Чжан Вэй
Истории замка Айюэбао

© ООО «Хунаньское издательство литературы и искусства», 2022

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», издание на русском языке, 2022

Глава 1
Странные гости

1

Управляющая замком Айюэбао, которую все называли Куколкой, опять недооценила собственные чары и совершила непоправимую ошибку. Она уже отпраздновала свое сорокалетие и, словно потрепанное бурями судно, укрывшееся наконец в гавани, тешила себя верой в то, что больше не испытает разрушительного воздействия гигантских волн. Однако вопреки ее уверенности угроза по-прежнему существовала. Куколка больше, чем кто бы то ни было, боялась потерять молодость, но при этом, словно вконец одряхлевшая старуха, мечтала оставаться неприметной. С возрастом это противоречие вместе с причиняемым им беспокойством становилось всё острее и часто неотступно мучило ее в ночной тиши. Утром она первым делом приникала к зеркалу и придирчиво рассматривала свое отражение, не менее получаса изучая себя от макушки до лодыжек и не упуская ни малейшей детали в своей внешности. Раздраженно, с отвращением она убирала выделения, скопившиеся за ночь во внутренних уголках глаз, а затем поворачивалась, ощущая упругость поясничных мышц, осматривала спину и скользила взглядом ниже, по изгибам своих форм. Зад был полноват: связки в сочетании с жировыми отложениями и мышцами бедер формировали обширные роковые бугры и выступы. Сдержанные и лоснящиеся, ее ягодицы молчаливо, но с вызовом излучали вокруг себя жизненную силу. Можно без преувеличения сказать, что эта часть ее тела вызывала у окружающих приступы возмущения. Из многолетнего жизненного опыта она знала: мужчин не унять, пока тело у них еще сохраняет малейшую способность выделять гормоны. Она не желала объяснять это необычное поведение противоположного пола такими понятиями, как влечение или любовь, и определяла его исключительно как ярость – так подсказывал ей ее личный опыт.

По мере нарастания этого необъяснимого чувства мужчины начинали вести себя странно, и сколько бы нежности и внимания ни вкладывали они в свои движения и поступки, Куколка в конце концов ощущала с их стороны лишь первобытную агрессию. Пламя этой страсти разжигало в ней отчаяние и стыд, и в конце концов у нее оставалось лишь желание хорошенько им врезать.

Стоя перед зеркалом, она слегка приоткрывала рот, обнажая блестящие белые зубы и приподнимая верхнюю губу, которая была слишком пухлой. Взмахнув длинными и густыми ресницами, которые дали бы фору даже накладным, она едва слышно вздыхала. Ей так и не удалось отыскать ни единого признака старения, которые обычно проявляются с возрастом. Время застыло много лет назад на том моменте, когда тело ее было плотным и упругим, а кожа гладкой и лоснящейся. Что поделать: никакое, даже самое глубокомысленное, выражение лица и никакие, даже самые серьезные, манеры не помогут скрыть этого неповторимого, неземного очарования. Она прекрасно знала, что это и есть источник всех ее удач и бед, предмет ее печали и гордости. Ее первый мужчина сумел обобщить и дать имя этому невыразимому свойству ее внешности и души. Он сказал, что это качество не имеет прямого отношения к категории красоты, а является отражением характера. Она и сама понимала, что далеко не красавица, и даже хорошенькой ее не назовешь, однако нечто неуловимое зачастую делало ее существом, внушающим трепет.

Куколка управляла замком Айюэбао уже три года. Хозяином этой крепости был председатель совета директоров Чуньюй Баоцэ.

Прежде чем заступить на столь важную должность, она сказала владельцу замка:

– Справлюсь ли я с такой ответственностью? Ведь моей молодости скоро придет конец.

Хозяин быстро нашелся с ответом:

– О-хо, будешь немолодой, но хорошо сохранившейся? Нет, вряд ли. Ты навсегда останешься в своем нынешнем состоянии.

Председатель совета директоров был человеком серьезным и не отличался болтливостью, зато любил придумывать прозвища, так что у всех в его окружении имелись клички. Получила ее и наша героиня, едва появившись в Айюэбао. В ее глазах этот мужчина был личностью легендарной, и теперь он вновь продемонстрировал ей свои магические способности: три года промчались, как один миг, а она выглядела так же молодо, как и в первые дни работы в новой должности, – ни малейших признаков старения! Ночь своего сорокалетия она собиралась коротать в одиночестве, но неожиданно для нее вечно занятый Чуньюй Баоцэ нашел время и предложил ей выпить по бокальчику вина; так они и провели больше получаса в теплом свете свечей. Для Куколки это была величайшая награда, и сердце ее заколотилось быстрее. «Боже мой, – думала она, – он помнит про мой день рождения!» Ей не хотелось ограничиваться только бокалом вина, но у главы совета директоров действительно было дел по горло, поэтому он вскоре поспешил уйти.

От огорчения Куколка потеряла сон. Прежде чем потушить свечи, она вдохнула запах парафина и выпила еще вина – того, что оставалось в бокале начальника. В Айюэбао было тихо, как в могиле, и даже тусклый свет свечей навевал мысли о вечности и мертвой тишине загробного мира. Решительно раздевшись и включив яркий верхний свет, она встала перед зеркальной дверью шкафа и принялась рассматривать свое сорокалетнее тело, отполированное хаосом бренного бытия. Мысленно она заново переживала запечатлевшиеся в памяти события, воспоминания о которых сопровождались раскаянием, злобой или признательностью, а также удивительные, не поддающиеся никакому описанию жизненные перипетии. Знакомство с Чуньюй Баоцэ три года назад стало самым ярким эпизодом ее жизни. Именно с тех пор ей стали доступны те сильные чувства, которые может испытывать только человек, и за это она должна благодарить судьбу. Хозяин Айюэбао своим проницательным взглядом преодолел все преграды и изменил ее всю, до самых кончиков ногтей. По сравнению с ним все другие мужчины выглядели похотливыми скупердяями. Прошедшие три года казались ей пугающим до дрожи сном. Долгие и мучительные, промелькнувшие как одно мгновение, эти три года целиком состояли из счастья и встрясок. Они так отполировали ее тело и душу, что разгладили все старые шрамы и оставили после себя только чувство неистребимого, мучительного очарования.

В этот памятный вечер она то расхаживала по комнате обнаженной, то ложилась на широкую, украшенную резьбой дубовую кровать, обратив лицо к потолку. В какой-то момент – а именно, в тот миг, когда догорела свеча, – она смутно ощутила на себе странный, как будто мышиный, взгляд и быстро прикрыла грудь шелковым платком. Конечно, ей это просто почудилось. Она занимала угловое помещение на верхнем этаже просторного каменного здания, затаившись среди роскоши и не испытывая никакого беспокойства из-за своей кое-как прикрытой наготы: даже если бы в этом здании были распахнуты все двери, оно всё равно оставалось бы неприступной крепостью. Тем не менее Куколка всё же зажгла настенные лампы, прошлась по коридору и осмотрела большой зал, затем проверила несколько смежных комнат. В слабом свете она учуяла абрикосовый аромат, исходивший от нее самой: эту тайну на всём свете знают только три человека. Необузданный прибой воспоминаний накатил и вмиг накрыл ее с головой.

Куколка не спала всю ночь, но на ее лице не было заметно ни капли усталости. Ранним утром она, как обычно, тщательно изучила в зеркале свое отражение, затем принялась за водные процедуры. Наскоро позавтракав, она спустилась на лифте в главный зал и уселась на свой личный плюшевый диван, расправив плечи. Крылья носа у нее слегка подрагивали, пропуская через себя окружающие запахи. С помощью одного лишь обоняния она получала достаточно сведений о том, что происходит в замке: малейшее отклонение обязательно примешивалось к запахам и улавливалось в воздухе. Начальница смены по прозвищу Застежка уже давно была в курсе этой ее необъяснимой способности. Заброшенные и не убиравшиеся вовремя закоулки замка рано или поздно наполнялись тревожащими запахами. Застежка пыталась бороться с ними с помощью концентрированных моющих средств и маскировать низкосортными духами, но Куколку это буквально выводило из себя. Она переняла у председателя совета директоров его манеру управления: строгость, краткость, скрупулезность. Однажды она даже наказала Застежку, и та как следует это запомнила.

В десять часов утра Куколке доложили: в Восточном зале председатель совета директоров принимает важного гостя. Она слегка удивилась, поскольку подобные встречи обычно проводились в штаб-квартире, если только посетитель не сверхуважаемый друг. Замок Айюэбао хозяин использовал только для отдыха, и за год этот порог переступало от силы с десяток посторонних людей. Что-то тревожило Куколку; она побродила по замку и наконец, не выдержав, отправилась к галерее: в десятке метров на восток по ней был особый лифт, который доставлял прямиком в Восточный зал. Этот зал был выдержан в европейском стиле: с обитыми буком стенами, с камином, двумя шкафами орехового дерева, набитыми книгами в клеенчатых переплетах, а также с чаем и кофе. Она чувствовала, что это утро было каким-то особенным; ей просто хотелось увидеть директора. Ноги сами несли ее к нему; она наконец остановилась, подняла руку и, тронув кнопку, вызвала лифт.

Вот так она совершила ошибку, о которой потом еще долго жалела.

2

Шагнув из лифта в боковое крыло, она увидела официанта в белых перчатках, держащего поднос с чаем, и услужливо протянула к нему руки. Тот немного поколебался, но всё же передал ей поднос. Коридорный открыл перед ней дверь, и она, опустив глаза, вошла в слегка благоухающий Восточный зал, стараясь не совершать резких движений. В уголках ее губ играла едва заметная улыбка. Подключив боковое зрение, она безошибочно определила местонахождение хозяина и сидевшего рядом с ним гостя. Сначала она подлила чаю гостю, затем – председателю совета директоров Чуньюй Баоцэ. В зале находились лишь три человека: помимо гостя, здесь была еще стенографистка Писунья, с головой ушедшая в работу. При появлении Куколки – быть может, из-за того, что она была одета не в униформу официантки, – гость изменился в лице. Его тяжелый взгляд сперва осязал лицо и шею вошедшей, а затем заскользил вниз и надолго задержался в области ягодиц. Посетитель был лыс, на вид чуть моложе шестидесяти, с раскосыми глазами и плотно сжатыми губами – такими тонкими, будто их не было вовсе. С первого взгляда Куколка поняла, что этот безгубый мужчина обладает огромной властью. Чуньюй Баоцэ скользнул по ней взглядом и, выставив указательный палец на овальный чайный столик, заваленный цветами, поблагодарил ее за чай. Когда она собиралась уходить, в его зрачках промелькнула тревога, а в уголках рта – отвращение.

Прежде чем выйти из зала, Куколка еще раз на несколько секунд остановила взгляд на хозяине. Ей не терпелось увидеть его именно этим утром после ее сорокового дня рождения – она и сама не могла объяснить, почему. Если бы шеф прямо при госте отругал ее, она бы не обиделась. Она даже себе самой не могла объяснить причину своего внезапного появления в Восточном зале. С подносом в руках она направилась к выходу. Когда до громадной, обитой дерматином двустворчатой двери оставалось метра два, ее окликнули:

– Девушка, задержитесь!

Это был грубый и напряженный голос посетителя. Она остановилась.

– Девушка! – снова раздался тот же голос.

Она повернулась, стерев с губ едва заметную улыбку. Возле лысого гостя лежал букет из прекрасных распустившихся ирисов и роз, среди которых затесалось несколько веточек антуриума. Она сделала пару шагов в сторону посетителя и, держа дистанцию, остановилась в метре от его распутного взгляда.

– Мы с вами раньше нигде не встречались?

Гость повернул голову и взглянул на хозяина замка, а затем пощупал верхний карман и вынул оттуда визитку. Чуньюй Баоцэ не проронил ни слова. Куколка отрицательно покачала головой, потому что она действительно никогда раньше не видела этого человека.

– Так давайте познакомимся, вот, – он с поклоном вручил ей визитку.

Не успела она поставить поднос, как председатель совета директоров неожиданно быстрым движением перехватил визитку и положил ее на поднос, а затем сразу, не дав Куколке и рта открыть, представил ее посетителю и по его просьбе записал ее имя на клочке бумаги. Не в силах отвести от Куколки взгляда, гость всё же взглянул на бумажку и произнес:

– А телефон? Нет, что ли, телефона? Тогда адрес!

Словно позабыв, с кем имеет дело, он заговорил повелительным тоном. Чуньюй Баоцэ, наклонившись, послушно начертал на бумажке адрес: проспект Общей Радости, Птичья тропа, замок Айюэбао, комната номер 6А.

Последняя сцена прочно отпечаталась у Куколки в памяти. Гость положил бумажку с ее именем и адресом в верхний карман, похлопал по нему и, протянув руку, на пальце которой блеснуло кольцо, крепко сжал ей левую руку, так как ее правая рука с силой стискивала поднос. Он издевался над ее левой рукой добрых две минуты, безжалостно впившись двумя тонкими пальцами в середину ее ладони.

Описываемые события, происходившие в Восточном зале, целиком уложились в какие-то десять минут. Однако их участники – сама Куколка, председатель совета директоров и его гость – в глубине души поняли: это еще только начало. Но каким долгим будет отголосок этих событий, Куколке не дано было предугадать. В любом случае финал был ясен. Она знала, что всегда была гением по разбиванию мужских сердец. Она не могла забыть предостережений, полученных за все эти годы от мужчин, с которыми бывала в отношениях. Все они говорили примерно одно и то же: советовали по возможности работать в помещении, а еще лучше – не выходить из дома. Они не говорили напрямую, что нужно изменить внешность и запереться в четырех стенах, но имели в виду именно это. Особенно ей запомнились слова председателя Чуньюя, когда она только приступала к работе в замке:

– Итак, твоя территория не большая и не маленькая, так что жить будешь здесь. В сущности, работа на больших пространствах и при большом количестве людей, судя по всему, не для тебя.

Говорил он сдержанно и деликатно, но смысл был всё тот же. Как ни странно, она тогда не испытала ни обиды, ни унижения, какое испытывают заключенные, – даже напротив, восприняла это как должное, и в его словах ей почудился даже скрытый комплимент. Впоследствии, вспоминая об этом, она снова и снова испытывала теплые чувства.

То злосчастное утро промелькнуло как одно мгновение. Председатель совета директоров проводил посетителя и собрался отправиться в штаб-квартиру. Его спешные перемещения и строгое выражение лица, которые она наблюдала уже несколько дней кряду, наводили на мысль, что у него что-то случилось, и, скорее всего, это была не рядовая проблема, а какая-то серьезная неприятность, загнавшая его в тупик. Именно поэтому она и обратила внимание на некоторые перемены в его устоявшихся привычках. Она даже не осмеливалась как-либо его утешать. Он ничего не рассказывал, и его никто не мог расспросить. После ухода посетителя он тоже засобирался, а секретарь Платина стоял рядом, перекинув плащ через предплечье, готовый услужить хозяину. Чуньюй Баоцэ оглянулся на нее, она торопливо шагнула к нему и протянула влажную от пота визитку:

– Председатель.

– А, так это же тебе дали, оставь себе. – С этими словами он взял из рук Платины свой плащ. На улице поднялся ветер, и за окном заколыхались заросли мальвы.

Все произошло быстрее, чем она ожидала. На следующее утро пришло опрятное письмо. Она вскрыла конверт, и в глаза ей бросились изощренные комплименты, в которых, однако, легко читались грубость и вожделение. Мужчин этого сорта – наглых и самоуверенных – она знала как облупленных. Они все были точными копиями друг друга: строить из себя джентльменов им удавалось с большим трудом, они стремились как можно скорее вновь стать самими собой. Они устраивали роскошные ужины, дарили утонченные дорогие подарки, сорили деньгами, пытаясь замаскировать зловоние всей той пошлости, что копилась в них годами. Для этого человека, очевидно, она была лишь мелкой закуской, которую ему не терпелось отведать, и он пребывал в полной уверенности, что он это сделает, причем безотлагательно. Похоже, завершив свои дела, он не уехал сразу же, а остановился где-то в соседнем районе, рассчитывая устроить там же небольшой банкет и познакомиться поближе с этой «прекраснейшей, незабываемой женщиной». Она выкинула полученное письмо в мусорное ведро, но затем, поразмыслив, достала его оттуда и решила как можно быстрее передать это приглашение председателю совета директоров.

До возвращения председателя Чюньюя она думала о госте. Наверняка он важная шишка – об этом говорила его властная и наглая манера общения. Он без малейшего стеснения прямо при хозяине замка подозвал ее к себе; его речи и движения, а также бросаемые им взгляды практически без обиняков говорили о его грубости. У нее от напряжения заболела шея, а подбородок запылал жаром. Ей не впервой было испытывать подобное унижение, но сейчас, когда всё произошло на глазах у Чуньюй Баоцэ, это чувство было совершенно невыносимым. Она переживала за него и в то же время испытывала досаду с нотками сожаления. Она понятия не имела, как дальше будут развиваться события, потому что тот важный гость потом вполне мог выместить свой гнев на председателе Чуньюе и даже нанести ущерб замку.

Когда уже смеркалось, Застежка доложила: вернулся председатель совета директоров, сегодня будет ужинать дома. Малая столовая была самым приятным местом в замке, там всегда царила спокойная и теплая атмосфера, и, не считая стенографистки, приносившей блюда в коробе для еды, большую часть времени председатель совета директоров находился здесь один. В это время только Куколка могла свободно входить в зал, стоять рядом и наблюдать, как хозяин тщательно пережевывает пищу, а если тот был в хорошем настроении, он даже приглашал ее к столу. Обычно это было самое спокойное и радостное время дня в жизни вечно занятого хозяина замка. Пощипывая белоснежную салфетку, он что-нибудь рассказывал, время от времени отпуская остроты. После нескольких бокалов красного вина он становился многословнее, и тогда молоденькая стенографистка, отложив в сторону все дела, записывала за ним. Обычно в замке работали две стенографистки: одна по прозвищу Писунья, вторая – Жучок. На обеих была возложена, пожалуй, самая важная миссия: в любом месте и в любое время записывать все-все слова хозяина, будь то импровизированные монологи, торжественные речи или приказы. За все эти годы из-под их пера вышло бессчетное множество разнообразных записей, среди которых были шутки и остроты, пламенные речи на корпоративных собраниях и даже случайные пьяные разговоры во сне. Все записи приводились в порядок и редактировались, а затем передавались в секретариат корпорации специальным людям.

Едва переступив порог малой столовой, Куколка поняла, что пришла не вовремя: ее шеф пытался захватить палочками кусочек спаржи, но после трех неудачных попыток сердито отбросил палочки и руками сунул спаржу себе в рот. Затем он так же сердито вытер руки салфеткой и принялся пережевывать пищу интенсивнее, чем обычно. Куколка тихонько вздохнула и на цыпочках прошла в зал.

– Садись, – сказал хозяин, задержав взгляд на ее губах и вздернутом носике.

Она чувствовала, что вчера утром своим внезапным появлением обидела его, и не знала, как выразить охватившее ее чувство стыда. В душе она понимала, что поступила так под воздействием какого-то странного импульса, который невозможно описать словами. Единственное, что она могла сказать наверняка, – это то, что празднование сорокалетия лишило ее рассудительности. Она подала шефу пригласительное письмо, предварительно развернув его, чтобы не вынуждать его притрагиваться к грязному конверту.

– Я не знаю, как поступить. Клоун какой-то, – сказала она.

Хозяин вел себя еще осторожнее, чем она ожидала. Не проронив ни слова, он пробежал глазами письмо, а затем ответил:

– Я не принимаю у себя дома клоунов. Нечего обвинять его.

– Я осознаю свою ошибку. Но… Я понимаю, что не должна винить этого человека.

Хозяин, потирая руки, нахмурился.

– Так что же мне делать? – пролепетала она.

– Какие у тебя идеи? – громко ответил он вопросом на вопрос. – Я хочу послушать.

Она ответила без колебаний:

– Проигнорировать, конечно.

Хозяин медленно покачал головой:

– Это невежливо.

Она словно услышала обращенные к ней мысли шефа: ты сама эту кашу заварила, сама и расхлебывай. На глаза у нее навернулись слезы:

– Я… Я придумаю, как ему осторожно отказать, дать ему понять, что это невозможно…

Его губы застыли в холодной усмешке. Взяв в руку палочки, он подцепил ими кусочек спаржи.

– Этот своего не упустит. Стоит тебе только войти в его дверь.

Она чуть не подпрыгнула:

– Что? Это еще почему?

– Потому что эти люди все до единого – настоящие звери.

3

Впоследствии, вспоминая о тех событиях, Куколка понимала, что сравнение со зверем было отнюдь не преувеличением и не проявлением желания хозяина ее запугать. Хотя в тот момент она испытала отчаяние и страх, но очень быстро взяла себя в руки. Ужин длился недолго, хозяин не был словоохотлив, поэтому стенографистка не появлялась, пока не настало время убирать со стола. Шеф вышел из столовой и повернул направо, к небольшому пруду. Через стеклянную крышу в воде отражались звезды. Хозяин часто здесь задерживался, поглаживал копошившихся у самых его ног японских пятнистых карпов, подставлял им тыльные стороны ладоней, и карпы с хлюпаньем тыкались в них ртами. Но на этот раз он не притормозил у пруда, а зашагал прямиком к лифту. Куколка нажала на кнопку и сопроводила шефа на второй этаж, поддерживая под руку. Войдя в спальню, она сразу же учуяла в спертом воздухе какой-то резкий запах, как от старого быка. Она поняла, что это он по неряшливости не прибрал свое нижнее белье, и оно теперь наверняка где-то валяется, сбившись в кучу. Она не ошиблась: белье громоздилось в плетеной корзине с шелковой подкладкой. Она ловко сунула его в пакет, чтобы потом, уходя, вынести за дверь. Затем Куколка уложила хозяина на диван, а сама наспех застелила постель атласным одеялом с узором в виде драконов и фениксов, после чего помогла шефу дойти до кровати, сняла с него тяжеленные ботинки и, поддерживая ему шею, стащила с него верхнюю одежду, укрыла одеялом и пошла на выход. Когда она уже собиралась выйти, в голове снова мелькнула мысль: председатель совета директоров действительно попал в какую-то неприятность.

Куколка забрала пакет с бельем в свою спальню, чтобы завтра занести в прачечную. На нее вдруг навалилась страшная усталость, и она улеглась в постель, даже не умывшись. Однако, как ни странно, уснуть не могла и долго ворочалась с боку на бок. Тогда она выставила пакет с грязным бельем за дверь, но в комнате по-прежнему стоял его запах, так что пришлось открыть окно. Опершись грудью на подоконник, она стала рассматривать усеянный звездами небосвод, и прохладный легкий ветерок прогнал усталость. Когда она закрыла окно, спертого воздуха в комнате как не бывало, зато до ее слуха донеслось стрекотание сверчка. Сон всё не шел, и она решила почитать: взяла томик любовной лирики и вскоре забыла обо всём на свете, а на глазах у нее заблестели слезы. Чтение, к которому она пристрастилась восемнадцать лет назад благодаря одному из своих мужчин, превратилось в неискоренимую привычку, хотя от того парня уже давно не было ни слуху ни духу. Той же привычке был привержен и хозяин замка Айюэбао – Чуньюй Баоцэ, хотя, надо сказать, этот книгочей и сам был как бесконечная книга. Куколка начала зевать. Прежде чем уснуть, она снова вспомнила то утро, гадая, чем же закончится вся эта история, начавшаяся в Восточном зале.

Рано утром начальница смены, Застежка, приняла из рук курьера огромный букет свежих цветов, предназначавшийся для Куколки. Та с первого взгляда поняла, от кого этот подарок, и сказала недоумевающей Застежке:

– Если снова принесут букет, сразу же кинь его Цветочной Госпоже.

– Поняла, – откликнулась начальница смены.

Цветочной Госпожой звали молодую телочку, которую уже два года держали в замке в качестве домашнего питомца – это был выбор самого председателя совета директоров. Он лично спроектировал для нее жилище, которое язык не повернулся бы назвать стойлом: это было прелестное просторное помещение, в которое вел небольшой коридор. Площадью около сотни квадратных метров, это жилище имело стеклянную крышу; на полу лежал слой белого песка, а в одном из углов громоздилась куча соломы; вдоль стены протекал ручеек и кругом росли вечнозеленые растения. Телочка обычно отдыхала на соломе либо праздно прогуливалась возле ручья. На ее шкуре не было ни пятнышка грязи. К ее владениям примыкала небольшая комнатка, отделенная раздвижной стеклянной дверью. В комнатке имелись софа цвета верблюжьей шерсти и винный шкаф из птероцелтиса. От жилища Цветочной Госпожи до главного зала по прямой было лишь чуть больше тридцати метров, и по этой причине кто-то выразил беспокойство, что в зале будет вонять скотиной. Однако председатель совета директоров возмутился:

– Разве может от нее вонять? Конечно же нет. Да она самое чистое существо в этом замке!

Впоследствии все убедились, что Чуньюй Баоцэ прав: из жилища Цветочной Госпожи, которое стало его излюбленным местом, неизменно доносилось лишь приятное благоухание.

Букеты стали приходить каждый день.

– Что же с этим делать, председатель! – в некотором смятении обратилась Куколка к хозяину.

Тот, взглянув на нее, спросил:

– Издала-таки вопль отчаяния?

Она ничего не ответила.

Это разговорное выражение – своего рода местная кодовая фраза – было в ходу у обитателей замка. Только хозяин мог дать яркое и обстоятельное толкование этому обороту, в основе которого был опыт всей его жизни: издать вопль отчаяния – это то же самое, что зачерпнуть его обеими руками и передать кому-то; точно так же передают какую-нибудь вещь. Это означает, что кто-то в крайнем отчаянии и унижении признает свой полный провал; это жалобный стон безысходности. Вряд ли найдется другая фраза, которая столь точно охарактеризовала бы страшные жизненные обстоятельства, описала бы ту крайнюю степень душевных мук, на которые некому пожаловаться, и весь ужас позора и унижения. При виде переживаний Куколки у Чуньюй Баоцэ сердце сжалось от жалости. Он, конечно, понимал, что она преувеличивает опасность своего положения, но ему не хотелось больше мучить ее.

– Ладно, я сам всё разрулю, но пусть это послужит тебе уроком.

– Обязательно послужит.

– Вот ведь странно, обычно женщины себя переоценивают, а у тебя всё наоборот, – с этими словами он провел пальцем по ее носу и удалился.

Глядя ему вслед, она чувствовала, как ее захлестывают волны благодарности. Его легкая и непринужденная, но в то же время солидная походка оставляла после себя бурлящий воздушный поток, – никогда не подумаешь, что эта походка принадлежит человеку пятидесяти семи лет. Повнимательнее приглядевшись к его лицу, можно было заметить, что его тщательно выбритый подбородок менее чем за полдня вновь превращался в наждачную бумагу, обрастая щетиной, острой и внушающий ужас, как и его душа. Наконец-то можно было больше не ломать голову над этой сложной и опасной ситуацией. Куколка облегченно вздохнула. Еще вчера она беспокоилась, что ей придется испытать на себе традиционный способ наказания, принятый в замке: с провинившегося прилюдно спускают штаны, обнажая бледные ягодицы, и от души шлепают десять, а то и двадцать раз. Этот способ наказания ее в свое время пугал так, что аж дыхание перехватывало. Дело было в первую весну после ее прихода в замок, когда один очкастый копиист из секретариата похвалялся своими исключительными литературными талантами. Это дошло до ушей председателя совета директоров, и он сказал руководителю секретариата:

– Его надо выпороть.

Она-то думала, что это предостережение и упрек, и даже представить себе не могла, что с хвастуна и впрямь стянут штаны и отхлестают по голой заднице, да еще и на глазах у коллег. За эти годы немало здешнего персонала подверглось такому наказанию. Со временем с ним смирялись, но запоминали на всю жизнь. Как-то раз она проговорилась о своем страхе и о том, что если с ней такое случится, то это будет самый ужасный эпизод в ее жизни. Однако шеф ее успокоил:

– Не волнуйся, вряд ли дело дойдет до тебя.

Но это лишь еще больше испугало ее, потому что в его словах она расслышала тщательно соблюдаемую тактичность: он не сказал «ни в коем случае», он сказал «вряд ли».

А букеты всё приходили и приходили, из-за чего Куколка по-прежнему пребывала в состоянии беспокойства и подвешенности. Но как раз в тот момент, когда она снова начала впадать в панику, поток утренних букетов внезапно иссяк. Чуньюй Баоцэ воспринял это как должное, на его лице не отображалось ни малейших эмоций, будто ничего и не произошло. Он ни разу не упомянул о том, как ему удалось остановить этого безумного мужчину, а она не спрашивала. Облегченно вздохнув, Куколка, как обычно, спокойно совершала обход замка и прилежно выполняла обязанности управляющего. За эти три года она ни разу не позволила себе ни малейшего послабления: прекрасно осознавая, какая серьезная ответственность лежит на ее плечах, она боялась совершить малейший промах. Гигантский замок Айюэбао был, пожалуй, самым большим и самым странным частным жилищем на свете. Строго говоря, это была секретная резиденция, состоявшая из двух больших участков – восточного и западного, плотно прилегающих друг к другу и составляющих единое целое. Три года назад, в тот день, когда ее впервые привезли к этому замку, она испытала некоторое разочарование. В оранжево-красных отблесках вечерней зари она увидела два невзрачных строения, возвышавшихся на буйно зеленевшем холме. Это сооружение, площадью максимум пятьсот с небольшим квадратных метров, было непропорционально мало, учитывая высокий статус его хозяина – владельца гигантской корпорации. Хозяин еще до ее приезда обещал ей должность управляющей, в обязанности которой входит руководство всеми хозяйственными делами в резиденции. Она простояла перед холмом больше десяти минут, внимательно рассматривая замок и его территорию. К замку вела неширокая извилистая асфальтированная дорога, носившая название Сяоняолу – Птичья тропа. Она убегала вперед, огибала холм и исчезала среди платанов, осенявших своей тенью служебную зону со штаб-квартирой. На парадных воротах, к югу от небольшой башенки, была прикручена табличка с названием замка – Айюэбао, написанным некрупными иероглифами, в начертании которых проглядывали стыдливость, искренность и серьезность.

