насилие:

сидишь в белой простыне с мокрой башкой

перед зеркалом, и оттуда смотрит на тебя

испуганное “не я” —

так до сих пор я и стригу себя сама,

хорошо ли, плохо – не так важно.

Волосы у меня скорее не мамины, а папины,

что стало особенно заметно, когда я стала седеть —

седина ложится красиво, как у отца. А мама поседеть не успела – умерла раньше.

Заканчиваю с головой и волосами.

Уши мои не вызывали у меня протеста,

они всегда были великоваты,

но мне нравятся люди с большими ушами.

Уши что-то сообщают об их хозяине – я это чувствую.

Самые маленькие и изящные ушки были у Любочки,

жены моего покойного театрального поводыря

Виктора Новацкого,

и связаны были с какими-то ее мелкими недостатками,

а может даже с тайными талантами.

Как раз в последние годы к моим ушам

появилась у меня большая претензия —

стала глохнуть, и время от времени

обращаюсь к ушам с просьбой вести себя приличней

и не лишать меня окончательно слуха.

Между прочим, поразительно:

по мере ослабления слуха

я становлюсь все чувствительней к музыке

и все лучше ее слышу и понимаю. Спасибо, уши, я вас люблю

и прошу вас тормознуть по части глухоты

и продержаться подольше.

Хорошо еще, что уши выходят из строя, а не глаза…

Дальше – шея. У всех в маминой семье короткие шеи, самая короткая была у мамы.

Мне немного длинношеести прибавила бабушка Маруся. Спасибо.

Все детство я очень горевала, что похожа на папу,

а не на маму. Она была очень красивая. Все было в ее лице соразмерно и благородно:

кругловатый лоб, нос с легкой горбинкой,

крылатые брови, рот с красиво нарисованной верхней губой,

чудесный овал лица, чуть заостренный к подбородку.

Я мало что от нее унаследовала,

разве что рисунок бровей. Материнская

порода дала мне приземистости, прочности, ширококостности

и лишила достоинств отцовской линии —

длинноногости, легкокостности, светлоглазости. Вспомнила, что бабушка Маруся как-то сказала,

что сын ее сложен как Аполлон!

А сегодня в моде геркулесы

с накачанными шашечками и шишечками мышц…

Мое вполне устаревшее генетическое образование

очень глубоко во мне засело,

и, хотя я отлично знаю, что наследование признаков

гораздо более сложно, чем просто взаимодействие доминантного и рецессивного гена,

я с большим вниманием отношусь к тому,

что могла бы назвать глубоко упрятанной рецессивностью.

О, сколько всего сидит в каждом из нас в запечатанном виде,

не передано нашим потомкам первого поколения,

а хранится, как в кладовой, для дальних…

От бабушки Маруси помимо красивых рук

я унаследовала маленькую грудь с маленькими сосками,

и выкормить своих детей грудным молоком,

которого было довольно много, мне не удалось.

У моих младенцев не было сил вытянуть из меня

имеющееся молоко, и я,

помучившись три месяца с грудным вскармливанием Алеши,

с Петей решила вопрос радикально:

после родов сразу перевязала грудь полотенцем,

и молоко как пришло, так и ушло.

По материнской линии пришла не пышность груди, а склонность к раку,

он и сел десять лет тому назад мне на грудь.

Правда, рак был какой-то ослабленный, не самый яростный,

да и у мамы первый раз он объявился годам к сорока, договороспособный, и после операции отошел,

и со мной случилось то же самое.

А может, прогресс медицины,

которая от рака груди научилась спасать,

а от ретикулосаркомы, которая была записана в мамином тексте ДНК или в тексте судьбы,

пока не научилась.

От нее мама и умерла в 53 года.

А мне уже под восемьдесят.

Вот так.

Опускаюсь ниже: ребра расходятся довольно высоко, и желудку вольготно выпирать как ему угодно. Это от отца и от деда. Мы пузаты. И много едим. Я поняла это довольно поздно и стала ограничивать себя, но это не помогло, именно потому, что поздно спохватилась. По женской линии тоже все плотные дамочки, но они-то все грудастые и живот не так заметен.

