Николай Архипов
Крутень

1

На бескрайних просторах Ополья, в самом истоке небольшой речки с нездешним названием Орда раскинулось древнее русское село Неглинка. По преданиям именно на этом месте когда-то остановили монголо-татарскую орду, оставившую после себя бесчисленные курганы с останками неугомонных воинов, так и не покоривших православную Русь. Если перейти речку и подняться на самый высокий холм, то перед путником открывается живописнейший пейзаж Владимирского Ополья с сёлами и небольшими тихими городками. Особенно красиво здесь летом, когда цветут луга, желтеют хлеба и высоко в небе одиноко поёт жаворонок.

В один из таких солнечных дней ранним утром 1814 года по пыльной просёлочной дороге шёл усталый солдат. Шагал он издалека, от самой западной границы. Вот уже полтора года, как отгремела война с Наполеоном, а он все шёл и шёл домой, не зная усталости, отсчитывая бесконечные версты русской земли. Но вот позади, наконец-то остались леса и перед ним, насколько хватала глаз, раскинулась бесконечная равнина. Солдат много лет не был на родине, но помнил каждый поворот, каждый метр родной земли. Он поднялся на последний холм и первое, что увидел, это блестящий на солнце купол новой церкви. Солдат остановился, снял шапку и трижды перекрестился. Он был дома. Внезапно впереди, прямо на дороге возник небольшой пыльный вихрь и стал раскручиваться, быстро набирая силу. Вначале вихрь крутился на одном месте, извиваясь и кланяясь во все стороны, словно здороваясь с прохожими. Но вот он игриво подпрыгнул и побежал по дороге прочь от человека, поднимая в воздух все, что попадалось на его пути.

– Крутень поднялся. К чему бы это? – подумал солдат, с любопытством и тревогой наблюдая за игрой ветра.

Но вихрь, немного покружив по дороге, вдруг стал стихать, чахнуть и через мгновение совсем исчез, не оставив после себя и следа.

– Вот так и жизнь человеческая проходит, – глядя на пустую дорогу, размышлял солдат, – крутится, хлопочет, а потом раз – и нету его, как и не жил на земле. Маета одна и больше ничего.

Он вздохнул, окинул взглядом поля и пошагал в село, слушая и не слыша бесконечную песнь невидимого жаворонка.

А в это время в небольшой избёнке у большой русской печи возилась с пирогами раскрасневшаяся от жара женщина. В синей простенькой кофте и домотканой юбке она то и дело сновала от печи к столу, привычно укладывая пироги на противень и засовывая их в печь, в самый жар. В её глазах, словно бесенята, играли отблески огня, она о чем-то сосредоточенно думала.

– Настёна, Настёна! – в окно избёнки громко забарабанили, – Митрий пришёл, беги скорее, встречай солдата!

Женщина от неожиданности вздрогнула и выронила из рук ухват. Не оглядываясь на окно, она без сил села на скамью, а в окно все продолжали и продолжали стучать. С печи свесилась седая голова старика свекора.

– Настасья, чего случилось? Никак пожар? Чего бабы то орут? – зашамкал старик, пытаясь слезть с печи. Его голые заскорузлые ступни шарили по краю печи, не находя печурок, – помоги слезть, никак не попаду.

      А Настасья все сидела и сидела, не слыша просьбу старого отца, не откликаясь на крики с улицы. По лицу её медленно текли слезы. Вот открылась дверь в избу, и она сквозь мутную пелену увидела своего долгожданного мужа.

– Митя! – крикнула Настасья и кинулась к солдату, упав в его объятия, – Митя.

Она, уже не сдерживаясь, зарыдала от счастья, целуя запылённое обветренное лицо Дмитрия.

– Да снимите меня, окаянные! – не выдержав закричал дед, – Митька, сынок, сними меня с печи!

Дмитрий засмеялся и, оторвавшись от жены, обхватил отца и легонько поставил его на пол.

– Здравствуй, папаня, вот я и пришёл, – сказал он и трижды расцеловался с отцом.

Дед, глядя на сына тоже прослезился. Он слышал о войне, о ней многие рассказывали. И те, кто побывал на ней и те, кто ходил с обозами в Москву, видел выжженный французом город. Дед Михайло уже не надеялся, что дождётся когда-нибудь своего младшего сына. Похоронив не так давно жену, он перебрался жить к снохе, которую любил и уважал за её покладистый и добрый характер. У остальных двух сыновей и у самих было по полной избе народа, а быть обузой дед не хотел. Дмитрия на службу забрали почти сразу после свадьбы. Он даже не видел, как вырос его сын Егор, ставший единственным помощником в доме, не хоронил свою мать, не заметил, как состарился отец.

– Собирай, Настасья, на стол, да зови гостей, гулять будем, – распорядился обрадованный дед, – гляди, какой герой к нам пожаловал. Это что за медалька у тебя, сынок?

– Это орден, папаня. Называется Георгий Победоносец, – ответил довольный Дмитрий, сняв сумку и усаживаясь за стол.

– Егорий, – тихо и довольно произнёс старик, – вона что. Молодец, Митрий, не посрамил наш род. Журавлёвы никогда врагу не кланялись. Настасья, да не сиди ты сиднем, беги к Петрухе, скажи, что бы мигом были здесь. Скажешь, брат с войны пришёл.

Настасья улыбнулась, вытерла слезы и побежала по селу собирать родню. Она все ещё не верила, что наконец-то вернулся её долгожданный Митя. Прибежал сын Егор и, остановившись перед солдатом, смущённо и солидно поздоровался с отцом за руку. Дмитрий, не ожидавший увидеть почти взрослого сына, даже растерялся. Егор был выше его почти на голову и в плечах намного шире. Настоящий богатырь.

Вечером в избе Журавлёвых негде было протиснуться. У дома и на завалинке сновали односельчане. Всем было любопытно посмотреть на солдата. Особенно интересовались орденом. Никто ещё на селе не приходил с такой наградой. К вечеру в избе уже пели песни. Наскоро собранный стол не умещал всех желающих, некоторые пили стоя, закусывая свежими огурцами и мочёной капустой. У печки сидели старики.

– Что за штука этот орден? Ежели на деньги перевести, сколько будет? – спрашивал у деда Михаила сват Евлампий, такой же древний и вдобавок глухой напрочь.

– Прозывается Егорий, а денег за него не дают, – ответил Михаил.

– Чего? Сколько дают? – приставил ладонь к уху, дед Евлампий.

– Ничего не дают, черт глухой! – заорал дед Михаил.

– Кого дерут? – не понимал Евлампий.

Михаил плюнул на пол в сердцах и, махнув рукой, отвернулся от бестолкового родственника. Он достал кисет и стал набивать трубку. Когда-то, будучи ещё молодым, Михаил во Владимире купил эту трубку на базаре и с тех пор не расставался с ней ни при каких обстоятельствах. За столом к тому времени гулянье шло своим чередом. Дмитрий не успевал отвечать на вопросы, рассказывая о своих похождениях. Он успел уже раз двадцать объяснить, за что получил орден из рук самого Кутузова.

– Митрий, а ты Наполеона видел? – хрустя солёным огурцом, спросил брат Пётр.

– Нет, Петя, не видел, не довелось, – уже изрядно хмельной Дмитрий налил в стаканы самогона, – в атаки он не ходил, его на карете возили. Говорили, маленький шибздик такой и злой, что твой пёс. Вот мы его обратно в будку и загнали. Давай выпьем братуха, что бы этих иноземцев больше не было на нашей земле.

Пётр выпил залпом полный стакан крепкого зелья, крякнул и снова смачно захрустел огурцом. Он был рад, что брат вернулся. Лишние руки никогда не помешают на селе. Летом он работал на земле, а на зиму уходил в город. Пётр был мастеровым человеком, работал плотником, столяром, при случае мог и печи класть. Его семья всегда была сыта, одета и обута. Помогал он и Настасье с отцом. Рядом с Петром сидела довольная Авдотья, жена его, женщина властная, но не злая. Мастерица петь, она на всех посиделках запевала первой. Её звонкий голос заражал своим задором. Стоило ей запеть, как песню вмиг подхватывало все застолье. Дед Михаил сильно любил слушать Дуняшу, как звали её в семье. Вот и сегодня он с восхищением слушал сноху, пытаясь подпевать и отстукивая по полу валенком.

– Молодец, Дуняша, всех за пояс заткнула, – неизменно говорил он после каждой песни.

Только поздно вечером успокоились в дому Журавлёвых. Гости разошлись, Настасья стала убираться, а Дмитрий с дедом вышли на крыльцо покурить перед сном.

– Как жить дальше думаешь, сынок? – дед набил трубку и блаженно затянулся крепким самосадом, – хозяйство-то наше обветшало. Если бы не Петька, по миру пошли бы с Настёной. Молодец, баба. Ты береги её. Такие жены попадаются одна на тысячу и то, не каждый раз. Егорка подрос, тоже хороший парень, не баловень. Я его кое-чему научил, тебе продолжать.

– Ничего, папаня. Я вернулся, теперь заживём потихоньку, а может и на всю катушку, – спокойно ответил Дмитрий.

– Это как же? Вспахать мы, конечно, вспахали, да только не выросло там сегодня почти ничего. Лето сухое, семян едва хватило. То, что уберём, хватит только с долгами рассчитаться, а может и не хватит. Последнюю лошадь продавать придётся. Только и надежды что на корову, да на свиней. Настасья днём и ночью пластается. То в огороде, то со скотиной. Я-то плохой помощник, больше нахлебник, чем помощник.

Дмитрий хитро улыбнулся и вытащил из кармана мешочек, перетянутый тонкой верёвочкой. Он развязал узелки и высыпал на ладонь горсть монет.

– Проживём, папаня. Не хуже других жить будем.

– Эхма, да с таким капиталом и подняться можно. Ну, теперь, точно не пропадём.

Наутро, выйдя во двор, Дмитрий обошёл хозяйство. Покосившаяся избёнка, крытый соломой двор с мычащей коровой, старенькой лошадью и парой свиней, вот и все, что у них было. Из хлева с полным ведром молока вышла Настя.

– Что так рано поднялся, служивый. Отдохнул бы.

– Некогда, Настя, отдыхать. Я вот всю дорогу думал, каким увижу свой дом, живы ли вы, здоровы ли. А увидел и от сердца отлегло. Как говорят, были бы кости, а мясо нарастёт. Я этими самыми костьми лягу, а из нужды вас вытащу. Вот увидишь, так ли ещё заживём.

Дмитрий обнял жену и крепко поцеловал её в губы. Настя выронила ведро, обхватила мужа и прижалась к нему крепким горячим телом. Он подхватил её на руки и ринулся во двор. Они упали на сваленное в углу сено, и уже ничто не могло удержать Дмитрия. Вскоре усталые и довольные, они лежали на сене и смотрели на голубое небо, светившееся в прорехах соломенной крыши. Настя застегнула кофту и счастливо засмеялась.

– Ну и неуёмный же ты, Митя. Видать сильно наскучался на чужбине до бабьей ласки.

Дмитрий только улыбался и молча думал о чем-то, о своём. Настя встала и, подняв пустое ведро, ушла в избу. Во двор зашёл Егор. Увидев лежащего отца, он хотел выйти, но Дмитрий резко встал и подошёл к нему.

– Вот что, сынок. Завтра в город пойдём. Лошадь надо будет купить вторую, наша совсем уже на одра походить стала, да и ещё кое- чего прикупим. Будем подниматься, что бы жить достойно и не кланяться никому. Нужно что бы самим хватало и потомкам нашим, что бы осталось. Вот так-то, сынок.

2

Прошло больше ста лет с той поры, как вернулся домой георгиевский кавалер, участник войны 1812 года Дмитрий Журавлев. Он сдержал своё слово, данное жене. Вывел из нужды семью, дал хороший задел не будущее. Настя родила ему потом ещё троих детей, продолживших династию Журавлёвых. Давным-давно нет его среди живых, а память о нем осталась в сердцах его потомков. На селе семью его называли не иначе, как Дмитриевы, по имени героя, а Журавлёвыми они только в документах значились. Путаница была неимоверная. Такая неопределённость порядком надоела одному из его потомков, тоже Дмитрию и решил он сменить фамилию. Подал куда надо документы, заплатил и стал Дмитриевым. На селе его считали справным хозяином, крепким и надёжным. Семья занималась выделкой кож, обжигала кирпичи, работала в поле, сеяла зерновые. Всегда и везде у них был полный порядок. Земли хватало, большую часть арендовали у тех, кто не мог её обрабатывать. Работы было невпроворот, только успевай поворачиваться. Дмитрий Николаевич вёл дела так, что бы все было с запасом. Если сеяли, то обязательно и на продажу и на семена, а кладки кирпичей всегда стояли возле печи в огороде. Даже кожи и те готовили впрок, не успевая продавать. Именно этому он и четверых своих сыновей учил. Односельчане его уважали и кроме как по имени отчеству не называли.