Первые впечатления того дня, всё такие же яркие и живые, по-прежнему теснились в ее памяти. Она до сих пор помнила, как председатель совета директоров стоял в сторонке, терпеливо дожидаясь, пока она осмотрится и в некоторой нерешительности направится к замку, после чего прошел вперед и повел ее внутрь. Здание, хоть и небольшое, выглядело необычайно крепким и приземистым, внутреннее убранство было аккуратным и неброским, но с первого взгляда было заметно, что здесь тщательно следят за чистотой. Интерьер был в европейском стиле, с камином, а воздух напоен кофейным ароматом. Куколка с довольным видом остановилась перед книжным шкафом изящной работы, привлеченная расставленными в нем книгами. Хозяин повел ее осматривать замок. Больше всего ее поразил так называемый Восточный зал площадью не менее полутора сотен квадратных метров, оформленный с некоторой торжественностью всё в том же строго-умеренном стиле. Она догадалась, что здесь – самое сердце замка, и подсчитала, что если вычесть из его общей площади площадь этого зала, то площадь остальных помещений составит от силы триста квадратных метров. Не сказать, чтобы этого было достаточно для работы и удовлетворения человеческих потребностей такого крупного зверя, как Чуньюй Баоцэ, особенно если учесть, что он держал еще и обширный персонал. А то, что произошло дальше, и вовсе ее удивило, если не сказать поразило.

День клонился к вечеру; естественного света уже было недостаточно, поэтому в помещении зажглись лампы. Мягкий свет покрыл всё вокруг благородной пеленой. Чуньюй Баоцэ продолжал знакомить новенькую с рабочей средой, в которой ей предстояло трудиться. В первый и, возможно, в последний раз он с таким вниманием и терпением шел с ней рядом и время от времени даже опережал ее, как профессиональный швейцар, и открывал перед ней двери. Быть может, потому, что у нее в тот день глаза разбегались от восторга, она принимала услужливость хозяина замка как должное. Вскоре они закончили осмотр двух этажей, прошли через крытую галерею на запад, к лифту, спустились на нем, снова прошли через какую-то галерею и оказались в еще более просторном зале, в три или даже четыре раза больше Восточного зала, который они недавно посетили. Очевидно, этот зал тоже занимал в замке центральное положение. Она никак не могла понять, откуда здесь взялось столько пространства. Но всё, что произошло далее, совершенно сбило ее с толку: они вышли из зала, сели в лифт, прошли по галерее, стали заходить в неподдающиеся исчислению закоулки разнообразных форм и размеров, но все как на подбор утонченные, изысканные и источающие благоухание. Ее потрясло помещение, в котором ей предстояло жить: расположенное на самом верхнем этаже, оно занимало площадь более полутора сотен квадратных метров, включая зал и коридор; спальня с большим окном выходила на юг. Подойдя к окну, она увидела круглый диск луны, неспешно восходящий на юго-востоке… При виде зеленой ветви в оконном проеме Куколка удивленно замерла, гадая, откуда эта ветвь выросла. В недоумении она толкнула створки окна и обнаружила, что оно выходит на верхнюю часть холма. Под серебристым лунным светом то тут, то там вспыхивали и колыхались изумрудные искры, словно приветствуя ее. Подавив вздох изумления, она плотно закрыла окно.

В тот вечер она наконец поняла, что небольшое здание, пристроенное к холму, составляло лишь малую часть огромной крепости. Если говорить точнее, то основной частью замка мог быть только этот холм, а здание возле него представляло собой его прихожую. Эта частная резиденция, вырытая в недрах горы, потрясала воображение и больше походила на сказку, а еще больше – на секретный замаскированный лабиринт. В этих владениях не освоишься даже за несколько дней! В тот момент Куколка по-настоящему познала безграничное доверие, которое выходит за рамки здравого смысла, и тяжесть ответственности, которая придавливает человека так, что тот не может вздохнуть. Она рассеянно вышла в галерею, по которой разливалось благоухание сандалового дерева, и Чуньюй Баоцэ повел ее смотреть еще более важное место. Это была особая часть замка, расположенная к северо-западу от главного зала на первом этаже. Чтобы туда попасть, нужно было от ее комнаты пройти вперед десять метров и спуститься на лифте. Внизу они толкнули темно-коричневую дверь и вошли в богатую библиотеку. Теперь она убедилась, что это были не пустые обещания: как и говорил председатель совета директоров, в ее распоряжении теперь была библиотека гораздо богаче тех, которые она когда-либо видела. Разумеется, эти книги принадлежали замку и его хозяину, но посещать-то эту библиотеку будут максимум двое – он и она. Что касается книжных шкафов, расположенных в Восточном зале и в крытой галерее и отражающих натуру хозяина замка, страстного книголюба, то они не более чем декор по сравнению с этим солидным, прямо-таки бездонным книгохранилищем. Через год к этой части замка с восточной стороны будет пристроено стойло для телочки, то есть жилище Цветочной Госпожи. Столь тесное соседство этих двух помещений тоже говорило об определенном умонастроении хозяина, о его привязанностях и увлечениях, о его странностях и эксцентричном характере. Но оказавшись в тот момент в библиотеке, Куколка испытывала такую радость и была так благодарна хозяину, что ей было не до глубоких раздумий.

Вот так она стала управляющей замка Айюэбао, этой загадочной и обширной частной резиденции, сердца и центрального аппарата всей корпорации. С тех пор функционирование замка, точное и размеренное, как часы, целиком зависело от нее. Она отдавала распоряжения Застежке, женщине средних лет, пришедшей в замок двумя годами раньше нее, а у той в подчинении находились привратники и уборщики, а также две стенографистки. Работа была строго распределена между персоналом. Некоторые работники отвечали только за Восточный зал и все эти годы не выходили за его пределы. Уборщики выполняли свои обязанности в строго отведенное для этого время и не должны были попадаться на глаза хозяину. Но строже всего сотрудники должны были следить за своими словами: ни в коем случае нельзя было разглашать то, что происходит в замке. Даже проработав неделю, Куколка всё еще плутала в коридорах, поэтому в своих перемещениях старалась полагаться на инструкции Застежки. Со временем она освоилась как в восточном, так и в западном крыле замка и теперь знала каждый закоулок: разобралась в хитросплетениях замковых коридоров и переходов между залами и комнатами, запомнила, где находятся подъемы и спуски между этажами и кратчайшие пути к ним. Планировка замка оказалась превосходно продуманной. Например, основные помещения были расположены так, чтобы их насыщало естественное освещение, а воздух циркулировал беспрепятственно. В замке имелось очень мало таких мест, где днем было бы темно без искусственного освещения и где требовалось бы вентиляционное оборудование. И всё это было претворено в жизнь внутри практически полого холма. Должно быть, инженерам пришлось изрядно потрудиться, а до начала строительства потребовалось провести пробы и исследования грунта, проверить его на содержание радиоактивных веществ и проделать множество других подготовительных работ. Несомненно, этот комплексный современный проект высочайшей степени сложности стал концентрированным воплощением упрямства и бурной фантазии хозяина, а также его непомерного самодурства. К счастью, его проект удался.

4

В девять утра Куколка явилась во владения Цветочной Госпожи. Светло-коричневая в белых пятнах буренка мягко и дружелюбно подошла к ней, не сводя с нее глаз и продолжая жевать. В лицо ударил земляничный аромат, смешанный с энергией молодости. Не удержавшись, она погладила телочку по лбу. Едва пальцы коснулись густых золотистых ресниц, телочка прильнула к ней. Постояв так какое-то время, Куколка вернулась в соседнее помещение и сразу же заметила полупустую бутылку вина в шкафу и бокал на столе. Это означало, что Чуньюй Баоцэ был здесь – вполне вероятно, глубокой ночью, мучимый бессонницей. Усевшись перед Цветочной Госпожой, он выпивал в одиночестве. Как же долго он здесь просидел? Вино он предпочитал смаковать потихоньку, поэтому на то, чтобы выпить половину бутылки, ему бы понадобился как минимум час. Она прибралась на столе и осторожно стерла с него красные пятна. Затем, связавшись с начальницей смены, спросила, во сколько председатель совета директоров вышел из дома. Ей ответили, что он сразу после завтрака опять пошел к себе.

Дневной отдых хозяина затянулся. После трех часов дня он вызвал к себе Куколку. Изможденный вид Чуньюй Баоцэ напугал ее: волосы не причесаны, глаза красные, на подбородке щетина, сухие губы потрескались. В его дыхании ощущался запах чего-то тухлого, будто он только что съел гнилое яблоко. Она поняла, что какие-то личные переживания лишили его сна, оттого он и пришел среди ночи к Цветочной Госпоже. Это при том, что его крепкий сон уже стал у персонала притчей во языцех: все знали, что засыпал он мгновенно, и в этом заключался его главный секрет поддержания здорового тела и духа. Его черные, чуть вьющиеся волосы оставались густыми, как у юноши, и сияющими, как графит. Осипшим голосом он сказал:

– Сегодня вечером я устраиваю банкет в честь одного… нет, двух важных гостей. Прошу тебя присутствовать там вместе со мной.

Уголки его губ дрогнули, он отвел глаза.

– Хорошо. Во сколько выезжаем?

– Банкет будет в Восточном зале.

Куколка с трудом сдерживала удивление. Она не помнила, чтобы хозяин когда-либо велел ей присутствовать на таких мероприятиях. Она опустила глаза, ей хотелось сказать что-нибудь вроде «мне страшно» или «я волнуюсь», но в конце концов она проглотила эти фразы, понимая, что любые слова сейчас будут излишними и что от нее сейчас требуется только одно – повиноваться приказу.

– Сегодня вечером тебе нужно будет надеть свой лучший наряд, тот светло-зеленый костюм в золотую полоску.

Устремленный на нее взгляд был ласковым и в то же время тяжелым. Она радостно кивнула. По какой-то неведомой причине предстоящий вечерний банкет вызывал у нее тревогу, а в пятом часу эта тревога переросла в страх.

Чтобы отвлечься, она начала заниматься всякими мелкими делами, в которых не было никакой срочности, завалила Застежку поручениями и попросила принести меню. Оно оказалось незамысловатым, состояло из блюд европейской кухни и не блистало разнообразием. В замке зажгли всё возможное освещение. Помимо света роскошных люстр, замок наполнял густой аромат сандалового дерева, которым был пропитан каждый кубический миллиметр воздуха. Этот аромат был личным предпочтением председателя совета директоров. Едва ступив в крытую галерею, Куколка почуяла усиливавшиеся запахи, которые говорили о приближении незабываемого вечера. Чуньюй Баоцэ уже стоял в другом конце галереи, то ли ожидая ее, то ли погрузившись в глубокие раздумья, и поднял голову только в тот момент, когда она приблизилась к нему. Он успел привести себя в порядок: волосы были аккуратно причесаны, лицо выбрито, красных жилок в глазах стало значительно меньше; на нем был темно-синий пиджак прямого покроя, из-под которого виднелся бордово-красный воротник. Привычная непринужденность его манер сейчас сменилась торжественностью. Шрам на подбородке, обычно незаметный, сейчас ярко выделялся на коже. Она хотела опереться на его руку, но он, словно нарочно держа дистанцию, пошел впереди.

Начальница смены Застежка уже дожидалась их на втором этаже. Расположенная здесь столовая в европейском стиле использовалась всего пару раз в году; последний раз здесь проводился банкет для персонала по случаю праздника Середины осени[1], на котором присутствовали управляющая замком, начальница смены и две стенографистки – исключительно женская компания. В тот вечер хозяин вместе со всеми пил вино, ел лунные пряники[2] и сухофрукты, любовался полной луной через восточное окно, в общем, веселился от души. Длинный обеденный стол был накрыт льняной скатертью, на нем были расставлены свечи в канделябрах. В зале горел камин, на столе заманчиво поблескивали серебряные столовые приборы. Такое Куколка раньше видела только в кино и сейчас едва сдерживала радостное волнение. Здесь была самая уютная и элегантная часть Восточного зала, и ее нужно было содержать в безупречной чистоте. Куколка обнаружила, что ни в одной столовой во всём замке нет традиционных китайских круглых столов, так же как нет и резной мебели из твердых пород дерева; даже в малой столовой, которой пользовался только председатель совета директоров, был стол в европейском стиле. В этом огромном помещении, которое круглый год пустовало, нынче вечером горели свечи, уютно потрескивали поленья в камине, вытесняя из зала холод и промозглость поздней осени. Томясь в ожидании, Куколка прислушивалась, стараясь уловить малейший звук, но в замке царила полная тишина.

Настали сумерки. Побыв немного в Восточном зале рядом с Чуньюй Баоцэ, Куколка не выдержала и вышла через парадную дверь. Швейцар, одетый в серую униформу, дернул левым ухом и повернул голову: слева послышался рокот мотора. Звук становился громче, и наконец на дорогу, ведущую к вершине холма, с кряхтением вырулило синее потрепанное такси. Оно с трудом забралось на холм, к воротам замка. Не успел швейцар приблизить руку в белой перчатке к автомобилю, как оттуда, проворно толкнув дверцу, выскочил человек. Первым делом в глаза Куколке бросились ноги пассажира, только что коснувшиеся земли: он был обут не по сезону, в сандалии из кожзаменителя на босу ногу. Едва выбравшись из машины, он наклонился к дверце заднего сиденья, где находилась его спутница, поэтому сразу разглядеть его лицо было невозможно. Когда мужчина и женщина вышли из машины и оказались на свету, Куколка застыла в изумлении. Мужчине было около пятидесяти, он был худощав и в очках, в глаза бросались его большие руки, плохо прикрываемые несколько коротковатыми рукавами куртки. Женщине рядом с ним не было еще и сорока; на плечах у нее болтался рюкзачок на длинных лямках, а на овальном лице с широко посаженными глазами блуждала рассеянная улыбка. Казалось, эти двое проделали долгий и тяжелый путь из каких-то диких мест, и теперь им было некомфортно при виде залитого светом здания. Куколка подошла к ним, представилась и пригласила войти, а сама пошла впереди, показывая дорогу. Прежде чем войти, мужчина вытер ноги о коврик, поправил очки и галантно пропустил вперед свою спутницу.

Чуньюй Баоцэ, дожидавшийся гостей в прихожей, встретил их рукопожатием. Его взгляд был прикован к мужчине, обмен приветствиями и любезностями затянулся, с радостным видом он крепко стискивал большую и грубую ладонь гостя. Когда они наконец разжали руки, хозяин нехотя повернулся к женщине и с улыбкой кивнул ей:

– Рад встрече, – только и проронил он.

Женщина подтянула на плечах свой рюкзачок: чересчур длинные лямки плохо слушались. Рассеянный взгляд гостьи постепенно сосредоточился на хозяине. Она в ответ повторила его краткую формулу вежливости, кивнула и откинула со лба длинные волосы. Чунюй Баоцэ, спеша представить свою компаньоншу, громким голосом обратился к гостю:

– Это наша управляющая Куколка… хммм… домоправительница замка, – легонько сжимая плечо Куколки, он подтолкнул ее к гостям. – А это господин У Шаюань, руководитель деревни Цзитаньцзяо, замечательный молодой работник… А это знаменитый ученый-фольклорист, ее имя вы легко запомните!

При этих словах женщина кивнула Куколке и протянула свою визитку.

Куколка посмотрела на визитку и постаралась сохранить в памяти напечатанные на ней стандартным шрифтом иероглифы: Оу Толань – Оу Верблюжья Орхидея. В ее воображении сразу же возник далекий безлюдный пейзаж, от одного вида которого пересыхало в горле: по бескрайней пустыне бредет одинокий верблюд, но вот на горизонте возникают изумрудные заросли орхидей. Шевеля губами, она смотрела на эту незнакомку-фольклористку, на внезапно возникшую перед ней женщину. Под ложечкой у нее засосало. При ярком освещении она смогла как следует рассмотреть гостью: рост чуть выше среднего, длинные ноги, одета в брюки из грубой ткани и в просторное сиреневое пальто нараспашку, а под ним – трикотажный свитер, облегающий небольшую грудь. Но самой незабываемой деталью был ее вечно рассеянный взгляд; глубокое впечатление производили и губы – само очарование и нежность: казалось, если бы они приоткрылись, то могли бы поведать много удивительного, но большую часть времени они молчали. Женщина напоминала Куколке какое-то животное, и она решила потом поделиться этим наблюдением с председателем совета директоров. Хозяин был мастер придумывать прозвища, и эта его способность, превратившаяся в привычку, глубоко укоренилась в его окружении, особенно в Куколке: едва увидев незнакомого человека, она сразу представляла себе его в виде какого-нибудь животного.

Не прошло и десяти минут, как Чуньюй Баоцэ с гостями устроились в Восточном зале. До начала официального банкета положено вести беседы. Гости были в замке Айюэбао впервые, но не выказывали ни малейшего удивления ни по поводу атмосферы, ни в адрес внутреннего убранства, словно находились в давно привычной для них обстановке – будто и не уезжали из своей рыбацкой деревеньки Цзитаньцзяо. Куколка догадывалась, что по задумке хозяина она должна была находиться рядом с гостями на случай, если им что-то понадобится. С самого момента их появления она чувствовала себя абсолютно бесполезной. Интересно, какую ценность представляют гость и его спутница для замка Айюэбао и для его хозяина? Она стала внимательно наблюдать за ними и заметила, что женщина обладает какой-то особой внешностью – вероятно, именно ее глаза и взгляд, не поддающийся никаким описаниям, придавали ее лицу странное очарование. Однако женщина эта походила скорее на геолога-разведчика, проверяющего почву, чем на именитого ученого. Куколке и раньше попадались такие люди. Мужчина же не был особенно похож на деревенских начальников, которых она знала раньше. Худощавое телосложение господина У Шаюаня говорило о том, что он работал на открытом воздухе круглый год: кожа его, обветренная и отшлифованная песчаными бурями, имела необычный оттенок. Но самое забавное было то, что одна из дужек на очках у него была сломана и замотана скотчем. Между ремнями его допотопных черных сандалий выглядывали грубые пальцы, и когда они шевелились, в Куколке возникало чувство сродни состраданию.

Чуньюй Баоцэ старался расслабиться, но подрагивающий голос выдавал его волнение. Куколка даже не осмеливалась смотреть на него. Казалось, будто это он, председатель совета директоров, сейчас был гостем в чьей-то чужой гостиной и изо всех сил старался адаптироваться к новой среде и замаскировать свою глубокую тревогу и замешательство. К счастью, прелюдия к банкету подошла к концу, хозяин встал и, сделав знак рукой, вместе с гостями вышел из гостиной и поднялся пешком на второй этаж. Мужчины шли впереди, а Куколка, сопровождавшая гостью, следовала сзади. Поднимаясь на второй этаж, она подняла голову и взглянула на хозяина, на его широкий затылок и чуть сутулую спину – и ей показалось, будто кто-то невидимой ладонью ударил ее под дых, не сильно, но и не легонько. Чтобы успокоиться, она на несколько секунд оперлась на перила, а затем как ни в чем не бывало пошла дальше, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться. Лестницу покрывал мрачный темно-красный и, пожалуй, слишком толстый ковер.

Вдруг Куколку отпустила мучившая ее столько дней тревога, и именно в этот момент на душе посветлело. Она поняла, что именно случилось с шедшим перед ней хозяином. Это было связано с нынешними гостями, точнее говоря, именно с этой Оу Толань – это из-за нее председатель совета директоров впал в беспокойство. Куколка чувствовала, что это нечто до крайности странное, и тем не менее это нечто уже произошло, и оба главных действующих лица были прямо перед ней. Сколько времени прошло с того момента, как всё произошло, и почему дело дошло до нынешних событий – это уже было за гранью ее понимания. Она пришла к выводу, что сегодняшний банкет тщательно готовился хозяином; возможно, подготовка отняла у него много душевных сил. Эти мысли вызвали в ней прилив жалости. Она понимала, что человек, на долю которого выпало столько неудач и опасностей, не выдержит новых встрясок. Посылая их, небо было бы к нему слишком жестоко.

Больше всего она беспокоилась, не усугубит ли этот вечер болезнь хозяина, ведь это было бы настоящим бедствием для замка Айюэбао. За те три года, что она здесь работала, ей трижды пришлось наблюдать обострение его недуга. Несмотря на то, что он сам предупреждал о своем тяжелом заболевании, внезапный приступ напугал ее до смерти. Обычно осмотрительный и рассудительный, в припадке болезни он становился пугающе вспыльчив и мог натворить что угодно, полностью утрачивая контроль над собой и превращаясь в разъяренного зверя. Лишь немногие могли в такие периоды приблизиться к нему. Сотрудники корпорации, не сговариваясь, бережно хранили эту тайну и в предчувствии беды не находили себе места от тревоги. Все три обострения приходились на осень – вероятно, под влиянием смены сезонов в совокупности с какими-то раздражающими факторами. Каждый раз эта мука длилась больше месяца. Для его лечения нанимали пожилого врача китайской медицины, бравшего баснословную плату за свои услуги. Старый доктор делал всё, что было в его силах, чтобы облегчить страдания пациента, но искоренить болезнь полностью никак не удавалось. Даже выявить причину заболевания не представлялось возможным. В конце концов он обозвал сей недуг «болезнью нелюдимости». Куколка высоко оценила название диагноза: уж она-то хорошо знала, каким «нелюдимым» становился хозяин в периоды обострений.

И вот снова наступила опустошающая осень. У Куколки заныло сердце, и она еще долго была не в силах расшевелиться.

Глава 2
История Куколки

1

С момента прибытия странных гостей и до самого окончания вечера Куколка задавалась одним простым вопросом: какую пользу председатель совета директоров хотел извлечь из этого странного банкета. Понять это, наверное, было несложно, но на деле всё было совсем не так. Незаметно для самой себя она слишком сосредоточилась на хозяине, следя за каждым его взглядом и движением во время его беседы с гостями, наблюдая, наклоняется ли он вперед, когда чокается с ними, и как странно подергивается его верхняя губа, когда он молчит. Она чувствовала, что нынешним вечером этот человек был не такой, как всегда, от ее взгляда не ускользали даже самые незначительные изменения. И именно поэтому она так и не смогла уяснить, зачем же он заставил ее присутствовать на этом ужине. Она радушно принимала гостей и была в меру любезна с ними, демонстрировала хорошие манеры. Один раз она заметила, как гость нетерпеливо бросил взгляд в сторону потрескивающего камина, и догадалась, что этому мужчине, привыкшему бывать на свежем воздухе, стало здесь жарко; тогда она подошла к камину и загородила пламя заслонкой. Оу Толань умело орудовала столовыми приборами, вела себя непринужденно, неспешно наслаждаясь деликатесами, словно просто заскочила по пути в приглянувшийся ей придорожный ресторанчик. А глава деревни Цзитаньцзяо, лакомясь рыбным стейком, приговаривал:

– А рыбный молодняк еще приятнее на вкус! В другой раз приглашу вас к нам в деревню отведать уху из красной рыбы.

– Обязательно, – откликнулся Чуньюй Баоцэ, встав, чтобы предложить тост, и надолго остановив взгляд на сидевшем напротив него госте, лишь изредка поглядывая на Оу Толань.

Всю оставшуюся часть банкета в его хмуром взгляде, который он обращал к Куколке, сквозила беспомощность. Она уже много раз потчевала вином гостя и его спутницу, но подходящих слов подобрать не могла: чувство отчужденности в отношении гостей никак не хотело исчезать, поскольку один был грубым простолюдином из рыбацкой деревни, а происхождение другой было уж больно неясным. Ей доводилось общаться со многими выдающимися деятелями культуры, выпускниками первоклассных учебных заведений – оплотов знаний. Однако в отношении этой женщины трудно было что-либо утверждать: ее статус не поддавался определению. Куколка изначально не воспринимала гостью как настоящего ученого, так как с этой категорией людей она была в некоторой мере знакома. Женщина несколько отличалась от своего спутника, У Шаюаня, обутого в не по сезону открытые сандалии, которые с первого взгляда выдавали в нем неукротимого туземца, не умевшего вовремя адаптироваться к меняющейся среде. Такие люди стали большой редкостью нынче, когда сельская местность влилась в стремительный поток урбанизации. И городские, и сельские жители теперь одеваются одинаково безукоризненно. То, что эти двое вместе оказались в замке Айюэбао, совершенно сбивало Куколку с толку.

После ухода гостей Чуньюй Баоцэ сразу же ушел к себе отдыхать. Вопреки обыкновению, в этот вечер он был неразговорчив и не сыпал остротами. Он был любезен, как обычно, но в то же время несколько напряжен. Гости обменивались с хозяином какими-то загадочными репликами. К примеру, У Шаюань говорил:

– Это ведь не Хунмэньский пир[3], правда?

Или так:

– У вас уже, поди, стрела на тетиве![4]

После подобных реплик Куколка замечала на лице председателя совета директоров мучительное выражение внутренней борьбы между желанием всё объяснить и стремлением уклониться от ответа, отчего его бросало в пот. Вероятно, именно поэтому после ухода гостей он выглядел таким разбитым: сияющее во время банкета лицо сразу же помрачнело, спина ссутулилась. Когда хозяин отправился к себе, Куколка и Застежка шли по обе руки от него. Перед тем как войти в лифт, он отпустил Застежку. Куколка теперь поддерживала его одна. Он тяжело опирался на нее, и ей казалось, что еще немного – и она не сможет сдвинуть его с места. Оказавшись в спальне, она, как обычно, разула его и сняла с него пиджак, аккуратно ослабила галстук и на какое-то время задержалась в темной комнате. Она надеялась, что он что-нибудь скажет, что начнет жаловаться или кого-нибудь ругать; ей хотелось услышать от него хоть что-нибудь. Но нет. Оставшись в одной майке, он завернулся в одеяло до плеч и, как ребенок, свернулся калачиком. Она поняла, что больше никаких распоряжений не будет, неподвижно стала в сторонке, дождалась, когда он захрапит, и вышла.

Чтобы попасть из комнаты хозяина в ее апартаменты, нужно было пройти через короткий коридор и подняться на третий этаж – совсем рядом, но еще не дойдя до цели, Куколка наконец всё поняла.

– А, я… – изумленно пробормотала она.

Ответ всё время был здесь, у нее перед глазами, не нужно было даже размышлять, всё и так было ясно. Впервые она видела хозяина замка Айюэбао таким беспомощным и жалким: во время ужина он был растерян и с трудом соображал, что не ускользнуло от ее внимания и теперь снова вставало перед глазами. До этого он наверняка мучился сомнениями, надо ли приглашать этих двух людей в замок. Он решился, но хотел, чтобы она была рядом – так ему было бы спокойнее. Он хотел увидеть, как изменится поведение мужчины-гостя при виде Куколки, хотел увидеть, станет ли тот вести себя, как дурак. Если так, то тем лучше. А женщина тем временем сможет оценить всю загадочность и силу замка Айюэбао и эффект, который окажет эта сила на ее спутника. Да, от взгляда мудрой и проницательной женщины не сможет укрыться ни малейшее изменение в поведении мужчины. Вероятно, эта идея пришла к нему в голову в ту ночь, когда ему не спалось и он с бокалом красного вина пришел в стойло к Цветочной Госпоже. Уж очень он нервничал при встрече с той женщиной. При этой мысли Куколка обхватила себя за плечи, словно ее бил озноб. Свет она не включала, ее плотно укутывала бескрайняя темнота.

Она стала припоминать каждую мелочь в поведении У Шаюаня с момента его появления в замке и до самого его отъезда, вспоминала его взгляд. Этот мужчина, привыкший к морскому бризу, не обратил на Куколку никакого внимания: ее как будто и вовсе не существовало. Он ужинал, разговаривал, время от времени поворачивался к Оу Толань, попутно о чем-нибудь спрашивал и вел себя абсолютно естественно. Воспоминания утратили пропорции. Последнее, что врезалось ей в память, – то, как У Шаюань выражал недовольство по поводу скудности меню, набил рот печеньем с начинкой, поданным на десерт, хлопнул в ладоши, и на этом банкет закончился. Оу Толань поблагодарила хозяина за радушный прием, но это были лишь шаблонные формулы вежливости. Покидая замок, гости отказались от автомобиля хозяина, припаркованного рядом, сказав, что хотят пройтись пешком и насладиться прохладным ветерком, а такси могут поймать в любое время. Но хозяин настоял, чтобы его водитель сопровождал их, пока они не надышатся свежим воздухом и не захотят сесть в автомобиль.

В ту ночь Куколка переживала, что не оправдала надежд председателя Чуньюя, подвела его. Но в то же время она понимала, что ее не в чем винить: чего он хотел от женщины, которой уже стукнуло сорок?