От мамы также пришли суставчатые пальцы ног.

У меня еще ничего, не так страшно,

а у мамы и бабушки стопа была ужасно деформирована,

этому способствовали и высокие каблуки,

которые тогда носили с утра до ночи.

Я уже лет двадцать не ношу

обуви на каблуках,

но всю молодость проскакала на шпильках-гвоздиках.

Изящество было большое у бабушки Маруси – и в кистях, и в стопах – не зря же побывала в босоножках Айседоры Дункан…

Фотография где-то сохранилась – не балетный класс,

а нечто эвритмическое.

Некоторую свободу движения и я от нее переняла —

не сразу, к старости лет…

Итак, с кистями собственных рук я вполне согласна.

Это единственное. Нет, пожалуй, еще и рот.

Вообще-то рот как рот, ничего в нем нет особого.

Но в какой-то момент, сравнительно недавно

я заметила, что у рта есть свое собственное выражение,

которое определяет иногда и все выражение лица:

оно слегка детское.

Это я заметила на любительских фотографиях,

или когда снимают меня, а я этого не знаю.

Смотрю серьезно и с удивлением.

Рот мой умеет улыбаться,

но совершенно не умеет смеяться.

Вспомнила! Году в 1911-м, кажется,

когда бабушка Маруся работала в труппе Свободного театра,

там проводили конкурс на самую красивую ножку:

актрисы встали за занавес и высунули из-под него ножки.

И первый приз получила Маруся.

Это был бумажный башмачок, наполненный конфетами,

и на нее надели передник, на котором было написано:

“У меня самая прекрасная ножка”…

Бедная Маруся. Счастливой она не была.

…Вот Андрей бреется перед зеркалом почти каждый день, смотрит на себя в зеркало. Я-то знаю, что он себе нравится. Но смотрит он на себя, чтобы видеть, по какому еще месту бритвой пройтись.

Женщины смотрят таким же осмысленным взглядом на себя, когда красятся. Я же не крашусь. То есть раза два в год, когда под камеру вылезаю. Я-то, в отличие от Андрея, себе не нравлюсь. Но про него потом.

Последние годы я стараюсь с собой примириться, перестать враждовать и хоть немного себе нравиться, а скорее – себя принять такой, какая я есть. И к тому же я ему (телу) благодарна:

до сих пор оно не заставляет меня страдать. Даже мои сильнейшие мигрени с годами делались все легче и легче, а к старости и вообще прошли. А в последние годы даже стала испытывать нечто похожее на чувство вины перед телом, к которому относилась невнимательно, непочтительно, не прислушивалась к нему и даже постоянно его мучаю курением, которое явно не нравится моим легким, о чем они мне иногда тихонько и очень деликатно сообщают.

Никаких идей о здоровом образе жизни во времена моего детства еще не было: диеты, вес, спорт еще не обозначились как жизненные принципы.

Семья, которая мне досталась по рождению, никогда ничего общего со спортом не имела. Единственная его разновидность – игра в карты – практиковалась ежевечерне: дед играл со своим братом в преферанс. Тоже вид спорта – интеллектуального. Меня же отдали в музыкальную школу, чтобы именно там я училась играть. Тоже вид спорта. Я и училась, пока у меня не нашли первичный туберкулезный процесс и врачи предложили маме изменить образ жизни ребенка: больше времени проводить на воздухе и заниматься спортом. И мама отдала меня в детскую спортивную школу на ближний стадион “Машиностроитель”. Ни мой рост, ни физические данные не предполагали успехов. Но мама считала, что если уж я бросила музыкальную школу – пусть будет спортивная. И с дворовой подружкой Женей мы пришли на “Машинку”, как называли стадион юные спортсмены. Туда брали всех подряд. Года три мы с Женей туда ходили и даже ездили в летние лагеря, что-то вроде спортивных “сборов”. Хотя физические данные мои были никудышными, но я оказалась хорошо скоординированным подростком: результаты ничтожны, но техника прекрасная. И тренер Новиков, человек немолодой, с необыкновенно красивым и мужественным лицом американского киногероя, о чем никто, да и он сам, не догадывался, велел мне показывать остальным правильный “перекидной” или “перекат” – это такая техника прыжков в высоту – или гонял на барьеры, где у меня тоже была правильная техника. Но выше 1,35 м прыгнуть мне не удавалось. Зато красиво! И скорость в беге была соответственна длине ног – не ахти. Но ведь красота важнее практического результата! И телу моему нравились все эти упражнения, и, наверно, с тех самых пор у меня хорошая координация движений. В рок-н-ролльные времена ловко скакала под музыку. Но, главное, занимаясь спортом, я научилась падать – “калачиком”, подбирая кисти и мягко опускаясь на согнутые плечи, немного катясь. До сих пор это умение меня не покинуло.