Но отлаженная годами жизнь вдруг резко изменилась. Привычные устои канули в прошлое. Казалось, что мир перевернулся с ног на голову. Свершилась революция. Сначала скинули царя, а следом за ним и временное правительство. Настали смутные ненадёжные времена. Началась гражданская война. Неглинку она обошла стороной, знали о ней только по слухам. В том, что творилось в стране, судили тоже по слухам, мало что, понимая в текущем моменте и поэтому, не зная, что делать, как себя вести в такой обстановке. На селе вместо старосты стали главенствовать сельсоветы, в которых днем и ночью заседала беднота. Они и решали все вопросы, в большинстве которых тоже многое недопонимали. Однако это была новая власть, советская. Другой, во всяком случае, не намечалось. Разворачивалась борьба внутри села. Борьба бедных с богатыми. Появилось новое, незнакомое определение – кулак. Крестьянам приходилось приспосабливаться, менять планы, не зная, что будет завтра и будет ли оно вообще.

Дмитриев старший из всех сил старался не обращать внимания на перемены, какими бы они ни были. Пока ему это удавалось, и он со временем успокоился. Дмитрий Николаевич продолжал своё ремесло. При этом исправно платил налоги, с властью не конфликтовал.

– Вот, Дуняша, заменили мы свою фамилию, но никто и не заметил обновления, как и не было Журавлёвых на селе, – пожаловался он как-то жене своей, Авдотье,– теперь мы Дмитриевы. Это у нас из рода в род идёт. Я Дмитрий, ты Дмитриевна. Сын у нас Дмитрий. Сам бог велел и фамилию соответствующую иметь.

– Может ты и прав, – согласилась Авдотья, – все равно нас Дмитриевыми все звали. А по мне, хоть и Журавлёвыми, лишь бы достаток был. На селе, Митя, опять перемены. Ты слышал, что народ давеча баял? Коммуны, что создают беспортошные, везде незаконными признают. Какую-то НЭПу вводят. Это что бы, значит, торговлю снова открывали. Видать голод мозги вправил кому надо. Неужто старое время ворачивается?

– Слышал я про этот НЭП. Это политика такая новая, для порядочных хозяев придумана. Стало быть, для нас, – стал пояснять Дмитрий, – а про мозги ты правильно говоришь. Куда они денутся без нас, кто их кормить-то будет, как не мы? Я вот что думаю, Дуня. Надо и нам укрепляться. Земля это хорошо, кирпичи, кожи тоже деньгу дают, а вот мельницу бы ещё купить, тогда и вовсе замечательно было бы. Ух и развернулся бы я тогда, только держись.

Разговор этот проходил в избе за обедом, где кроме Дмитрия и Авдотьи стучали ложками ещё двое неженатых сыновей, Миша и Дима. Двое старших Семён и Пётр уже имели свои семьи и жили отдельно.

– Ты, папаня, не торопился бы, – по-взрослому попытался посоветовать Мишка, – ненадёжно все это. Как бы не отняли все, как в восемнадцатом.

– Цить, у меня, – разозлился отец, – мал ещё, советы раздавать. Начитался своих книжек, так думаешь, умнее всех стал? Я, может об этой мельнице всю жизнь мечтал. Во сне её вижу, как она крыльями машет. Власть не дура, она поняла свои ошибки. Нельзя на селе без нас, трудовиков. С лентяями каши не сваришь. Они только глотки драть горазды, а как работать, так их нету. Надели кожанки, навешали красных тряпочек и думают, что им манна небесная с неба повалится, только успевай рты, растеплят. Размечтались. Как были голодранцами, так ими и останутся. Награбить, это ума не надо, а ты попробуй, сперва заработай, а потом кричи о равенстве и братстве.

Мишка замолчал, уставясь в стол. Он знал крутой нрав отца, спорить с ним было бесполезно. Если что надумает сделать, расшибётся, а сделает по-своему. Вот и сейчас, сказал про мельницу, значит, обязательно купит. Семён всегда молчал, опасаясь гнева родителя, но было видно, что он тоже не разделял его идеи с покупкой мельницы. Обед закончился в напряжённой тишине. Первым не выдержал отец.

– Сукины дети, всю обедню испортили, – Дмитрий бросил ложку на стол и поднялся, – будет так, как я скажу.

– Мы, папаня, ничего не имеем супротив твоей идеи, – спокойно произнёс Мишка, – только когда по миру все вместе пойдём, тогда вспомнишь мои слова.

– Выйди вон! – закричал отец, стукнув кулаком по столу.

Мишка вскочил и пулей вылетел из избы, больно стукнувшись о низкий дверной проем. Парень был ростом под два метра. Следом за ним выскочил и Семён. Они зашли в огород и сели на скамеечку под яблоней. Мишка потирал ушибленный лоб.

– Зря ты, Мишка с папаней споришь, – Семён достал кисет, – знаешь, что он все равно сделает по-своему. Только разозлил его и больше ничего. На, закури, лучше.

– Да пойми ты, Семка, ненадёжно это все, – Мишка оторвал кусок газеты и стал сворачивать самокрутку, – сейчас голод в стране, с ним справится надо. Вот власть и придумала НЭП. Хитро задумано, ничего не скажешь. Экономику поднимут за счёт единоличников, а потом снова всех сравняют. Только тех, у кого нет ни пса, им терять нечего, а вот нас не только с ними сравняют, но и совсем сотрут в порошок. Понимать надо. Зазря только пупы надрывать будем. Придёт какой-нибудь уполномоченный и погонит пинками в Сибирь, и это ещё в лучшем случае. Время неспокойное, смутное. Верить никому нельзя, даже советской власти.

– Может ты и прав, – согласился Семён, – да только папаню все равно не переспоришь, он про эту мельницу все уши прожужжал. Тоже мне, мельник нашёлся. Ты гулять пойдёшь сегодня?

– Пойду, теперь есть чем посветить в темноте, – засмеялся Миша, потирая шишку на лбу,– только тебя с собой не возьму, мне и без тебя есть с кем время проводить.

А в избе в это время сидел Дмитрий и доказывал жене, что мельница нужна именно сейчас, пока есть возможность её купить. Авдотья вначале терпеливо слушала его и согласно кивала головой, пока ей вся эта кутерьма не надоела. Она встала и, взяв в руки ведро, заявила:

– Покупай хоть мельницу, хоть черта лысого, только отстань, ради бога. Мне коров доить пора.

Дмитрий растерянно посмотрел на неё, плюнул с досады и потянулся к кисету.

– Иди, кто тебя держит, а я пойду к Новиковым, попробую цену сбить. Этот черт упрямый цену никак не сбавляет, но я ещё упрямей его, измором возьму, скупердяя. Панова с собой прихвачу, он его в бараний рог в момент скрутит. Семка наш к их Лидке ладится, скоро сватами будем, так что должен помочь.

Неожиданная идея ему так понравилась, что он бросил кисет и чуть не бегом отправился к Панову. У того уже давно был шикарный ветряк за селом. Молоть к нему ехала вся округа, даже с дальних деревень приезжали. Василий Ильич всегда ходил довольный и важный, как кот после миски сметаны. Половина села была у него в должниках, особенно те, кто сейчас в кожанках носился и в сельсовете штаны просиживал. Но Панов не торопился взыскивать долги, он понимал, как это сейчас опасно. Он предпочитал выждать подходящий момент. Только вот этот момент в последнее время все больше отдалялся, грозя и вовсе сойти на нет. Но Панов не хотел в это верить и продолжал придерживаться своей политики.

Дома Дмитрий друга не застал и, не в силах откладывать задуманное, пошёл на мельницу. Он ещё издалека заметил длинную очередь из телег, нагруженных зерном. Подойдя поближе, узнал мужиков из соседнего села. Они сидели на скамейке у амбарушки и от нечего делать нещадно дымили, слушая местного говоруна Лешку Тараканова. Тому было за счастье набрести на такую очередь и отвести душу, рассказывая свои бесконечные побасёнки. Лешку из-за его пристрастия к байкам никто всерьёз не принимал, но за умение развеселить, всегда с удовольствием принимали в компанию. Лет ему было около тридцати, мужик он был видный, красивый, но страсть к рассказам портила все впечатление. Это распространялось только на того, кто не знал Лешку. На самом деле он был настоящий трудовик. Дома у него всегда было, что на стол поставить и что надеть. Жена Алена души в нем не чаяла, дети бегали за ним гурьбой. Лешка никогда не ругался, не кричал и, тем более, не распускал руки. Терпеливый и добрый, придумщик он был первостатейный. Вот и сейчас он что-то увлечённо рассказывал, махая руками чище мельницы, а мужики, слушая его, весело смеялись, утирая слезы. Дмитрий поздоровался с ними и, присев на сваленные мешки, достал кисет. Лешка как раз подходил к сути дела.

– Смотрю я, братцы, а баба-то в воде как-то странно плывёт. Быстро так плывёт и руками совсем не работает, а сзади неё вроде как винт крутится, – Леха показал руками, как было дело.

Мужики снова засмеялись.

– Никак ты, Леха ей и накрутил винта-то, – подначил его Егор Пименов, сосед Дмитрия, стукнув для убедительности кулаком по колену.

– И тут она подплывает ко мне, – не обращая на Егора никакого внимания, продолжал Леха, – и высовывается эдак из воды. Тут я, братцы мои, так и обомлел. Глазищи у неё зелёные-зелёные, волосы черные, длинные, а титьки как у Машки Коробейкиной, кажная с ведро обливное. Остановилась она таким манером и говорит мне: "Давай я тебя, сокол мой ясный, поцелую в губы твои алые". И тянется ко мне, значит, с поцелуем, вполне убедительно так тянется. Меня как паралич разбил, ни ногой, ни рукой пошевелить не могу.

– Тут Леха не руками шевелить надо, а другим местом, – заржал Егор.

Лешка только досадливо махнул рукой.

– А как только она повылезла малость из реки, тут я и заметил, что у неё вместо ног натурально хвост рыбий волочится. Ей богу, братцы, хвост как у карася, что у нас в пруду водится. Увидел я ентот хвост и ещё больше закаменел. А баба та обняла меня руками и так крепко поцеловала, что я чуть не задохнулся. А она, шельма речная засмеялась и шасть снова в воду и исчезла, как и не было. Я только тогда и пришёл в себя, а как очнулся, так бегом до самого дома бежал без оглядки. Русалка это была, самая настоящая, ей богу, не вру.

– Не мог ты, Леха бегом бежать, никак не мог. Тут ты точно сочинил. Про русалку верю, а по беготню врёшь, как есть врёшь, – снова встрял Егор серьёзно глядя на Лешку.

– Это почему я вру, дядя Егор? – подозрительно спросил Лешка.

– Да с полными штанами хреновый из тебя бегун-то был, – засмеялся Егор, хлопнув себя по коленкам. Мужики хором засмеялись. Лешка похлопал растерянно глазами и тоже засмеялся. Он никогда не обижался на шутки мужиков, и они этим непременно пользовались, но всегда в рамках дозволенного. Кулаки у Лешки были пудовые, и кто его знает, мог и не стерпеть обиды, махнуть нечаянно.

Дмитрий тоже посмеялся вместе с мужиками, докурил самокрутку и зашёл в мельницу. Он часто бывал здесь и знал все тонкости настройки жерновов, всегда непременно давал Василию советы, прекрасно зная, что мельник в них совсем не нуждался. Василий стоял у постава и следил за струёй муки. Время от времени он подставлял под неё широкую ладонь и проверял качество помола. Помогали ему двое здоровых сыновей, таких же коренастых как отец, только всегда угрюмых и необщительных. Василий в основном только командовал, да плату за помол собирал. Дмитрий поздоровался с мельником и кивнул в сторону амбара. Василий кивнул в ответ, и они вышли на свежий воздух, отряхивая мучную пыль.

– Слышь, Василий Ильич, – с ходу начал Дмитрий, – надумал-таки я мельницу покупать. Только есть одна загвоздка. Новик, сволочь, цену не сбавляет. Поможешь по-свойски?

Василий грузно опустился на ветхую скамеечку, доставая вышитый цветами кисет.

– Закуривай, Дмитрий Николаевич. Да ты садись, чего носишься. В ногах, как известно, правды нет. Хотя, её сейчас нигде нет.

Дмитрий подозрительно посмотрел на ненадёжную скамеечку, но из уважения к мельнику, осторожно присел. Скамейка жалобно пискнула под тяжестью двух мужиков. Дмитрий насторожился. Василий весело покосился на соседа и ухмыльнулся в густую бороду. Затея с покупкой явно ему не нравилась. Новиков на мельницу только по нужде ходил и почти все помолы были у Панова, а Дмитрий обязательно перебьёт часть клиентов в свою пользу, но и отказать другу он никак не мог. Лидка уже не раз говорила, что Семка сватов ладит, а значит, скоро Дмитрий в разряд родственников перейдёт. Василий не торопясь свернул папиросу, закурил и снова посмотрел на Дмитрия.