2

Когда он встретил ее, тридцатисемилетнюю незамужнюю женщину, она чувствовала себя сбившимся с курса судном. Уже очень давно здесь не хватало рулевого, и этот рулевой всё никак не появлялся. К этому возрасту у нее уже имелся наметанный глаз, которым она легко читала души отважных мореплавателей-первопроходцев. Когда на палубу опрометчиво попадали третьесортные матросы и пытались самым нахальным образом занять место капитана, она смело посылала их к черту. Она ждала человека опытного, закаленного трудностями, обросшего щетиной, с трубкой в зубах. Взглядом, полным надежды, она взирала на приливы и отливы, а время уплывало, и настал тот самый роковой возраст. Двое прежних ее мужчин поначалу ввели ее в заблуждение, но затем она поняла, что это лишь мелкая рыбешка. И всё же в свободное время она иногда вспоминала тех, чьи глаза были не лишены обаяния и таили в себе всевозможные пристрастия и пороки. Именно они оставили ей на память некоторые из имевшихся у нее шрамов, которые даже время уже не разгладит. «Только попадитесь мне снова, проклятые подлецы, посмотрим, продвинулись ли вы в своем мастерстве», – бормотала она про себя ночами, когда ей не спалось. Она действительно скучала по ним. Лежа на кровати в своей комнате, рядом с тридцатью с лишним тысячами книг, вдыхая волнующий аромат, наполнявший всё вокруг, она думала о том, что это всё достояние, которое она успела накопить к данному моменту с рождения. Это была самая достойная частная коллекция книг во всём городе, расположенная в его самом укромном уголке, меньше всего подходящем для бизнеса. Первый этаж этого небольшого двухэтажного здания занимал устланный коврами торговый зал с книжными полками и кафетерием; на втором этаже одна половина была занята книгами, другая отведена под жилое помещение. Здесь запах книг смешивался с ароматом чая, а книг было столько, что за всю жизнь не перечитать. Здесь можно было встретить самую разнообразную публику. Казалось, в этом маленьком здании безраздельно царила уединенность, но ее было недостаточно, так что на второй этаж подниматься никому не разрешалось. Второй этаж находился в единоличном владении королевы.

Она родилась в семье педагогов: отец был преподавателем, мать – квалифицированной сотрудницей детского сада. Сама она в девятнадцать лет по собственному желанию поступила в художественный институт. Пение и танцы были ее страстью, но, к сожалению, для таких занятий у нее недоставало природных данных. Однако она была самой красивой девчонкой, когда-либо прогуливавшейся по институтским дорожками, и вскоре поняла, что это уже немало. На одном из факультетов этого инситута, на отделении живописи, учился мальчик с продолговатым лицом и пышным волосяным покровом на теле, с глубоко посаженными глазами и высокой переносицей. Он был известен своей обширной эрудицией и выдающимся талантом. Он прихрамывал, но это лишь добавляло ему элегантности. Когда он ковылял, подволакивая ногу, это ничуть его не уродовало. Ходили даже слухи, что он не столько хромает, сколько притворяется. Девчонки ходили за ним толпами. Говорили, что он живет в военном поселке, в здании, построенном в европейском стиле, и дома у него полно всяких диковинок вроде пианино и ванной. Кроме того, его дом был прямо-таки набит книгами. Этот хромоножка познакомился с ней на дорожке, ведущей к институтской библиотеке. Сначала он долго шел за ней по пятам, потом, наконец, догнал и прерывистым от напряжения голосом сказал, впившись в нее строгим взглядом:

– Ну, классно!

Ей понадобилось немало времени, чтобы сообразить, что это был комплимент. Своим ясным взором она сразу уловила, что этот волосатик, приволакивавший ногу при ходьбе, говорит абсолютно искренне. Помимо походки, в памяти отложился и его обжигающий взгляд.

Всего полмесяца спустя она оказалась у хромого парня в гостях. Ах, до чего там было просторно! А книг – не перечесть! Отец парня умер, за матерью ухаживала сиделка, сфера ее деятельности ограничивалась нижним этажом. Второй этаж и мансарда были полностью в распоряжении сына. Он до того чудно оформил свое пространство, что у девушки от испуга перехватило дыхание. В комнате висели маски, и их хозяин предпочитал общаться с гостьей, напялив на себя маску оборотня с оскаленной пастью и при этом еще зажав в зубах сигару. Она пришла к выводу, что он обладал такими обширными и глубокими знаниями, которых ей не постичь и за всю жизнь. Он решил набросать несколько ее изображений с натуры, и одежды на ней становилось всё меньше, пока наконец девушка не осталась в чем мать родила. Она испытывала громадную неловкость, испуг и в то же время радость, как будто находилась на самом краю утеса, а также стыд и унижение, которые ничем не заглушить. Раздетая догола, она оказалась в состоянии первозданной наготы. Хромой, любуясь открывшимся зрелищем, то отходил со своей палитрой подальше от модели, то приближался к ней с таким видом, словно ему хотелось плакать, но он не мог выдавить ни слезинки, и, наконец, сказал:

– Вот, несомненно, это оно – чудесное творение, которое можно встретить лишь раз в тысячу лет.

– Что еще за творение?

– Да ты же.

Он помял ее упругую грудь, превосходившую размерами среднестатистическую, надавил на, пожалуй, чересчур выдающиеся ягодицы, провел указательным пальцем вдоль позвоночной ложбинки сверху вниз до самого копчика, словно острым лезвием хотел разрезать ее на две половинки. Цвет кожи темнее, чем розовый, но нежнее коричневого, как виднеющийся на меже батат безыскусного матового оттенка. Откинув у нее со лба волосы, он просипел:

– Я не могу сказать, что ты красавица. Но у тебя есть всё, чтобы зваться суперкрасоткой. Красота, приносящая бедствия, удовлетворение от пролитой крови.

Она не поняла ни слова.

– Конечно, это всё маленькие подарки природы, никаких искусственных прикрас. – Он щелкнул ее по темени и обвел пальцем стеллажи с книгами вдоль всех четырех стен: – Почитаем вместе, я всегда сплю в обнимку с книгами.

Потом они решили вместе принять ванну. Тогда она во второй раз в жизни ощутила страх смерти. Она впервые видела обнаженного мужчину и от волнения едва не прокусила себе обе губы. Перед тем как погрузиться в ванну, Хромой вдруг стал очень суровым, затем рассвирепел и резко, со всей дури хлестнул по воде. Девушка испугалась, но, приблизившись к нему, увидела слезы в его глазах. Из ее глаз тоже хлынул поток слез. Она почувствовала, что нижнюю часть тела как будто сковала невидимая сила. Она попятилась, а он наступал, пока наконец не заключил ее в страстные объятия. Горько разрыдавшись, он поднялся с ней на руках в мансарду и уложил на широкую кровать, обернул ее в лоскутное одеяло и заодно обвязал матерчатым поясом. Сначала она испугалась, но затем рассмеялась:

– Мне же ни капельки не холодно.

Слезы у него высохли. Вытерев нос, он вернулся с двумя чашками кофе.

– Все мы, художники, подлецы, – сказал он, отхлебывая кофе и заедая его круглыми мини-пирожными, одно из которых скормил ей. – Ну не чудно ли? Все как один редкостные засранцы.

Это сливочное лакомство показалось ей таким вкусным, что она в один присест уничтожила больше десяти штук, затем вынырнула из одеяла и спросила:

– Значит, вы все хулиганье?

– Надеюсь, что я хотя бы великий хулиган, – откликнулся он, облизнув пересохшие губы.

– Даже так?

– Давай проверим, может, и так.

Всю оставшуюся часть дня и следующие полночи Хромой уговаривал ее известно на что – на кое-что сомнительное. Она же строила из себя дурочку:

– Нет, ни за что, разве так можно?

– Так и надо, только так и должно быть.

Наконец она согласилась попробовать. Пот лился с него ручьями до самой поясницы и даже ниже, всё обильнее и обильнее. Дыхание так участилось, что переходило в одышку. Она спросила, что с ним такое. Он ответил, что это, наверное, самая кропотливая и утомительная работа на свете. Она хотела прекратить, но он сказал, что так не пойдет:

– Если прекратить на полпути, я же того…

– Кого?

– Коньки отброшу.

Несмотря на его равнодушный тон, она ужасно перепугалась. Они продолжили заниматься делом. Уже пробило полночь, а они всё никак не приходили к финишу. Оба отчаялись. Оставшуюся часть ночи в основном болтали и иногда терпеливо возобновляли попытки. Никогда в жизни ей не забыть тот рассвет: когда ярко-красные лучи проникли через занавески в комнату, она пронзительно вскрикнула.

Мучимые раскаянием и страхом, они потом целую неделю избегали друг друга. Когда она вернулась домой, мать, сияя от счастья, погладила ее:

– Деточка стала взрослой.

«Деточка» расплакалась, глаза покраснели от слез. Она вдруг почувствовала, что не может больше ждать, что ей нужно немедленно увидеться с Хромым. А пока она тоже хромала по комнате, а нос до сих пор ощущал запах его сигар. Наскоро перекусив, она попрощалась с удивленной матерью, прыгнула в трамвай и на всех парах устремилась к густо засаженному деревьями военному поселку.

Целую неделю они не покидали мансарды. Семь дней пролетели мгновенно. Они проживали полной жизнью каждый миг, питаясь кое-как и не тратя времени на сон, проводя всё время в объятиях друг друга и не в силах расстаться. Ходить нагишом средь бела дня – это очень странные ощущения, но она в конце концов полностью с ними освоилась. Хромой оказался настоящим талантом: всего лишь несколько взмахов кисти – и он запечатлел ее живой, выразительный образ. Черно-белые очертания ее тела засияли на бумаге первозданной наготой и волнующими запретными местами. На этом изображении она увидела себя даже отчетливее, чем в зеркале, и потоки возбуждения заструились у нее по груди. Забыв обо всём, она заключила волосатика в объятия, приникла губами к его уху и прошептала:

– Знаешь что? Когда я впервые увидела тебя ковыляющим по той дорожке, сразу же безнадежно влюбилась.

– Что, правда? – смутился он.

– Правда. Я даже сон потеряла.

На самом деле это была лишь наполовину правда: ее действительно мучила бессонница, но не из-за любви, а от испуга после его дерзкой попытки ее соблазнить.

От их безудержных любовных утех трясся весь дом. Воробышки, гнездившиеся в углу двора, перестали подавать голос, и даже болтливые сороки неподвижно застыли на верхушках деревьев, будто воды в рот набрав. Престарелая мать обратилась к своей сиделке:

– Мне что-то не по себе, вчера я видела во сне пожар.

– Видеть во сне огонь – это к счастью, – возразила сиделка. – Огонь ведь красный. Так что ждите радость.

Хромой запер дверь на второй этаж. Они играли в жмурки, резвились без устали и не стесняясь громко выкрикивали грязные словечки, время от времени чередуя их с изящными церемонными фразами. Влюбленные запрягали друг друга в красный шелк, и когда один двигался, другому приходилось следовать за его движениями, при этом обязательно прихрамывая. В ее глазах он был самым стройным и красивым парнем на свете. А до чего сдержанная и грациозная у него походка! С первого взгляда становилось понятно, что это одаренный мужчина, полный отваги и блестящих способностей, уверенный в себе и своих решениях. Она даже считала, что он посвятил себя искусству только из-за своего выдающегося таланта и оригинальности, на самом же деле весьма вероятно, что еще больше таланта он проявил бы в роли командира огромной армии.

Они искренне восхищались друг другом. Хромой считал, что своей красотой человеческое тело обязано загадочному закону золотого сечения: уникальные, выдающиеся экземпляры появляются за счет какого-то неуловимого элемента. На данный момент его больше всего беспокоило, что он не мог скрыть того, что имел, от посторонних глаз. Когда уникальная красота находится у всех на виду, это может привести к непредвиденной трагедии. Он признался ей как на духу, что очень хотел бы прибегнуть к средневековому способу: надеть на нее пояс верности, запереть на замок, а ключик от него всегда держать при себе! Она даже побледнела от испуга:

– Жуть какая, это же ужас!

– Я загнан в тупик твоей красотой, – говорил он, непрерывно целуя ее, – ты же понимаешь.

Волоча за собой ногу, он быстро прошелся по комнате и, держа одну руку на уровне уха, объявил:

– О, сколько красавиц в художественном институте! Но ни одна с тобой не сравнится, только ты способна заставить мою душу покинуть тело! Ты удивительное существо, и фигура у тебя причудливая. Наша история только начинается!

Она сосредоточенно слушала его энергичную речь и, потрясенная высокопарными фразами, понимала, что этот книголюб почерпнул их из книг. И она решилась быть с ним, следовать за ним, брать с него пример во всём.

3

Она всё больше верила в то, что любое пророчество, прозвучавшее из уст ее нежно любимого хромоножки, сбудется. С того самого дня, как она безропотно вручила себя ему, она стала замечать в себе как внешние, так и внутренние перемены, потому что в моменты наибольшего волнения и изумления она, оставшись одна, среди ночи исписывала целую записную книжку. Там она фиксировала малейшие изменения в размерах ягодиц, груди и ляжек. Некоторые почти фантастические описания даже ее саму сбивали с толку. Надменно шагая среди прохожих, она ловила не себе исключительно взгляды представителей противоположного пола. В душе она понимала, что имеет возможность свободно и независимо ходить, где ей вздумается, оставаясь при этом целой и невредимой только благодаря элементарной цивилизованности – то есть благодаря тому, что ее охраняет закон. В противном случае ей пришлось бы очень несладко, и об этом нетрудно было догадаться по бесчисленным плотоядным взглядам окружающих мужчин. Возможно, они бы с удовольствием порвали ее на клочки и набили бы ими свои ненасытные утробы. Она была уверена, что есть такой сорт людей, которые по жизни балансируют на острие ножа, к примеру, она сама. Величайшая опасность происходит от величайшего соблазна. Несколько лет спустя один старый развратник изрек в темноте, обращаясь к ней: «Когда-нибудь я сожру тебя заживо!» – и злобно заскрипел зубами. Но еще страшнее были молчуны с липкими пальцами, искоса смотревшие на нее и строившие коварные планы. И если бы хоть один из множества этих замыслов, распыленных на задворках их умов, осуществился, жизнь ее стала бы кошмаром. К счастью, прошло уже два года, а она отделалась лишь испугом.

Теперь они жили вместе и собирались пожениться сразу после того, как она окончит институт. Хромой говорил:

– Высоконравственная девушка должна обладать двумя добродетелями.

– Какими еще добродетелями?

– Одна – развитие, вторая – открытость.

Пока она обдумывала его слова, он пояснил:

– Что до твоей персоны, то я буду тебя и развивать, и раскрывать. А открыта ты будешь только для меня.

Она почувствовала себя слегка уязвленной, но всё же ответила ему легким поцелуем. Больше двух лет этот волосатый парень «раскрывал» ее, не сбавляя обороты. Однажды глубокой ночью, подвыпивши, он со слезами, странно всхлипывая, сказал:

– Я готов всю жизнь потратить, раскапывая твою сокровищницу и отыскивая твой секрет.

– А когда выкопаешь всё и во мне останется пустота, что будешь делать? – проговорила она, выпятив влажные губы.

Он подскочил:

– Да разве такое возможно? Ни в коем случае! По моей предварительной оценке, у тебя такие богатые залежи, что для их полной разработки понадобилось бы с десяток мужчин, и то им пришлось бы трудиться всю жизнь, не отвлекаясь даже на еду… – Тут он сам понял, что сравнение прозвучало грубовато, и добавил: – То есть с этой задачей одному человеку не справиться.

– Тогда тебе не позавидуешь. – Она в конце концов научилась относиться к его словам с юмором.

Он рассмеялся:

– О, я охотно возьму на себя эту тяжелую миссию, другими словами, ответственность за это беру на себя!

Такой феноменальной энергии, пламенного и всегда внезапного энтузиазма, как у него, она больше ни у кого не встречала. Она понимала, что сама зависит от такой «разработки», потому что она же и является ее заказчиком и выгодоприобретателем. Часто, пока он безмятежно храпел, она приподнималась и рассматривала его, не пропуская ни миллиметра кожи. Во время таких ревизий она обнаружила, что грудь у него довольно развита, руки большие и мощные, как у питекантропа, пупок глубоко вогнут, а пространство ниже покрывает густой жесткий волос. Во сне на его лице проступало выражение скромности и кротости, сквозь слегка приоткрытые губы виднелись ровные белые зубы. Ей представлялось, что объект ее страсти никогда не одряхлеет и никогда не свернет с намеченного пути, и еще ей казалось, что по ночам от него исходит странный запах, как от домашнего поросенка. Она когда-то видела такого поросенка у одной из своих подруг, от его пятачка пахло чем-то приторным, но если принюхаться, то запах становился противным. Она крепко обняла своего милого, но он продолжал спать, пробормотав что-то сквозь сон.

За год до окончания института о ней поползли слухи. Знаете ли вы? Скорее пойдите гляньте, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! Слухи описывали ее как молчаливую и невероятно притягательную девушку. Но особенно сбивало всех с толку то, что она была настолько добродетельна, что, сколько ни строй ей глазки, она не удостоит тебя даже взглядом. Однако далее слухи всё больше нагнетались: ее считали поистине опасной особой! То была эпоха колоссальных перемен в общественных нравах; подобные сплетни множились и в итоге привели к куче проблем. Теперь не только молодые люди, но и старики теряли самообладание. Волнение захлестнуло даже солидных, известных ученых, и они спешили увидеть ее – не для того, чтобы что-то предпринять, а просто чтобы расширить кругозор и убедиться, что уличные пересуды не врут.

В последний год учебы ей постоянно докучали. Это ей льстило и в то же время приводило в смятение. Она как-то сказала Хромому:

– Меня, что называется, придавили тяготы и лишения.

Парень рассмеялся:

– Это всё из-за либидо, ничего удивительного. Им никогда в жизни не одолеть неприступной вершины.

В этот период наиболее плодотворным занятием для нее стало чтение. Как и Хромой, она много времени проводила в плену книжных переплетов. В них таился целый мир грез. Листая страницу за страницей, спускаясь с одной строки на другую, она погружалась в самую глубину, где ее ждали шумная разноголосица и повергающие в трепет тайны. Иногда она отождествляла себя и своего хромоножку с героями книг, и разница была лишь в том, что они оба по-прежнему оставались снаружи. Иногда она воображала, как однажды войдет в книгу. Резвясь среди книжных стеллажей, они с Хромым часто изображали книжных героев. Ее очень забавляло говорить на разные голоса, она чувствовала себя на голову выше других. Оставаясь одна, она доставала и рассматривала полученные за несколько лет особые подарки, хранившиеся в деревянной шкатулке: смоченные слезами любовные письма, фотографии, прядь волос… Были среди них и совершенно удивительные безделушки: ракушка размером с пуговицу, перо, дохлый воробей, скальпель. К людям, которые дарили ей эти подарки, она испытывала жалость, смешанную с удивлением и недоумением. Этот хаотичный набор безделушек и мелочей мог повергнуть в смущение и даже возмущение, но она продолжала их хранить. Она воображала, до чего было бы докучливо и страшно, если бы эти люди, далекие или близкие, но скрытые во мраке, вдруг объявились, вышли бы с ней на связь. Ей так хотелось отдать все свои запасы любимому хромоножке, но поколебавшись немного, она махнула на них рукой. Некоторые истории, которые еще немного и произошли бы, лучше оставить при себе.

Один профессор-пенсионер лет семидесяти, держа в руках розу, встал у нее на пути; его янтарные глаза впились в ее высоко вздымающуюся грудь, и он невнятно пробормотал:

– Э-э-э-э!

Его дряхлые ноги подрагивали под порывами ветра, кадык стал двигаться вверх-вниз, из глаз полились слезы. Она спросила, что ему нужно. Он запинаясь пролепетал:

– Я еще много чего могу. Сейчас же я в основном хотел… почтительно преподнести вот это!

В сумерках ей снова вспомнился этот старик, у которого она училась. Она тогда оказалась в крайне затруднительном положении и, сгорая от стыда, постаралась всеми средствами отделаться от него. Вообще-то она могла многое сделать для своего учителя, но, по правде говоря, ей и без него хватало поклонников – молодые не давали проходу. А ей, спешащей на встречу с любимым, еще нужно было по пути заскочить за продуктами. Ухажеры ходили за ней толпами, проявляя свои чувства самыми разными способами и превращая порой ее жизнь в кошмар. Когда она училась, всегда относилась к старосте курса с уважением, как к старшему брату. Но однажды, уже после завершения учебы, она столкнулась с ним на улице. Она радостно шла рядом с ним, как вдруг на углу он с рычанием прижал ее к стене. Она стала сопротивляться и, высвободившись из его трясущихся от страсти объятий, спросила:

– Мы всего год не виделись, когда ж ты успел стать таким козлом?

С трудом переводя дух, бывший староста разочарованно смотрел на нее:

– Почему же сразу «козлом», просто со временем… со временем кое-что понял.

– Что ты понял?

– Сколько серьезных дел я отложил на потом!

Она бросилась от него наутек, а он затопал следом, вопрошая:

– Что же мне теперь делать?

Но еще неожиданней было то, что нашлись и более прямолинейные люди. Однажды она по приглашению учителя пришла на банкет. Ее посадили за один столик с какой-то большой шишкой. В самый разгар мероприятия ее важный сосед, мужчина за пятьдесят, поначалу проявлявший изысканные манеры, схватил ее за руку под столом и метко положил прямо к себе между ног. Такого она никак не ожидала. Она попыталась отдернуть руку, но не смогла даже пошевелить ею: сил этому мужчине было не занимать. После банкета она пожаловалась учителю, но тот лишь пожал плечами:

– Да, с ними такое бывает, ничего страшного.

Закончив институт, она устроилась сотрудницей архива в одну крупную организацию. Работа была не по специальности, но она комфортно себя чувствовала среди книг. На третий же день после ее трудоустройства Хромой взбунтовался. Она возразила:

– Как же я могу не работать?

– Другие пусть работают, а тебе нельзя!

– Да что такого-то?

– Боже мой! Всё ты понимаешь, дурочку из себя не строй. Разве можно такой, как ты, работать под посторонними взглядами? Это слишком рискованно и абсолютно недопустимо!

Не слушая никаких возражений, он заставил ее уволиться. С этого момента сфера ее деятельности ограничивалась домом, в котором он жил. Через полгода после ее увольнения, когда зацвела пышным цветом софора, произошло нечто непредвиденное: Хромой помешался на другой женщине. Его новая пассия была худой и высокой, работала врачом – он познакомился с ней, когда ходил на прием в больницу. Когда он понял, что его дражайшей половине всё известно, он даже не смутился. Но он остался с ней, когда она устроила истерику, поэтому она проглотила обиду. Однако подобные интрижки случались вновь и вновь, и в конце концов ее терпение лопнуло. Хромой пустил в ход свой коронный прием: несколько часов подряд сыпал книжными цитатами, рассуждая о философии и о любви и упирая на то, что она ни в коем случае не может уйти от него, потому что ей всё еще необходимо, так сказать, развиваться.

Она посмотрела на него в упор:

– Так-то оно так, но теперь я буду «открыта» и для других!

– Здорово сказано! – воскликнул Хромой, ошеломленно склонив голову набок. – Но хватит ли тебе на это способностей?

Вопрос поставил ее в тупик.

– То-то же! – Хромой топнул ногой: – Вот что я тебе скажу: ты не имеешь на это права!

Она прорыдала всю ночь, оплакивая измены возлюбленного и собственное бесправие. А на рассвете приняла окончательное решение: уйти отсюда, уйти от этого единственного «разработчика». Она обнаружила, что за три года, что она прожила в этом доме, ее вещей здесь набралось совсем немного, всё уместилось в один большой рюкзак. Шагая по проспекту, она чувствовала себя самым жалким существом на свете, практически сиротой.

4

Она сумела вернуться на прежнее место в той же организации и теперь работала в помещении, полном книг. Она собиралась вести максимально простой и тихий образ жизни, но снова просчиталась. Круглый год безлюдное и пустое, это место вдруг забурлило, от читателей не было отбоя, и все они выкрикивали один и тот же избитый лозунг: «Книги – ступени к прогрессу человечества». Посетители устраивались вдоль книжных полок или забивались в укромные уголки и никак не желали уходить. Из-за этого ей приходилось задерживаться на работе. К счастью, жила она в одноместной комнате в общежитии, так что по утрам и вечерам могла наслаждаться одиночеством. Посетители оставляли после себя самые разнообразные вещи: еду, предметы обихода, некоторые такие находки можно было хранить разве что в той шкатулке, при виде которой краснеешь со стыда. В архив зачастил один начальник отдела, но за всё время он практически не проронил ни слова. Она запомнила этого молчуна только потому, что обратила внимание на его большие миндалевидные глаза и стрижку – он был острижен почти налысо. Вскоре молчун пропал. Она стала узнавать, куда он делся, выяснила, что он уволился, и немного удивилась.

Год спустя руководство организации обеспокоилось вопросом ее личной жизни и сказало:

– Такая замечательная молодая женщина – и одна. Так не пойдет.

Шеф изъявил желание познакомить ее с неким «редких достоинств» субъектом, заявив, что она вообще-то хорошо его знает, он когда-то работал здесь, а потом уволился, чтобы заняться коммерцией, и теперь стал крупным начальником. По более детальным описаниям она узнала в потенциальном женихе того самого уволившегося начальника отдела и в глубине души вздохнула: как же быстро он стал другим человеком, будто по мановению волшебной палочки. Она попыталась вспомнить, как он выглядит. Ей нравились его неразговорчивость и по-детски огромные глаза. Больше всего ее теперь раздражали и настораживали чересчур говорливые повесы. Однако на предложение шефа она не ответила ни согласием, ни отказом. Тот стал напирать: такой шанс выпадает раз в тысячу лет, знаешь, сколько женщин мечтают быть с ним?

– Сколько же? – серьезно спросила она.

Шеф остолбенел, но затем ответил:

– В общем, очень много. Сама подумай и поймешь.

Они встретились. Мужчина был таким же, каким она его запомнила; он сдержанно кивнул, глубоко скрывая улыбку. Она была довольна знакомством. Расставшись с Хромым, днем она еще держалась, а вот по ночам часто рыдала, прикрыв лицо ладонями, и слезы просачивались сквозь пальцы. До чего соблазнительны были те бурные, страстные ночи! Теперь же она оказалась в другой крайности. Она чувствовала себя заброшенным, поросшим бурьяном рудником, который когда-то раскопали, опустошили и оставили. Она ненавидела того человека, ненавидела всех мужчин, обращавших на нее внимание, все их взгляды и вздохи были как под копирку, ничего нового: любовь, ненависть, жизнь, смерть. Однако этот мужчина не проявлял излишней любезности и вообще говорил мало. По ее просьбе он немного рассказал о себе: разведен, детей нет, занимается недвижимостью. Через две недели после знакомства он привез ее на своей машине в сад с озером и несколькими павильонами разных размеров. В саду находились люди в униформе, которые ухаживали за садовой растительностью. Она подумала, что он просто привез ее на прогулку, и только потом выяснилось, что он там живет.

Они решили пожениться. Она призналась ему: замужем никогда не была, но какое-то время жила с молодым человеком. Вопреки ее опасениям, он спокойно кивнул:

– Хорошо.

И они поженились. За несколько месяцев с момента их знакомства до первой брачной ночи они не сказали друг другу ни одного нежного слова – ни устно, ни на языке тела. Лишь когда дело дошло до настоящей близости, она узнала, что этот мужчина, косноязычный в речах, весьма проворен в деле. У него были крепкие ноги, худое тело, выдающаяся вперед грудина и выпирающие ребра, обтянутые бледной кожей. Кажется, только теперь она разглядела, что и лицо его покрывала бледность. Раньше она не обращала внимания на все эти физиологические особенности. Должно быть, его солидная внешность и чрезмерное богатство заслоняли то, что лежало на поверхности. Она сравнила его с хромоногим, который был крепко сколочен, но всё же нашла кое-какие поводы для радости. Она уже не рассчитывала пережить вновь ту бурю эмоций и страсти, поскольку была сыта сильными переживаниями и теперь хотела лишь обрести настоящую, стабильную семью, как у всех нормальных людей. Романтика авантюризма в прошлом, а впереди ее ждут спокойствие и благополучие.

В первую брачную ночь она поцеловала его так, как привыкла, и почувствовала у него во рту горьковатый привкус. Ее руки легко обвили его худое тело, она откинулась на спину в ожидании, как бы говоря: «Ну, начинай».

Он не произносил ни слова. Его точные и энергичные движения были порой неожиданны и заставали врасплох. Его сила сначала удивила ее, но потом она поняла, в чем дело: у него были крепкие и мощные ноги. Оказывается, он совершал долгие ежедневные пробежки у озера и минимум дважды в неделю ходил в горы. Иногда он обращался с ней так, словно за что-то ей мстил; казалось, что сейчас он в порыве ярости поднимет ее над головой и с размаху швырнет с крутого обрыва. Однажды, изучая его бледное лицо в лунном свете, проникавшем в комнату через щели в занавесках, она и впрямь заметила застывшую на нем злобу.

За глаза она прозвала его «тощий» и, вздыхая, бормотала: «Кто бы мог подумать, что такой слабый и хрупкий мужчина окажется таким жестоким! Хромоножка мой, на язык-то ты остер, да только по сравнению с Тощим не сильнее овечки!» Она старалась выкинуть из головы воспоминания о любовных утехах с «овечкой», но никак не получалось. До чего странные создания эти мужчины, до чего же они разные! Одни красивые, но бестолковые, а другие словом режут, как острым ножом. Как же ей хотелось поделиться своими мыслями и чувствами с этим человеком, с которым ей суждено прожить жизнь, но такой возможности не представлялось. Ее муж был с головой погружен в работу и все свои печали и радости хранил глубоко в душе. Только такие люди и способны всего за год выбиться в богачи. Позже она случайно узнала, что у Тощего есть дядя, который пользовался практически неограниченной властью. Тогда до нее дошло, откуда в этом человеке столько мощи и высокомерия. Еще больше ее удивляло и удручало то, что с ним она не могла даже пококетничать, и эта неудовлетворенная потребность скоро превратилась в тяжкий груз.