В целом я благодарна моему телу, и чем дальше, тем больше: я достаточно подвижна, хорошо хожу, могу таскать рюкзаки с продуктами большого веса, есть еще некоторое количество зубов, а которых нет, те я заменила имплантами и искусственными приспособлениями.

Правда, я стала быстрее уставать и ослабела память.

Но память никогда не была особо цепкой – не хотела учить иностранные языки, зато замечательно сберегала мелкие детали и подробности, которые прекрасно теряются. И хотя более всего у меня претензий именно к моей дырявой памяти, но я благодарна тем не менее и ей, бедняге, потому что отдельные картинки, иногда невероятно ранние, она сохранила. Так что спасибо ей, моей памяти.

На самом деле память – это самое таинственное в нас, довольно хорошо известно теперь, как работает сердечная мышца, каким хитрым образом накопленный зеленым миром хлорофилл открыл дорогу к существованию животной жизни и как работает, скажем, наше пищеварение и выделительная система. Никто не знает, как происходит эта грандиозная перезапись слуховых и зрительных картинок в те воспоминания, которые мы храним пожизненно.

Про это мне рассказывает мой друг Никита Шкловский, но я не все понимаю из его возвышенной и восторженной речи.

Боюсь уходить в эту область, потому что она расплывается и уже не вполне понятно, о чем идет речь – о теле или о душе…

Подозреваю, что душа несет на себе отпечаток тела, а тело, особенно лицо, мимика, жесты, отражает особенности души.

В сторону любви…

Приехали русско-итальянские друзья, привезли в гости на несколько дней к моему четырнадцатилетнему внуку Лукасу свою тринадцатилетнюю дочку. У них взаимная симпатия. Общаются современным образом – спят в одной комнате в разных углах и переговариваются по планшету и по телефону – прикосновений не заметно. Зато друг друга фотографируют. Голос пола меняет регистр?

А про любовь-то, про любовь… Первый раз отчетливо мне понравился мальчик в пятом классе, когда женскую школу слили с мужской. Старостин Витя. Не могу сказать, что я страстно в него влюбилась, но глядела в его сторону непрестанно: глазки голубые, ресницы девичьи, миловидность девчачья… Ничего не было в нем мужского, этого Витю я еле-еле из памяти вытащила, забылась эта любовь. Страдал ли он, бедняга, от моих пылких взглядов или не замечал их, не знаю. Я-то к тому времени была опытная относительно взглядов – несколько мальчиков уже прицеливались глазами в меня, но без всякой взаимности.

А позже возникло соображение об античном юноше, столь притягательном для матерых мужиков афинской школы: в юношах есть некий период половой неопределенности. Я прежде считала, что осознание себя женщиной или мужчиной происходит лет в пять-семь, но, возможно, гораздо позже. Миловидность бесполая.

Первым прицелился Володя Быковский.

Все знакомые мальчики до пятого класса, когда произошло слияние мужских и женских школ, брались на днях рождения Саши Хелемского. Его одноклассник Володя был генеральский сын, но генерал умер к тому времени, только генеральская квартира на Тверской осталась да мама, бывшая генеральша, очень растерянная от неожиданности вдовства.

Володя был белесый, с обещанием лысины уже в детстве, и худенький, а я упитанная, черненькая и умеренно кудрявая. Володя умер очень рано, едва закончив институт восточных языков. Бедная генеральша! Всех потеряла – и мужа, и сына. Аминь.