– Сбить цену я тебе помогу, так и быть, а вот клиентов нам с тобой придётся поделить. Это я к тому, что бы все по справедливости было, без обид. Дружба дружбой, а табачок я предпочитаю свой курить и тебе советую.

– Полностью с тобой согласен, – обрадовался Дмитрий, – так может сегодня, и пойдём, оболтаем Кузьку Новикова? Вечером покупку обмоем, все, как и полагается. А, Василий Ильич?

– Оно что, можно и сегодня, – растягивая слова для солидности, проговорил хитрый мельник, – а не боишься, что в кулаки запишут?

Дмитрий покачал задумчиво головой, достал кисет и тоже стал сворачивать папиросу.

– Мишка мне сегодня про тоже говорил, теперь ты. Чего вы все боитесь? НЭПа? Так его власть разрешила, а посему все законно, без обману.

– То, что без обману, это и мне понятно, только вот надолго ли? Мишка твой книгочей известный, парень умный и ерунды не скажет. Ты зря его ругаешь, он дальше тебя смотрит и все понимает. Я и то с опаской жить начал, с оглядкой. Ты, Дмитрий Николаевич сам подумай. Революция народу вроде бы все дала. Землю, фабрики, заводы, но в коллективное, государственное услужение. Все вроде бы и твое, а с другой стороны получается, что и не твоё. Как ходил ты вкалывать за копейку, так и будешь ходить до конца жизни. Взять нас, крестьян. Мы были государственные, барина здесь отродясь не было, землю сами обрабатывали, подати платили. А что изменилось? Да все тоже и осталось. Налоги платим, землю обрабатываем. Хрип как гнули, так гнуть и будем. Ну, земли побольше дали, так её ещё поднять надо, эту землю-то. Кто был трудовиком, им и будет, а кто всю жизнь дуру гнал и работать не хотел, так они и сейчас не работают. В гегемоны себя записали, кожанки одели и в командиры залезли. Лишь бы не работать. А жрать-то, они все хотят. А где взять? Да у нас и будут отнимать. Помнишь, продразвёрстки? Отнимут наделы, мельницы, сгонят всех в гурты и будем, как на заводе работать за копейку. Коммуны создают. Там больше половины лентяев, не работают, а делят поровну. Это как, справедливо? Вот то-то. Ты подумай, прежде чем в собственники лезть.

– Думал я, Вася, думал, – бросив окурок, сказал Дмитрий, – не могу с тобой не согласиться, но от своего не отступлюсь. Как там дальше будет, не знаю, а пока есть возможность, буду пользоваться. Так идём к Новику?

– Идём, что с тобой поделаешь, только ко мне зайдём, переоденусь, – вставая, согласился Василий.

Он прошёл в мельницу, дал указания сыновьям и друзья направились к упрямому Новикову, хозяину мельницы.

Добротный дом Кузьмы Новикова, крытый железом, стоял в центре села, недалеко от церкви. Сам Кузьма в одной рубахе во дворе чинил телегу. Тщедушный мужичек, лет около пятидесяти, он имел кроме мельницы большой клин отличной земли сразу за селом, вдобавок, занимался, как и Дмитрий, производством кирпича, держал десяток дойных коров. Его многочисленное семейство с утра до ночи бегало то в поле, то в коровник, то кирпич возило. Достаток в доме был всегда.

– Доброго здоровьишка, Кузьма Никонорыч, – поздоровался Дмитрий, а следом и Василий, – никак за глиной торишься? Я вчера ездил, на неделю навозил.

Кузьма разогнулся, воткнул топор в полено и подозрительно посмотрел на не прошеных гостей. Он сразу смекнул, зачем среди дня пожаловали эти друзья.

– Ну и хитрый черт, этот Митрий. Подмогу с собой привёл. Теперь попробуй, поторгуйся с ними. Вдвоём они и мёртвого уболтают, – недовольно подумал Кузьма, а вслух сказал, – гостям завсегда рады. Только позвольте узнать, что за нужда вас привела среди бела дня ко мне. Уж не пожар ли случился?

– Не приведи господь, о чем ты, Кузьма Никонорыч, какой пожар, – засмеялся Василий, – хотя, отчасти ты и прав. Вон у Дмитрия в одном месте загорелась идея у тебя мельницу купить, да так загорелась, что меня прямо с помола уволок к тебе. Ты как, Кузьма Никонорыч, готов к продаже?

Кузьма задумался. Он слыл упрямым и прижимистым мужиком, но перемены последних лет переменили и его. Новиков не верил новой власти. Слишком переменчивы были её указы. Он решил избавиться от лишнего и опасного имущества, обратив недвижимость в золото. В новые деньги он тоже не верил.

– В дом проходите, – наконец, предложил Кузьма, – такие солидные вопросы и решать надо солидно. Ольга! Накрывай на стол, гости у нас!

Ольга, жена Кузьмы, весёлая и шустрая бабёнка, высунулась из кровника и, увидев гостей, побежала в избу. Василий вопросительно посмотрел на Дмитрия. Он совсем не собирался садиться за стол, впереди ещё было полдня работы. Дмитрий как бы в бессилии развёл руками и умоляюще взглянул на друга. Тот только крякнул недовольно и пошёл за Кузьмой в избу. А там уже на столе стояла четверть самогона, и Ольга уставляла закуски. Кузьма усадил гостей на почётное место под образами, однако все уселись за стол, даже не перекрестившись. В селе не было набожных прихожан. Мало того, истинно верующих было только двое. Марфа безносая, да Маняша-солдатка. Те и в церкви прислуживали и просвиры пекли на пасху, все законы соблюдали. Пановы с Дмитриевыми не то, что не верили, а просто не принимали всерьёз ни церковь, ни её учение. Они и постов-то никогда не соблюдали, а про то, что бы лбы крестить, не могло быть и речи. Самое набожное, что они делали, это регулярно справляли христианские праздники. На этом их вера в бога и заканчивалась.

Кузьма налил всем по стакану самогона. Он отлично умел делать это зелье, настаивая его на особых травах. Рецепт при этом никому не давал. Самогон у него получался прозрачный и мягкий, практически без запаха.

– Давайте, мужики, за покупку, – поднял свой стакан, Кузьма.

Дмитрий от удивления, даже забыл, что и сказать хотел.

– Какую покупку, Кузьма, мы ещё и говорить-то не начали, – проговорил он.

– А чего тут тянуть, вы все равно не отстанете, пока последнюю полушку не отобьёте. Твоя цена, Дмитрий меня устраивает, так, что пейте, мужики, – Кузьма залпом выпил свой стакан и полез в миску за куском мяса. Он не признавал никакой закуски кроме варёного мяса, все остальное справедливо, считая пустым звуком.

– Ну, тогда грех не выпить, – как нельзя довольный сказал Дмитрий и тоже опрокинул свою посудину, закусывая солёными огурцами, – мастер ты, однако, Кузьма самогон гнать. Хоть бы опытом поделился, что ли, а то не дай бог, помрёшь, где мы ещё такой благодати попробуем.

– Не дождёшься, что бы я помер, – ответил захмелевший Кузьма, – этот способ мне мой папаня передал, а я своим детям оставлю. Так, что если захочешь похмелиться, к ним придёшь. Да вы на мясо налегайте, на мясо. Эту зелень только бабы любят, а настоящий мужик должен твёрдой серьёзной едой закусывать, в том его и сила. На днях телушку забили. Объелась, зараза. Ребятня не доглядела. Вот теперь и мяса в достатке. Давай ещё по одному, мужики. Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец.

– Ну, Дмитрий Николаич, ты меня в это дело втравил, на тебе и грех будет. Такой день зазря пройдёт, – поднимая второй стакан, проговорил Василий, – давай, Кузьма, режь свой огурец.

Дмитрий улыбался. Сбылась его мечта. Мельница была сторгована. От радости он готов был петь и плясать до утра. После третьего стакана Дмитрий повёл всех к себе. Он шёл в обнимку с Пановым посреди дороги, за ними вышагивал Кузьма с полной четвертью самогона. Из его карманов во все стороны торчали пироги. Он всегда в гости ходил со своим вином, не признавая другого зелья. Процессия двигалась не спеша, часто останавливаясь и прикладываясь к четверти, закусывая пирогами. За ними собиралась толпа любопытных, в основном ребятишек. Такое на селе не часто бывало, когда в разгар страды посреди будней три уважаемых мужика пили прямо на улице, как в какой то престольный праздник. Весть о покупке Дмитриевым мельницы мигом облетела село. К троице пытался было пристать местный нищий и пьяница Степашка Пантелеев, но грозный Василий показал ему внушительный кулак и Степашка растворился в длинной улице.

Авдотья заметила процессию, когда та уже переходила плотину. Она заохала и кинулась накрывать на стол, догадавшись о причине такого гулевания. Детей дома не было, они лепили и обжигали кирпичи на задворках участка.

– Дуня, принимай дорогих гостей, – прокричал с порога Дмитрий, – мельница наша, а посему, гуляем. Садись, братва. Кузя, наливай, дорогой мой человек.

Кузьма со всего размаха махнул четверть на середину стола, едва не разбив её и не улетев под стол от приданной инерции хилому телу, но вовремя подхваченный Пановым, попал точно на скамейку.

– Спасибо, Вася, в-в-ввек не забуду, – заикаясь, пролепетал уже изрядно пьяный Кузьма, – наливай, туды-растуды, её корешка. Митрий, запевай.

– Когда б имел златые горы и реки полные вина, – густым басом затянул Дмитрий.

– Все отдал бы за ласки взоры, что б ты владела мной одна, – подхватили Кузьма с Василием, и песня покатилась вдоль улицы, заставляя прислушиваться не только случайных прохожих, но и бегающих вдоль села собак, сбивая их с намеченного ритма.

Когда Мишка с Семёном вернулись домой, там уже стоял дым коромыслом в прямом и переносном смысле. В сизых слоях стелящегося по кухне дыма, сидели три пьяных мужика и что-то друг другу пытались доказать, причём говоря одновременно и, как ни странно, все отлично понимая. Семка проскользнул в другую комнату, а Мишка взял с печки книжку и ушёл на сеновал. Обмывка мельницы закончилась уже глубокой ночью. Кузьму унесли домой сыновья, а Василия положили вместе с Дмитрием на полу. Так они и спали до утра, довольные сами собой и друг другом.

Проснулись они от треска поленьев в печи. Дуня возилась за столом, меся тесто для пирогов. Она искоса посмотрела на очнувшихся мужиков и только усерднее заработала руками.

– Ну, сват, спасибо за угощение, – просипел Василий, разглядывая заплывшими глазами Дмитрия.

– Щас полечимся, – поднялся Дмитрий, – Дуня, сообрази нам по-маленькой, Василия Ильича поправить надо.

– Вон возьми под шестком, – не отвлекаясь от теста, недовольно проговорила Авдотья.

Дмитрий, погремев чугунами, вытащил бутылку водки, достал стаканы и налил себе и Панову по половине.

– Давай, Вася, помянем вчерашнее беспутство.

Друзья выпили и долго морщились, пока целебный эликсир не растёкся по их больному организму блаженным теплом и не просветлил затуманенные головы.

– Вот теперь и жить можно, – произнёс Василий, – все, Митя, мне пора. А ты давай мельницу обихаживай. Этот Новик её в хлам превратил, мясоед недоделанный. Пока.

Дмитрий остался сидеть один. Он налил себе ещё немного вина, выпил и задымил папиросой. Авдотья к тому времени уже сажала пироги в готовую печь, предварительно разбив кочергой угли. Она уже отдоила коров, управилась и с остальной скотиной. Мишка с Семёном уехали за очередной партией глины.

– Митя, ты слышал, что сельсоветские удумала? – спросила Авдотья.

– Что они могут удумать, у них нет ни пса, одни лозунги, – ответил Дмитрий.

– Хотят отвести всю землю за рекой, а на днях обещали трактор пригнать. Вся голытьба ночью в сельсовете заседала.

– А ты откуда знаешь?

– Миша гулять ходил. Баял, что Фёдор Рогозин агитацию проводил. Статью какую-то читал об…, – Авдотья задумалась, вспоминая слова сына, – укреплении деревни и какой-то смычке с городом.

– Пусть укрепляют, а у нас свои заботы, – вставая, сказал Дмитрий, – я к Новикову, надо за мельницу заплатить и бумаги написать.

3

В селе к тому времени уже оттопили печи. Холодный туман висел над речкой как вата на новогодней ёлке. По шаткому мосту устало шагал парень в короткой кавалерийской шинели и кожаной кепке, чудом висящей на затылке. Дойдя до окраины села, он свернул в огороды и напрямую, петляя между грядок и перелезая через плетни, подошёл к крытому соломой двору покосившейся избёнки. Не сбавляя хода, он пинком открыл калитку и вошёл в дом, по пути чуть не сбив старушку, пристраивающую ведро под козу.