Однажды, когда она разбирала книжные формуляры, снизу донесся до боли знакомый рокот мотора. До окончания рабочего дня было еще далеко, вряд ли он приехал за ней. Это действительно оказался муж, а не водитель. Он неспешно прохаживался по читальному залу, дожидаясь, когда уйдет последний посетитель, а затем быстро запер дверь и, повернувшись к ней, сказал:

– Собирай свои вещи, больше ты сюда не вернешься.

До нее дошло: этот мужчина уже всё обсудил с ее начальством и отныне она здесь больше не работает.

– Что это значит? Мне же нужна работа!

Сощурив свои миндалевидные глаза и наклонившись к ней, он ответил:

– Другим можно, а ты работать не будешь!

Она остолбенела. Ей сразу же вспомнились слова Хромого. Эти двое, такие разные и внешне, и по характеру, произнесли одну и ту же фразу, слово в слово. Она понимала, что Тощий руководствовался теми же причинами, что и Хромой. Этот мужчина не допустит, чтобы его женщина работала под посторонними взглядами. Хромой в свое время детально изложил ей свои доводы: «Тебе нельзя быть на виду! Ты же можешь такую кашу заварить, тем более в нынешнюю эпоху открытости. Тебе можно находиться только в нелюдных местах, где, кроме тебя, никого не должно быть». Она возмущенно спросила:

– Ты что, решил меня под замок посадить?

– Под замок и под строгий надзор!

Тощий силой вывел ее с работы и увез на машине. С тех пор ее деятельность ограничивалась прогулками по саду и у озера. В саду работали одни женщины – они с ней почти не разговаривали. Рассматривая свое отражение в воде, она вглядывалась в причину своих несчастий: чуть полноватое телосложение, нет, скорее стройное тело с пышными формами; зад, пожалуй, великоват; спина и грудь вроде ничего, но кто-то говорит, что они слишком хороши; губы на одну десятую долю полнее, чем надо, так что некоторым так и хотелось их отшлифовать до нормального размера. Иногда ее тянуло утопиться в озере. Жизнь взаперти была равносильна медленной смерти.

– Я хочу работать, я должна заниматься тем, что мне нравится, – сказала она мужу в темноте.

Ночь скрывала злобное выражение на лице Тощего, но ни с чем не сравнимые негодование и ярость ощущались в его крепких конечностях: сконцентрировав в ногах всю силу, он поднял ее в воздух. Перекинув беспомощную женщину через плечо, он с силой поднял ее как можно выше и безжалостно швырнул вниз. Она почувствовала удар позвоночником о кровать. К счастью, матрас был пружинный, и это спасло ее от травмы. Она умоляюще застонала от боли, но это было только начало. С полуночи до самого рассвета он терзал ее, не жалея сил и при этом не издавая ни звука. Когда она, казалось, уже готова была испустить дух, он разминал ее обеими руками, приводя в чувство и заставляя ее в отчаянии открывать глаза. Перед самым рассветом она уставилась на него неподвижным взглядом.

Так прошел еще один год. Вместе с работницами сада она выбиралась в город за покупками и дважды, отделившись от сопровождающих, пропадала. Из-за этого поднимался настоящий скандал: ее разыскивали до тех пор, пока она сама не возвращалась домой – как ни в чем не бывало. Тощий дожидался ее, сидя в темной столовой, а перед ним стояла одна лишь пиала с бульоном. Когда она вернулась, у него словно гора с плеч свалилась. Забыв про ужин, он расстегнул на ней одежду и принялся осматривать ее. На ягодице он обнаружил едва заметную царапину. Придвинув ее к свету, он присмотрелся, глубоко втягивая воздух, обнюхал кожу и чихнул.

– Ага, – только и сказал он.

Онемев от испуга, она не осмелилась одеться. В столовую вошла горничная с подносом. При виде обнаженной госпожи и полностью одетого хозяина она застыла.

– Чтоб больше такого не было, – и он жестом выпроводил горничную.

Она объявила голодовку. Проведя много дней с пустым желудком, однажды ночью она наконец насладилась небывалой любовью супруга: муж покрыл нежными поцелуями каждый сантиметр ее тела и, похлопывая по выпуклым частям тела, толстым маслянистым пером там же начертал два размашистых иероглифа: «согласен», дата.

– Буйного жеребца не удержишь в стойле, ступай, – прошептал он ей на ухо.

Тем не менее ей пришлось в тишине и молчании прождать еще больше трех месяцев. Если быть точнее, прошло сто дней с того момента, как она объявила голодовку, и однажды утром Тощий неожиданно сам повез ее в город. Оставив позади оживленные торговые кварталы, он остановил машину. Она увидела небольшое оригинальное здание бурого цвета – недавно открывшийся высококлассный книжный магазин с кафетерием, из которого доносился соблазнительный аромат кофе. Несколько девушек в униформе сновали по магазину, принимая посетителей. Это место пленило ее с первого взгляда. Она уже собиралась войти, но Тощий удержал ее и увлек к западной стороне здания с неприметной галереей, которая упиралась в лестницу, ведущую на второй этаж. Они поднялись по ступенькам, и он вручил ей ключи. После некоторых колебаний она отворила дверь. Перед ней предстал прелестный офис, примыкавший к огромному кабинету и спальне с собственной уборной. В помещении была дверь, которая вела в торговый зал на первом этаже. Она открыла эту дверь, и в офис ворвались ароматы свежезаваренного чая и кофе вперемешку с людскими голосами. Муж затворил дверь:

– Если тебе что-то понадобится, сотрудники сами к тебе поднимутся, – он указал на какую-то кнопку на столе.

Это был самый счастливый день за много лет. Сколько здесь книг – ей на всю жизнь хватит!

После ухода мужа она стала прохаживаться по своему просторному офису, листая новенькие книги. Стоило открыть дверь, как через нее с первого этажа долетали тихие разговоры и шорох шагов. Ступеньки, ведущие вниз, были застелены красным ковром, и она поняла, что по ним можно будет пройтись только после того, как внизу все разойдутся. Там, внизу, была для нее запретная зона. Однако теперь у нее наконец была работа. Этот ненавистный и в то же время прекрасный мужчина, с которым ей суждено было, возможно, прожить всю жизнь, в кои-то веки оказал ей милость, будто царь. Она влюбилась в это место так, что словами не передать, и готова была расцеловать этот дощатый пол. Магазин работал с девяти утра строго до шести вечера, хозяин заведения отказался от злосчастной ночной жизни. Без четверти шесть она нажала на кнопку у себя на письменном столе, и к ней сразу же поднялась молоденькая девушка с округлым лбом и, почтительно назвав ее директором, встала навытяжку, как солдат. Всячески маскируя свое неведение, она расспросила девушку, сколько в магазине сотрудников и каков ежедневный список дел. Девушка рассказала, что магазин открылся всего неделю назад, что она заведует сменой и что у нее есть заместитель; им сообщили, что директор магазина вступит в должность со дня на день, и обозначили жесткое правило: не пускать посетителей наверх.

– Весь персонал – женщины?

– Так точно.

Ровно в шесть все покинули магазин. Она совершила вылазку на первый этаж, прошлась рукой по стоящим рядами книгам и по неуклюжей барной стойке. Здесь всё выглядело так же аккуратно, как на втором этаже: деревянные полы были устланы коврами, а для удобства читателей кругом были расставлены столики и диваны. Погруженная в радостное созерцание, она не заметила, как кто-то спустился со второго этажа. Конечно, это был муж: он незаметно подкрался и обнял ее сзади. Он приехал, чтобы отвезти ее домой.

Теперь она могла каждый день ездить на работу. С сумочкой в руках она садилась в поджидавший ее у дверей автомобиль, и тот за считанные минуты доставлял ее в самый прелестный книжный магазин города. Машина бесшумно подъезжала к зданию с западной стороны, откуда она поднималась в свой офис. Здесь она чувствовала себя почти как дома. Здесь было всё, что нужно для жизни, вплоть до массажной ванной и спутникового ТВ, а также несколько спортивных тренажеров. Разница заключалась лишь в том, что книг здесь было в разы больше, а совсем близко, буквально под ногами, имелся целый лес книжных изданий – правда, она не могла туда спуститься в любой момент, когда пожелает. Работала она добросовестно: увлеченно и с огромным интересом просматривала все отчеты, которые ей приносила начальница смены, начиная детальным списком поступающих книг и заканчивая отчетами о ежедневном потреблении чая и кофе. Она старалась как можно реже нажимать кнопку у себя на столе, но ей было необходимо общение, тем более когда требовалось обсудить хозяйственные дела. Узнав, что среди сотрудниц неизбежно возникают трения, зависть и вызванные личными интересами ссоры, она сразу рассудила, что это неотъемлемая часть функционирования предприятия. Она вызывала девушек к себе по одной и дотошно расспрашивала, зачастую отходя от темы разговора. Она с радостью улаживала между ними конфликты, разделяла с ними их печали и относилась к ним с искренней заботой. Ей было интересно знать об их личной жизни, их друзьях, характерах, о том, сколько длятся их отношения и тому подобное. Иногда она задавала вопросы, которые вгоняли ее собеседниц в краску, а иногда прямо заявляла:

– В твоем возрасте надо потуже затягивать пояс.

А однажды, забывшись, проворчала:

– Если в магазин войдет хромой, который приволакивает ногу, не обслуживайте его.

В ответ на удивленные взгляды она поясняла:

– Даже среди непорядочных молодых людей есть книголюбы, одно другому не мешает.

Изредка с первого этажа доносились перебранки между посетителями, и тогда ей казалось, что без нее там никак не обойтись. Уже положив руку на створку двери, она, поразмыслив, останавливалась. Стоя у двери, она прислушивалась и убеждала себя, что такие перебранки являются неотъемлемой частью развития и процветания заведения: как говорится, из песни слов не выкинешь.

5

В глубине души она прекрасно понимала, что сумела избежать ошибки только благодаря сверхчеловеческой воле, а если однажды она ее совершит, то двойное наказание неизбежно: ярость Тощего и проблемы, которые потом вовек не расхлебаешь. Это не требовалось ни проверять, ни доказывать, всё и так было предельно ясно. Чтобы наполнить конкретным смыслом свое пребывание на втором этаже магазина, она с головой ушла в работу, лично разработала совершенно бесполезный и бессмысленный «бизнес-план», а также «Правила поведения для персонала», в которые то и дело вносила поправки и дополнения, включая мелочи и детали, к примеру, как кивать и улыбаться незнакомым посетителям. Помимо словесных наставлений и демонстраций на личном примере, после шести часов, когда в магазине никого не оставалось, она раскладывала в торговом зале памятки. Одна из них гласила: «Своевременно проветривайте в этом углу, здесь воняет газами». Сотрудникам, готовившим кофе за барной стойкой, она оставила другую записку: «Здесь не должно быть никаких ваших личных предметов, в том числе волос». В опустевшем торговом зале она бродила в зоне для отдыха, в читальной зоне, среди книжных стеллажей. Это было самое счастливое время дня, только в эти моменты она по-настоящему ощущала вкус жизни. Она заставляла приехавшего за ней водителя дожидаться ее у галереи с полчаса, а то и дольше, прикрывала глаза и дышала полной грудью, вдыхая еще остававшиеся в фильтрованном воздухе ароматы. Только недавно затихшие торопливые шаги, одышка и шушуканье, скользящие туда-сюда взгляды, заигрывания и поцелуи – всё это вновь возникало перед глазами. В конце концов она в полумраке еще раз проверяла каждый угол, на ощупь, цепляясь за поручни, пошатываясь, как пьяная, поднималась по лестнице к себе и с дипломатом в руках покидала офис.

За несколько лет она волей-неволей пару раз нарушала запреты, но, к счастью, нарушения эти были незначительными и не повлекли за собой необратимых последствий. Она ездила на работу каждый божий день, включая воскресенья, невзирая на запреты и уговоры супруга. Этот устоявшийся ритм, эта привычка были для нее очень важны. Всё, что происходило в здании ее магазина, она знала до мельчайших деталей; вся, даже самая мизерная прибыль, чрезмерные расходы на воду и электричество фиксировались с точностью до тысячных долей, что чрезвычайно удивляло и пугало начальницу смены. Благодаря такому основательному, не допускающему халатности поведению начальства, хоть и чересчур оторванного от масс, в коллективе наконец выработалась более строгая и в то же время теплая атмосфера, выделявшая магазин среди других организаций в сфере обслуживания и сделавшая его знаменитым. Покупатели считали за честь посетить его, и даже личности, не отличавшиеся особым благородством, любили заглянуть сюда на чашечку чая. Этот знаменитый книжный магазин даже рекламировался в СМИ, но никаким СМИ не удавалось взять интервью у его хозяина. Говорили, что директор этого прекрасного, утонченного заведения – очень несчастливый человек, что он больной калека с уродливым лицом, почему и боится показываться на людях.

Репортеры пытались расспросить сотрудниц магазина, но те, будто сговорившись, отделывались общими фразами вроде: «Это обычный человек, просто дел по горло и постоянные разъезды», «Наш магазин совсем крошечный, и у директора есть дела поважнее».

Воскресные отлучки жены разжигали в Тощем любопытство, и однажды он внезапно нагрянул к ней на второй этаж. Он застал ее с красной кистью в руках: она делала пометки в библиографическом списке, а сбоку от нее лежал наполовину прочитанный томик стихов и стояла чашка крепкого ароматного чая. Еле удерживаясь от желания заговорить, он долго наблюдал за ней, а затем спустился с западной стороны магазина, но чуть позже снова поднялся с двумя только что купленными книгами. Открыв титульный лист с проставленной на нем печатью о покупке, он заставил жену поставить подпись. Мелкие иероглифы, написанные ее детским наивным почерком, взволновали его, и, не обращая внимания на ее протесты, он заключил жену в объятия. Как и прежде, не издавая ни звука, он с тоской стискивал ее упругую плоть. Сил у него было даже больше, чем раньше; это тело без единой жировой складки действовало твердо и решительно, глаза смотрели задумчиво. Наконец он вернулся к письменному столу и залпом осушил чашку остывшего чая. Когда он ушел, тихонько притворив за собой дверь, она продолжала лежать, и из глаз ее тонкими ручейками текли слезы.

Вслед за таким вот воскресеньем, конечно же, пришел понедельник, прекрасный день, наполненный ярким солнечным светом и не предвещавший ничего дурного, – напротив, всё вокруг сулило прекрасное начало. Улавливая каждый звук, доносившийся с первого этажа, она могла различить всплеск каждой капли кофе. Она слышала, как сотрудницы шумно вдыхали, когда брызги обжигающего кофе попадали на кожу. Когда в магазин входили новые посетители, девушки приветствовали их чуть громче обычного, а когда приходили знакомые лица, они издавали звук, похожий на выдох. Когда посетители берут с полок книги, чтобы просто полистать, а не купить, это напоминает дружбу без брака. Каждое утро первые два часа после открытия ее слух бывал особенно чуток, а затем уже сосредотачивался на других занятиях. Она шагала и бегала трусцой по беговой дорожке, пока тело не разогревалось. Если вдруг по неосторожности ей случалось вспотеть, то она обязательно мылась в ванной, до неприличия просторной. В эти моменты она частенько вспоминала те старые добрые времена, когда ее кокетливая походка приводила всех в полное восхищение и изумление, а к ее стройной шее и плечам были прикованы многочисленные взгляды. Разумеется, вскоре в ее памяти возникал образ Хромого – только сейчас она начала понимать, каким поверхностным, но, в сущности, добрым он был. Сейчас, когда всё осталось в прошлом, ей казалось, что он был хорошим, хотя и распутным парнем, с которым ей было по пути. По сравнению со следующим ее спутником жизни Хромой не был так мрачен и суров, с ним она могла резвиться вовсю, ничего не стесняясь. Да, он был ревнив, но градус его ревности был невелик, как у разбавленной гаоляновой водки. Порой он доходил до такой степени развратности, что у нее от страха краска отливала от лица: сначала он напугал ее, напялив маску оборотня с оскаленной пастью, а если бы она не была начеку, он обесчестил бы ее при первой же встрече. Это был отпрыск семьи казенных служащих, мало того развратный, так еще и неамбициозный, без каких-либо далеко идущих перспектив в профессиональном плане. Судя по его тогдашним «подвигам», с тех пор как они расстались, за все эти годы у него должно было быть не меньше сотни любовниц. Она вспоминала ночи без сна, проведенные с ним, и понимала, что эти безрассудные, полные распутства, яркие и насыщенные дни ушли в прошлое безвозвратно. Прошло лето, за ним пожаловала осень. Осенью так тоскливо и одиноко – что же будет зимой?

Об этом она боялась даже думать. В моменты отчаяния и уныния она звала Хромого по имени, мечтая погрузиться на дно водоема и захлебнуться.

Внезапно с первого этажа донеслись пронзительные крики. Расплескивая воду, она выскочила из ванны. Внизу и впрямь слышалась какая-то возня, и шум нарастал. Кричала начальница смены и еще одна сотрудница – та, что заведовала кофемашиной. Затем закричала девушка с чуть хрипловатым голосом и огромными глазами, которая обычно за весь день не произносила ни слова. Всё говорило о том, что дело принимало серьезный оборот. Раздраженная, не в силах больше терпеть, она поняла, что в магазин наведался какой-то негодяй, который, вероятно, уже давно вынашивал какой-то злодейский план. Если рассуждать трезво, разумнее всего, конечно, вызвать полицию или же просто позвонить водителю – это был самый простой способ уладить дело. Но она не задумывалась об этом. Даже не вытершись как следует, она оделась и бросилась к лестнице, ведущей на первый этаж, но дверь так и не открыла. Из торгового зала донеслись мужские голоса и ругань. Минут через десять с лишним в дверь постучали.

– Кто там?

– Госпожа директор, это я! – ответил ей голос начальницы смены.

Она поспешно открыла дверь. Начальница смены с растрепанными волосами и в порванной одежде, бросив многозначительный взгляд на лестницу, ведущую вниз, показала на свою грудь и выпалила:

– Они меня лапали!

Пламя гнева обожгло лицо директрисы; не задумываясь больше ни о чем, она резко распахнула дверь и затопала вниз по ступенькам.

На первом этаже царил хаос. Посетителей было еще не так много, но ругань стояла несусветная. Внезапно все звуки стихли. Взгляды всех присутствующих обратились к спускавшейся со второго этажа женщине. Как воры, вдруг повстречавшие полицейского, все испуганно застыли. Среди публики были три хулигана лет двадцати, которые по праву носили звание самых бесстыжих парней в городе. Их безжизненные физиономии преобразила ехидная усмешка, и они, не обменявшись даже взглядами, почти синхронно раскрыли жадные рты, из которых потекла слюна:

– Ай-яй! Вот это… О-хо!

Нетерпеливо потирая руки и притопывая ногами, они загалдели:

– Господи, что же делать-то!

– Вот я бы сейчас ух!

– Вот так манна небесная!

– Вот теперь нам точно конец!

Она не понимала, о чем конкретно они говорят, но сразу разглядела в них разнузданных подонков. Один из парней, с небольшой бородкой и головой в форме зубчика чеснока, прокричал ей:

– Кто же так обслуживает клиентов? Кофе пролили прямо в ширинку, у меня там теперь ожоги!

Его дружки присоединились к скандалу, сопровождая речь неприличными жестами. Она поочередно бросила на каждого пристальный взгляд, словно стараясь запомнить их лица, и затем, шагнув в сторону парня, жаловавшегося на ожог, сказала:

– Да неужели? А ну сними брюки, я гляну.

Не ожидавший такого поворота чесночноголовый, оглянувшись на своих приятелей, спрятался за их спинами. Те пришли в замешательство, но затем дружно вытолкнули его вперед:

– Ну, снимай же, пойди наверх и сними.

С ледяным выражением лица она обратилась к стоявшей рядом начальнице смены:

– Позвони в полицию, пусть приедут и освидетельствуют ожог, запри двери и не выпускай их!

Она полностью пришла в себя и, отдав распоряжение, сунула стоявшей рядом девушке номер телефона водителя.

Нетрудно догадаться, что было дальше: молодые хулиганы были наказаны со всей строгостью, но больше всех пострадала сама директор. С тех пор множество людей узнали, что же за место этот магазин: в нем десятки тысяч единиц литературы, крепкий кофе и ароматный чай, а еще в нем обитает истинная красавица. В слухах, передаваемых из уст в уста, ее красота утратила конкретный облик и превратилась в нечто прекрасное, способное потрясти чье угодно воображение, завоевывать страны и покорять города. Фактически это было не так; она вовсе не обладала идеальной, безупречной красотой, просто в ее облике сконцентрировались те черты, которые были способны сокрушить всё вокруг: невыразимая притягательная сила исходила от каждой клеточки ее тела смутным неделимым потоком, и невозможно было приписать это обольщение, эти чары какой-либо конкретной части ее тела. В ее присутствии мужчины лишались дара речи, зато их память становилась необычайно восприимчивой. Ее присутствие повергало их в болезненное состояние, близкое к лихорадке. Они всеми силами старались отделаться от волнения и дискомфорта, возникавших при первом же взгляде на нее, и искали возможность задержать на ней свой взор. Эти действия не зависели напрямую от степени благовоспитанности мужчины, а представляли собой не более чем естественную физиологическую реакцию. Итак, они стали приходить. Они покупали книги, пили чай и старались подольше задержаться в магазине. Потом разочарованно уходили, чтобы через некоторое время, не сговариваясь, появиться здесь вновь. Самый большой соблазн был скрыт от глаз, лакомый кусочек был совсем рядом, да только его было не достать: та, что была заперта в женских покоях, больше не показывалась. Должностные лица, патрулируя кварталы города, заглядывали в магазин, но всё безрезультатно. Единственным, кто добился своего, был инспектор пожарной безопасности: под предлогом проверки пожарного оборудования он осмотрел весь магазин целиком и беспрепятственно поднялся на второй этаж. При виде женщины-директора он побледнел от страха и пробормотал:

– Очень опасно, слишком небезопасно!

Со временем продажи в книжном возросли до небывалых высот. Раньше, судя по отчетам, которые приносила начальница смены, в магазин забредала в основном молодежь, составлявшая половину посетителей, другая же половина состояла из людей среднего возраста и пожилых читателей. Теперь же костяк постоянной клиентуры изменился: в него вошли работники государственных учреждений и интеллигенция. Более или менее обеспеченные предприниматели пачками скупали разнообразную литературу и неустанно осаждали офис директрисы в надежде получить автограф. Один пожилой профессор с предрасположенностью к апоплексии, купив книгу, изучил обстановку и наконец, опершись на посох, уселся на камень у западной стены здания и стал терпеливо ждать. Хозяйка второго этажа появилась лишь поздно вечером, когда стемнело; приехавшая за ней машина ожидала ее уже целый час. Водитель взял у нее сумку и, проходя мимо старика, нарочно нагнулся, закрывая собой женщину от посторонних глаз, что спровоцировало гневный стук посохом по асфальту. Директор проявила трогательное сострадание: аккуратно раздвинув молодых людей, она самым непринужденным образом вышла в первый ряд и простояла перед стариком добрых три минуты. Тот окинул ее мутным взглядом с головы до ног и прошамкал своим щербатым ртом:

– Славная чушка! – Он хотел сказать «девчушка».

Тощий явился прямо в тот момент, когда она раскрыла свои карты. Это было очень неожиданно, ничто не предвещало его появления. Он, как всегда, был неразговорчив, молча поужинал с ней, вытер губы салфеткой и, кивнув ей напоследок, покинул столовую. Перед сном он полистал бумаги – по-видимому, какие-то документы. Около десяти часов, вернувшись в спальню, погасил свет и, слегка кашлянув, притянул ее к себе, давая ей сполна ощутить его силу. Всё происходило без лишних слов. За все годы их брака он произнес меньше слов, чем Хромой произносил за одну ночь. После этой ночи она, как обычно, позавтракав и взяв сумочку, собиралась выйти из дома, как вдруг путь ей преградил мужчина – на вид ему было лет за сорок, волосы до лоска прилизаны, а машина его уже давно стояла в десятке метров от дома. Отвесив церемонный поклон, он вынул из кармана пиджака визитку. Она взглянула на нее и не поверила своим глазам, но потом присмотрелась и убедилась, что так оно и есть: это штатный юрист ее мужа. Она внимательно посмотрела в его маленькие глазки сероватого оттенка, светившиеся сверхчеловеческим умом.

– Мы можем поговорить в доме? – спросил он.

Она кивнула. Они уселись в небольшой комнатке, смежной с гостиной, слуга принес им чай и удалился. Озабоченно потирая руки, но абсолютно уверенным тоном сероглазый изложил следующее: принимая во внимание высокое положение и влияние моего нанимателя, то есть вашего мужа, можно сказать, что ваши действия за пределами дома выставляют его в неприглядном виде, а точнее – порочат его доброе имя. Ошарашенная, она прервала его речь:

– Какие такие действия?

Он сделал придавливающий жест ладонями вниз и продолжил ровным, твердым голосом:

– Да, физического контакта не было, это мы выяснили. Но даже если ваши действия повлекли за собой что-либо другое, например, посторонние взгляды или сокращение дистанции, это тоже недопустимо. Это также рассматривается как оскорбление и нарушение частных границ, а значит, эти действия совершенно неподобающи и даже опасны.

Несколько минут она не произносила ни слова. Она думала, как объяснить всё сидящему перед ней человеку, как убедить его. Но прежде чем она что-либо придумала, сероглазый вынул из портфеля лист бумаги с напечатанным текстом и сказал:

– Я думаю, у нас есть только два способа выйти из положения. Первый: вы прекращаете трудовую деятельность – магазин продать будет проще простого. Второй, как вы сами понимаете, – развод.

Не веря своим ушам, она громко воскликнула:

– Вот так просто?

Сероглазый уставился на нее в упор:

– Просто, вы говорите? Какой из способов вы имеете в виду?

– Мне ни один не подходит! – воскликнула она еще громче.

Неизвестно откуда взялось в ней столько смелости, но после разговора с юристом она сразу же отправилась в город пешком и на одном дыхании добралась до своего офиса. Там она пробыла очень долго, пока не стемнело и за ней не приехал водитель. Вместо того чтобы сесть в машину, она заявила водителю:

– У меня очень много дел, сегодня я домой не поеду.

Так она впервые заночевала вне дома и легла спать на голодный желудок. На следующее утро она отправила одну из сотрудниц за продуктами. На обед и на ужин у нее был фастфуд. Так прошло три дня, а на четвертый к ней на второй этаж заявился сероглазый юрист. Едва переступив порог, он сразу же открыл свой тонкий блестящий портфель и, положив его к себе на колени, вынул стопку бумаг раза в два толще, чем в прошлый раз.

– Мне кажется, нам пора решить наш вопрос, – с улыбкой сказал он, – потому что больше медлить нельзя.

Она не удостоила его даже взглядом.

– Так что вы надумали? – спросил он.

Она ничего не ответила. Ей вспомнился Хромой, и в этот миг она почувствовала себя очень одинокой. Юрист похлопал по своим бумагам:

– Вам лучше отсюда уйти, тут даже раздумывать не о чем. Что скажете?

– Я ни в коем случае не могу уйти из этого офиса и расстаться со своими книгами.

Это был ее окончательный выбор. Сероглазый вздохнул, но настаивать не стал. Какая жалость, сказал он, тогда остается только развод.

– Прошу вас внимательно ознакомиться с этим документом и подписать его, чтобы он вступил в законную силу.

Разложив перед ней несколько страниц, он стал водить пальцем по строчкам, показывая важные для нее пункты. Она обнаружила, что, если они разведутся, этот магазин станет ее собственностью и между ними не возникнет никаких экономических споров. Ее удивила столь счастливая развязка. Сероглазый же добавил:

– Он уверен, что это «закатная» отрасль, которая вскоре перестанет приносить доход, и беспокоится, что в будущем вы лишитесь средств к существованию, поэтому он решил выделять вам пять тысяч юаней ежемесячно и трижды в неделю навещать вас, но теперь уже просто как друга.

Она вскочила как ужаленная:

– Нет, мне не нужны его деньги, и я не хочу, чтобы он приходил ко мне.

– Вы хорошо подумали?

– Хорошо.

– Тогда подпишите здесь и поставьте оттиск пальца.

Глава 3
Неожиданный поворот

1

Впоследствии, под глубоким впечатлением от наставлений поэтов, она всерьез задумалась о вопросах пола и телесного здоровья, о гормонах и о молодости, а также обо всём, что с этим связано. Ей стало казаться, что она и сама превратилась в мыслителя. Она беспокоилась, не окажется ли пресловутое либидо разрушительным для этого небольшого заведения. Несколько событий, произошедших одно за другим после разрыва с Тощим, лишь усилили и без того нарастающее беспокойство. Разумеется, она понимала, что проистекало оно из повседневной рутины: большую часть времени она проводила одна, а тишина и уединенность неизбежно побуждают человека много размышлять. Увлеченность чтением тоже стимулировала мыслительный процесс: все эти слова и выражения сначала вызывали просто умиление, а затем приклеивались так, что уже не стряхнешь. Осознав, что книжный магазин теперь ее собственность, она ощутила тяжесть на душе. Перед ней теперь стоял конкретный насущный вопрос: как, поддерживая баланс доходов и расходов, получать чистую прибыль. Ее беспокоил напор покупателей, но она более или менее научилась его выдерживать. Как раз в эти дни в магазине появились какие-то странные молодые люди. В отличие от большинства покупателей, они придирчиво рассматривали книги на полках и критиковали их в пух и прах, но так ничего и не купили. Их вердикт был таков: столь изысканное место более всего подходит для проведения регулярных поэтических вечеров. Эта необычная инициатива побудила ее спуститься на первый этаж. Все, кто находился в торговом зале, замерли и обратились в слух. Один из молодых людей, откинув длинную, как у женщины, шевелюру, вперил в нее свой пронзительный взгляд.