Был еще Витька Бобров во дворе, дворничихи Насти сын. Отец у него был, но почти всегда сидел, только один раз я его видела в перерыве между посадками. С Витькой мы всегда дрались, он ко мне постоянно приставал, однажды подстерег меня в парадном и полез, может, и не драться, а так, побаловаться. Но я его схватила за плечи и трахнула башкой об стенку. Он лицо мне несколько поцарапал.

Мама моя, увидев мою расцарапанную морду, решила пресечь Витькино хулиганство и торжественно повела меня в хибарку с земляным полом, в которой жила дворничиха Настя со своими тремя детьми. Мамочка моя Насте указывает на мою расцарапанную щеку и предъявляет претензии, а Витька лежит на койке и блюет от сотрясения мозга, которое я ему устроила.

Но поняла я это через много лет.

Спустя лет десять-пятнадцать иду я по Каляевской улице мимо своего бывшего дома, а навстречу Витька Бобров, со стальными зубами и лысый, уже после первой ходки, очень обрадовался мне, руки расставил с намерением обняться и говорит:

– Как же я в тебя влюблен был в детстве. А мамку мою трамвай зарезал…

Обнялись. Больше я его никогда не видела.

Аминь.

В русском языке нет нейтрального слова, обозначающего половые органы, только матерные страшные, запретные, заборные “хуй” и “пизда”, а все остальное либо латынь, либо стыдливо-ханжеская попытка дать обозначение, прозвище, намек, тень слова вроде “пиписька”… интересно, а что в других языках? В детстве эти страшные слова отбрасывали ужасную тень на всяческую любовь. Такая у нас была культура-антикультура… И что по этому поводу думают дали и зализняки?

Вспомнила первое свидание в пионерском лагере. Я нравилась гармонисту Васе, он был цыганистого вида с сильными кудрями и бровями, может, и в самом деле цыган, – он назначил мне свидание после отбоя. Вася мне совершенно не нравился, но как было не пойти? Ведь первое свидание! Я ночью вылезла из окна и проскользнула к оврагу, который и был границей лагерной территории. На дне оврага тек ручей, но к середине лета он уже высох.

Там мы и встретились – темной ночью он предложил мне дружить, и это было уже второе предложение за ту лагерную смену. Первое я уже отвергла без свидания, теперь отвергла и это, сказавши, что у нас слишком большая разница лет – ему четырнадцать, а мне двенадцать.

Это было лукавство – на самом деле замечательно, когда дружишь с таким взрослым мальчиком. Но я отказала, потому что тот, который мне нравился, мне дружить не предлагал. Тот был почти ровесник, может, на год старше, светлый, славянский, с тонким дерзким лицом. Наверное, мой муж Андрей в двенадцать лет был на него похож…

Самое забавное забыла, только сейчас вспомнила: когда нас вывозили в конце смены в город, вместо двух автобусов пришел один, и набилось очень много ребят, и я сидела у этого мальчика на коленях. Он ерзал все дорогу, а я слегка удивлялась: зачем он положил в карман огурец?

Вспоминаю себя – самое начало жизни в женском теле, в женском поле. Совсем маленькая – меня уложили спать в разгороженной надвое комнате тети Сони – я в большой кровати красного дерева, напротив меня зеркальный шкаф. Трехстворчатый. На двух крайних створках маркетрические ромбы, в середине большое зеркало. Я уложена, укрыта одеялом в хрустящем крахмалом пододеяльнике, но спать не хочется. Сажусь на кровати, расставив колени, и разглядываю то, чего никогда еще не видела: розовый разрез между ногами, обрамленный нежными губами, с маленьким как будто острием на вершине. В разрезе – вход в глубину… Я уже информирована, мне все рассказали во дворе, но я не поверила в этот ужас. Как? Все люди на свете это делают? И моя мама? И мой папа? И дедушка с бабушкой? Да быть того не может!