– Куда прёшь, оглашённый?! – неожиданным басом прокричала старушка, заново пристраиваясь к козе, – прошляются всю ночь неизвестно где, потом носятся с закрытыми глазами. Лучше бы на мельницу съездил. В доме, который день муки ни крошки.

В избе парень скинул шинель, повесил кепку на вбитый в стену гвоздь и сел за стол. У печи, опершись на ухват, стояла женщина и смотрела на него, не скрывая любопытства.

– Дай чего-нибудь перекусить, мама, – попросил парень, – второй день не емши мотаюсь.

– Ты, Федя, видно с печки недавно брякнулся, – бросив ухват и уперев руки в бока, со злостью проговорила Аксинья, мать Фёдора Рогозина, самого ярого активиста на селе, – я печку только для вида топлю. Ставить в неё уже который день нечего.

– Ничего, мама, скоро по-новому заживём, – Фёдор встал и сам достал кринку молока и миску с огурцами, – я в Посаде был. Новую установку дали нам. Коммуну организовать. Землю завтра приедут нарезать.

– Ну-ну, давай-давай, только пока ты энту жизнь налаживаешь, мы ноги протянем. Глядишь, и земля пригодится, – мать снова взяла ухват, достала из печи чугунок и налила в деревянную миску пустых щей из свежей капусты, – поешь хоть, сущий шкилет, а не парень. Кто за такого пойдёт, разве только Дунька хромая, да и то большой вопрос.

Фёдор проворно заработал ложкой, не обращая внимания на материны упрёки, к которым давно уже привык. Он полгода как пришёл с гражданской войны. След от деникинской шашки до сих пор не давал покоя. Была зима двадцать четвёртого года, когда он сошёл с поезда в Посаде. На вокзале сновали люди с котомками, чемоданами, отталкивая друг друга и протискиваясь в забитые вагоны. Фёдор протиснулся сквозь толпу и вышел на маленькую площадь, где стояли подводы, в надежде найти попутную, но земляков в этот день не было. Тогда с тощей котомкой за плечами, опираясь на шикарную палку, Фёдор направился в свою родную деревню пешком. Санный путь вёл через голую степь. Студёный ветер продувал тонкую шинель, добираясь до тела, а путь предстоял неблизкий. На его счастье по дороге ехал сосед Демид Захаров на лошади, запряжённой в сани.

– Никак Федька. Ты откуда такой нарядный, – Захар остановил лошадь, – прыгай в сани, да вон тулуп возьми, укройся. А мы думали, сгинул ты, мать все глаза проглядела, тебя ожидаючи. Чего с палкой то ходишь, для форсу или ещё чего?

– После госпиталя, дядя Демид. Как там, в селе, чего новенького?

– Да чего у нас нового, почитай ничего. Власть сменилась, а толку чуть. Как жили до революции, так и живут до сих пор. Кто был зажиточным, зажиточным и остался, а кто по миру бегал, так и бегает до сих пор. Вот взять меня, к примеру. Я до революции свой надел обрабатывал, хрип гнул, подати платил. Царя скинули. Объявили, что настала власть крестьянская да ещё рабочая в придачу. Должно быть мне какое-то послабление, али нет? Вроде бы должно, но на деле оказывается хрен тебе, никакого послабления не видать. Как пахал я свою десятину, так и пашу до сей поры. Как платил налог, так сейчас ещё больше платить стал. Приехали давеча солдаты с ружьями, все зерно подчистую у меня и выгребли. Это как понимать? Ты вот, к примеру, воевал за эту власть, а дома у тебя шаром покати. Аксинья скоро всех на погост отнесёт, а потом и сама туда ляжет. Как это все понимать, я тебя спрашиваю?

– Терпеть надо. Войне конец, скоро и мы заживём, не отчаивайся, дядя Демид. А на власть ты обиды не держи. Ей сейчас поддержка нужна, так что затяни ремень потуже и помогай. Она тебя в беде не оставит, Это я тебе точно говорю.

Демид покосился на Фёдора и только головой покачал. Лошадь резво бежала по накатанной колее, только ошмётки снега летели в разные стороны. Поднялись на холм, вдали показались купола церквей. Перед ними простирался белоснежный дол, уходящий до самого села.

       Когда подъехали к избе, у Фёдора защемило в груди. Более бедного строения в селе трудно было отыскать. Засыпанная снегом соломенная крыша напоминала коровий хребет, вогнутый внутрь. Вся изба наклонилась вперёд, упираясь крохотными оконцами в сугробы, словно готовясь к своему последнему прыжку. Из полуразвалившейся трубы струился белый дымок. Отец Фёдора всю жизнь маялся на своих десятинах, а толку от этого не было ни на грош. Пятеро детей, да старуха мать были плохими помощниками. Фёдор самый старший угодил под призыв, а отец вскоре нажил грыжу, через то и помер. В избе кроме вездесущих тараканов достатка не водилось.

– Федя! – закричала мать, повиснув на сыне.

С печи на него во все глаза уставились младшие сестры и брат. На лавке за столом сидела бабушка Груня, мать покойного отца. Фёдор обвёл глазами избу. Ничего не изменилось. Все те же черные стены, стол у окна и лавки. У печки на соломе лежал телёнок. В углу висела икона, а перед ней горящая лампадка на цепочке. Фёдор разделся, одёрнул гимнастёрку и сел рядом с бабкой.

– Как вы тут живете, – доставая кисет, спросил Фёдор.

– Живы, сынок и, слава богу, – ответила бабка, мелко перекрестясь на икону.

– Ничего, скоро лучше будет, это я вам говорю, – пуская дым, заявил Фёдор, – сельсовет есть на селе?

– Есть, – ответила мать, собирая на стол, – Клим Новожилов там заведует. Партейный. Около него народ крутится, да толку нет, только лясы точат целыми днями, да табак переводят.

В дверь постучали. Аксинья повернулась к сыну и усмехнулась.

– Иди, открывай, к тебе, верно пришли.

В избу ввалилась целая толпа народа. Впереди встал Клим. Из-за плеча выглядывала его жена Клава.

– Здорово, служивый. А нам Демид сказал, что привёз тебя из Посада. Вот так радость. В нашем полку прибыло. Я ведь тоже там воевал, только в другой дивизии. Давай выставляй закуску, Аксинья, сына будем встречать. Клавдия, сбегай, принеси чего выпить и закусить, живо.

Вскоре за столом, у печки и просто на полу разместилась парни и девки. На стол собирали всей компанией. Гомон стоял неимоверный, пили стаканами, закусывали мало, все больше разговаривали. Фёдор раскраснелся, опьянел с непривычки. Довольная улыбка не сходила с его лица. Рядом с ним сидел Клим и, без умолка, объяснял положение на селе. У печки примостились девки, щелкая семечки и изредка перекидываясь с парнями любезностями.

– Слышь, Клим, а чья это девка с краю сидит? – спросил Фёдор, оборвав на полуслове разошедшегося председателя.

Тот непонимающе посмотрел на Фёдора, потом весело засмеялся.

– Я ему тут про дело говорю, а он на девок смотрит. Ладно. Сегодня гуляем, а завтра жду тебя в сельсовете. А это Ленька Лаптева, дочка Семена Васильича. Что, запал на девку? Только смотри, за ней Мишка Дмитриев ухлёстывает, он тебе за неё и вторую ногу враз оторвёт.

– Ему что, своих девок мало, к нашим повадился?

– А черт его знает. Давай ещё по стакану, пора идти мне, дел по горло, – пьяно сказал Клим и налил самогона.

– Какие дела, домой идём. Выпил и хватит, пусть молодёжь гуляет. Давай заканчивай, мне ещё скотину убирать надо, – Клава взяла мужа за руку и попыталась поднять с лавки.

Клим встрепенулся, выдернул руку и, выпив стакан, запел.

– Вставай, проклятьем заклеймённый.

Клава снова тряхнула его, да так, что Клим мотнул головой и оборвал песню.

– Вот и вставай, а то я тебя сейчас так заклеймлю, чертям тошно станет.

– Вот видишь, Федя, как оно получается. Жена мужем командует. Упустили мы этот момент, а зря. Равноправие никого ещё до добра не доводило. Женишься, не выпускай вожжей из рук, не то хана будет всем.

Клим встал и, поддерживаемый женой, вышел. Гулянка продолжилась. Стали расходиться только далеко за полночь. Фёдор с большим трудом залез на печку и тут же заснул, сунув себе под голову старый валенок.

Фёдор сразу сошёлся с сельским активом и поставил себе целью добиться создания коммуны. Он то и дело бегал в город, без конца собирал актив. Не давал покоя никому. Другого пути он для себя не видел.

Кое-как перекусив, Рогозин отправился в сельсовет, прихватив с собой палку, которую привёз с фронта. Её он раздобыл в госпитале в Москве. К ним в палату каким-то образом попал полуживой купец. Положили купца рядом с Фёдором, а рядом поставили эту палку, искусно сделанную из неизвестного дерева с позолоченным набалдашником в виде львиной головы. Очень занимательная была палка. Купец на третий день помер, а палку отдали Фёдору, как особо в ней нуждающемуся. Сегодня он решил обменять палку на муку. Все равно она стояла без дела. Нога зажила, только небольшая хромота пока осталась. В сельсовете сидел один председатель. Он что-то усердно писал, шевеля губами и водя пером по бумаге.

– Здорово, председатель, – поздоровался Фёдор и с размаху сел на стул, – все писульки строчишь?

Председатель Клим Новожилов, то же из бедняков, с досадой глянул на Рогозина и ещё усердней заработал пером.

– Чего пишешь, спрашиваю? – не унимался Фёдор.

Клим остановился, перечитал написанное и со злости бросил ручку на стол.

– Чего под руку орёшь, опять ошибку сделал. Переписывай теперь, – Клим скомкал бумагу и бросил в стоявшее в углу ведро, достал кисет и стал сворачивать папиросу, – Списки составляю. Сверху давят, налог им вынь, да положи, а где я его возьму, все уже собрали. Рассказывай, раз припёрся ни свет, ни заря. Чего там, в волости опять придумали?

– Коммуну создавать придумали. Завтра землемер приедет, будет перемеривать наделы, – сообщил Фёдор, – сегодня собирай собрание бедноты, надо решение выносить и членов утверждать.

Клим, не сводя настороженных глаз с Рогозина, чиркнул спичкой и закурил, пуская клубы дыма. Человек он был не молодой, за пятьдесят уже и в делах никогда не торопился, какие бы они не были. Вопрос о создании коммуны давно уже ставился на заседаниях, но к общему решению так ни разу и не пришли.

– Создать не вещь, а из чего создавать будем? – прищурившись от дыма, спросил председатель, – у тебя, к примеру, окромя козы, да кучи едоков, есть ещё живность? На чем пахать будем и чем? Я уже не спрашиваю, что сеять и где молотить, али молоть. Я тебя спрашиваю, ваше благородие. Твоей палкой что ли?

– Ты не злись, Клим Петрович, не перегибай, – спокойно ответил Фёдор, закрыв позолоченный набалдашник палки рукой, – Скотины у нас и вправду маловато, лошадей и того меньше. В волости обещали помочь, даже насчёт трактора разговор был. А что нам терять? У нас все равно ничего нет, а сообща и помирать легче. Советская власть поможет, обязана помочь. За что мы тогда кровь проливали? Что бы сдохнуть под забором?

Фёдор разозлился. Он вскочил, отбросил стул в сторону и нервно заходил по избе. Клим молча смотрел на него, нещадно чадя папиросой.

– Ты сам подумай, Петрович, – остановился Фёдор и, облокотившись на стол, навис над председателем, – Сейчас мы сами по себе, в том наша слабость и заключается, а вместе мы горы свернём. Вон, на фронте, если бы не создали армию, хрен мы победили бы. А тоже поначалу ничего не было. Одно ружье на пятерых. Коней в бою добывали. Многие тогда не верили, в сторону виляли, а мы и белых разогнали и Антанту опрокинули. Так неужели и с хозяйством не справимся? Ты газеты читаешь. Сколько по Руси наших активистов сгинуло, сколько коммунистов загубили. А все почему? Мало нас, многие по печкам сидят и виляют. Ни нашим, ни вашим. Объединимся в кулак и двинем по врагам советской власти, да так двинем, что только пух полетит. Ни одна сволочь нас тогда не возьмёт. Вбей себе это в башку и держись правильного курса. Это мой тебе совет.

– А ты мне не советуй, молод ещё, – не выдержал Клим, – я может, больше твоего понимаю, да не тороплюсь покуда. Платформы у нас ещё с тобой нет, платформы.

– Какой ещё платформы, – выпрямился Фёдор, – я тебе русским языком объясняю, что объединение и есть наша платформа.

Он взял стул, подвинул его поближе к председателю и зашептал:

– Мне один надёжный человек намекнул, что скоро богатеев трясти учнём. Имущество национализировать, нажитое общим трудом. Вот и будет у нас, на чем пахать и что сеять.