Поэтический вечер решили начать попозже, так как считается, что чтение стихов идеально сочетается со светом ламп. Участники и участницы мероприятия в основном стояли. Длинноволосый юноша с раскрасневшимся, как после выпитого вина, лицом словно по волшебству, всего за десять минут сумел воодушевить собравшуюся публику. Одну за другой он нанизывал восхитительные стихотворные строфы, в которых не было понятно ни строчки. Поэты по очереди представали перед аудиторией. В самый разгар вечера длинноволосый протиснулся к хозяйке магазина и громко произнес ей на ухо:

– «Ты удивительное создание, ты сводишь с ума, ты – благоухание этого города».

Она ничего не поняла.

– Эти стихи я посвятил тебе, – пояснил он, крепко сжав ее руку.

С трудом высвободившись, она заметила, что в глазах юноши стоят слезы. Дело принимало непредвиденный оборот, и она могла уже различить грохот мотора, запущенного желанием.

– Меня волнуешь только ты, всё остальное мне не важно! – воскликнул он.

Она инстинктивно попятилась. Он снова шагнул к ней и с пафосом добавил:

– Время ступает семимильными шагами, а ты понапрасну тратишь свою молодость!

Протискиваясь через толпу, она попыталась уйти от него, но он следовал за ней по пятам; тогда она хотела улизнуть к себе на второй этаж, но он ее опередил и первым взбежал по ступеням.

В панике она забилась в угол, но тут увидела туалет и заперлась изнутри. Преследователь принялся колотить в дверь и кричать:

– Впусти же меня скорее, я не могу больше ждать!

Стиснув зубы, она открыла кран, чтобы шум воды заглушил этот срывающийся от нетерпения голос. То была поистине страшная ночь. В царившей неразберихе было утеряно много книг, разбилась кое-какая посуда, а нескольких сотрудниц магазина в суматохе кто-то расцарапал. Но это было только начало. После того вечера обитатели магазина надолго лишились покоя: в магазинчик непрерывно подсовывали эксцентричные любовные послания и убогие подарки, а между стеллажами по полу валялись какие-то пьяные субъекты. Полиция со временем к этому привыкла и перестала реагировать; впрочем, полицейские всё равно со всем этим не управились бы. Потерпев неудачу, Длинноволосый целых полгода непрерывно подбрасывал ей стихи непристойного содержания, причем лексика в них становилась всё грубее. Прочитав один такой стишок среди ночи, она затрепетала от страха. Больше всего на свете ее пугали навязчивость и упрямство, а этот парень был очень упрям. Помимо самовосхвалений, он также сопровождал свои стихи иллюстрациями, подчеркивая, что их встреча, предначертанная судьбой, была неизбежна и что в его лице она встретила «человека уникального, какого история еще не знала». Вечерами она нервничала и кипела негодованием, а иногда, погрузившись в ванну, проводила ночь в слезах в ожидании рассвета. Она вспоминала свои ученические годы в средней школе и студенчество, свою совместную жизнь с Хромым и Тощим и с удивлением убеждалась в том, что нынешние нравы действительно стали крайне распутны – настолько, что она уже не может выдерживать их напора. Она задавалась вопросом, куда катится мир, и была глубоко обеспокоена будущим. Этот Длинноволосый пробудил в ней давно забытое чувство смятения: она знала, что мужчины будут непрерывно вторгаться в ее жизнь, и беспокоилась, что с возрастом ее станет некому защищать.

И вот, когда она пребывала в столь тревожном состоянии, внезапно нагрянули тишина и покой. Подобно тому, как небо проясняется после дождя, во взбудораженном книжном магазине воцарилось спокойствие: покупатели ходили небольшими группками и тихо перешептывались, их шепот вперемежку со звоном стеклянных стаканов просачивался на второй этаж. Прекратился поток любовных стихов. Всё стало как в старые добрые времена, когда она только приступила к работе в магазине. Начальница смены в смешанных чувствах доложила, что, согласно отчетам, баланс доходов и расходов дальше поддерживать невозможно, и дела в магазине идут отнюдь не так хорошо, как раньше.

– Но если вы будете почаще спускаться в торговый зал, то, может быть… – Начальница смены подняла на нее глаза.

Эта девушка полгода назад вышла замуж, но лишь сейчас директриса обратила внимание, как та изменилась: грудь увеличилась, зад располнел, над верхней губой выросли жидкие усики. Подавив изумленный возглас, она спустилась в зал вместе с начальницей смены. Посетителей было и впрямь немного, кофемашина простаивала без дела. Раньше, ощущая кофейный аромат, она чувствовала, как ее переполняет счастье. В читальной зоне в уголке сидел мужчина за пятьдесят с чашкой в руке. Взгляд его был прикован к странице раскрытой книги. Она подошла поближе, но мужчина даже не поднял головы.

Впоследствии она снова увидела его; он был всё так же погружен в чтение, а на лице отсутствовали какие-либо эмоции. Он пришел где-то за час до наступления сумерек, поднялся со своего места за пятнадцать минут до закрытия магазина и уложил в сумку купленные сразу после прихода книги. Он был в поношенной униформе, какую обычно носят механики, волосы у него были чуть вьющиеся, спина прямая. Выйдя из магазина, он сразу же повернул налево, где был припаркован старомодный джип с брезентовой крышей. Старенький джип, как ни удивительно, работал почти бесшумно. Заметив, что хозяйка внимательно наблюдает за удалявшимся посетителем, начальница смены сказала:

– Неразговорчивый тип. Наверное, какой-нибудь инженер со стройки.

Она ничего не ответила, так как у нее никаких догадок не было. В следующий раз, входя в магазин, он поднял взгляд на прилавок, и его лицо показалось ей знакомым. Она долго копалась в памяти, но так и не смогла вспомнить, где могла его видеть, поэтому решила, что ей показалось. Мужчина снова сел в уголок. Когда он допил последнюю чашку, она взяла у одной из сотрудниц поднос и сама подлила ему кипятка. Мужчина тихо поблагодарил, не отрываясь от книги. В положенное время он, как и в прошлый раз, вышел из магазина и повернул налево, к парковке. Она всё это время стояла у окна и наблюдала, как лучи заката окрашивают одну половину его тела в золотой цвет. Сердце ее пару раз подпрыгнуло, она машинально надавила под ложечкой, отвернулась от окна и пошла к себе наверх.

«Это он, это точно он», – прошептала она, усевшись за рабочий стол, а затем снова прильнула к окну и стала смотреть на тополя, легонько раскачивавшиеся на ветру. Она вспомнила, что год назад видела этого человека по телевизору: это был председатель совета директоров корпорации «Лицзинь» Чуньюй Баоцэ. Он был загадочной личностью и редко появлялся на публике, поэтому очень ее впечатлил. Но тут она засомневалась: «Разве такое возможно? Чтобы он на стареньком джипе приезжал читать книги?» Эта мысль показалась ей комичной. И всё же она никак не могла успокоиться, поэтому села за компьютер и влезла в интернет. Фотографий руководителей корпорации там было пруд пруди, а его фото нашлось всего одно, и то в профиль и нечеткое. Увеличив фото, она стала его рассматривать, но всё равно не могла утверждать наверняка, что это он. На следующий день в привычное время мужчина не пришел. Появился он, одетый всё в ту же форму механика, лишь на третий день. Хозяйка магазина решила прощупать почву. Когда сотрудники должны были разойтись по домам, она с чашкой чая на подносе подошла к погруженному в чтение мужчине и окликнула его:

– Господин председатель совета директоров.

Мужчина медленно поднял глаза, осмотрелся, и, наконец, его взгляд упал на нее.

– Мы закрываемся, но, если вы не возражаете, я приглашаю вас в свой офис на второй этаж. – Ее сердце при этих словах учащенно забилось.

Мужчина, не говоря ни слова, неспешно положил книгу в сумку и залпом допил оставшийся чай.

– Разумеется, ведь я и приехал ради вас. Да-да, ваш покорный слуга – такой же, как все. – Это были его первые слова, когда он поднялся и протянул ей маленькую визитку.

Она еще долго не могла выкинуть их из головы: ее поразила прямота гостя, и в ней снова поднялся страх, словно напротив нее стоял хищник. От мужчины исходил насыщенный, тяжелый аромат сандалового дерева; позже она узнала, что так пахнет замок Айюэбао. Она боялась смотреть в глаза гостю, но чувствовала, что он чуть нахмурился, как будто в этот момент решался крайне щекотливый вопрос. Тем временем он снова заговорил:

– Давайте начнем с сотрудничества. Я заядлый книжник и, потворствуя своему увлечению, хочу вложить капитал в этот книжный магазин. Об условиях договоримся.

Это больше походило на шутку, и от волнения она не могла вымолвить ни слова.

– Не волнуйтесь, я это делаю исключительно от души, мне ничего не нужно взамен, и вы ничем не рискуете.

Она сама не заметила, как положила руки себе на грудь. Потом всякий раз, вспоминая об этом, она заливалась краской стыда и сама не могла объяснить, что побудило ее сделать столь непристойный жест.

Однако, не желая упускать шанс, она выпалила:

– Я не верю, что вы не поставите никаких условий.

Он кивнул, и его серьезный взгляд просочился между ее пальцами, стискивавшими грудь:

– Всё только ради того, чтобы я мог время от времени заглядывать сюда и сидеть здесь.

Время показало, что он не врал. Он инвестировал в магазин солидную сумму, а сам с тех пор не показывался. Она часто разглядывала оставленную им визитку из твердого картона, по размеру значительно уступавшую стандартным визиткам, и чувствовала, что имеет дело с мужчиной загадочным и высокомерным, упрямым и преисполненным чувства собственного достоинства. Может, он слишком занят, а может, ему нужно более настойчивое приглашение.

«Бог троицу любит, если опять ошибусь в мужчине, то, наверное, так и умру в одиночестве», – написала она в своем дневнике глубокой ночью, днем же несколько раз хваталась за телефон. Однако набрать его номер так и не решилась: каждый раз занесенная над клавиатурой телефона рука начинала дрожать. Когда настали очередные сумерки, она наконец не выдержала.

– Ага, ну конечно же, я, – ответил его голос в трубке. – Да, давненько не заезжал.

В этот вечер они договорились вместе поужинать, и было решено, что она собственноручно приготовит угощение. Меню было незамысловатым: спринг-роллы со спаржей, жаренный в кипящем масле черный амур, грибной суп и жареный рис с яйцом, а в завершение ужина – десерт. Она частенько вот так баловала себя по выходным, обязательно сопровождая трапезу бутылкой превосходного красного вина. Эта привычка осталась еще со времен совместного проживания с Хромым. К ее удивлению, Чуньюй Баоцэ, который ел с аппетитом и, похоже, остался доволен угощением, вино едва пригубил. За ужином он был немногословен, тщательно пережевывал пищу и аккуратно вытирал губы салфеткой, чем поразительно напоминал ее бывшего мужа. Поскольку они ели молча, атмосфера стала душной и вязкой, и казалось, что комната набита порохом. Она словно заново переживала тот вечер, то, что случилось много лет назад, и девичье сердце затрепетало в груди. Сидя напротив него, она ждала, когда кто-нибудь из них предпримет первый шаг. В комнате горело лишь слабое освещение над столом. Она вышла из-за стола, встала у окна и стала вглядываться в ночной пейзаж. Он подошел и положил руки ей на плечи. Дотронувшись до его рук, она почувствовала, что они холодные, как ледышки. Значит, он испытывал в этот момент крайнее волнение. Это добавило ей смелости и уверенности: она быстро развернулась и обняла его, слегка приподняв левое колено и, похоже, задев его. Легкий стон. Их двоих обнимала сгустившаяся в этой части комнаты темнота.

– У меня это впервые за много лет, – сказала она.

Ничего не ответив, он зажег все имеющиеся в комнате осветительные приборы. Залившие помещение лучи света вызвали в ней нестерпимое чувство стыда, а в нем – растерянность, и он не сразу осмелился к ней приблизиться.

– Ты неотразима, – раздался у ее плеча хриплый голос.

– Вы тоже, – ответила она.

Какое-то время ничего не происходило, она запустила пальцы в его вьющиеся волосы и прошептала:

– Господин, может, скажете мне, почему?

Этот вопрос отрезвил его; он отстранился, поправил на себе костюм и ответил:

– Всё очень просто: ты мне нужна.

Услышав такое заявление, она на мгновение застыла. Потрясающее прямодушие, поистине достойное человека, занятого ежедневно множеством важных дел, – таким людям самим небом дано вершить великие дела, им некогда заниматься словоблудием. Ее с головой поглотило непреодолимое чувство покорности. С большим трудом она поборола в себе желание спросить: а что еще вам нужно? Только теперь она убедилась, что всё это время ждала конкретного человека, который покорит ее и, возможно, увезет далеко отсюда. И вот он пришел в ее жизнь, ему еще нет шестидесяти, у него крепкие руки и мощные ноги, он обладает страстным темпераментом, и в нем нет ни капли вульгарности. Последнее было особенно важно, а для нее это было что-то новое: в его серьезном, решительном взгляде она видела чистоту. Не испорченный, не развратный, сохранивший чистоту души, несмотря на возраст. Она считала, что это единственный надежный критерий для определения благовоспитанности мужчины. Когда глядишь в такие глаза, отпадает надобность гадать, насколько длинна и насыщенна была сексуальная жизнь их обладателя, потому что всё это теряет важность. Она мысленно сравнивала его с Хромым и Тощим: он был намного старше и опытнее их, и она почувствовала некоторое сожаление. Иногда ей казалось, что она – потрепанный странник в открытом море. Однажды в импульсивном порыве она чуть было не рассказала ему о своих прошлых отношениях, о том насыщенном времени, о котором не расскажешь в двух словах, о тех днях, когда радость тесно переплеталась с болью. «Они иногда вели себя как ослы, а иногда – как собачонки», – такое сравнение вертелось у нее в голове.

2

Бывают люди сверхтемпераментные, в то же время демонстрирующие феноменальную выдержку. После первого совместного ужина они не виделись больше десяти дней. Наша героиня несколько раз пробовала ему звонить, но не дозвонилась. Она огорчилась, но быстро смогла себя утешить тем, что этот человек сильно занят, поскольку руководит громадной империей. В эти дни она сосредоточила внимание на корпорации «Лицзинь» и всё больше поражалась собственному невежеству. Факты превзошли все ее догадки: по мощи и масштабам эта корпорация была лидером во многих провинциях и районах, имела предприятия как в Китае, так и за рубежом, и ее деятельность включала горнодобывающую промышленность, металлургию, недвижимость, морские и сухопутные перевозки, производство цемента и бумаги, медицину и фармацевтику, финансы… Эта корпорация – настоящий гигант. Это королевство старалось ужать свои масштабы путем обособления структурных подразделений, отмежевания дочерних фирм и всякими иными способами, чтобы по размерам богатства удобно расположиться где-то в хвосте рейтингов. Сейчас члены семьи председателя совета директоров учредили самостоятельные компании в Великобритании и Австралии, а жена, сын и дочь живут за границей. Император остался совсем один, рядом не было ни единой родной души. Она пыталась вообразить, как этот человек проводит свои одинокие ночи, и наряду с любопытством испытывала к нему жалость. Она не питала особых надежд и понимала, что малютка-крот не сможет стать утешением для огромного зверя, скорбь которого несопоставима с ничтожностью мелкого зверька. Она снова вспомнила его ледяные руки, лежавшие на ее плечах и потянувшиеся к ложбинке на ее груди только после того, как слегка отогрелись, – плавно, грациозно и сдержанно. В этом смысле ей было что вспомнить; она сравнивала и в глубине души не могла не проникнуться к нему уважением, жалея только, что они не познакомились раньше. Этот человек в своем неустанном труде добивался неизмеримых результатов и в то же время сохранял детскую непосредственность. В тот момент она добровольно распахнула перед ним душу и прошептала на ухо:

– Любимый, я твоя.

Дни ожидания она предпочитала проводить в уединении в своем офисе, поглаживая книги – тоненькие и пухлые, простенькие и в красивых переплетах. Бывшие возлюбленные, хоть с ними и не удалось дожить до седых волос, несмотря на свою ненадежность, оставили ей что-то на память, к примеру, страсть к чтению и ночную бессонницу. Каждая книга – как шкатулка с призраками внутри: стоит ее открыть, и на волю вырывается нечто поразительное. Она помнила, как познакомилась с каждым: в памяти поочередно возникали их лица. Ее первый мужчина, Хромой, был первопроходцем, и пусть ходьба не была его сильной стороной, но небольшими шагами он смог пройти с ней бок о бок довольно длинный участок пути. Равнодушный Тощий больше всего впечатлял своим мощным телом и деспотичным характером: он не терпел, когда ему перечили. Она до сих пор помнила даже чудные стихи, которые сочинял тот странный длинноволосый субъект. Употребленное им слово «громада» относилось явно не к ее росту и весу. Долго размышляя над этим словом, она пришла к выводу, что оно указывало на ее значимость и таланты. Что касается фразы «благоухание этого города», то ею, возможно, он хотел подчеркнуть, откуда она родом: в этой метафоре сквозило чувство гордости от принадлежности данному городу. Вздохнув, она подумала, как было бы хорошо, если бы этот юноша при всей своей абсурдности и горячности был чуть посерьезнее. Также она вспомнила пожилого профессора, который, опираясь на посох, несколько раз приходил в магазин. В его янтарных глазах, в его жалком взгляде она разглядела искренность и желание. Ах, ну и люди, ну и времена! Они дружно идут навстречу запоздалому веселью и ищут секрет счастья, не выбирая времени и ни о чем другом не заботясь. Ко всему прочему, она считала, что последний появившийся в ее жизни мужчина – Чуньюй Баоцэ – сосредоточил в себе всё мужское обаяние и лучшие мужские качества, включая сдержанность, решительность, загадочность и искренность, а также ничем не замутненную душевную чистоту, а ведь последнее – вообще на вес золота. Она доверяла своим чувствам и была убеждена, что душевная чистота – врожденное свойство, которое не зависит от количества сексуальных партнеров; это самый ценный подарок, который только можно преподнести второй половинке. Она была на седьмом небе от счастья. Что означало для нее это знакомство, было понятно без слов.

Однако, к ее огорчению, мужчина будто испарился. Опять прошло больше десяти дней, и вот, когда она не находила себе места от беспокойства, он наконец появился. На сей раз он сменил замасленную форму механика на европейский костюм, и его вид, преисполненный величия, резко контрастировал с прежним обликом. Когда он поднялся на второй этаж, уже стемнело. Едва он успел повернуться, закрыв лестничную дверь, как она упала в его объятия. Водя рукой по его жесткой щетине, она склонила голову и наслаждалась прикосновениями его больших тяжелых рук, гладящих ее по голове. Вдруг он с глухим стуком отбросил свой портфель. Этот звук, словно выстрел сигнального пистолета, мигом ее взбудоражил. Не тратя времени на разговоры, они сжимали друг друга в объятиях и изредка вздыхали. Он успокоился первым.

– Я так давно вас не видела, – сказала она, – дайте-ка я угадаю, где вы были.

– Не нужно, всё равно не угадаешь.

Он спросил, всё ли было спокойно в эти дни в магазине. Она кивнула:

– Не считая нескольких докучливых стариков, остальные посетители вели себя нормально.

Он принял из ее рук чашку кофе и отпил глоток.

– Старые книжники – это особая категория, они исключение. А вот со всяким мелким хулиганьем нечего церемониться.

Наконец она получила подтверждение одной из своих догадок: в свое длительное отсутствие он занимался той кучкой поэтов, отваживая их от магазина и в результате положив конец фарсу, который они разыгрывали.

– Теперь мне ни капельки не страшно, – сказала она.

– Мм, ну вот и отлично. Но проблемы еще будут. Скажу прямо, если не возражаешь: ты будешь вредить обществу еще как минимум десять лет.

Он говорил спокойным тоном, и было не похоже, что он шутил. Она ощутила обиду и почувствовала себя невинной жертвой.

– Что же мне делать? – проговорила она со слезами.

Вставая, он ответил:

– Если хочешь, перебирайся работать ко мне. В замке Айюэбао как раз требуется управляющий, который руководил бы всеми хозяйственными делами. А здесь пусть заведует начальница смены.

Она немедленно согласилась. Однако Чуньюй Баоцэ сказал, чтобы она хотя бы неделю подумала над этим предложением, ведь выбор ей предстоит сделать очень серьезный, нужно как следует всё обдумать и взвесить.

– Я пока еще в состоянии жевать пищу, – сказал он, раскрывая рот и демонстрируя ей два ряда ровных, с небольшим наклоном внутрь, зубов.

Она хохотала до слез.

– Вы здоровый и крепкий, как молодой бычок, – сказала она.

– Но этого недостаточно. Должен сообщить, что я умею скрывать свои самые неприглядные стороны, но рано или поздно они обнаружатся. У меня есть довольно досадный недуг, который обостряется в среднем раз в год, и очередной его приступ, вероятно, сильно напугает тебя.

Он испытующе посмотрел на нее, но ей и в голову не пришло отказываться, напротив, его взгляд показался ей очень милым. Она и подумать не могла, что недуг, о котором говорил Чуньюй Баоцэ, и впрямь проявится очень скоро и напугает ее до смерти.

О столь тяжком заболевании она и слыхом не слыхивала. Приступы отличались интенсивностью и не поддавались лечению; странный недуг внушал страх даже лучшим докторам, которые не могли ни определить причин заболевания, ни искоренить его. За ту неделю, что была дана ей на раздумья, она ни разу не поколебалась в своем решении и даже, напротив, была уверена, что Чуньюй Баоцэ сильно преувеличил серьезность своей болезни – наверняка это лишь небольшая уловка, чтобы ее заинтриговать и заманить к себе. Но ей это нравилось, мужчины с ненавязчивым чувством юмора приводили ее в особый восторг. Семь дней пролетели мгновенно, и она дала официальный ответ – свое согласие занять должность управляющей замком Айюэбао. По этому случаю председатель специально принес бутылку дорогого красного вина, чтобы отпраздновать событие. Новоиспеченная управляющая выглядела еще прекраснее, чем обычно, каждое ее движение завораживало. Он молча и неспешно рассматривал ее, изумляясь, как этой женщине, с ее богатым опытом общения с мужчинами, удалось до сих пор сохранять девичью стыдливость и тщательно скрываемое смятение, как у олененка. Должно быть, она почувствовала неловкость за свои пышные формы, потому что лицо ее приняло беспомощное, виноватое выражение. Это лицо, может, и нельзя было назвать потрясающе красивым, но решающей здесь была не красота, а какие-то исходившие от этой женщины флюиды, подавляющие всё остальное. Это удивительное ощущение возникало неоднократно и было похоже на боль, подобную боли от ожога. Он потирал выпирающий подбородок и старался себя сдерживать, чтобы получился адекватный диалог.

– Ну, раз так, – подытожил он, – то назад пути нет.

Сказав это, он сразу же почувствовал, что мог бы найти более удачную метафору.

Она кивнула:

– Я поняла, господин председатель совета директоров.

В оставшееся время он коротко рассказал ей о замке и о ее будущих обязанностях. Она внимательно слушала, чуть улыбаясь.

– Я наделю тебя всеми соответствующими полномочиями, чтобы ты смогла наконец навести порядок в этом бардаке, – он сглотнул слюну.

– Бардаке? – переспросила она, удивленно раскрыв глаза.

– Да, можно и так сказать. После отъезда Комиссара – а тут еще и моя болезнь – в замке совсем не стало порядка.

– Кто такой Комиссар?

Он сделал неопределенный жест:

– Прости, это прозвище моей жены, в моей корпорации у каждого есть прозвище, и ты не будешь исключением.

Ей стало так смешно, что она даже согнулась пополам от смеха.

– Ну что ж, – она подняла голову, – тогда придумайте мне какое-нибудь прозвище.

– Надо подумать, – ответил он, легонько хлопнул себя ладонью по макушке и укрылся в тени. Через несколько секунд он высунул голову на свет и, вытянув указательный палец, объявил:

– Пусть будет «Куколка» – та куколка, которая потом превращается в пестрокрылую бабочку.

Она застыла и съежилась в его широких объятиях, словно спасаясь от холода, и вдруг учуяла тот резкий запах, который издают только крупные звери. Хоть и не сильный, но это был тот самый запах. Она глубоко вдохнула его, чтобы хорошенько запомнить. А он подумал: «Вообще-то это прозвище больше подходит к тебе в прошлом, а нынешняя ты уже давно превратилась в пеструю бабочку, от которой даже рябит в глазах. Не к добру, что я приметил тебя, когда ты была выставлена напоказ, ох, не к добру».

3

Устройство замка Айюэбао оказалось намного сложнее, чем она себе представляла. Это был до невозможности запутанный лабиринт, в котором наземная часть тесно переплеталась с подземной. Куколка никак не могла взять в толк, зачем хозяину понадобилось создавать такое оригинальное сооружение, и только слово «замок» было способно передать его сказочную самобытность. Рыть помещение прямо в горе мог додуматься только человек с самым диковинным складом ума и специфическими пристрастиями. Она несколько раз порывалась осторожно выведать этот секрет, оставаясь один на один с хозяином, и всё хотела расспросить его – к примеру, не увлекался ли он случайно в юности рытьем тоннелей и игрой в жмурки? Кстати, может, он расскажет ей что-нибудь о своем детстве? Она долго сдерживала в себе эти порывы и в конце концов так и не спросила. Она верила, что осмотрительность – верная тактика, и нужно ее придерживаться. Когда понадобится, в нужное время и в нужном месте этот немногословный мужчина сам всё расскажет, нужно лишь набраться терпения и ждать. Быть может, тайна, которую он однажды поведает ей, превзойдет все ее ожидания.

Замок Айюэбао представлял собой диковинное сооружение. На самом деле вся мощь и загадочность такой огромной корпорации, как «Лицзинь», таились в этом замке и высвобождались из него же. Обычно это было тихое и спокойное, печальное и безжизненное место. Входя в него, словно попадаешь в небытие. В нем таилась неизмеримая энергия, мерцавшая среди тьмы. Куколка считала этот замок сердцем корпорации, которое своим тяжелым биением бесперебойно поддерживает жизнь огромного зверя. Впоследствии она поняла, что означало наименование «бардак» – предзнаменование хаоса. И разгребать его хозяин назначил новичка, который, по его мнению, его не разочарует. Всё началось тогда, когда хозяин впервые заболел: он пережил один страшный припадок за другим, и после этого замок никак не мог вернуться к нормальной жизни. Куколка, нанятая в самый критический и сложный для замка момент, пришла как раз вовремя. Когда она обосновалась в выделенном для нее тихом, чересчур просторном роскошном помещении, во время ночной бессонницы в ней часто рождалось смутное желание. Ей даже слышалось тяжелое дыхание, отражавшееся эхом от стен в полой горе, и несколько раз она крадучись выходила наружу. Эта необъятная и тихая долгая ночь была невыносима без теплых объятий. Со временем она поняла, до чего нелепы были ее надежды: он был весь в делах, его душа и плоть носились в другом мире, и ему было совершенно не до нее. С тех пор как она пришла в замок, он лишь однажды сделал исключение. В конце весны, когда южный ветер разнес по воздуху аромат золотистой форсайтии, звуки тяжелых шагов председателя совета директоров раздались в этом конце коридора. Она подошла к нему и поддержала под руку. Войдя в комнату, она его разула, повесила на плечики его пальто на толстой подкладке, затем склонилась над кроватью и застелила ее. В этот момент к ней протянулась большая рука. Она замерла. После оба лежали и беззаботно болтали, без малейшего намека на разврат. Поначалу она воображала себе совсем иную жизнь: благодаря страстному желанию, взаимному влечению и постоянной, доступной близости друг к другу между ними, пусть даже через достаточно продолжительный период времени, возникнут отношения, в которых они забудут обо всём на свете, – они будут теплыми, крепкими, но умеренными, а не безудержными, как у молодых влюбленных во время медового месяца. Теперь ей было ясно, что этот человек слишком суров и строг, и сверхчеловеческая сила самообладания победила в нем не менее сильное желание. Она считала, что обязана соответствовать ему и замку Айюэбао.

Она заметила, что Западный зал находился прямо внутри горы. Им заведовало несколько сотрудниц, каждая из которых имела строго определенные обязанности. Они командовали людьми статусом ниже себя, и в каждой сквозили неприкрытое самодовольство и заносчивость. Они знали множество секретов и страшно гордились своими заслугами. Женщины эти были миловидны, у каждой была своя изюминка, что и стало причиной их гордыни. Эти особенности человеческой натуры, в обычных условиях естественные и в общем-то безобидные, в замке Айюэбао проявлялись в гипертрофированной форме и могли вылиться в жестокое соперничество или какое-нибудь другое явление, от которого прочная, как скала, крепость грозила рассыпаться на части. Это было большой проблемой: Куколка, даже не подключая зрение и слух, одним лишь обонянием улавливала атмосферу соперничества и бахвальства, которые затрудняли свободную циркуляцию воздуха и замедляли эффективное функционирование гигантской машины. Куколка обнаружила, что Застежка, которая была начальницей смены, не обладала соответствующим ее статусу авторитетом, так как ее подчиненными легко распоряжалась стенографистка. Эти заносчивые и ленивые женщины не сильно заботились о внутренних делах замка, за исключением тех случаев, когда поручение давал сам председатель совета директоров.