Проходит еще несколько лет, и я лежу в уже бабушкиной постели, с тем же крахмально-жестким бельем. Нас временно уложили сюда спать – меня, десятилетнюю, и моего двоюродного братика Юрочку, совсем маленького. Пока гости в соседней комнате пьют чай и громко смеются антисоветским анекдотам, я исследую то, что, по моим свежим сведеньям, и есть страшное орудие, которое врывается в розовое женское нутро… Довольно жалкое орудие – мягонькие три шарика: два круглых и один продолговатый, с розовой дырочкой на нежном кончике. Мальчик спит и не думает просыпаться. Я все потрогала. Нет, мне наврали дворовые девчонки: не может быть, чтобы это был он – страшное слово! – который может войти внутрь меня. Нет, нет, никогда в жизни! Я так люблю моего двоюродного братика. Это я выбрала ему имя – Юрочка. Мне очень нравилось это имя.

Самый первый Юра, которого я знала, жил на третьем этаже – совсем большой мальчик, восьмиклассник, даже фамилию его помню – Тезиков, и, когда он пробегал мимо меня по лестнице, я замирала. Он мне очень нравился, и розовые прыщи на его худой физиономии мне тоже нравились. Мужественно…

Следующий Юра появился спустя несколько лет. Мне было пятнадцать, год был после-фестивальный, пятьдесят седьмой. Девушки носили широченные оборчатые юбки, под ними полагалось носить еще и нижние, чтобы вокруг тонкой талии дыбилось ситцевое облако. На пляже в Татарове – как меня туда занесло? – я, пятнадцатилетняя, познакомилась с настоящим суперменом (слова такого еще не было, но порода эта уже проклевывалась), высоким и узким Юрой, двадцатитрехлетним студентом. Он проводил меня домой, а через несколько дней ждал меня в подъезде с букетом цветов. О, позор школьной формы, коричневого платья и черного презренного фартука…

На первое свидание к нему я одолжила у подруги Маши черный свитер с высоким воротом, который можно было натянуть на голову как капюшон, и сшила на большой скорости юбку в мелкую черно-красную клетку. Я собиралась на свидание, а мама, видя мое возбуждение, только качала головой и говорила:

– Люсенька, не надо бы тебе идти на это свидание… ничего хорошего тебя не ожидает…

Прекрасная моя мама. Все предвидела и смирялась с неизбежностью. Но отпустила же!

Студент Юра повез меня к себе домой. Мне и в голову не пришло спросить: зачем? Ясно было, и мне туда хотелось… Большая профессорская квартира. Я из коммуналки – таких квартир еще не видывала. Первый поцелуй, как только дверь захлопнулась. И в постель, в постель без промедления. Одежда слетает как досадная помеха, и кожа касается кожи, губы губ, и руки рук, и ноги ног…

Ничего такого не происходит, кроме нежности и ласки.

Потом оказываемся в ванне, и вода ласкает, и полное счастье прикосновений в теплой воде… и ничего такого! Он восхищается мной, я восхищаюсь им.

– Я хочу тебя сфотографировать, это будет на память о сегодняшнем дне…

– Да, да, на память о сегодняшнем дне…

День любви и обнаженной ласки…

Это была компания сутенеров, которые вербовали девочек с помощью пары таких красавцев, как Юра. Фотографировали, запугивали, шантажировали и торговали потом их глупыми телами.

Отборочный тур я прошла – фотографии были сделаны. Впрочем, я их не видела. Но была рассказана мне какая-то путаная история, что фотографии случайно попали куда не надо бы… и теперь надо как-то выпутываться. То есть выпутывать бедного Юру, в которого я по уши влюблена, из неприятной истории. Сценарий для идиоток был написан прекрасно, но я с этого крючка сорвалась, сообразив, что герой мой в этой истории играет какую-то подсобную и жалкую роль. А мы, девочки, любим “суперменов”, а не “шестерок”.

Красавца этого увидела года через три, уже на судебном процессе, когда меня разыскали по его записной книжке и хотели привлечь в компанию пострадавших. Я не была пострадавшей, не дала против него обвинительных показаний. Он и его руководящий приятель получили свой срок без моей помощи. Лет пятнадцать спустя я, обошедшаяся без всякой травмы и вполне уже взрослая женщина, встретила Юру в винном отделе магазина – он был почти неузнаваем: в тюрьме его хорошо изметелили, обвисшее лицо со шрамом через лоб. Мы поздоровались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.