– Я это уже давно слышу, да не очень-то верю, – успокоившись, сказал Клим, – какие у нас здесь богатеи. Наёмный труд только трое и использовали. Остальные сами от зари до зари вкалывают. Середняки одни, а их трогать не дадут. НЭП им свободу дал. Сам видишь, лавки пооткрывали, земли нарезали. Вон Дмитриев даже мельницу купил. Теперь на пару с Пановым махами крутят. А ты говоришь, тряхнём. За это нас самих из последних порток вытряхнут. Собрание мы, конечно, соберём, но толку от этого не будет. Повременить надо.

Фёдор от такой речи снова рассвирепел, но ничего больше не сказал, только встал и отошёл к окну, уставясь на церковь. Белокаменная красавица стояла монолитом посреди села и отсвечивала позолоченными куполами, словно дразня новую власть, не признавшую вековую религию Руси. Службы в ней уже давно не велись. Последний поп сбежал почти сразу после революции, а новых служителей так и не нашлось. Порядок в ней поддерживали несколько старушек, да бывший староста прихода. Иногда по большим праздникам удавалось привезти попа по найму. Тогда в церковь шли многие селяне, даже совсем не верующие. Фёдор накануне таких мероприятий проводил митинги с разъяснениями насчёт отсутствия бога и вредности религии, но его слова летели мимо толпы, совсем не осаждаясь ни в одной голове. Крестьяне внимательно слушали его, согласно кивая головами, а на следующий день дружно крестили лбы у алтаря, все так же кивая, только уже проповедям священников. Рогозин от бессилия только разводил руками. Его родная бабка и то шла святить просвиры, после чего внук переставал с ней разговаривать.

– Может ты в чем-то и прав, Клим Петрович, – задумчиво сказал Фёдор, – сходу вряд ли что дельное получится. Переделать человека не так-то просто. Это мы с тобой прошли войну и поняли что к чему, а людям объяснить не просто. Нужны примеры. Причём, положительные, без осечек. Иначе отвернутся. Раз и навсегда отвернутся. Вот тогда быть беде. Придётся силу применять, а это война. Только внутренняя. Если сейчас передышку дали, НЭП ввели, то потом ломка пойдёт, насилие. Поэтому сейчас и надо организовывать коммуну, что бы потом локти не кусать и за оружие не браться.

– Сам до такого дошёл, али подсказал кто? – спросил Клим.

– Человека встретил, он мне глаза и открыл. Объяснил текущий момент и его последствия, – Фёдор отошёл от окна и сел на стул.

– Видать шибко умный тот человек, много знает. Полностью с ним согласен, но убедительно прошу не торопиться. Ты сам сказал, что ошибок быть не должно. Так вот сейчас мы и ошибёмся. Коммуну не потянем, даже не мечтай и нечего заморачиваться. Остынь, очень прошу тебя. А для остуды почитай газеты. Коммуны, артели сплошь и рядом разваливаются, а если и тянут, то на последнем издохе. Ты этого хочешь?

Рогозин ничего не ответил. Достал кисет и, оторвав от лежащей на столе газеты уголок, начал сворачивать самокрутку. Желание идти обменивать палку на муку исчезло бесследно.

– Ну не хочешь читать, покури, может так тебя проймёт, – с досадой произнёс Клим, – только помни, портить момент не дам, так и знай. Ты меня знаешь.

4

Первые лучи солнца ещё только-только начинали ощупывать землю, пытаясь разогнать сумрак ночи, а у мельницы Дмитриева уже выстроилась очередь из хлебных телег. Ветер ещё с вечера дал задел махам обновлённой машины, и они с радостью и задором крутили многопудовые жернова, перемалывая свежее зерно в белую, мягкую муку. Дмитрий с сыном Мишкой внимательно следили за помолом, не допуская осечки в работе. Белые с ног до головы, но ужасно довольные, они степенно, без ненужной суеты работали. Дмитрию с лихвой хватило накопленных денег, что бы купить мельницу и отремонтировать её. Мечта его сбылась.

– Снова ночью в соседнее село шастал? – недовольно заметил Дмитрий сыну, – глаза как у окуня, спишь на ходу.

Мишка ничего не ответил, принимая очередной мешок с зерном. Отец ещё не знал, что вчера Валя дала согласие выйти за него замуж. Только Федька Рогозин чуть все дело не испортил. Он тоже присматривался к симпатичной Валентине и не давал ей прохода.       Мишка вечером с друзьями как всегда пришли в Доброво на гулянку. Они поздоровались с местными парнями и отправились на пятак возле церкви, где с испокон века проходили посиделки молодёжи. Девки сидели толпой на лавочках и дружно щелкали семечки, разглядывая парней и обсуждая каждого из них.

– Смотри, Лёня, твой заявился, – зашептала на ухо Валентине соседка Тая. Подруги ее почему-то звали не Валей, а Лёней, – такую каланчу трудно не заметить. И чего ты в нем нашла. Длинный, тощий, курит как паровоз. Толи дело Федька Рогозин. Как картинка, только бедный уж больно. Как пришёл в одной гимнастёрке, так и ходит в ней.

– Ничего ты, Тайка не понимаешь, Миша умный. Он мне по разные страны рассказывает и конфетами угощает. С ним интересно, – зашептала в ответ Валентина, – а твой Федька только про мировую революцию трещит без умолку. Совсем на ней помешался. Ему на этой революции и жениться надо, а не к девушкам приставать. Все парни здесь, а его нет. Вот где он спрашивается? Опять в сельсовете пропаганду разводит. Надоел хуже собаки.

Не успела она договорить, как из-за угла церкви показался Рогозин. Он демонстративно прошёл, не здороваясь, мимо парней из Неглинки и подошёл к стайке девушек, среди которых сидела Валентина.

– Здорово, девчата, – громко поздоровался Фёдор.

– Помяни черта, а он тут как тут. Сейчас опять агитировать будет, – подумала Валя, посматривая на Мишу. Тот, видя, что Фёдор снова целится на Валентину, тоже направился к скамеечке. Он подошёл, ни слова не говоря, раздвинул девчат и уселся рядом с Валей, достал кисет, аккуратно настриженную бумагу и стал неторопливо скручивать папиросу. Девчата от такой невиданной смелости сначала опешили, а потом засмеялись.

– Молодец, Мишка, всем парням нос утёр, – не переставая смеяться, заявила Тая, оказавшись по другую сторону от подруги, – учись, Федя, как симпатии завоёвывать. Это тебе не агитацию проводить среди старушек.

– А причём тут старушки? – не понял Фёдор, – объясни.

– Да видела я давеча, как ты им про религию загибал. Может, и среди нас беседу проведёшь? – Тая ловко изобразила томление, – мы к беседам ох как неравнодушны, особо под луной и на сеновале.

Смех раздался с новой силой. Фёдор растерялся от такой откровенной тирады, но быстро взял себя в руки.

– Ты, Таисия, больше с кулаками, как я погляжу, дружбу водишь. Смотри, как бы они тебя на том сеновале за мельницу не сагитировали.

– Ты на что намекаешь, гад? – Миша, бросив так и не докрученную папиросу на землю, стал подниматься, но его тут же ухватили с двух сторон Валентина с Таисией. Он был намного моложе Фёдора, но оскорбление снести никак не мог.

Фёдор хотел было продолжить, но вовремя остановился. Вокруг него мигом образовалось кольцо парней из зажиточных семей. Они слышали весь разговор, и слова Рогозина отнесли и на свой счёт. Назревала драка. Вперёд вышел Илья Панов, ровесник Мишке и первый заводила потасовок в округе. Ни одна драка не обходилась без него. Плотный, невысокого роста, Илья с лёгкостью кидал тяжеленые мешки с зерном, а разгружая подводы, всегда носил сразу по два. К двадцати годам он умудрился растерять половину зубов и заиметь кличку Муромец.

– А ну, разойдись, братцы. Кто тут наших девок оскорбляет? – он обвёл глазами толпу и угрожающе двинулся на Фёдора, – ты, что ли, коммунар недоделанный?

Мишка стряхнул девок с рук и встал между Фёдором и Илюхой.

– Оставь его, Илья, не пачкай руки. А ты, скотина, проваливай отсюда, если разговаривать, нормально не научился.

Фёдор сжал кулаки, посмотрел на Мишу и шагнул проч. Перед ним расступились, дав пройти. Илья недовольно посмотрел на Дмитриева.

– Зря ты его пожалел. Смотри, он тебя жалеть не будет. Слышал, за что он агитирует? Прижать нас, а имущество отнять. Добрый ты, Мишка, как я погляжу.

– Может и так, – ответил Миша, снова доставая кисет, – да в тюрьму неохота. Этот краснобай сельсоветский припишет контрреволюционный выпад, и поедем мы с тобой куда-нибудь на Север лес валить. И это ещё в лучшем случае.

– Да бросьте вы свои разговоры разговаривать. Давайте, лучше спляшем, – встрял подвыпивший Петька Лобанов, – где Тимоха с гармонью? Давай Елецкого, что бы чертям тошно стало.

Но плясать кроме него никто не хотел, да и Тимоха куда-то ушёл вместе со своей гармошкой. Гулянка сама по себе стала потихоньку сходить на нет. Мишка пошёл провожать Валентину. Он сегодня был намерен поговорить с ней всерьёз, но с чего начать не знал. Готовился весь день, целую речь заучил, а сейчас и слова произнести не смог, как онемел. Все придуманные речи сейчас казались глупыми и неуместными. Как только прошли они церковь, Миша собрался с духом и, неожиданно даже для самого себя, выпалил, как выстрелил:

– Валентина, та замуж за меня пойдёшь?

Валя совсем не удивилась предложению ухажёра. Она дано уже ждала этого предложения и её порой даже злила нерешительность Миши. Но такого категоричного и неожиданного предложения она совсем не ожидала. Она снизу вверх посмотрела на высокого жениха.

– Слава богу, решился-таки. Не так как думалось, но все же высказался, – подумала она.

– Ну, если ты так настаиваешь, пойду.

– Жди в воскресенье сватов, – обрадовавшись, что Валентина согласилась, сказал Мишка и, не простившись, побежал домой.

– Вот так жених, а я как же? – растерялась невеста.

До дома было ещё далеко, а ночь стояла тёмная. Девушка усмехнулась и пошла домой одна, так и не поняв, отчего так спешно убежал жених.

5

Фёдор с неудачной гулянки прямым ходом направился в сельсовет. Злоба на Мишку Дмитриева понемногу стала проходить, и мысли его легли в новом направлении. Актив бедноты к тому времени должен был уже собраться.

– И черт меня дёрнул зайти на этот пятак. Ведь знал, что Валентина с Мишкой путается, а все равно попёрся, – думал он, – а Мишка хоть и сволочь кулацкая, а драку не дал начать. Накостыляли бы тебе, товарищ Рогозин по физиономии, наставили бы фонарей, что бы, не путал в темноте направления и не ходил, куда не надо. И какой бы ты был после этого агитатор? Никакой. Валентина, девка очень завлекательная, но опоздал я немного. Теперь поздно кулаками махать. Ну да, может оно и к лучшему. Сейчас про коммуну надо думать. Клим, пожалуй, что прав был. Рано я волну поднял, не готовы мы ещё к новой жизни. Нужно выждать другой момент, а то дров наломаем с этой коммуной.

С такими думами он вошёл в сельсовет. Там уже все были в сборе. На стульях и лавках, а то и просто на корточках сидели крестьяне из двух сел. Дым клубами плавал по помещению. Выступал как раз Новожилов. Стрельнув глазами на вошедшего Рогозина, Клим прервался, прокашлялся и снова продолжил свою речь:

– Как я и говорил, партия не для того нам власть доверила, что бы мы пятились к старой жизни и снова шли на поклон кулацкому элементу. Вот товарищ Рогозин призывает объединяться в коммуну, а я предлагаю обождать с этим делом.

– Тогда что ты предлагаешь? Ждать когда передохнем все? – раздался голос Николая Губина, такого же фронтовика, как и Фёдор, – ни в волости не шевелятся, ни мы родить не можем. И долго ли, ответь мне председатель, мы так выжидать будем?

– Поймите меня правильно. Я не за то, что бы сидеть и ждать. Я, товарищи, предлагаю пока, объединится дворами. Семьи по две – три. Тогда легче будет землю обработать. Объединения такие будут добровольные, как временная мера. Решайте, товарищи, – Клим сел.

Актив сначала молчал, обдумывая предложение председателя. Потом все враз заговорили, не обращая внимания, друг на друга, обращаясь при этом почему-то не к Новожилову, а к Фёдору.

– Это как так, у меня четверо мужиков, а у Пантелея, к примеру, двое. Выходит, что я его обрабатывать буду?

– Лошадей мало, а кормов, так ещё меньше. Скотина раньше нас копыта отбросит.