Из-за своей любви она очень тосковала. Каждый день она думала о том, как ей поступить. Она не признавала расхожее мнение, что в любом месте, где собирается такое количество женщин, происходит то же самое. Нежные чувства между мужчиной и женщиной – это хорошо, но для него необходимы подходящие время и место. Она всё больше убеждалась, что председатель совета директоров нанял ее улаживать абсолютно безнадежный бардак. И тут не помогут ни волшебная сила денег, ни железная дисциплина. Денег в замке хватает, вот только люди не хотят подчиняться никому, кроме одного человека. Новоприбывшая Куколка, совершенно не понимавшая, что творится в замке, одиноко стояла у всех на виду, чувствуя, как ее оценивают и высмеивают.

Она немного разозлилась на себя, корила себя за беспомощность и за доверие к единственному человеку. В эти мучительные дни она старалась не выказывать своего замешательства и безропотно принимала всё происходящее. Она не могла или не умела пользоваться всеми полномочиями, которыми ее наделили, и бесстрастно наблюдала за этой громадной и разнородной крепостью, издающей запах гнили. Чтобы изгнать тоску и тревогу, она приказала ответственным за уборку помещений усилить мощность вентиляции, а также провести тщательную генеральную уборку. В ответ на ее приказ персонал издал возглас удивления, а затем удалился будто бы для его исполнения, но, как потом выяснилось, никто даже пальцем не пошевелил. Она учинила строгий допрос, и женщины без обиняков сообщили: начальница смены Застежка сказала им, что в этом нет надобности. Может, в этом был свой резон, но ее потрясло и возмутило, что кто-то смеет выказывать столь дерзкое неповиновение. Она не подала виду, что рассержена, поскольку считала, что любое дело должно делаться постепенно, без резких, необдуманных шагов.

Она приступила к своим обязанностям в конце лета. Самое знойное время она провела в своем магазине. Яркая и оригинальная расцветка ее легкого летнего костюма как нельзя лучше передавала ее настроение: восторг и возбуждение, предвкушение и изумление, за которыми следовала нежданная радость. Ей казалось, это лето было для нее и для него чем-то вроде подготовительного этапа. В отношениях с этим человеком, куда более сдержанным и серьезным, чем другие мужчины, только эти теплые лучики да незатейливый костюм смогли быстро рассеять взаимную отчужденность, полностью ликвидировать дистанцию, порождаемую разницей в возрасте и прочими факторами. Когда звуки его уверенных шагов оглашали лестничный пролет, у нее к горлу словно подкатывал комок. Подгоняемая летним зноем, она постаралась перебраться в Айюэбао еще до окончания лета. Пока она не без робости ходила по огромному незнакомому замку, наступила первая досадная осень: теперь здесь царила суета, в Восточный зал то и дело наведывался пожилой врач китайской медицины, сжимавший в руках пурпурный глиняный сосуд.

Изо рта у председателя совета директоров пахло лечебными отварами, и она вспомнила его предупреждение насчет своего заболевания. Действительно, недуг принесло осенними ветрами, проявлялся он интенсивно и неукротимо. В период осенних обострений весь замок жил как на вулкане.

4

Не считая самого Чуньюй Баоцэ, никто в замке не стал заблаговременно посвящать ее в детали заболевания. Она не осмеливалась приставать с расспросами, а лишь выжидала и наблюдала. Она воображала, что это нечто вроде эпилепсии; она когда-то видела, как происходят приступы у соседского старшего сына: он плотно стискивал зубы, изо рта выступала пена, он закрывал глаза и терял сознание, а тело корчилось в судорогах. Это напоминало последнюю борьбу у врат преисподней.

Ветер становился всё прохладнее, перед воротами замка кружились опавшие листья, при виде которых Застежка приходила в беспокойство и сразу же отправляла людей их убирать. Словно ступая по вымершей земле, Застежка шла через галерею, связывавшую Восточный и Западный залы, и по лбу у нее струился холодный пот. В конце коридора она задержала Куколку и громко спросила:

– Председатель совета директоров выходил из замка?

Глядя в ее выпуклые, как у лягушки, глаза, Куколка отметила про себя, что того кокетливого личика, которое она видела раньше, как не бывало. Начальница смены устремилась к лифту, и Куколке пришлось ее подождать. Застежка, как будто только теперь сообразив, что перед ней – руководитель всего замка, выдохнула:

– Как же я перепугалась… Говорят, на рассвете он бродил по замку, совершенно один.

Куколка не проронила ни слова. Однако Застежка рассказала далеко не всё: на самом деле Чуньюй Баоцэ уже несколько дней подряд поднимался на рассвете и, накинув на себя один только банный халат, бродил по всему замку. Куколка однажды проследила за ним: он несколько раз ездил вверх-вниз на лифте, как будто никак не мог решить, куда ему надо. Затем он пропустил бокальчик в главном зале, просидел с остолбенелым видом час с лишним, а затем поднялся, смахивая больше на неуклюжего, немощного восьмидесятилетнего старика, и поплелся дальше, шаркая ногами.

Через несколько ночей Куколка поняла, что наступил кризис. Она обнаружила, что пурпурный глиняный сосуд врача китайской медицины перекочевал к Застежке. Несколько раз она хотела забрать этот сосуд себе, и у нее была для этого веская причина: никому, кроме нее самой, не разрешалось входить в жилые комнаты хозяина. Однако она удержалась. Горький запах изо рта Чуньюй Баоцэ становился всё тяжелее: очевидно, старик пичкал больного мощными успокоительными. Однажды посреди ночи Куколка снова услышала, как кто-то бродит за дверью, несколько раз выглядывала в коридор, но никого не заметила. Тогда она села в лифт и спустилась в главный зал, где сразу же учуяла горький запах, исходивший от хозяина. Она притаилась в уголке. Прошло больше получаса, и появилась еще одна женщинкакуастежка. Беззвучно наблюдая за начальницей смены, Куколка с удивлением заметила у нее в руках всё тот же пурпурный сосуд. Неожиданно откуда-то вынырнул мужчина, и не успела Застежка отреагировать, как он схватил ее и невнятно пробормотал: «Куколка». Этим мужчиной, сильным, как медведь, и свирепым, как леопард, конечно, был Чуньюй Баоцэ. Куколка испуганно затаила дыхание, по щекам у нее заструились слезы.

Но это было только начало. Чуньюй Баоцэ стал бледен, руки и ноги у него тряслись, глаза сверкали пронзительным, пугающим блеском. Ночами вместо того, чтобы спать, он пил вино и завывал, днем же по большей части впадал в мертвецкий сон, но время от времени пробуждался, весь растрепанный блуждал по замку и выкрикивал незнакомые имена. Никто не осмеливался смотреть ему в глаза. Вот тогда Куколка испугалась по-настоящему.

Врач больше не покидал замок и с наступлением ночи прямо в одежде укладывался на диване в главном зале. Генеральный директор по прозвищу Подтяжкин собрал весь персонал в Восточном зале и выступил с речью: сейчас мы переживаем тяжелые времена, каждый должен соблюдать дисциплину, запрещается самовольно покидать замок и отлынивать от работы; чтобы никто не заходил в Восточный и Западный залы, они будут опечатаны; за сочинение сплетен и разглашение тайн – расстрел на месте. Врач должен вовремя давать больному лекарство из пурпурного сосуда и регулярно делать инъекции и иглоукалывание, вводя серебряные иглы в лоб, шею и трясущиеся конечности. «Что за тяжкий грех ты совершил, чтобы нести такое страшное покаяние?» – мысленно взывала Куколка к председателю Чуньюю. Отвар становился всё более концентрированным, а старик-врач обратился к охваченному беспокойством Подтяжкину:

– Удвоим дозу жженых драконьих костей и добавим большую дозу киновари.

Куколка ничего не поняла, но ей было ясно, что доктор старается любыми средствами помочь больному.

5

Осень подходила к концу. Пока хозяин спал сутки напролет, не различая дни и ночи, врач втихаря сбежал. Исчез и его пурпурный сосуд. Куколка каждый день ходила на кухню за истомившейся до одуряющего аромата кашей и в моменты, когда хозяин пребывал в полусонном состоянии, кормила его, поддерживая под шею. Каша готовилась из пяти видов зерна, включая рис, с добавлением измельченных трепангов. Наконец больной сел в кровати, обвел безжизненным взглядом комнату и, как будто желая в чем-то удостовериться, вытянул руку.

– Да, это я.

– О, ты еще здесь, – при этих словах его глаза увлажнились. Пока она приглаживала пальцами его растрепанные волосы, он смотрел прямо перед собой, словно оценивая свой длившийся более месяца забег.

– Прости, я тебя напугал, – сказал он.

Она попыталась его утешить:

– Никто не болеет по собственной воле. К счастью, болезнь ушла, и теперь всё будет как прежде.

Он долго смотрел на нее, будто спрашивая: «Я покушался на тебя?»

Ей хотелось плакать, но слез не было. У нее язык не повернулся рассказать о той страшной сцене однажды ночью, когда он перепутал ее с Застежкой.

Наконец Чуньюй Баоцэ вышел из своей комнаты. Он был одет с иголочки, на шее – серый шелковый галстук. Миновав галерею, он сел в лифт и спустился в Восточный зал, где его ждал с портфелем под мышкой секретарь Платина. Всех, кто попадался ему по пути, он, не останавливаясь, приветствовал кивком головы. Замок Айюэбао снова ожил, крепкий аромат слился воедино с событиями месячной давности и бесследно стер страшные тени пережитых двадцати трех дней – именно столько насчитала Куколка, загибая пальцы, ни днем больше, ни днем меньше. Больше всего ее удивило то, как быстро всё встало на свои места, будто ничего, в сущности, и не происходило. К ней вернулись замешательство и тоска: хозяин выздоровел, а ее снова поглотило чувство беспомощности.

В замке царила нездоровая атмосфера, работа так и оставалась неналаженной: в общем, эта жизнь совсем не походила на идеал. Иногда она скучала по своему магазину, особенно по тем дням, когда он только открылся: там было чисто, тихо и уединенно. Помимо чтения, она медленно расхаживала по своему офису или потягивала чай, но особенно ей нравилось по вечерам спускаться в торговый зал и ощупывать каждый сантиметр своего маленького королевства. Этот замок был для нее слишком велик, а его запутанная планировка могла любого сбить с толку; ей понадобилось больше месяца, чтобы научиться ориентироваться и перестать в нем теряться. Здешние сотрудницы, миловидные, но коварные, напоминали рыбок в стеклянном аквариуме: подплывая близко друг к другу, они сразу же снова отдалялись. Она не могла забыть тех взглядов, которыми они обменивались, когда она в очередной раз начинала плутать по коридорам: в этих взглядах сквозили насмешка и удовлетворение. Чего она только не предпринимала, чтобы взять в свои руки контроль над замком. Самым удобным и действенными способом было бы подружиться с ними, но от этой идеи пришлось отказаться. Она поняла, что может быть для них кем угодно, только не другом.

Куколка много раз хотела обратиться за советом к председателю совета директоров – единственному человеку, ради кого она старалась, – но в конце концов решила помалкивать. Ее останавливало чувство собственного достоинства: раз уж ее наделили полномочиями, все остальные вопросы она должна решать сама. Она могла утверждать наверняка: Чуньюй Баоцэ пригласил ее на эту должность не только потому, что был страстно увлечен ее женскими прелестями. Она-то себя знала. Он принял решение только после того, как произвел разведку, ведь способности человека – это лучшая гарантия качества. Потому ей и хотелось как можно скорее решить все имеющиеся проблемы.

И самой трудноразрешимой задачей были обитательницы замка. Куколка наконец уяснила ее суть: все эти женщины пользовались доверием хозяина, который уже давно считал их членами своей семьи. Они были свидетельницами всех его осенних приступов и совершаемых в эти периоды безумств. Проще говоря, эти женщины были слишком особенными. Она встала перед трудным выбором: либо уволиться и покинуть замок, либо занять прочное главенствующее положение.

Она решила оставить излишнее тщеславие и откровенно переговорить с Чуньюй Баоцэ, чтобы он оказал ей необходимое содействие. Дней через десять после того, как он пошел на поправку, они приятно поужинали вдвоем, выпили по полбокала вина, а затем вместе отправились в кабинет. Полистав книгу, он скрестил на груди руки и воззрился на нее с серьезным лицом. Она потупилась:

– Председатель, я пыталась, но похоже, я не справляюсь.

– Правда? Неужели я ошибся в тебе? – он нахмурился и несколько наигранно, как ей показалось, покачал головой.

Однако она не отступала:

– Меня здесь никто не слушает, даже я сама себя не слушаю.

– А кого же ты слушаешь?

– Вас.

Он расхохотался, откинул с ее лица прядь волос, со счастливым видом взглянул на нее и убрал руку.

– Это хорошо, что ты меня слушаешь, тогда я вот что тебе скажу: в этом замке кто-то должен на них надавить, и такого человека я искал очень долго.

У нее заныла челюсть.

– Вы меня имеете в виду? – спросила она.

– Разумеется. Куколка, самое милое в тебе – то, что ты никак не можешь разобраться в себе, и это многому мешает. Будь поувереннее, соберись с силами, здесь всё зависит только от тебя. – Он спрятал улыбку.

– Тогда что же мне делать?

– Делай как я, – он вытянул указательный палец. – Я частенько прибегаю к старинным методам: провинившихся нужно пороть. У меня в корпорации многих хоть раз в жизни пороли. Снимаешь с провинившегося штаны и задаешь ему публичную порку. Очень просто и эффективно, сама попробуй.

Она открыла рот. По его выражению лица она поняла, что он не шутит.

Куколка опробовала этот старинный метод в первый же месяц зимы. Температура и влажность в замке были отрегулированы должным образом, так что персонал расслабился и не учел суровости наступившего сезона. Ранним утром Куколка осмотрела весь замок от галереи до Восточного зала, затем кухню и столовую. Как обычно, санитарная обстановка была более или менее сносной. Больше всего вопросов вызывала вентиляция, по поводу которой Куколка неоднократно отдавала распоряжения, однако всё циркуляционное оборудование по-прежнему функционировало по вкусу начальницы смены. Она остановила двух проходящих мимо уборщиц, которые несли воду, а заодно послала за Застежкой и позвала в главный зал стенографисток – Писунью и Жучка. Проверив те задачи, которые полагалось выполнить к девяти часам утра, и высказав свои замечания по каждому пункту, она назначила Застежке санкции. Начальница смены зыркала по сторонам и перекошенным ртом извергала проклятия до тех пор, пока не вывела Куколку из себя. Та, нарочно понизив голос, холодно сказала:

– В таком случае я тебя выпорю.

Все взгляды устремились на нее, а затем снова обратились к Застежке. Начальница смены отскочила от нее:

– Выпорешь? Меня?

Больше не глядя на нее, Куколка повторила свое распоряжение тем, кто стоял рядом. С Застежки спустили штаны; ее обнажившаяся задница сверкала ослепительной белизной. Куколка считала удары. Досчитав до десяти, она сделала останавливающий жест. В зале воцарилась мертвая тишина. Застежка продолжала лежать на скамье, даже не порываясь встать и одеться. В ее глазах стояли слезы.

Глава 4
Встреча под навесом

1

Ветер в холмистой местности завывал особенно неприятно. Было слышно, как он издавал протяжные сиплые стоны после долгого подъема по склону. Этот ветер зарождался в открытом море, беспрепятственно проносился по равнине и упирался в подножия гор. Замок Айюэбао возвышался непоколебимой громадой, лишь небольшие деревца были разбросаны вокруг. Кое-кто в часы бессонницы думал об этом ветре, то стремительном, то ленивом, и о северо-восточной деревушке Цзитаньцзяо – деревне Скальных Мысов, откуда он приходил. Унылый осенний ветер рождался в этой рыбацкой деревеньке, он спал в заливе, среди белых песков, а у берега из воды выглядывали разнообразных размеров черные каменные скалы, которые и дали имя деревне. Этот кое-кто пытался представить себе, сколько времени требуется ветру, чтобы добраться оттуда: один час или, может, гораздо больше? Он с детства слышал предания о том, что этими воздушными массами управляет старая богиня ветра. Ему очень хотелось уговорить эту взбалмошную старуху остаться на ночь в замке и выпить горячего вина. Наверняка она знаток всяких любовных историй, а ему как раз сейчас больше всего хотелось послушать именно такие истории. Ему не спалось, и, поворочавшись с боку на бок, он встал, накинул халат и вышел за дверь.

Куколка тоже не могла уснуть. Послушав некоторое время завывания полуночного ветра, она вышла из своей комнаты. Она была уверена, что этой ветреной ночью кто-то бродит по замку: планировка крепости представляла собой настоящий лабиринт, идеальный для прогулок полуночника, страдающего бессонницей. В такое время, в темноте, найти его было всё равно что отыскать медведя посреди лесной чащи. То ли благодаря своему чутью, то ли каким-то иным образом она без особого труда обнаружила его в комнатке рядом со стойлом Цветочной Госпожи: он устроился на диване, раздумывая, не выпить ли ему чего-нибудь, и неподвижно уставившись на винный шкаф. Просидев так какое-то время, он поднялся, но пошел не за вином, а к стойлу. Телочка неподвижно стояла и, склонив голову набок, обнюхивала протянутую ей руку. Хозяин погладил ее по голове, по спине и как будто что-то тихо прошептал, а потом нагнулся и обнял ее за шею, прильнув к ней лицом.

Куколка наблюдала за ним в тусклом свете ламп, но не хотела беспокоить в такую минуту, поэтому продолжала оставаться в тени. Ей не слышно было, что он говорил, но она знала, что он изливал своей любимице душу – как давнему близкому другу. Постояв немного, Куколка развернулась и вошла в примыкающую к стойлу библиотеку. Через десять-пятнадцать минут вошел и он, видимо, привлеченный светом. Она подняла голову и сразу же заметила в его глазах красные прожилки.

– Когда дует сильный ветер, мне тоже не спится, – она встала.

Он взял у нее из рук книгу, посмотрел и вернул:

– Кое-какие фразы отсюда я помню наизусть, – в доказательство он действительно процитировал несколько строчек.

Хозяин сел, взъерошил волосы и уставился в темноту. Глядя сбоку на его плечи и грудь, она заметила, что еще несколько дней назад он не был таким худым.

– Осень скоро пройдет, и старуха – богиня ветра – готовит всё к приходу зимы. – Он горько усмехнулся и продолжил: – Я знаю, что тебя беспокоит. Не волнуйся, этой осенью всё будет нормально.

Он сидел неподвижно, глядя в темноту, и вдруг резко повернулся прямо к ней:

– Послушай, скажи честно, что ты думаешь о тех двоих, которые приезжали из Цзитаньцзяо…

У нее екнуло сердце. Она не была готова к такому разговору, однако понимала, что от нее ждут правдивого ответа, и не нужно ничего приукрашивать.

– Один – деревенщина, только вспомните, как он был одет. Да и эта Оу Толань тоже ученостью не блещет.

Он снова горько усмехнулся.

– Они мне очень не понравились, – подчеркнула она.

Он поднялся и стал прохаживаться среди стеллажей, как бы беседуя с самим собой:

– Этот У Шаюань вообще на мужчину не похож!

– Почему?

Подняв голову, он взглянул на нее, но ничего не ответил. Его голос звучал сердито: он был зол то ли из-за уязвленного в тот вечер самолюбия, то ли из-за какой-то неудачи. Да, он столкнулся с непреодолимой преградой и не знал, как ее устранить. Раньше он, подобно мощному дорожному катку, легко разбивал все препятствия вдребезги. Но сейчас этот каток был вынужден остановиться и, хоть и не заглох, всё же с трудом переводил дух. Ее так и подмывало сказать без обиняков: в Оу Толань нет ничего привлекательного, а вы просто в каком-то странном замешательстве. Но она побоялась это произнести. Она готова была отдать всё, чтобы спасти этого человека, помочь ему: свои чувства, душу и даже молодость, от которой у нее и так уже мало что осталось. Иногда ей хотелось воспользоваться самым примитивным, но действенным методом: оклеветать эту так называемую фольклористку, но, к сожалению, она ничего не знала об этой женщине. Она представила себе Оу Толань анфас, мысленно оглядела ее с головы до ног и попыталась отыскать в ней какие-нибудь изъяны. Лицо, глаза и рот этой женщины складывались в нечто, напоминающее овечью морду. У нее были необычные губы: гладкие, необычайно нежные и чуть полноватые. Да, такие губы способны были увлечь мужчину в мир грез. Она сбежала из столицы в далекую деревеньку Цзитаньцзяо для проведения полевых исследований и направляла свои усилия далеко не в нужное русло. Узкий таз и тощий зад не бросались в глаза, но таили страшный соблазн. Работай этот зад в замке Айюэбао – точно не избежал бы хорошей порки.

Куколка не считала, что ее отвращение к гостье происходит из ревности, так как поводов для ревности не было. Она думала, что Чуньюй Баоцэ испытывает к этой внезапно объявившейся женщине не более чем простое любопытство, ведь новое и необычное всегда необъяснимо волнует. Образно говоря, он просто увлекся. Однако за три года жизни в замке она сроднилась с этим мужчиной: ей казалось, что они проживали одну жизнь на двоих, и это была уже не просто жизнь бок о бок, это было всё – и физическая, и душевная близость. А значит, ей не нужно было ни к кому его ревновать – впрочем, она бы и не смогла. По ночам ей думалось, что за эти три года, в тесном сплетении холода, страданий и изнурительных усилий, она своими глазами созерцала это покрытое ранами и славой тело властелина, познала его несчастье и отчаяние. Да, она спокойно могла гнать от себя чувство ревности и как следует взвесить все последствия и риски. Она несколько раз за ночь порывалась спросить у него: что, по-вашему, представляет собой самую большую преграду? Это У Шаюань? И если бы получила утвердительный ответ, то сразу же сказала бы: «Что я могу для вас сделать? Вам стоит только распорядиться, я вас не разочарую». Она изнемогала от нетерпения, повторяя про себя: «Стоит вам лишь отдать приказ, и я отправлюсь в Цзитаньцзяо и убью его».

2

Чуньюй Баоцэ хотел придумать прозвища и для этой парочки, но не смог. Раньше ему это удавалось легко: достаточно было взглянуть на человека, и в течение нескольких минут возникало подходящее прозвище, которое было настолько точным и выразительным, что настоящее имя со временем забывалось. Так, например, случилось с генеральным директором по прозвищу Подтяжкин. Он приходился председателю Чуньюю родственником, но на два поколения младше, хотя разница в возрасте составляла у них всего год. Гендиректор отрастил такое внушительное брюхо, что его приходилось поддерживать очень широким ремнем, да и тот с трудом выдерживал, поэтому при первой же встрече хозяин и дал ему прозвище Подтяжкин, позабыв даже, сколь благозвучным было у того настоящее имя – Чуньюй Фэньфан. Пять лет назад для замка подыскали двух стенографисток. Одна, чуть полноватая, белокожая, с небольшой головой и в очках, напоминала жучка – вот за ней и закрепилось прозвище Жучок. Вторая была худощавая, крепкого телосложения, с капельками пота на переносице, и пока хозяин раздумывал, какое бы прозвище ей дать, она, помахивая влажными руками, выбежала из туалета, за что и получила прозвище Писунья.

Он вызвал в памяти образы этих двоих из Цзитаньцзяо. Мужчина был худосочный, но отнюдь не хилый, а очень даже подтянутый, с крупными ладонями и ступнями, кожа у него обветрилась и была ярко-красного цвета. Он всегда одевался легко. Чуньюй Баоцэ слышал, что некоторые люди даже в самые лютые холода носят легкое платье, и в народе их зовут «дети огня». Но подобное прозвище уместно только зимой. Нацепленные на нос очки не делали его похожим на интеллигента, скорее намекали на псевдоинтеллигентность. Не исключено, что этот человек пытался своими очками произвести впечатление и подцепить ученую девицу. Женщины, практически все без исключения, легко ведутся на чудаков и оригиналов.

Если задуматься, женщина из ученых, оказавшись в провинциальном городке или в деревне, в основном имеет дело с людьми грубыми и неотесанными, а среди мелких полномочных лиц такие неотесанные деревенщины и вовсе не редкость. И вдруг она встречает в Цзитаньцзяо воспитанного и культурного персонажа. В то же время сама женщина, как истинный ученый, одевается неброско, предпочитает скромный макияж и обувь на плоской подошве, носит брюки из грубой ткани. Чуньюй Баоцэ решил дать ей прозвище Альпака – изначально по ассоциации с верблюдом, зашифрованным в ее имени, а затем ему и впрямь стало казаться, что в ее осанке и во внешности проглядывают черты альпаки. Однако, когда он рассеянно скользнул взглядом по ее нежному, светлому лбу, гладкой, белой грациозной шее и особенно по небольшому обнаженному участку груди с кожей нежной, как лепестки лилии, то сразу же растерялся и почувствовал неловкость. Придуманное им только что прозвище моментально вылетело из головы, и он долго пытался представить себе, что же представляет собой эта абсолютно незнакомая и недоступная женщина. Тело его словно было объято пламенем; он не мог ни на чем сосредоточиться, и мысли его постоянно возвращались к ней. Его словно отбросило на двадцать лет назад или еще дальше. Всё это начинало его беспокоить. Его сердце, когда-то рождавшее чувственные желания, уже давно было покрыто мозолями и бесплодно, но сейчас… Он мысленно ругал себя и хотел как можно скорее избавиться от этого наваждения.

А впервые он встретился с этой парой вот как. Когда-то неизвестно зачем судьба забросила его в эту рыбацкую деревушку. Секретарь Платина, этот вонючий подлец, перестарался и предложил всем дружно там пообедать, соблазнив тем, что не мешало бы иногда разнообразить свой рацион – здесь готовили самые свежие дары моря, да еще по старейшим рецептам. Это предложение поступило, когда Чуньюй Баоцэ с еще двумя людьми из головного офиса ехал из аэропорта, и он согласился. О-хо! Лазурная бухта, белый песок, хижины с тростниковой кровлей! Все улочки вымощены черным камнем, от которого звонко отражаются звуки шагов. Побродив с полчаса, они заметили на обочине женщину, штопавшую сети, и старика, дымившего длинной трубкой. Обедали под длинным навесом без стен, под которым были выставлены в сплошной ряд столы. Навес находился рядом с берегом, и его овевал легкий свежий бриз. Раки, приправленные перцем и солью, жареные спинороги, суп из морских ежей. Пока все, отобедав, удовлетворенно вытирали рты, под навес вошла пара – мужчина и женщина. Они тоже пришли обедать. Тут-то всё и началось. Наверное, в новой обстановке – близко к природе – председателю Чуньюй Баоцэ всё вокруг казалось совершенно удивительным. Он старался не обращать внимания на пару, приблизившуюся к соседнему столу, но волей-неволей слышал их голоса. Мужчина был из местных, но в его речи чувствовалась легкая примесь столичного говора. Женщина же говорила ласковым и простодушным тоном на чистейшем путунхуа[5]. Она села лицом на запад, и он смог увидеть ее слегка овальное лицо. Он устремил свой взгляд в море, наблюдая, как волны накатывают на песчаный берег. Платина время от времени вставал из-за стола, чтобы принести добавки или подлить чаю, и наконец приблизился к председателю совета директоров и сообщил ему на ухо, кем были эти новопришедшие. Всю обратную дорогу председатель вспоминал рыбацкую деревушку и ее пейзажи. Погода стояла прекрасная, весна близилась к завершению и ощущался скорый приход лета, сиял синевой морской залив. Вот где можно было вести праздную и беззаботную жизнь – судя по всему, деревня жила в достатке. Он вообразил себя одним из ее жителей-рыбаков, успевшим хлебнуть достаточно невзгод и дожившим до возраста, когда можно наслаждаться солнцем. У него была бы такая же хижина с крышей из тростника, не очень просторная, но весьма уютная, зимой он грелся бы у очага, а летом наслаждался морским бризом, и круглый год мог бы пить обжигающий чай. Какая заманчивая жизнь! В сравнении с этими фантазиями его нынешняя жизнь казалась ему мрачной и беспросветной. Сколько людей смотрели на него сквозь лучи его ослепляющей славы, однако он сам ощущал, что находится в глубокой депрессии. Он страшно позавидовал главе той рыбацкой деревушки и сразу же запомнил его имя.

Вернувшись в штаб-квартиру, Чуньюй Баоцэ сразу же вызвал к себе генерального директора. Этот толстяк всегда ходил с улыбкой до ушей. Он с подобострастием взирал на главу корпорации «Лицзинь», своего начальника и родственника. Обращаясь к председателю совета директоров, он вечно называл его дедом (так оно и было) и всегда получал за это нагоняй. Чуньюй Баоцэ привык, чтобы к нему обращались по должности, но Подтяжкин, расслабившись, часто пренебрегал этим пунктом. Офис председателя совета директоров в штаб-квартире корпорации не слишком соответствовал своему названию, так как совсем не походил на рабочее помещение. Он был расположен в мансарде и занимал огромное пространство, приспособленное для жизни и для развлечений. Помимо столовой, здесь были устроены мини-кинотеатр, бассейн и библиотека. Некоторые интерьерные решения в целом повторяли планировку замка, но были далеко не так тщательно продуманы. Здесь имелся специальный скоростной лифт, которым могли пользоваться только сам хозяин, Подтяжкин и очень ограниченный круг сотрудников. Обычно генеральный директор в корпорации «Лицзинь» – тяжелая и в то же время почетная должность, кто работал, тот знает; это тот, кто всегда на виду, кто принимает на себя лучи славы и на кого сыплются все шишки. Настоящий рулевой корпорации со временем обленился, перестал появляться на людях и отказывался участвовать в управленческой рутине. Как сотрудникам корпорации, так и представителям других организаций становилось всё труднее с ним встретиться. Под предлогом плохого самочувствия он отказывал всем посетителям, иногда даже симулировал прямо перед Подтяжкиным: охал и кряхтел, сгибался в пояснице и массировал себе спину, говорил, что постарел и больше ни на что не годится, что ему недолго осталось и тому подобное. Он шаркал при ходьбе, тяжело вздыхал, прятался в одиночестве в мансарде, а если был в хорошем настроении, то шутил с Подтяжкиным, как бы между делом расспрашивал о делах корпорации и делал несколько сокрушающих ходов в облавных шашках[6]. Подтяжкин обладал прекрасной интуицией и никогда не поддавался на уловки начальника. Он был беззаветно предан главе корпорации, и преданность его происходила, с одной стороны, из восхищения этим человеком, с другой – из его зависимого характера, а еще больше – из малодушия. Он понимал, что ничто не укроется от проницательного взгляда хозяина, с которым, как с задремавшим львом, лучше не шутить. Никто не осмелился бы соревноваться с ним в мудрости и расчетливости – это было равносильно смерти. Подтяжкин пытался в свое время определить его физические силы так же, как оценивают интеллект; он никогда не верил этой показной вялости, потому что своими глазами видел, как этот человек резво нырял в воду: он резвился и плескался в бассейне, как морской змей или кит. Купался хозяин в чем мать родила, а выйдя из воды, перекусывал и с озабоченным видом жевал кубинскую сигару. Он вообще-то не курил, скорее, просто дурачился. Небрежно набросив на плечи банный халат, он ходил туда-сюда или сидел на складном стуле; обсуждая дела с подчиненными, он вел себя абсолютно непринужденно. Даже когда Подтяжкин впервые пришел к нему вместе со своим замом, женщиной, председатель совета директоров вел себя абсолютно так же, как всегда, чем немало удивил гендиректора. Заметив, что заместительница уставилась в пол и страшно смущается, Подтяжкин сам протянул руку и запахнул на начальнике халат, едва не ругнувшись: «Старый дурак!» Но в душе он понимал, что этот человек далеко не дурак, что он сохраняет ясный разум, просто слишком увлекся или слишком расслабился. Никто никогда не осмеливался самовольно беспокоить начальника в мансарде, не считая исключительных случаев. Хозяин терпеть не мог телефон и пользовался им от силы пару раз в год. Если ему кто-то был нужен, он нажимал на красную кнопку под крышкой своего стола, и тогда приходил секретарь Платина, выслушивал его распоряжения и передавал куда нужно. Подтяжкин обратил внимание, что Чуньюй Баоцэ одевается аккуратно, лишь покидая штаб-квартиру, тогда у него безукоризненно причесаны волосы и ходит он приосанившись. Обычно он перемещался между штаб-квартирой и замком Айюэбао, но делал это не ежедневно. По наблюдениям Подтяжкина, с тех пор, как всеми делами в замке стала заведовать Куколка, хозяин стал чаще проводить время дома. Замок перестал быть пустой скорлупой и снова обрел внутреннее наполнение – теперь его можно было без преувеличения назвать сердцем корпорации «Лицзинь».

В этот раз, явившись к Чуньюй Баоцэ, Подтяжкин заметил кое-что необычное. Хозяин был рассеян, поглощен собственными мыслями и как будто немного нервничал, но делал вид, что всё как всегда и он просто хочет поболтать. В этот раз гендиректор застал его не за принятием ванны и не на массаже, а в кабинете со стеллажами, заполненными книгами, и с искусной работы книжным шкафом в европейском стиле, в котором были расставлены фолианты в коричневых кожаных переплетах с золотым тиснением. Посторонний при виде этих книг сильно удивился бы, поскольку на каждом корешке было напечатано: Чуньюй Баоцэ. А рядом был и сам великий автор: вьющиеся волосы, направленные слегка вовнутрь зубы, возраст чуть меньше шестидесяти, скорбное выражение лица. Подтяжкин отлично знал происхождение этих книг: хозяин, пребывая в добром настроении, увлеченно рассказывал о том о сем, сидевшая рядом стенографистка, шурша ручкой по бумаге, всё записывала, а затем передавала в секретариат, подкидывая работенку тамошнему начальнику по прозвищу Колодкин. Секретариат распределял все записи по категориям: «Учения», «События», «Размышления», – и дополнял, превращая в объемные сочинения. Поначалу Подтяжкин никак не мог понять, что означает прозвище «Колодкин», а когда понял, восхитился, насколько оно удачно подобрано: если собрать огромное нагромождение текстов в толстенный том, то, конечно же, получалась недюжинная колода! Он в полной мере познал ораторский талант хозяина. Хоть обычно тот был ленив, вял и немногословен, в хорошем настроении он прямо-таки разливался словесной рекой. Конечно, когда он злился, то становился еще более красноречив, но даже ругался не так, как другие: то изумлял книжными оборотами, то применял устрашающе грубые ругательства. Он был человеком невероятно начитанным, мог экспромтом цитировать книги и шокировать непристойными выражениями. В моменты воодушевления он начинал нести такую чепуху, что окружающие рты раскрывали от изумления. К примеру, однажды на Новый год он пошутил, что в корпорации нужно устроить соревнования «кто лучше пускает газы» и хорошенько наградить победителя. Больше всего Подтяжкин любил беседовать возле джакузи: они с хозяином усаживались на раскладные стульчики, пили чай или вино и чувствовали себя раскованно. В хорошем настроении хозяин, бывало, отпускал шуточки в адрес большого пуза Подтяжкина, добавляя, что оно, наверное, мешает любовным утехам.

– Ты хоть и приходишься мне внуком, но давай без церемоний, поговорим о деле.

Это была его коронная фраза. Подтяжкин поджал губы и сделал серьезное лицо, потому что обнаженные зубы могли быть восприняты как «коварная ухмылка».

– Терпеть не могу людей с коварными ухмылками; большинство предпринимателей – обманщики, – хозяин постучал безымянным пальцем по столу. – Я размышлял о том, что пора затеять новый проект. Посещала ли тебя, уважаемый, подобная мысль?

Подтяжкин улыбнулся, обнажив два торчащих клыка:

– Председатель, вам стоит только распорядиться.

На самом деле он считал, что сфера деятельности корпорации и так чересчур широка, и если ее еще расширить, убытков не избежать. «Мы и так уже чем только не занимаемся, осталось только бордель открыть», – подумал он про себя.

Чуньюй Баоцэ покосился на него:

– Нам пора бы замахнуться на море.

– У нас же есть трансокеанская компания.

– Это не то. От нее уже давно одни проблемы из-за пиратов. Я говорю о заливе на северо-востоке, там есть деревушка под названием Цзитаньцзяо.

До Подтяжкина дошло не сразу, мысли его были заняты судном, которое двумя годами раньше похитили пираты. Он тогда не спал днями и ночами и от переживаний истомился так, что оба его торчащих клыка расшатались. А председатель совета директоров тем временем безмятежно парился в джакузи, лишь однажды спросив его про выкуп.

Подтяжкин растерялся. Чуньюй Баоцэ на клочке бумаги размером с ладонь нацарапал карандашом два имени и пододвинул к нему:

– Найди информацию об этих двух людях, выясни, что там у них за дела.

3

Неделю спустя информация о тех двоих в полном объеме дошла до мансарды, в которой размещалась штаб-квартира. О деревне Цзитаньцзяо и У Шаюане ничего интересного: рыбацкая деревня с рыболовецкими бригадами и ее управляющий с делом, унаследованным от предков, – всё в таком духе. Зато председателя Чуньюя чрезвычайно заинтересовала краткая биография деревенского главы: мать его рано скончалась, отец вернулся на свою родину в Пекин; У Шаюань жил с отцом и какое-то время работал в Пекине, но, когда ему перевалило за двадцать, уволился и вернулся в деревню. Его супруга, учительница начальной школы, сбежала с каким-то офицером, и теперь он жил один. «Стало быть, одинокий холостяк», – пробормотал Чуньюй Баоцэ, раздувая щеки. Тридцатилетняя женщина по имени Оу Толань жила в Цзитаньцзяо довольно долго, и это был уже третий ее приезд туда. Она была ученым-фольклористом из Пекинского института культуры, и ей пришлось задержаться в этой далекой деревушке для проведения кое-каких исследований в рамках работы над каким-то культурным проектом.

– Фольклористика? А что это такое? – спросил он у Подтяжкина.

– Ох, председатель, я поначалу и сам не понял, поэтому провел кое-какую работу и выяснил, что фольклористы собирают всякие допотопные народные предания, поговорки и тому подобное, записывают их и выпускают в виде книг.

Чуньюй Баоцэ холодно усмехнулся:

– На свете каких только чудес нет, даже такой ерундой кто-то занимается. Гм, ну а сама она что за штучка?

Подтяжкин прищелкнул языком:

– Планов у нее вагон, она собирается исследовать рыбацкие запевки на всём полуострове и написать толстенный талмуд под названием «Исследование рыбацких запевок», представьте себе, целую книгу из ничего. Хотя для таких, как она, это самое подходящее занятие… – Многословие Подтяжкина граничило с занудством, но Чуньюй Баоцэ жадно внимал, не перебивая.

– Если задуматься, это всего лишь убогая рыбацкая деревушка, ничего интересного, а она туда приезжала уже трижды, и каждый раз оставалась там всё дольше. Не иначе у нее там свои интересы.

– Да ну? Говори точнее.

Подтяжкин кашлянул и, приободренный комментарием хозяина, заговорил громче:

– Где еще она бы отведала таких вкусных морепродуктов? Конечно же, она приехала ради еды, а еще там хороший воздух. В общем, она пристрастилась…

Чуньюй Баоцэ недоверчиво покосился на него:

– Что, только ради этого? И больше ничего? А что у нее с этим У Шаюанем? Они везде ходят вместе, ну прямо пара голубков. Пойми, в чем суть: ты должен исследовать отношения между этими двумя так же, как она исследует рыбацкие запевки. И про женщину эту… гм… она одна или как, выясни. Разведена? Старая дева? Каково семейное положение? Вот что тебе надо узнать.

Лоб у Подтяжкина покрылся испариной, он закивал:

– Да это несложно. Я просто не думал, что такие подробности нужны, я-то выяснял с точки зрения профессиональной деятельности, однако… конечно, маловероятно, что они вместе, я думаю даже, вовсе невозможно.

– Доказательства есть? – Чуньюй Баоцэ был готов треснуть кулаком по столу.

Подтяжкин испуганно отпрянул:

– Да сами подумайте, такая барышня – и спутается с главой рыбацкой деревни? Нонсенс! Председатель, вы уж слишком мнительны, по-моему, это невозможно.

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Чуньюй Баоцэ долго не произносил ни слова. Но он доверял своему чутью. С тех пор как он увидел этих двоих входящими под навес в тот роковой полдень, в его воображении они слились в единое целое, и у него сложилось конкретное представление о них. Простодушие его внучатого племянника, который никогда не отличался богатым воображением, было одновременно и огромным преимуществом, и величайшим недостатком. Конечно, он бы не хотел, чтобы делами его фирмы управлял какой-нибудь фантазер, но в то же время обсуждать дела с таким простаком, как Подтяжкин, иногда бывало тяжко.

– Послушай сюда, внучек, – с каменным лицом обратился председатель к гендиректору, – тебе придется придумать, как сотрудничать с этим человеком. Мне понравилась та бухта, ее белый песок приводит меня в восторг!

Подтяжкин знал, что хозяин обращается к нему «внучек» только когда крепко ухватится за какую-то мысль. Когда он слышал это слово, кожа у него на голове натягивалась, и он не позволял себе расслабляться. Он долго вращал глазами, размышляя над смыслом всего сказанного председателем, но никак не мог этот смысл уловить и решил, что вся учеба прошла даром. В их роду Подтяжкин был единственным представителем своего поколения, окончившим университет. Он попал в набор 1977 года, когда была восстановлена система вступительных экзаменов, и поступил, несмотря на страшную конкуренцию. Не сказать, чтобы он отличался феноменальным умом, зато обладал способностью к механическому запоминанию и достаточной усидчивостью, чтобы уйти с головой в учебу. В свое время Чуньюй Баоцэ посадил его в кресло генерального директора только по двум причинам: во-первых, родня надежнее, во-вторых, у него есть высшее образование. Сам председатель совета директоров не получил должной академической подготовки. В совсем юном возрасте он покинул родные края и вел кочевую жизнь. По его собственным словам, он окончил «бродячий университет»: «Это наивысшее образование в мире, поэтому я и тебе, внучек, нос утру. Так что не вздумай зазнаваться: те крохи знаний, которые ты получил, совершенно недостаточны, наша корпорация намерена создать величайшую компанию, а не фирму-однодневку, которая сорвет куш и развалится, так что слушай меня и мотай на ус!»

То, что дед был всего на год старше внучатого племянника, не мешало его устремлениям, и Подтяжкин никогда не осмеливался задирать перед ним нос. Этот человек никогда не упускал случая пополнить его образование: посылал за границу на разведку, дважды отправлял в самые известные учебные заведения на повышение квалификации, а также направил в знаменитый университет с наказом получить ученую степень в области экономики и управления, обучаясь без отрыва от производства. Подтяжкин испытывал такую колоссальную нагрузку, что всего за несколько лет его черная блестящая шевелюра наполовину поредела. Ощупав его макушку, Чуньюй Баоцэ сказал:

– Ну что ж, когда ты семи пядей во лбу, пышная шевелюра только мешает. К тому же с такой внешностью тебе будет сложнее распутничать с женщинами.

Последнее замечание было сказано в шутку: на самом деле насчет нравственного облика Подтяжкина можно было не беспокоиться. Единственная трудность в работе на деда заключалась в том, что Подтяжкин никак не мог угнаться за стремительным полетом его мысли. Вот и на этот раз ему пришлось уточнить:

– Как же мы будем сотрудничать с Цзитаньцзяо?

– Вот это тебе и надо придумать. Сообрази, как это лучше сделать, посоветуйся со своей командой, а я буду участвовать по мере необходимости. Ну а теперь хватит об этих пустяках. Вернемся к рыбацким запевкам, они меня заинтересовали – это же будет такое крупное сочинение. Сейчас меня больше всего волнует это, иначе я бы не создал секретариат и не стал бы нанимать Колодкина. – Хозяин непроизвольно обвел взглядом ряды переплетов с золотым тиснением, затем очнулся, разлил в бокалы красное вино и протянул один собеседнику.

У председателя совета директоров было лучшее вино, которое когда-либо пробовал Подтяжкин. Но в данный момент ему было не до смакования вина, он пытался понять, о чем думает этот человек. Хозяин действительно интересовался сочинительством, был на нем буквально помешан; это пристрастие сформировалось у него еще в отрочестве. Рассказывая о былых временах, он становился чрезвычайно многословен; вопрос был в том, что же он в данном случае хотел получить. Он сказал, что та бухта приводит его в восторг, так к чему ему все остальные вопросы?

– Боже мой, теперь я начинаю кое-что понимать, – проговорил Подтяжкин, похлопал себя по облысевшей макушке и мысленно воскликнул: «Так это же девица приводит его в восторг!»

– По макушке себя шлепаешь, значит, скоро дойдет, наверное… – Чуньюй Баоцэ одним глотком осушил бокал вина.

– Угу, это несложно. Это можно устроить. Вот только в том, что касается фольклористики, я полный профан. Сперва нужно как следует изучить эту область, чтобы понять, что это за девица, а затем уже…

– Не смей называть ее девицей! – серьезным тоном прервал его Чуньюй Баоцэ.

– По… почему?

– Ученых надо уважать!

Подтяжкин сник, согнулся в пояснице, словно у него разболелся живот, и втянул губы. В этот момент он утвердился в своей догадке: дедуля действительно положил на женщину глаз. Мать твою, в таком возрасте думать о такой ерунде вместо того, чтобы делом заниматься! Но что поделать, дедушек не выбирают. Подтяжкин больше не проронил ни слова: он знал, что отныне ему придется еще долго заниматься этим поручением. Он хотел выкроить время, чтобы доложить о том, как идут дела на золотых приисках и в сфере недвижимости, потому что последнее время и там и там возникало много проблем, в том числе и трудноразрешимых. Но теперь у него пропало настроение всё это обсуждать. Он понял, что председатель совета директоров либо не интересуется этими вопросами, либо целиком полагается в их решении на подчиненных, либо считает эти дела слишком мелкими и недостойными его внимания. Словом, он не собирался в них вмешиваться. Этот человек теперь наслаждался безмятежной жизнью, и нарушивший эту безмятежность совершит тем самым вопиющее преступление. Подтяжкин вечно играл роль преступника, потому что знал, что никто другой во всей корпорации не способен взять ее на себя. В их золотых рудниках погибло уже немало рабочих, две трети погибших должным образом похоронены, а с остальными возникли трудности, и дело не продвигалось. Он опасался, что возникнет еще больше проблем, и решился на рискованный шаг. Перед ним стояла дилемма: рассказывать ли о предстоящем решении? После долгих колебаний он решил не рассказывать.

Если бы не ангельское терпение, он бы не выдержал работу в этой должности, где нужно подчиняться одному и руководить остальными. Подтяжкин хорошо знал характер Чуньюй Баоцэ, его слабости и сильные стороны. Он считал, что личные качества председателя, способные затормозить развитие компании, проявляются всё отчетливее. Как рулевой корпорации, этот человек был абсолютно никчемным. Своей щедростью и порядочностью он порой смахивал на слабую и уязвимую женщину. Выслушивая доклады о катастрофах в рудниках, о родственниках погибших и об их жалобных мольбах, этот мужчина рыдал в три ручья и, стоя у окна, непрерывно утирал слезы… Он тяжело переживал потерю домашних питомцев, даже исчезновение какой-нибудь заурядной вещи повергало его в скорбь. Несколько лет назад, когда умерла его кошка породы лихуа, он плакал и клялся никогда в жизни больше не заводить кошек; когда секретарь выкинул старый письменный стол, то получил от хозяина хороший нагоняй. Может, это возраст давал о себе знать, но факт остается фактом – этот мужчина своей эмоциональностью и плаксивостью всё больше напоминал бабу. Ежегодно корпорация сталкивалась с огромным количеством трудностей в различных сферах своей деятельности, иногда приходилось прибегать к отчаянным мерам, но когда обо всех деталях докладывали наверх, председатель метал громы и молнии и вопил:

– Благородный муж держится подальше от кухни! Зарубите это себе на носу! Кто еще раз так сделает, с тем я церемониться не буду!

Если он расспрашивал о делах, то сразу интересовался результатами и не хотел слышать о процессе, подчеркивая, что в любой военной операции важна победа, и неважно, используются ли при штурме города взрывчатка или штурмовые лестницы. Иногда он страдальчески жаловался Подтяжкину:

– Вы совершенно ни на что не годитесь! Не вмешивайте меня. Когда стратега вынуждают стать тактиком, это не просто вредно – так мы с вами вместе пойдем ко дну!

Подтяжкин клялся, что никогда больше не потревожит его никакими рутинными проблемами. «Я же внук, я всё смогу сам!» – частенько повторял он себе в качестве напоминания и предостережения.

Дальнейший план действий был таков: об этой фольклористке, которую запрещено называть «девицей», нужно как следует всё разузнать – ее происхождение, биографию, увлечения и круг друзей, особый упор сделать на отношения с мужчинами. Подтяжкину совершенно не хотелось думать о том, в каких отношениях эта женщина состоит с главой деревни, но всё же он решил на совесть выполнить возложенное на него задание. Он перебирал различные варианты и качал головой: они просто обедают и выпивают вместе? Временно помогают друг другу? Водят друг с другом шашни? «Нет, это всё полный бред! Хоть убейте, не верю, что этот деревенщина дотянулся своими грубыми руками до ее груди!» – едва не воскликнул он. Подавив смех, он послушно поддакнул хозяину, вытянул руки по швам и с усилием кивнул:

– Не беспокойтесь, председатель, я сделаю всё возможное, чтобы уладить это дело, будьте спокойны на все сто.

4

Настали дни томительного ожидания; Чуньюй Баоцэ старался не давать воли своим чувствам. Последний раз так было, когда он впервые встретил Куколку. Тогда он прилагал огромные усилия, чтобы сдерживать себя и не приезжать в магазин каждый день. Однако он понимал, что эти два случая несопоставимы. Общим у них было то, что оба были связаны с женщинами. Это навело его на тревожные мысли: неужели всю оставшуюся жизнь он потратит на то, чтобы играть с ними в жмурки? Неужели это и вправду так интересно? Если это бессмысленная причуда, которая отнимает лишь силы и ресурсы, тогда лучше обратиться к хорошему врачу и пройти процедуру кастрации. Он и в мыслях боялся возвращаться к испытанным в прошлом чувствам возмущения и печали, унижениям и радостям, источником которых были женщины. «Единственное, что я сделал в жизни, – это создал гигантскую корпорацию. Но отношения с женщинами меня изрядно потрепали, из-за них я постоянно стонал от боли, хотя если бы не они, не было бы и моей корпорации», – часто повторял он себе среди ночи, когда ему не спалось. Его многие спрашивали: почему ваш замок называется Айюэбао? Он не отвечал. Это название созвучно со стонами отчаяния и боли, просто из его написания исчез ключ «рот»[7]. Оно вобрало в себя воспоминания, накрепко засевшие в душе, мольбы человека, расставшегося с надеждой и позабывшего о самоуважении. В памяти вспыхивали различные воспоминания, и он орошал свою подушку слезами.

Хозяин замка велел Куколке, хорошенько укутавшись, подняться с ним в штаб-квартиру. Просторные габариты секретной комнаты и отличная от остального замка атмосфера поразили ее. Однако здесь, как и в остальных помещениях, интерьер оставлял впечатление небрежности и в то же время продуманности. Небрежность и отсутствие внешнего лоска скрадывали всю роскошь. Чуньюй Баоцэ и Куколка погрузились в бассейн, где Куколка продемонстрировала прекрасные навыки пловца. Своей образцовой и педантичной техникой она была обязана институтскому тренеру, в то время как Чуньюй Баоцэ учился плавать в глубоких канавах и не был ограничен трафаретными образцами и приемами. Он рассекал воду с мощными всплесками и с грозным рычанием, подобно водяному демону, либо плыл под водой беззвучно, как угорь. Куколке хотелось так же безмятежно наслаждаться плаванием, но расслабилась она не сразу, поначалу беспокоясь, что ее кто-нибудь увидит. Чуньюй Баоцэ ее успокоил:

– Подсматривать? За нами? Думаешь, кому-то жить надоело?

Он взял ее к себе на спину и легкими, естественными движениями проплыл из одного конца бассейна в другой – всё это время Куколка пронзительно кричала.

Потом они отдыхали у края бассейна, откинувшись на спину и потягивая вино и прочие напитки.

– Скажу без преувеличения, – объявил он таким тоном, словно декламировал стихи, – ты неповторимая драгоценность!

Она засмущалась. Всякий раз, когда он делал ей комплимент, ей хотелось вызвать у него еще больше радости и возбуждения. Тем временем он бормотал себе под нос:

– Такая необузданная и такая безыскусная, как неопытная деревенская девчушка. Но мы-то с тобой знаем, что это не так. Ты многое повидала на своем веку. В этом и есть твое очарование. В твоем лице корпорация заполучила смертельное оружие. Конечно, я воспользуюсь этим оружием лишь в самом крайнем случае.

Услышав последнюю фразу, Куколка испуганно вдохнула, сердце ее учащенно забилось. Расслабившись, они убивали время в праздности, болтая обо всём на свете. Чуньюй Баоцэ с огромным любопытством расспрашивал ее о бывших мужчинах: он хотел знать о них всё. Хромой в его представлении был выдающимся образцом «высшего сорта».

– Вы его переоцениваете. Не считая искусства обольщения, он ничего больше толком не умел, – возразила она.

Чуньюй Баоцэ приподнялся и серьезно сказал:

– Ты глубоко заблуждаешься. Со своей-то хромотой он тебя в два счета соблазнил, а ты говоришь, он ничего не умеет?

– Просто я тогда была как чистый лист бумаги, неопытная, наивная девчонка.

– Я считаю по-другому, – возразил он, прищелкнув языком. – Меня всегда восхищали такие вот мастера. Подумать только: бывает, нищий голодранец, и рожей-то не вышел, но такой умелец соблазнять! Ему достаточно взгляда, чтобы увлечь даже писаную красотку, да та еще будет ему преданна и готова ради него умереть! И наоборот, бывает, мужчина и талантом, и внешностью не обделен, и живет богато, но за всю жизнь ему так и не удается встретить достойную женщину! Вот ведь одна из величайших загадок на свете! Расскажи, как этот хромой тебя подцепил, да поподробнее, я ревновать не буду, даже наоборот, был бы рад с ним подружиться!

Куколка не знала, смеяться или плакать. Но его глаза светились такой искренностью, что она поняла: он не шутит. Он и впрямь начал расспрашивать о деталях: как они познакомились, как в первый раз поцеловались; как проводили медовый месяц и какие способности демонстрировал этот негодник; когда после расставания она особенно сильно заскучала по нему. Расспрашивал даже о его постельных причудах… Его расспросы вывели ее из себя, и она в отчаянии воскликнула:

– Считайте, это был всего лишь сон! Вы меня когда-нибудь до веревки и мыла доведете!

Он ее успокоил, но через некоторое время снова вернулся к прежней теме:

– Но ведь это был не сон. Да и ты, откровенно говоря, не была таким уж «белым листом», чтобы соблазнить тебя в два счета. Иногда так и хочется встретиться с твоими бывшими, пропустить с ними по стаканчику, обменяться знаниями и опытом. Но особенно меня трогает Хромой, этот простодушный парень с тонкой душевной организацией, у которого на уме один секс с утра до ночи. У твоего Тощего, как ты рассказывала, были крепкие ноги, и для мужчины это прекрасно! Старение начинается с ног, а у этого парня они крепкие, как камень, вот и навлек на себя неприятности.

– Неприятности? Ничего подобного!

Чуньюй Баоцэ похлопал ее по спине:

– Ты и была той неприятностью. Настоящее золото огня не боится, но ты даже таких ребят расплавила и превратила в воду. Они утекли и впитались в землю. Реальность сурова. Ты мое всё, только не проделывай в моем замке свои прежние фокусы, защити мой замок, сохрани его. Я уже говорил, что на мою долю и так выпало достаточно неприятностей…

Куколка больше не стала перечить. На душе у нее потеплело, она поняла, что под «фокусами» он имел в виду то, что она привлекала толпы воздыхателей. Вот что его больше всего беспокоило. Она не знала, плакать ей или смеяться, но сердце у нее заныло.

Ей так хотелось сказать, что она никогда не покинет его и не причинит ему боль, но она не произнесла ни слова, решив, что слова излишни.

– Угадай, почему от меня ушла Комиссар? Моя супруга, которая теперь в Англии. – Мысли его перескакивали с одного на другое, и она за ними не поспевала.

Она покачала головой.

– Кто-то говорит, она разозлилась и сбежала из-за моей болезни. Ты в это веришь?

Куколка снова покачала головой. Он поцеловал ее в лоб:

– Умная девочка. Это действительно не так. Она ушла от меня до начала моей болезни – беспокоилась за младшего сына, Очкарика, вот и уехала следом за ним. И остался я один-одинешенек, а через два года осенью случился первый приступ заболевания. Комиссар старше меня на шесть лет, она всегда была моей опорой. Она работала учительницей начальных классов в деревне и, несмотря на зрелый возраст, замужем не была – словно специально дожидалась меня. Я покончил с бродячей жизнью и вернулся в деревню, когда мне было уже за тридцать. Рядом с учителями я всегда чувствовал себя маленьким учеником, я во всём ее слушался, и всему, что я умею в постели, тоже она меня научила. Моя супруга… бывает, я ночи напролет тоскую по ней… – Он замолчал. Его душили рыдания.

При виде его слез Куколка впала в оцепенение. Через некоторое время он заговорил снова:

– Некоторые недооценивают Комиссара! Она, конечно же, не могла разозлиться на меня из-за моего недуга, она такая понимающая! Она бы очень переживала и всеми средствами старалась бы мне помочь. Если бы она сейчас увидела, как мы с тобой тут валяемся голышом, она бы не только не рассердилась, но еще и пледиком бы нас прикрыла. Это самая великодушная женщина на свете! Комиссар, скажу я тебе, – великий человек! Взять хотя бы то время, когда я пытался зарегистрировать корпорацию: нужно было придумать такое название, которое никто еще не использовал. Я долго мучился и наконец придумал название «Лицзинь» – «Лисье золото». Никто меня не поддержал: у всех оно вызывало образ «лисы, откопавшей бочонок с золотом» и «разбогатевшей лисы». А Комиссар хлопнула по столу и воскликнула: «Отличное название!»

Куколке однажды по секрету поведали, что есть несколько людей, которых Чуньюй Баоцэ презирает, среди них даже кое-кто из высокопоставленных чиновников, которых он принимал у себя в главном офисе. Единственная же, к кому он всегда безоговорочно прислушивался, была его жена, перед которой он буквально преклонялся. Поговаривали даже, что корпорация «Лицзинь» своими нынешними достижениями на девяносто процентов обязана именно этой женщине. Куколка понимала, что это преувеличение, но всё же Комиссар, с которой она никогда не виделась, вызывала у нее огромное любопытство. Рискуя нарушить запреты замка Айюэбао, она несколько раз пыталась разузнать что-нибудь об этой женщине, жадно собирала всю возможную информацию, и со временем в ее воображении сложился определенный образ: женщина невысокого роста и невероятно крепко сколоченная, низенькая и полная, всегда сохранявшая невозмутимое выражение лица. Особенно любопытен был следующий факт: в 60-х годах XX века, в период смут и волнений, враждовали две группировки, и она, тогда еще совсем молоденькая, стала предводителем одного из отрядов, с оружием в руках гоняла людей в горы, днем и ночью вела партизанскую борьбу, и так до самой победы. В то время она носила на ногах обмотки и обвязывалась кушаком, за поясом носила два кустарных маузера. Это были не выдумки, ей рассказал об этом лично председатель совета директоров. Данные сведения превзошли ее самые смелые догадки, и она побледнела от страха.