– Коммуну давай. Наобещали, а сами в кусты. Земли надавали, а чего с ней делать, не придумали. У меня дети зимой от голода пухнут, год-то снова неурожайный идет. У кого было, что в землю внести, ещё ничего, а у нас колос от колоса не докричится. Убирать и косы не надо, пробежал с решетом и порядок.

Долго совещались в сельсовете, до поздней ночи, но так ни до чего и не договорились. Разошлись злые и недовольные. Рогозин с Новожиловым задержались и вышли последними. Клим запер двери, и они не торопясь направились домой. Жили через дом друг от друга, почти по соседству, так что часто возвращались вместе.

– Не сознательные у нас ещё крестьяне, Фёдор, – сказал Клим, – кто в лес, кто по дрова. Никакого единства нет. Вроде бы все в одинаковом положении, а думки у всех разные. Смотрят в первую голову на личную выгоду.

– А куда же им ещё смотреть, всю жизнь так жили. Ты думаешь, если царя скинули, то и в головах сразу просветлело? Нет, председатель, все….

– Фёдор, сзади! – неожиданно крикнул Клим и, дёрнув за руку Рогозина, повалил его на тропку.

      Над ними, тяжело рассекая воздух, пролетел здоровенный кол, а следом гирька с развевающейся верёвкой. Фёдор, не поворачивая головы, привычно выдернул из кармана наган и выстрелил в воздух, потом резко встал и побежал в темноту, откуда летели снаряды. Клим растерянно сел на тропку. Он слышал, как Фёдор ещё два раза выстрелил, потом все стихло. Минут через пять вернулся запыхавшийся Рогозин, сильно хромая на раненую ногу.

– Вставай, убежали, сволочи. Темнота сплошная, ни пса не видно. Подбери кол и гирьку надо найти, завтра в волость поедешь, сдашь куда надо и заявление напишешь. Не иначе Илюха Панов с дружками. Они на пятаке мне угрожали. Свидетелей много было.

– Никто в свидетели не пойдёт, – немного успокоившись, ответил Клим, – да и заявлять не стоит, сами разберёмся. Погоди, придёт время, всем салазки завернём.

– Пока оно идёт, они нам их не только завернут, а и совсем оторвут, – Фёдор закурил. Папироса прыгала в руке, роняя красные искры, – ладно, стерплю на первый раз, но, если они ещё раз вылезут, перестреляю без суда и следствия, так и знай.

– Ты, Фёдор, наган убери и никому не показывай, не положено. Тебя за него самого в тюрьму упекут. Если что, скажешь, что я стрелял. Пошли спать, утро скоро. Мне моя Фрося скоро во дворе стелить начнёт. Каждый день ноет и ноет, что меня дома не бывает, а того не понимает, глупая баба, что быть председателем сельсовета, это тебе не в поле косить, это понимать надо.

Разойдясь по домам, они долго не могли уснуть, только сейчас поняв, как близки были к смерти. Обернулся Клим вовремя, как будь то, почуял опасность. Он узнал в бросавшем Илью Панова. Но не стал говорить Рогозину, подозревая, что этот выпад к политике никакого отношения не имеет. Дома Клим не стал заходить в избу, булгачить семью, а сразу прошёл на сеновал. Он всегда там держал одеяло на всякий случай. Случаев таких хватало с лихвой, благо ночи стояли тёплые. Фёдору про недовольную жену он попросту соврал. Клавдия была баба покладистая и никогда Клима ни в чем не попрекала. У них была корова и, хоть и ладящая, но своя лошадёнка. С наделом он справлялся. Двое почти уже взрослых сыновей помогали ему, и пахать и сено заготавливать. Клава тоже ворочала за мужика, но всегда с песнями и прибаутками. Клим был доволен своей жизнью. Лишнего в доме не водилось, но на жизнь хватало. Его и председателем выбрали за то, что он вроде бы и бедняк, а с другой стороны справный хозяин и рассудительный. У него на все были объяснения, согласно текущему моменту. Устроившись на сеновале, он продолжал думать о сегодняшнем непокойном дне.

– Федька молод, горяч. Не понимает, что рано нам ярмо на шею одевать. Власть сама ещё не определилась, как хозяйство на деревне вести, а он хочет вперёд его коммуну создавать. Было бы из чего, не вопрос. Поддержки нет, своего тоже кот наплакал. Только разоримся вчистую и больше ничего. Правы мужики, буза пойдёт. Землю за собой застолбим, а там, как получится.

Мысли Клима прервал шорох внизу. Он поднял голову и нащупал в кармане наган. Заскрипела лестница. Кто-то осторожно поднимался на сеновал. Вот открылась дверь и в проёме показалась чья-то голова. Председатель снял предохранитель.

– Клим, ты здесь? – раздался голос жены.

– Фу ты, черт, чуть ведь не пристрелил, – у Клима от напряжения на лбу пот выступил, – ты чего по ночам шарахаешься?

Клава залезла на сеновал, закрыла дверцу и ощупью добралась до мужа. Она нырнула к нему под одеяло и обхватила Клима горячими руками.

– Тебя ни днём, ни ночью нет, стосковалась я, миленький по мужитской ласке, – залепетала Клава, – забыла уже какой и дух у тебя.

– Вот егоза, нашла момент, – довольный Клим обхватил жену и зарылся лицом в её волосы, ощупывая руками её упругое тело, – совсем как молодые.

– Так мы и не старые вовсе, а ласки так хочется, что и высказать не могу, – торопливо расстёгивая упрямые пуговки, зашептала жена.

Клим только чаще засопел и крепче сжал Клаву.

Под утро довольные и заспанные они слезли с сеновала, и зашли в избу. У печки уже вовсю хозяйничала дочка Даша. В свои семнадцать лет она могла легко справиться со всей бабьей работой. Сыновья ещё спали после ночной гулянки. Эти не сегодня – завтра сами обзаведутся семьями и отделятся от родителей. Даша посмотрела на мать, хихикнула и продолжила своё дело. А Клавдия с совершенно неуместной улыбкой прошла в свою комнату и стала приводить себя в порядок. Клим, заметив ухмылку дочери, смущённо откашлялся и уселся на приступок с кисетом в руке.

– Ты, Дашка была вчерась на пятаке? – спросил он у дочери.

– Была, – ответила Даша.

– А видела, как Илюха Панов в драку лез?

– И правильно лез. Этот Федька девок оскорбил. Мишка Дмитриев вступился, а Илья ему помочь хотел. Только Мишка драку не допустил и Федьку прогнал. Федька сам во всем виноват, много о себе думает. Форсу хоть отбавляй, а все не в дело.

– Так я и думал. Надо ему выговор влепить. Не умеешь держать себя, лучше не суйся, – подумал Клим, а вслух сказал, – а ты там себе хахаля не нашла ещё?

Даша вспыхнула, но тут же опустила глаза. Полные щеки с трогательными ямочками мигом заалели, даже уши стали красными. Отец весело засмеялся.

– Точно, угадал, ведь. И кто он таков, наш будущий зять?

– Отстань, тятя, нет у меня никого, – прошептала Даша.

– Борька Тараканов за ней увивается, сам видел, – зевая, заявил Олег, старший сын, слезая с печи.

– Врёшь ты все, – глаза Даши зло сверкнули, она вся напряглась, кулачки сжались, грозя влепить Олегу оплеуху.

– А ну, успокоились. Ты дочка не смущайся, твоё дело молодое. Только не подпускай к себе, а так можно, – рассудил отец, довольно улыбаясь. Он и сам Клаву на сеновал затащил, когда ей было семнадцать. Потом, правда, женился. Все честь по чести. Время тогда тоже неспокойное было. То война, то революция. И то и другое как-то обошли село стороной, но народу немного поубавилось, да и жизнь стала какая-то ненадёжная. Никто не знал, что завтра будет, а как править сегодня, вообще не представлял.

6

Вечером вся семья Дмитриевых сидела за столом и ужинала. Разговоров не вели, Дмитрий этот порядок давно у себя завёл, справедливо считая, что еда и разговор совершенно не совместимы. Вот и сейчас работали ложками в относительно полной тишине. Первым закончил Михаил. Он встал из-за стола и уселся у печки на лавке, хотя обычно после ужина уходил из кухни. Отец сразу заметил перемену в настроении сына и, положив ложку на стол, повернулся к Мишке.

– Говори, сынок, чего притих, – произнёс он.

– В воскресенье сватов засылайте к Лаптевым. Жениться надумал, – заявил Миша.

– Это, к каким Лаптевым, уж, ни к Семёну ли Васильевичу? – поинтересовался отец.

– К нему, папаня, – ответил Миша.

– Ну что же, жениться тебе самая пора. Лишние руки в хозяйстве всегда нужны. Ты как мать думаешь? – Дмитрий не рассердился, чем очень обрадовал Мишку. Он по привычке ждал недовольство отца.

– Я не против. Как только Лаптевы к такому происшествию отнесутся, – высказалась Авдотья, – мать то Валентины Матрена уж больно привередлива была к парням. Первой красавицей на селе слыла, высоко себя несла.

– Мы тоже не из последних будем, а Мишка парень видный, – Дмитрий поднялся и направился к выходу, – даже шибко видный, выше всех парней на голову. Ладно, в воскресенье пойдём сватать. Готовьтесь. Сватом Панова возьмём. Этот и лошадь за свинью сосватает, никто и не заметит.

В воскресенье процессия сватов в новых нарядах уселась в телегу и отправилась в Доброво. Ехать было недалеко. Села стояли всего в километре друг от друга, а Лаптевы жили в крайнем дому, почти сразу за мостом. Дом был добротный, из красного кирпича, почти точно такой же, как и у Дмитриевых. Разница была только в том, что пятистенок Дмитриевы занимали целиком, а Лаптевы делили жилье с соседями. Жили они небогато, но лошадь с коровой в хозяйстве имелись. Отец Валентины Семён Васильевич всю империалистическую прошёл, но ни красным, ни к белым не качнулся, а сразу после революции домой подался. В семье кроме Валентины росла ещё младшая дочка Марья. До них Матрена рожала детей, но они почему-то не выживали, все померли в младенчестве. Валентину она родила, когда ей уже было за тридцать лет.

Лаптевы гостей совсем не ждали. Валентина побоялась сказать родителям про сватовство, но сама ждала гостей с замиранием сердца, без конца выглядывая из-за дома. Семён во дворе тесал оглоблю к новым саням, когда у крыльца остановилась телега со сватами. От удивления он так и застыл с поднятым топором. Панов спрыгнул с телеги и подошёл к Семёну.

– Видал, Митрий, как встречают сегодня гостей в Доброве, – бойко заговорил он, – с топором. Интересно как провожают они в свете нынешнего курса? Наверное, оглоблей. Смотри, как раз и оглобля готова. Здорово, Семён Васильевич. Заканчивай свои хлопоты. Мы к тебе сватать Валентину приехали. Вон и жениха с собой привезли заодно. Ты как, не против такого поворота событий? Как говорится, ваш товар, наш купец.

Семён воткнул топор в стоявший рядом чурбак и, застенчиво улыбнувшись, сказал:

– Я то не против, да как невеста скажет. Проходите в избу, гости дорогие. В ногах правды нет. Посидим за столом, обсудим ваше предложение.

Он первым пошёл в дом, за ним двинулся Панов, а следом Дмитрий Николаевич с Мишей. Последний пока шёл по тёмному коридору, раза два приложился лбом к перекладам.

– Хватит тебе искры высекать, все равно ни пса не видно, – недовольно заметил Дмитрий, – голову почаще нагибай, сколько раз тебе говорено.

Мишка промолчал. Он переживал за исход дела, поэтому нервничал. По его мнению Панов слишком разговорчив был, как бы не испортил все дело. Но Василий Ильич так совсем не думал. Он всегда был уверен в себе. Вот и в этот раз вёл себя соответственно, не заботясь о соблюдении принятых обычаев.

Матрена сидела у окна и что-то шила. Возле неё крутилась младшая дочь Мария. Увидев вошедших гостей, Матрена вначале тоже растерялась, но быстро сообразив, с какой целью пожаловали гости, шепнула Марье:

– Беги скорее, найди Валю. Пусть домой идёт.

А в избе уже вовсю командовал Панов:

– Собирай на стол, хозяюшка. Разговор без угощения сегодня никак не получится. А что бы речь ни задерживалась, я верное средство захватил с собой. Языки развязывает влёт. Только успевай губами двигать.

С этими словами он достал бутылку водки из кармана и поставил её на стол. Матрена захлопотала, собирая немудрёную закуску. Гости расселись на лавки. Мишка скромно, как и подобает жениху, сел с краю.

– Я что-то не пойму. Вы вроде сватов будите, а где же сваха тогда? – поинтересовался Семён.

– А у нас теперь все по новому, свах революция отменила, как пережиток прошлого, – засмеялся Василий Ильич, – а вот и невеста пожаловала.

В избу вошла Валентина. Она растерянно обвела взглядом гостей и встала у печки, не зная, что делать дальше. Гости откровенно её рассматривали, и девушка готова была провалиться сквозь землю.

Дмитрий Николаевич, осмотрев невесту, недовольно хмыкнул и уставился на Мишу. Тот, ничего не поняв, опустил глаза. Тогда Дмитрий встал и потянул за собой Панова.

– Извиняйте, хозяева, мы поедем, – заявил он.

– Ты куда, Митрий Николаевич, – опешил Панов, – а сватать, кто будет?

– Никто, мала невеста, не выросла ещё. Подрастёт, приедем, Михаил, идём, – Дмитрий, не задерживаясь, вышел из дома и сел в телегу. Он сразу махнул вожжами и направился домой. Панов с Мишей еле успели вскочить в телегу. Лошадь понеслась в Неглинку. Поначалу все молча тряслись, приходя в себя после выходки Дмитрия. Первым не выдержал Василий Ильич.

– Ты зачем меня позвал, Митрий Николаич? Оконфузил перед Лаптевыми и больше ничего.

– Это Мишка всех оконфузил. Ты куда глядел, когда невесту выбирал? Она же тебя в два раза меньше. Василий Ильич прав. Только ты во всем виноват, – со злостью сказал Дмитрий.

– Я кроме как на Валентине, ни на ком никогда не женюсь. Так и знайте, – выкрикнул Миша и, спрыгнув на ходу с телеги, пошёл домой пешком.

– Вот упрямый балбес, – продолжал Дмитрий, – а ведь сделает по-своему. И в кого только уродился.

– Да в тебя же и уродился. Мишка прав. Ему с девкой жить, а не тебе, – тоже разозлился Василий, – не дело ты сделал Митрий, не дело. Как теперь во второй раз поедешь сватать, как?

– Никак не поеду. И отстань от меня с этим сватовством.

– Ну и упрямый же ты, ей богу упрямый.

А в это время у Лаптевых в избе Валентина сидела на лавке и плакала, а Семён Васильевич ходил кругами и неумело ругался. Он был очень спокойный человек, но такое событие вывело его из себя.

– Ты почему не предупредила, что сваты придут? Эти Дмитриевы уж больно разборчивые. Невеста, видишь ли, им маловата. Вырастили коломенскую версту, а теперь и им такую же подавай. Не плачь, дочка, мы тебе получше жениха найдём. Мне Захаров из Калистова говорил, что его Трофим хотел к нам сватов засылать. Пойдёшь за Трофима?

Валентина утёрла слезы. Выходка сватов и её вывела из равновесия. Она шмыгнула как-то по-детски носиком и ответила:

– Пойду, назло Мишке пойду.

– Ну и славно, а про сегодняшний день никому не говори. Ты, Матрена, тоже молчи. Перемелется, забудется, – Семён взглянул на стол, – вот, непутёвые, даже бутылку забыли, как торопились.

Всю неделю Валентина не показывалась вечером на гулянке, из дома выходила редко. Ей казалось, что все село знает про неудачное сватовство, и над ней будут смеяться. Но в селе никто и не знал, что Дмитриевы приезжали к Лаптевым свататься.

Но в следующее воскресенье к их дому снова подкатила телега. К крыльцу подошла целая свита Дмитриевых. Кроме Миши и отца прибыли Авдотья и Пётр. Они степенно остановились перед дверью и постучались. Дмитрий Николаевич беспрестанно прокашливался. Он выглядел смущённым, даже несколько растерянным. Дверь открыла Матрена. Увидев процессию, она сложила руки на груди и сердито спросила:

– Чего забыли, что ли в прошлый раз, али домом ошиблись?

Дмитрий Николаевич снова прокашлялся и, отведя глаза в сторону, сказал:

– Ты уж извиняй, Матрена Андреевна, ошибка в прошлый раз получилась. А во всем я виноват, не серчай. Дозволь сватовство продолжить.

Матрена молча посмотрела на Дмитриевых и, кивнув головой, пошла в избу. Следом за ней прошли и сваты. Снова все уселись за стол, только на этот раз Матрена хлопотать не стала и бутылка вина, поставленная Дмитрием, одиноко стояла посреди пустого стола.

– Семён Васильевич, Матрена Андреевна, давайте забудем прошлое, и пусть наши дети поженятся, если так уж любят друг друга, – предложила Авдотья.

– А мы сейчас у невесты спросим. Подрасти она, правда не успела, но сказать за себя сможет, – Матрена повернулась к Вале, – ты как, дочка, согласна выйти замуж за Михаила?

– Согласна, – тихо произнесла Валя, сердито посмотрев на Мишу.

– Ну, тогда и мы согласны, – сказала Матрена, – если, конечно, не сбежите, как в прошлый раз.

– Прости, Матрена Андреевна, – обрадовался Дмитрий, – бес попутал, ей богу, как на духу говорю.

Матрена встала, достала из буфета забытую Пановым бутылку и поставила ее рядом с первой.

– Тогда можно и погулять по этому поводу. Я сейчас на стол соберу. Валя, помоги мне.

7

В надвинувшейся на село темноте ослепительно сверкнула молния, а через секунду раздался сухой треск грома, перешедший в басовые раскаты. Дождя еще не было, но поднявшийся холодный ветер обещал в скорости доставить и пролить его на ссохшуюся, растрескавшуюся землю. Черные тучи шли против ветра с угрожающей скоростью.

Фёдор Рогозин в это время возвращался с покоса. Он посмотрел на небо и решил не испытывать судьбу, пересидеть ненастье в сенном сарае Соколовых, стоявшем на отшибе села. Незапертые ворота сарая громко хлопали на ветру, готовые вот-вот сорваться с петель.

– Хозяева. Хоть бы ворота заперли. От такого ветра и сарай то унести может, – подумал Фёдор, заходя внутрь.

Он закрыл ворота и запер их на внутреннюю щеколду. В сарае сена было ещё немного, но на одну корову хватило бы с лихвой. Денис Соколов был самым богатым человеком на селе. Ещё до революции он гонял обозы с хлебом во Владимир и дальше. После революции Денис немного притих, но все знали, что денег у него водилось в достатке. Он никогда не верил в пустые бумажки, всегда обменивал их на золото. Как только объявили НЭП, он тут же открыл лавку в просторной пристройке и занялся торговлей. Оборотистый был мужик и хитрый как черт.

Фёдор с удовольствием растянулся на свежем сене. На покосе он намахался так, что рубаха стояла колом от пота, а руки тупо ныли с непривычки. По крыше забарабанил дождь. Сначала нехотя, лениво упало несколько тяжёлых капель, как бы пробуя землю на прочность, потом резко обрушился целый поток воды, заглушаемый временами раскатами грома. Ветер шатал ворота, грозя снова их открыть. Сквозь весь этот шум Фёдор услышал шелест сена у стены сарая. Он вскочил и чуть не столкнулся в темноте с поднявшейся девушкой.

– Ты кто? – хрипло спросил Фёдор, пытаясь разглядеть её.

– Я-то это я, а вот что ты тут делаешь? – раздался звонкий голос Ольги, дочери Дениса Соколова, – и с каких же это пор ты, Федя, по чужим сараям шастаешь?

– Это ты, Ольга, – Фёдор снова сел на сено, – я от дождя прячусь. Ты чего ворота не закрыла, ветер видела какой? Сорвёт и унесёт вместе с сараем.

– Не унесёт, а унесёт, не твоя забота, – Ольга присела рядом с Фёдором, – с покоса идёшь?

– С него, будь он неладен. А ты чего тут сидишь?

– Так ведь и я дождя опасаюсь, а то, как бы не растаять, – весело ответила Ольга.

Она была всегда весёлой и бойкой, многие парни побаивались вступать с ней в разговор. Ольга любила высмеивать их недостатки. Её острый язык находил темы, которые ставили парней в не совсем удобное положение. Ольга ничего и никого не боялась. За её спиной всегда были её братья, готовые любого порвать в клочья. Ходили слухи, что один из них, Сергей, одно время скрывался в лесах в банде Юшко, но доказательств на этот счёт не было. Однако, как раз в то время его года три не было в селе. Ольга к тому же была очень красивой. Высокая, стройная с черными, как смоль волосами она многим нравилась. К её отцу несколько раз приезжали сваты. Были даже из Посада. Но она всем дала отказ. В свои девятнадцать лет Ольга не подпускала к себе никого. Это была знающая себе цену девушка.

– Тебе это не грозит, ты ведь из стали сделана, – заявил Фёдор.

– С чего вдруг такие выводы? – Ольга вдруг стала серьёзной.

– С парнями не гуляешь, всех игнорируешь. Конечно, из стали. Про таких ещё говорят каменные. Но ты не каменная. Ты стальная, – пояснил Фёдор.

Ольга замолчала. Она низко опустила голову и задумалась. Это было на неё не похоже.

– А может, я своего единственного жду. Только он все мимо проходит, не видит своего счастья. Бегает за другой, которой совсем не нужен, а на меня даже не посмотрел ни разу.

Фёдор от удивления даже приподнялся. Он вглядывался в девушку и не узнавал ее. Ольга подняла голову. По её щекам текли слезы. Она открыла глаза и посмотрела на Рогозина. У Фёдора защемило в груди. Не осознавая, что он делает, Фёдор обнял Ольгу и крепко поцеловал долгим поцелуем. Девушка прильнула к нему и крепко обняла.

– Федя, Феденька. Никто мне не нужен кроме тебя. Я давно за тобой смотрю, а ты словно слепой ходишь, – горячо зашептала она, – я знала, что ты здесь пойдёшь, ждала тебя.

Фёдор целовал её мокрые солёные от слез щеки, губы. Ему стало жарко. Голова кружилась. Такого он ещё никогда в жизни не испытывал, а Ольга все шептала и шептала ему что-то, прижимаясь к Фёдору.

Гроза уже прошла, и вечернее солнце снова осветило окрестности села, весело играя в лужах. Тучи кружили уже где-то над Суздалем, все ещё сверкая и грохоча. Земля запарила, отдавая лишнюю влагу, и в воздухе запахло прелью.

Из сарая Соколовых вышел Фёдор и, не глядя по сторонам с глупейшей улыбкой на лице, пошёл домой. Он сам не заметил, как вошёл в избу и уселся за стол, за которым сидела его бабка и пила чай. На неё он обратил внимание только тогда, когда бабка заговорила.

– И где это тебя, милок, носило. Вся башка в сене. Не иначе, как с сеновала свалился.

Фёдор, не переставая улыбаться, молча смотрел на бабку. У него перед глазами все ещё стояла красавица Ольга. Он до сих пор ощущал её жаркое молодое тело. Обретя, наконец, реальность, он достал кисет.

– Курить иди к печке, а лучше на улицу, – заворчала бабка, – тебя, Федя, молнией, что ли шибануло? Посмотри на него, Аксинья, сам не свой парень то у нас.

Мать только рукой махнула. В кои-то веки сын на семью поработал, а не в сельсовете просидел. Палку свою он на днях выменял все-таки на муку у Новиковых и мать немного смягчилась. Фёдор встал из-за стола и вышел на улицу. Присев на ступеньки крыльца, он свернул папиросу и закурил, пуская густые клубы табачного дыма. Сегодняшний вечер выбил Рогозина из привычной деловой колеи. Ни о чем, кроме Ольги он теперь думать не мог. Он без конца прокручивал картинку свидания, и незнакомая истома приятно бродила по телу. Шаря невидящим взглядом по грязной улице, он неожиданно увидел Клима Новожилова. Тот шёл по направлению в сельсовет. При виде председателя Фёдора пронзила мысль:

– Ольга же дочь лавочника. А как я теперь….

Там, в сарае, он совершенно забыл, кто она такая, из какой семьи. Улыбка уже не озаряла его лицо, а взгляд и вовсе потух. Он вернулся на грешную землю и понял, что на ней не все так просто, но отказаться от чувств, прогнать из сердца неожиданно обретённую любовь Фёдор уже не хотел, не мог. Со злостью бросив окурок и втоптав его в грязь, Рогозин забрался на сеновал и зарылся с головой в сено. Так он и пролежал до утра, то засыпая, то просыпаясь и терзая себя вопросом о своём будущем.

Рано утром Фёдор кое-как позавтракал и снова ушёл в луга на покос. После вчерашнего ливня перестоявшая трава легла, и косить было тяжело. Парень вымотал себя, напрочь затупил косу, а под конец и вовсе сломал её косовище пополам, вогнав полотно наполовину в землю. Работающий по соседству дед Еремей подошёл к Фёдору и покачал седой головой, увидев сломанную косу.

– Ты, парень, не в атаку идёшь, а траву косишь. Здесь умение нужно. Мы с тобой вместе начали. Однако ты скоро свалишься, а я пока ещё даже и не вспотел, как следует, хотя старше тебя лет на сорок. Пятку надо к земле прижимать, а носок кверху. Тогда и не воткнёшь ее в землю. Вот ты вчера косил как надо, а сегодня смотреть тошно. Перепахал землю так, что хоть засевай.

Фёдор вытащил полотно из земли, обтёр его скошенной травой и присел на свежий валок.

– Садись дед, закуривай. Косец из меня сегодня и впрямь никудышный. Ты взялся бы починить косу, да и отбить её надо. Я не мастак в этом деле.

Дед Еремей присел рядом с Фёдором и стал набивать трубку.

– Я, конечно, помогу тебе, не вопрос. А вот ты ответь мне, как член сельсовета. До каких пор мы с тобой будем пластаться на этих полях до последнего издоха, а иметь за это шиш?

Рогозин искоса посмотрел на деда, глубоко затянулся крепким дымом и устало ответил:

– Долго ещё. Сломать всегда быстрее, чем построить. Вон как косу. Тут тоже умение нужно. Ты на собрании тоже не больно-то и рвался в коммуну. Боишься, а спрашиваешь.

– Это верно. Не рвался. А почему? Да потому что не верю я в эту коммуну. Клим верно рассудил. Рано нам ещё объединяться, не готовы мы начинать жить по-новому. Вон на селе снова к старой жизни вертаются. НЭП ввели. Только он не для нас с тобой. Он для Соколова да Панова придуман. Так кому же верить прикажешь, если власть им послабление дала?

– Это все временно, обстановка того требует. Я сам ещё не во всем разобрался, но то, что будет и на нашей стороне праздник, в это я верю.

– Ну-ну, поживём, посмотрим. Я косу твою возьму, завтра зайдёшь, заберёшь.

Дед встал и, захватив инвентарь, отправился в село. Фёдор докурил папиросу и тоже пошёл домой. Сегодня вечером они с Ольгой договорились встретиться в сарае. Ещё с утра Рогозин решил не ходить на свидание, но чем ниже садилось солнце, тем дальше уходила его решимость, а когда стемнело, он, без всякого сомнения, отправился в сарай.

Ворота были не заперты. Фёдор зашёл в тёмное помещение, ощупью добрался до сена, но сесть не успел. Сзади его обхватила Ольга и, повернув его к себе, страстно поцеловала. Фёдор стиснул девушку в своих объятиях, и они повалились на сено. Парень, не отрываясь от ее губ, расстегнул пуговицы платья и сунул в него руку. Ладонь тут же обожгла горячая грудь Ольги. У Фёдора перехватило дыхание.

– Федя, Федя, не дури, – зашептала Ольга и откинула его руку, – не время ещё.

– А когда время будет? – спросил Фёдор.

– Когда сватов зашлёшь, тогда и будет.

– Твой отец никогда не согласится.

– Согласится. Ты плохо меня знаешь. Скажу и согласится. Ты только не тяни. Если любишь, засылай сватов. Скоро осень, как раз свадьбу справлять. Построим свой дом и заживём.

– Какая ты быстрая. Мне строить не на что, сама знаешь, а у твоего отца я одалживаться не хочу.

– Так и не надо. Он за мной такое приданое даст, что на жизнь хватит.

– Ещё чище. Мужик на приданое жены хоромы отгрохал. Будем жить, как положено, у меня, если, конечно, ты согласна.

– Я с тобой на все согласна. Как скажешь, так и будет, – хитро улыбаясь, согласилась Ольга.

Девушку Фёдор проводил до самого дома. По селу шли не стесняясь под ручку и Фёдор впервые почувствовал, как это приятно, вот так просто пройти с девушкой на виду у всех. У ворот Соколовых он поцеловал Ольгу и, дождавшись, когда за ней закрылась калитка, закурил. Назад Фёдор прошёл мимо сельсовета. Там ещё виднелся жёлтый свет от керосиновой лампы. Клим часто засиживался допоздна. В другое время Рогозин обязательно бы зашёл на огонёк, но сейчас он вжал голову в воротник и прошёл мимо, стараясь не глядеть в окно. Ему казалось, что все знают о его свиданиях с Ольгой, и непременно будут осуждать за связь с лавочниками. Что делать дальше он и сам пока не знал, но сватов засылать, пока не торопился.

Утром в дому Соколовых завтракали. За большим столом сидело все семейство. Степенно пили чай. Двухведёрный самовар с медалями на сверкающей меди красовался на столе. Глава семейства Денис Давыдович восседал в центре. Он пил по нескольку стаканов за раз, пока обильный пот не выступал на его полном лице. Ни бороды, ни усов хозяин не носил, считая их за излишество. Стригся то же предельно коротко. Сыновья по этому поводу придерживались отцовской линии. У них уже были свои семьи, но отделяться Соколовы не торопились. Двухэтажный дом вмещал всех. Снохи содержали его в идеальном порядке. Жена Дениса Давыдовича, Таисия Петровна, сидела рядом с хозяином и по употреблению чая от него не отставала. Если в делах семьи заведовал Денис, то в доме она наводила свои порядки.

– А Олька-то наша скоро мужиком обзаведётся, – вдруг заявил Сергей, – видел я вчера, как он провожал её.

Отец посмотрел на Ольгу, но ничего не сказал. Он никогда не торопился высказываться, предпочитая сначала всех выслушать, а только потом делать выводы. Ольга, казалось, внимания на слова Сергея и вовсе не обратила.

– А знаете, кто в провожатых был? – Сергей для пущего эффекта взял паузу, – Рогозин Федька. Сельсоветчик и беспорточник.

За столом по-прежнему стояла тишина. Все сосредоточенно пили чай. Ольга первая положила чашку и вышла из-за стола. Она все так же спокойно поднялась к себе в комнату, и только, оставшись наедине, сердито сжала кулачки. Губы её закаменели, а глаза сузились. Она сейчас была готова отколотить своего болтливого братца.

Завтрак к тому времени подошёл к концу и мужчины вышли во двор покурить. Они уселись на скамейку под навесом.

– Рассказывай что знаешь, – повернулся отец к Сергею.

– Да ничего я не знаю, – ответил Сергей, – видел только, как Федька проводил Ольку до калитки. Целовались ещё. Мы сегодня, папаня, ему агитаций на роже наставим, что бы, не совал своё поганое рыло в чужой огород.

Соколов набил трубку табаком и с большим наслаждением закурил. Немного подумав, он заговорил:

– Сделаем так. Рогозина не трогать. Наоборот, кто к нему сунется, мослы начистите, особо Илюхе Панову. Я слышал, что на днях этот самодур Рогозина с Новожиловым чуть не уходил. Сделайте Панову внушение.

– Это как так понимать, папаня. Мы вместо того, что бы их уничтожать, должны ещё и защищать, – справедливо возмутился Ромка, второй сын Соколова, – а Олька, значит, пусть с Федькой гуляет?

– Своего ума в недостаче, так у отца займи, – сердито сказал Денис Давыдович, – Если с ними что приключится, нас первыми к стенке ставить будут. Вы не смотрите, что власть торговлю разрешила. Советы ещё никто не отменял, а с ними дружить надо, а не воевать. Война, милые мои, кончилась. И мы её проиграли. Теперь пригни голову, засунь гордость в штаны и живи согласно обстановке. Понятно объясняю, или до вас до сих пор не дошло, что жизнь-то в корне в сторону вильнула и назад вряд ли уже когда вернётся.

– Надо за границу уходить. Там для нас место всегда найдётся, – проговорил Сергей.

– Что же ты не ушёл, когда в Одессе был? Переоделся в гражданское и к Юшко подался, однако, – озлобился отец.

– Тогда ещё надежда была, что власть переменится, да и дома жена с детьми. Куда же я без них, – оправдывался Сергей.

– А в банду, зачем полез? Совсем у тебя соображалка не работает, Серёга. Не дай бог, кто дознается, всем цугундер пропишут, – не отставал отец, – торговлю тихо надо вести, а землю в аренду сдать. Ни к чему она сейчас, все равно отнимут. Сейчас главное воспользоваться НЭПом. Набить мошну и тогда можно подаваться хоть за границу, хоть куда, а лучше туда, где нас никто не знает. Федьку за Ольгу отдадим, если до сватов дело дойдёт. Свой человек во власти нам до зарезу нужен.

– Это Рогозин-то свой? Он нас первый к стенке ставить будет, – вскочил Ромка, – ты, папаня, хитро задумал, но с Федькой такой трюк не пройдёт.

– Пройдёт. При нем спектакли будем разыгрывать. За новую власть радеть. И не только при нем, а везде, где только можно. Федька должен поверить. А если он поверит, то и другие поверят.

Сыновья поняли замысел отца и полностью с ним согласились. Другого пути у них просто не было. Докурив, они молча разошлись по дому. Отец отправился открывать лавку. Сегодня была его очередь вести торговлю. Серёга отправился в свою комнату. Он был сильно не в духе. Отец напомнил ему о прошлом, которое хотелось забыть, вычеркнуть из жизни как дурной сон.

8

Сергея Соколова призвали в армию незадолго перед революцией, так что на немецком фронте он успел побывать и даже отличиться. С детства смышлёный и отчаянный, Сергей не отсиживался в окопе и не прятался за спинами товарищей. Может поэтому пули и штыки щадили его. В первом бою молодой поручик повёл их в штыковую атаку. Серёга бежал вместе со всеми, судорожно сжимая в руках винтовку. Бежал молча, видя перед собой приближающегося немца. Почему Серёга именно его выделил из всей линии, он не знал, но смотрел только на него одного. Рядом падали солдаты, но Сергей не обращал на них никакого внимания. Его цель приближалась. И вот он уже прямо перед ним. Сергей помнил, чему их обучали в случае штыковой атаки, но сделал все по-своему. Он бросил свою винтовку и, уйдя от штыка противника, перехватил его винтовку и резко дёрнул ее в сторону. Немец никак не ожидал такого манёвра. Он выпустил из рук оружие. Сергей быстро перехватил винтовку и вогнал штык немцу в спину по самый ствол. Тот выгнулся и рухнул на землю, а Сергей уже бежал вперёд, орудуя чужой винтовкой как на учениях. В этот раз они сломили атаку немцев и заняли их окопы. Усевшись на бруствер, Сергей достал кисет и, свернув толстую папиросу, жадно закурил. Он не заметил, как к нему подошёл поручик, командир взвода

– Как фамилия, – спросил офицер.

Сергей вздрогнул от неожиданности и, спрыгнув на землю, вытянулся по стойке смирно, приложив руку к голове.

– Соколов, ваше благородие.

– Молодец, Соколов. Это кто тебя научил так со штыком обращаться?

– Никто, ваше благородие, само как-то получилось, – ответил Сергей, – наверное, с перепуга.

– С перепуга люди в штаны делают, а ты действовал очень хладнокровно. Сколько немцев положил?

– Четверых, ваше благородие.

– Представлю тебя к награде, такое геройство нужно будет отметить.

– Рад стараться, – растянул губы в довольной улыбке Сергей, прикладывая руку к шапке.

– Старайся, солдат, с такими орлами мы немца в два счета прогоним, – проговорил поручик и зашагал вдоль окопа.

К награде в этот раз Соколова не представили и над ним долго потешались в роте. Сергей обозлился, но вида не показывал, молча слушал насмешки и злился на поручика. Он уже побывал в нескольких сражениях, научился правильно принимать решения и в атаку уже сломя голову не бежал, а хладнокровно рассчитывал каждый свой шаг. В одном из боев где-то возле небольшого украинского городка в начале сражения убило командира отделения, и взводный приказал Соколову взять командование на себя. В этот раз им пришлось отступать, немцы применили танки, эти страшные машины, извергающие снаряды и поливающие ряды солдат градом пуль. От отделения Соколова осталось только шесть человек, но они стояли вместе со всеми до последнего.

Сергея отметили в этот раз, наградив орденом Георгия третей степени. Кроме того, видя его сноровку в бою, отправили на курсы прапорщиков, которые он закончил с отличием. В свой родной полк Сергей вернулся уже унтер-офицером, ему дали в подчинение отделение той самой роты, в которой он служил. Но повоевать молодому прапорщику на немецком фронте больше не пришлось. В столице скинули царя, и революция внесла в русскую армию свои коррективы. Их полк отвели на переформирование и на передовую он так и не попал. Целый год они находились то в резерве, то охраняли подступы к Петрограду. В ротах появились агитаторы, причём от разных партий. Простые солдаты и так не очень понимали, что произошло и чего ждать, а тут ещё каждый оратор нёс свою правду, и все они полностью противоречили друг другу. Дисциплина в полку, несмотря на смутные времена, ещё как-то держалась, поэтому половину агитаторов просто перестреляли, остальные разбежались самостоятельно. Сергей к тому времени уже влился в коллектив младших офицеров и придерживался позиции большинства, воевать с германцами до победного конца. Иного он себе не представлял. Ближе к восемнадцатому году в полку стали все больше появляться люди с красными бантами на груди. Тогда он впервые услышал слово большевики. Наступало время принимать самостоятельное решение о своей принадлежности. Полк раскололся. Многие перешли на сторону тех самых большевиков, которые обещали свободу крестьянам и пролетариям.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.