То, что его жена в молодости возглавляла партизанский отряд, – чистая правда, и неслучайно она получила прозвище Комиссар. У нее на всё был свой взгляд, а председатель всегда считал ее своей путеводной звездой и главным авторитетом в жизни.

– Те, кто прошел через войну, даже если это война небольшая, без масштабных боевых действий, – всегда люди серьезные и ответственные. Комиссар – талантливый руководитель, всегда держит слово, вспыльчива, но с доброй душой. Партизанская война шла зимой, земля была укрыта снегом, люди погибали от обморожения. Она руководила отрядом партизан и ночи проводила, сидя под сосной на корточках. Когда не могла уснуть, она курила и с тех пор на всю жизнь пристрастилась к курению. От табака у нее почернели зубы и посинели губы, голос огрубел. Чтобы не вымерзнуть в такие холода, партизаны тесно жались друг к дружке – иногда даже слишком тесно, а люди были молодые и горячие, в итоге произошло то самое. Комиссар забеременела. К сожалению, из-за холодов у нее случился выкидыш. После такого потрясения она не захотела выходить замуж, поэтому так и оставалась незамужней до встречи со мной. Я уже рассказывал, что, увидев ее, учительницу начальной школы, сразу же проникся к ней уважением и прислушивался ко всему, что она говорила. Она долго ко мне присматривалась и пригласила однажды вечером к себе в общежитие. Я пришел. Жили тогда небогато, и школьное общежитие больше походило на стойло для скота. Мы лежали на покрывале и болтали, а потом стали мужем и женой…

Куколка слушала его рассказ, затаив дыхание, а когда он закончил, еще долго пребывала в задумчивости. Он похлопал ее по плечу:

– Как было бы хорошо, если бы ты пришла в замок до того, как она уехала из Китая, она бы тебя многому научила. Она на всю жизнь сохранила армейские привычки, носила форму, кожаные сапоги и пахла боевыми конями. Удивительная женщина!

5

Подтяжкин исчез. Коммерческий самолет с ревом взвился в воздух, унося с собой гендиректора, его заместительницу и свиту из нескольких помощников. В замке не привыкли называть их секретарями и по старинке величали слугами. Драгоценные минуты глубокой осени потихоньку утекали, обитатели замка томились в беспокойном ожидании. Когда гендиректор вернулся, слуг и след простыл. Роскошный автомобиль Подтяжкина промчался по асфальтированной дороге, связывавшей замок с бухтой. В доказательство, что он здесь был, он положил в машину несколько черных булыжников. Слуги появлялись по двое или по трое и так же группами снова пропадали. Второпях, тайком, словно готовили вооруженное восстание. Секретарь Платина всё это замечал и был готов своевременно доложить председателю совета директоров, но боялся поступить опрометчиво. Он видел, что хозяин уже больше десяти дней не покидает замка, зато несколько раз туда наведывался старый врач. Заметив, что в руках у старика нет пурпурного сосуда, он немного успокоился. Три дня подряд дул сильный ветер, в воздухе кружились опавшие листья и разлетались в стороны, как стайки воробьев. Аккуратно причесав остатки волос, Подтяжкин с пухлым портфелем под мышкой вошел в замок и, выпрямившись, уселся в Восточном зале. Он никогда бы не осмелился вторгнуться в Западный зал без приглашения. Кто-то оповестил о его приходе Куколку, и он стал ждать. Он увидел, как по коридору, связывавшему Восточный и Западный залы, дважды просеменила начальница смены Застежка, и только после этого через западную дверь вошла Куколка под руку с председателем совета директоров.

В Восточном зале остались только Чуньюй Баоцэ и Подтяжкин, остальные вышли. Подтяжкин нагнулся, расстегнул портфель и разложил на письменном столе листы бумаги. Чуньюй Баоцэ прищурился. Гендиректор сказал:

– Было непросто, но ничего. Мать твою, стоит нашему механизму прийти в движение, и его уже не остановить. Команда из нескольких человек трудилась без устали, ради дела они готовы были достать луну с неба и черепаху со дна морского.

Чуньюй Баоцэ снова прищурился:

– Ты только смотри, чтобы без скандала.

– Разумеется, мы ведем себя тише воды, ниже травы, стараемся не дышать, как будто среди ночи разоряем гнезда под карнизом, – сказал Подтяжкин со смехом.

Чуньюй Баоцэ довольно прикрыл глаза, а гендиректор изложил ему всё в подробностях. Подтяжкин знал, что хозяина больше всего интересует женщина.

– Оу Толань, женского полу, тридцати пяти лет от роду, родилась на юге, затем переехала с отцом на север, после окончания университета обосновалась в столице, где поступила в аспирантуру, посему на замужество времени не было, однако, учитывая ее бурную биографию, нельзя утверждать, что она девственница… – Читая всё это вслух со своей распечатки, Подтяжкин на этих словах ругнулся: – Эти слуги понаписали какую-то ерунду!

Он отбросил лист и дальше говорил сам. Скользнув взглядом по фигуре Чуньюй Баоцэ, он расслабил на поясе ремень, слишком туго стянувший ему брюхо, и продолжал:

– Образование у нее ого-го, оба родителя носили очки, с детства она выучилась играть на пианино, в детский садик носила европейское платье и красные сапожки. Окружающие называли ее высокоточной маленькой красавицей, будто она какой-то измерительный прибор. Ну ладно, про детство достаточно. Потом она поступила в университет на севере, что было непросто, а к двадцати двум годам перебралась в Пекин, то есть оказалась к югу от Великой Китайской стены.

В памяти Чуньюй Баоцэ возникло ее лицо, а в ушах фоном звучал голос Подтяжкина. Он думал: хрупкий южный цветок, пересаженный в северные почвы, обдуваемый суровыми северными ветрами, отшлифованный ими – неудивительно, что после такой обработки цветок стал ласковым и легким, грациозным и соблазнительным. Эти глаза вместили в себя целиком северные и южные пейзажи. Эти блестящие зрачки таят в себе невысказанный смысл, и никакие другие глаза, сколько бы их ни было, не смогут перекрыть свет ее глаз, и даже если сложить все смыслы, таящиеся в остальных глазах, по своей наполненности они не угонятся за этой парой глаз. Они приветствуют и ласкают весь мир, с почтительного расстояния оценивают обстановку и решают, кого отвергнуть, а кого принять. Наверняка они переживали страх и наслаждались нежностью – и то, и другое поступало, конечно же, от мужчин. Разумеется, невозможно представить себе, чтобы такая очаровательная альпака вечно стояла одна посреди безлюдного плоскогорья. И действительно, снова зазвучал фоновый голос Подтяжкина:

– Когда она жила в столице, к ней приезжал университетский преподаватель, не остался в стороне и учитель средней школы. Оба обливались слезами: как расцвела студентка, какие формы обрела, а теперь она вдали от родины, и мы ужасно беспокоимся. Стихи, которые они ей посвятили, публиковались в журналах, и во всех стихах была фраза «сердце разбито». Когда она училась в аспирантуре, один профессор средних лет подарил ей золотое кольцо, но она его не приняла, и тот чуть не покончил с собой. Получив докторскую степень, она с почетом вернулась в Академию общественных наук. Она затмевала собой остальных, вызывая завистливые взгляды коллег. К счастью, руководство всячески оберегало ее, но сплетням и кривотолкам не было конца и края, пока у того мужчины не истек срок контракта… – читал Подтяжкин, время от времени поднимая голову, чтобы что-то прокомментировать. Чуньюй Баоцэ, слушавший с широко раскрытыми глазами, перебил его:

– Ну-ка расскажи про этого руководителя!

Подтяжкин отбросил стопку бумаги с печатным текстом:

– А, этот-то… Лыс как коленка, на тот момент – мужчина за пятьдесят, когда смеется, на щеках появляются ямочки, руки миниатюрные и очень нежные, его рукопожатий никто не может забыть. Видать, Оу Толань тоже пожимала ему руку и ей понравилось. В общем, они какое-то время очень тесно общались, а насколько тесно – остается только гадать.

Чуньюй Баоцэ взглянул на свои руки и, сжав их в кулаки, поддакнул:

– Действительно, тут не угадаешь наверняка. Изящные мягкие руки – ммм, такое нельзя недооценивать. Любая часть человеческого тела – например, губы, глаза и даже ноги, – может кого-то увлечь, пробудить любовь, сделать двоих неразлучными.

Подтяжкин помолчал, уставившись на председателя, а затем пробормотал:

– Вот этого мне никогда не понять.

– Хе-хе, просто ты по природе не влюбчив. Куда уж тебе понять. Что было потом?

– Потом? Оу Толань до сих пор не замужем, и это кое о чем говорит.

– О чем же?

Подтяжкин похлопал себя по коленям:

– О том, что она всё еще не может забыть того мужчину!

К «изящным нежным рукам» Чуньюй Баоцэ отнесся без особого интереса, ему хотелось услышать о ее жизни в Цзитаньцзяо.

Подтяжкин придвинул несколько чертежей и поведал, что корпорация вышла на связь с У Шаюанем и ведет с ним переговоры, разрабатывается проект сотрудничества, например, создание флотилии промысловых судов для ловли рыбы в открытом море, инвестирование строительства в заливе и т. д.

– Мы полностью изменим эту рыбацкую деревушку, там будут пятизвездочные отели, целая улица с ресторанами, деревня будет оснащена медицинскими и учебными учреждениями, превратится в прекрасный приморский город… Мы показали ему чертежи, рассчитывая, что у этого малого сразу загорятся глаза.

– Что это значит?

Подтяжкин потер сальный кончик носа:

– Это когда глаза от зависти не наливаются кровью, а аж сверкают, что вот-вот загорятся.

– Ну и как, загорелись?

Уголки рта у гендиректора поползли вниз:

– Кажется, нет. Он сказал, что такое большое дело нужно сначала хорошенько обдумать и обсудить с сельским комитетом и со всеми жителями. Однако был тронут, пригласил наших отведать жареных креветок и ухи. Та женщина была с ним.

Чуньюй Баоцэ ахнул:

– Не предпринимайте слишком резких шагов, не спугните их. А эта Оу Толань что-нибудь сказала?

– Она склонилась над чертежами и внимательно их изучила, выписала себе в тетрадь кое-какие цифры, но ничего не сказала. Думаю, она может быть для У Шаюаня чем-то вроде советника. Они сидели вместе, она ласково смотрела на него своими круглыми, как персики, глазами…

Чуньюй Баоцэ потер руки:

– Это всё пустые слова. Откуда вам знать, какие между ними отношения, мы лишь гадаем вслепую.

Подтяжкин расстегнул портфель, вынул еще какую-то бумагу и хлопнул по ней:

– У нас есть статистика. Оу Толань в свой первый приезд в деревню прожила там три дня, остановившись в небольшой сельской гостинице. Тогда была весна. Во второй свой приезд она остановилась в деревне на полмесяца, поселившись в свободном доме у невестки У Шаюаня. Дом со всеми удобствами, да и У Шаюаню посещать ее было удобнее некуда. Сейчас, в свой третий приезд, она живет там с самой весны и до сих пор. Они с У Шаюанем постоянно общаются, по утрам и вечерам ходят к заливу на прогулки и фотографируются у прибрежных скал. А летом так вообще был беспредел, они ныряли в море и плавали практически голышом. Однажды У Шаюань заплыл на глубину и долго не возвращался, так она в истерике рыдала и топала ногами, многие видели…

Чуньюй Баоцэ, оскалившись, отвернулся. Когда он снова посмотрел на Подтяжкина, лицо его было пугающе мрачным. Тыча указательным пальцем в грудь гендиректору, он заговорил:

– По сравнению с заливом мой бассейн ничтожно мал. Потому я и положил глаз на эту бухту. Твои чертежи я смотреть не буду, но скажу вот что: подобное сотрудничество должно быть выгодным для обеих сторон, отбирать силой и обманывать неприемлемо. Мы должны относиться к ним как к своим. Будет это акционерное общество или какая-то другая форма углубленного сотрудничества, надо будет обдумать. Словом, я хочу эту деревушку.

Подтяжкин вытащил записную книжку и стал записывать за хозяином. В последней фразе Чуньюй Баоцэ моментально заметил ошибку: директор записал «Я хочу эту девушку». Он щелкнул Подтяжкина пальцем по затылку:

– Ты чего написал, мать твою?

– Вы… вы же сами только что сказали! – запротестовал гендиректор, хватаясь за голову.

– Я сказал «деревушку»!

Глава 5
Вылазка в Цзитаньцзяо

1

После летнего обеда под навесом на берегу моря мысли Чуньюй Баоцэ долгое время были заняты той деревней. Близилась осень, и все в замке с замиранием сердца наблюдали за хозяином и вели себя крайне осторожно. А тот бормотал про себя: «Не волнуйтесь, на этот раз мне не до болезней!»

Он потратил много времени, изучая географию и обычаи прибрежного региона. Он заинтересовался словом «фольклор», глубоко изучил его значение и находил довольно странным, что кто-то, получив столь глубокое образование и потратив на это столько времени, в итоге приехал в такую глушь, чтобы изучать какие-то там запевки рыбаков. Вот уж действительно, в мире каких только чудес не бывает! Неужто эти кряхтения, вздохи и вопли могут быть объектом научного исследования? Если это наука – и народ содержит таких ученых, – сколько же тогда в стране людей, которые едят и пьют задарма? Интересно, а есть специалисты, которые изучают пускание газов? «Твою ж мать, – пробормотал он, ощутив чувство вины за свою язвительность. – Прошу прощения, чужая специальность для меня темный лес, я действительно в этом ничего не смыслю, прошу вас проявить снисходительность». Он вспомнил о приближающейся зиме, о том, какой холодный ветер будет дуть с залива, и попытался представить себе предмет своего интереса в это время года. Он вообразил ее обутой в кожаные сапоги с меховыми отворотами бледно-голубого цвета; он также надеялся, что она носит ватную куртку с капюшоном, отороченным пушистым мехом, – местные называют такие куртки «меховой обезьяной». На холодном северном ветру ее личико румянится, и уже ничто не страшно. «О почтеннейшая, внушающая уважение, как же я хочу с вами познакомиться, испросить у вас совета! Быть может, тогда и меня увлечет эта странная и запутанная штука, называемая фольклористикой».

Он попросил Платину раздобыть ему пару книг о фольклористике и принялся терпеливо их изучать.

Подтяжкин притащил в мансарду, где размещалась штаб-квартира, топографическую карту Цзитаньцзяо и фотографии улиц поселка. Там были помечены и дом У Шаюаня, и съемное жилище Оу Толань. Их хижины с тростниковыми крышами разделяло пять жилых домов и соединяла узкая извилистая тропка, вымощенная камнем.

– Домик невестки У Шаюаня оборудовали ей под офис; длинный стол застлан грубой тканью: он служит и обеденным, и письменным столом, на нем разложены книги, – поведал Подтяжкин.

– Твои люди туда заходили?

– Увидели через заднее окно.

– Впредь больше никаких подглядываний и подслушиваний. Корпорация «Лицзинь» выше этого.

Подтяжкин изогнулся в поклоне:

– Это точно. Моя зам по моей же просьбе дважды общалась с этим У, но без особого успеха. Переговоры необходимы, будем действовать по порядку. Та женщина тоже участвует, ну прямо деревенский советник.

Чуньюй Баоцэ заинтересовался:

– О, ну вот и прекрасно. Иметь дело с человеком знающим и опытным куда удобнее, чем с тупым деревенщиной. И каково же ее мнение?

– Она говорила мало, только знай себе всё записывала, а высказывается, наверное, только наедине с У Шаюанем, и он наверняка ее слушает.

– Похоже, тебе больше нельзя оставаться в тени, тебе придется в нужное время заявить о себе. Не рассчитывай, что просто закинешь деньги, и всё само решится.

Подтяжкин кивнул:

– Это да. Еще никогда мы не затрачивали столько усилий на то, чтобы поглотить какую-то деревню. К тому же в этот раз мы обсуждали только паевое сотрудничество и не упоминали ни о каком слиянии.

– Слияние означает, что мы станем одной семьей, а это дело не терпит суеты. Будем разбираться по ходу дела. А что за человек этот У Шаюань?

– В Пекине он не прижился, вскоре вернулся в деревню и стал главой рыболовов, прямо-таки в голове не укладывается. Те, кто с ним знаком, рассказали, что этот парень груб лишь снаружи, но обладает чуткой душой. Он образован. В деревне все его слушаются, он твердо намерен превратить эту деревушку из нищей в зажиточную. На двух выборах почти все проголосовали за него, после чего соперников его и след простыл. Однако далеко не всё в его жизни так гладко.

– Ну-ка расскажи.

Подтяжкин с усилием сглотнул; его подбородок горел огнем:

– От него ведь жена сбежала несколько лет назад, он чувствовал себя опозоренным и униженным, жизнь холостяка была ему в тягость. Потом он потратил огромную сумму на создание глубинного рыбного промысла, но его суда так и не вышли в море – деньги на ветер; с тех пор у него из рук всё валится.

– Вот и я сейчас закоренелый холостяк, и мне это тоже в тягость, – бросил Чуньюй Баоцэ и замолчал.

Подтяжкин хотел его утешить: ваша супруга сейчас с вашим младшим сыном, а в Австралии живет дочь, не такой уж вы и холостяк. Но он промолчал и лишь покосился на хозяина, поняв, что разговор пора заканчивать.

2

Наконец страшная осень осталась позади. Впервые со времени отъезда Комиссара хозяина замка не охватил новый приступ болезни. Все вздохнули с облегчением. Старый доктор, за которым должно было остаться последнее слово, поклялся врачебной этикой и собственной честью, что выздоровление налицо, и всё благодаря сверхчеловеческому мужеству, непревзойденной энергии и необычайной силе духа председателя совета директоров, а также благодаря содержимому пурпурного сосуда. Тем не менее старик сохранял бдительность, тщательно всё продумывал и всю осень был начеку. Он много раз беседовал с Куколкой наедине, а также расспрашивал начальницу смены. Застежка пребывала в крайнем замешательстве и лишь после долгих уговоров начала что-то мямлить. В знак благодарности и поощрения старик подарил ей пару браслетов-четок из сандалового дерева и излечил от менструальных болей, которыми она страдала много лет. Куколка говорила, что со временем больной перестал быть таким раздражительным, как раньше, а иногда просто лежал ничком, не издавая ни звука, и в конце концов засыпал.

Старик тщательно фиксировал информацию в своей записной книжке, а затем регулировал концентрацию и вкус лекарства и, подытожив данные, выводил новые фармакологические сочетания. Проявив невиданное честолюбие и пристрастие, доктор постарался добыть из этого редкого недуга кое-какие клинические данные, чтобы потом написать уникальную научную работу и опубликовать ее в авторитетном научном журнале по медицине, который давно являлся объектом его вожделения. К сбору материала он подошел тщательно и с необычайным терпением, стремясь к максимальной правдивости фактов, чтобы потом цитировать прецеденты, не упоминая имени больного. Общение с Куколкой вызвало в нем естественное чувство восхищения и восторга; он понял, что председатель совета директоров – мастер открывать таланты: он абсолютно оправданно поручил этой женщине управление всеми делами в замке, и ее качества полностью соответствуют занимаемой должности. Куколка поведала, что больной – последний мужчина в ее жизни, отныне и навсегда… Она сказала:

– Я даже тогда не воспринимала его как больного.

Старик на мгновение перестал записывать и посмотрел на нее поверх очков:

– А как же вы его воспринимали?

– Как заблудившегося ребенка.

В этот день разговор Куколки со стариком затянулся, и тот уехал только перед ужином. Она слышала, что председатель совета директоров будет ужинать в замке, и поспешила на кухню. В меню сегодня значились тушеные креветки и жареные моллюски, китайская капуста и холодная закуска из черной лапши, а также каша из бобов и семян коикса и тушеные груши. Она велела поварам заменить тушеные креветки на филе краба и добавить в меню десерт. Когда все блюда принесли и она повязывала хозяину салфетку, в дверь просунулась голова стенографистки Писуньи. Хозяин жестом спровадил ее, и в столовой остались только он и Куколка. Куколка заметила, что сегодня он пережевывает пищу дольше обычного, и поняла, что его что-то беспокоит. Ей хотелось поднять ему настроение, развеять накопившуюся за день усталость. Чокнувшись с ним бокалами, она покачивала свой фужер, вдыхая аромат танина. Это вино было подобно простодушному юноше: не очень большой выдержки, оно было свежим и соответствовало необходимым стандартам, – всё как любил хозяин. С наступлением зимы у него обострялся аппетит. Морепродуктов на столе всегда было предостаточно, вот только председатель совета директоров не очень жаловал белое вино.

– Моллюсков пережарили, – он сорвал с себя салфетку. – Я знаю, что тебя волнует в последние дни. Когда что-то исследуешь, нужно делать это последовательно. Недавно была закончена работа над томом мемуаров, я сам правил стенографию.

Сердце у Куколки учащенно забилось.

– А-а… – Она смотрела на него и не могла от изумления выдавить из себя ни слова.

Затем, ведя его под руку, она направилась в спальню. В пути она снова ощутила вес его тела. Она разула его, и в нос ударил крепкий запах ног, какой ощущался, только когда он бывал чем-то сильно встревожен, – тогда от этого запаха не избавлял даже душ. Куколка собралась включить свет, но хозяин остановил ее и попросил, чтобы она побыла с ним немножко в темноте. Она тихонько легла рядом, подумав о том, что недавно завершившаяся осень прошла неплохо и, можно сказать, без особых эксцессов. Всё это время она строго следовала наказам доктора. Старик говорил о том, как было бы хорошо, если бы Комиссар была здесь, – тогда, может, ничего этого не произошло бы. Она знала: старик надеется, что она заменит в замке Комиссара, но в глубине души понимала и то, что никогда не сможет заслонить эту женщину, даже если отдаст всё, что имеет. Но она не падала духом. Сейчас она думала о предстоящем ей чтении, которое было сродни подсматриванию. Уже много дней ее слух сотрясал грохот тропического шторма, рождавшегося в далеких морях, но она старалась успокоить себя… От нее не ускользнет ни одно слово, потому что среди всех его сочинений это была самая привлекательная книга. Этот мужчина был не только увлеченным читателем, но и крупным писателем. Его страстное стремление писать поражало ее так же, как та энергия, которую он вложил в создание своей коммерческой империи. Он и сам не раз высказывался в подобном ключе: меньше всего он уважает и больше всего презирает два сорта людей – так называемых дельцов и писак. Возможно, себя он рассматривал как первоклассного мастера среди представителей двух этих категорий. В ночной тиши, наполненной теплом, она много думала об этом и задала ему вопрос:

– Что же вызывает у вас восхищение? Власть?

Он качал головой:

– Жизнь человека слишком коротка…

Этой ночью она продолжала настаивать на своем вопросе:

– И всё-таки, люди какого сорта вызывают у вас восхищение?

Он немного помолчал, словно признавая свое поражение, и устало ответил:

– Пожалуй, те особые люди, которых обычно называют страстными любовниками.

Она набрала воздуха в грудь. Внимательно наблюдая за его лицом, она не уловила ни намека на шутку. Его ответ никак не доходил до ее сознания. Конечно, вряд ли он одобрял легкомысленное и фривольное поведение мужчин и женщин, в его словах таился куда более глубокий смысл.

– Бывают на свете люди, обладающие удивительными чарами, которым зачастую невозможно сопротивляться. В таких влюбляются настоящие красавицы, и влюбляются искренне, их не интересуют ни богатство, ни авторитет, ни даже приятная внешность! Такие люди всегда были для меня загадкой! – Тут он посмотрел на нее. – Поэтому я с таким любопытством расспрашивал тебя о твоем Хромом. От тебя я узнал, что он жил в небольшом доме, но изначально тебя привлекло вовсе не это, а то, чего не объяснишь словами. Этого человека нельзя недооценивать!

Она слушала, не вставляя никаких возражений.

– Я повидал на своем веку немало таких людей! Они суровы и внушают трепет, заставляют содрогаться от страха! Ты еще молода и вряд ли поймешь, это слишком глубокая материя…

На этом он замолчал.

Долгое время никто не произносил ни слова. Она не представляла себе, сколько разных хлопот сваливается на этого человека в течение дня, но была уверена, что их объемы превосходят всякое воображение. Она догадывалась, что у нее появилась соперница, которая и была причиной его тоски. Она не знала, как его утешить, ей бы очень хотелось, чтобы сейчас здесь была Комиссар – эта женщина способна была управиться со всеми заботами, облегчить все его тревоги. Куколка, как преданная кошка, прильнула к нему. Он обнял ее, хотя и не слишком крепко, положил голову с вьющейся шевелюрой ей на грудь и тяжело задышал. Она провела рукой по его рельефной спине и ощутила, что его тело, исхудалое и напряженное, сегодня больше походило на детское, чем на мужское. Куколка хотела его подбодрить, но не могла подобрать подходящих слов. Она вспомнила те несколько ночей, которые они провели вдвоем на втором этаже ее книжного магазина. Когда он засыпал, она внимательно наблюдала за ним: смежив веки, он своей безмятежностью походил на юношу; рядом лежала его форма механика, в нескольких местах запачканная маслом. Когда она пришла в замок Айюэбао, ей всё время казалось, что эта крепость в чреве горы – игрушечные катакомбы, построенные юношей для развлечения: извиваясь, они уходят своими корнями в его юность. Она обуздала возникший вначале ужас и пообещала не запирать дверь на замок, чтобы этот юноша, шатаясь по замку в часы бессонницы, мог в любой момент заглянуть к ней.

Чуньюй Баоцэ начал бродячую жизнь еще подростком, не имел ни постоянного жилья, ни одежды, ни пищи. На своем пути, полном нескончаемых опасностей, он чудом остался жив и наконец обрел дом: женщина со смуглым лицом, стоя на пороге школьного общежития на околице деревни, открыла ему дверь. С тех пор у него появился домашний очаг. Эта женщина, заключив его в свои жаркие объятия, рассеяла его кошмары. Однако после того, как она уехала в другую страну, его жизнь снова опустела. Ему часто снилось, как он за кем-то гонится или от кого-то убегает, и просыпался он весь в поту, а потом бродил нетвердой походкой по запутанным коридорам замка в поисках незапертой двери, отыскав которую, ему оставалось только распахнуть ее и войти, с трудом переводя дух. Полагаясь на свое чутье, он нашел самое теплое место на свете, крепко сомкнул объятия и уткнулся взмокшим от пота лбом Куколке в грудь. Понемногу успокоившись, он погрузился в сон.

– Спи, спи, я с тобой… – тихо проговорила она.

Похлопывая его, она что-то мурлыкала, пока не услышала храп.

3

Он очень редко выбирался на прогулки вот так, в одиночку. Быть может, они внушали ему глубокий страх еще со времен юношеских скитаний, а может, полная лишений бешеная гонка в те годы, когда он только создал корпорацию, вымотала его; так или иначе, ему хотелось лишь одного – безвылазно сидеть дома. И поскольку зверем он был крупным, дом ему нужен был большой. Он тщательно спроектировал мансарду для штаб-квартиры, сделал из нее целый обособленный мир, уединенную пустошь, о которой мечтал, и, словно выпущенный на волю зверь, целыми днями бродил по этой лесной чаще. Потом ему стало казаться, что это высокогорное плато, возвышающееся среди облаков, где не ощущалось удушливого запаха грунта и сырой рыбы, где стало меньше тени и глубоких ущелий. Чтобы это компенсировать, он и построил замок Айюэбао. Ему хотелось вырыть себе жилище в горе и под землей: в детстве он любил прятаться и играть в горных пещерах – это дарило ему незабываемые ощущения радости и приключений, заставлявших сердце биться чаще. В замке он чувствовал себя затаившимся, устрашающим и воинственным, могучим и сильным носорогом, закованным в шлем и латы. Он хотел состариться в этом жилище; казалось, если он обоснуется на всю жизнь под землей, его изнурительная гонка прекратится. Все контакты внутри корпорации он поручил гендиректору и его коллегам. Подтяжкин после окончания вуза получил еще как минимум три ученые степени и диплом о высшем специализированном образовании. Он сочетал в себе искренность и лукавство. Щелкнув его пальцем по лбу, Чуньюй Баоцэ давал ему наставления:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Праздник Середины осени – один из традиционных праздников в Китае, отмечается пятнадцатого числа восьмого месяца по лунному календарю (обычно выпадает на вторую половину сентября – начало октября). В этот праздник принято собираться всей семьей и любоваться луной – считается, что лунный диск в этот день самый яркий и круглый в году. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.

Вернуться

2

Лунные пряники, или юэбин – китайская выпечка, традиционное угощение, подаваемое на праздник Середины осени.

Вернуться

3

Отсылка к историческому событию 206 г. до н. э., также известному как Хунмэньское празднество, или банкет у Хунских ворот, когда полководец Сян Юй принимал у себя в ставке своего бывшего союзника в борьбе против Циньской династии – Лю Бана. Советник Сян Юя, вынашивавший коварный план убийства Лю Бана, остался ни с чем лишь потому, что последний вовремя сбежал с банкета. Бывшие союзники находились в напряженных отношениях, которые вылились в междоусобную войну, окончившуюся победой Лю Бана и основанием династии Хань.

Вернуться

4

Выражение, означающее вынужденные действия, совершаемые под давлением обстоятельств.

Вернуться

5

Путунхуа – официальный язык КНР, общенациональный язык, в отличие от различных диалектов, используемых жителями в разных регионах Китая и не всегда понятных жителям других областей.

Вернуться

6

Облавные шашки, или го – игра, одно из четырех древних искусств Китая, к которым относятся также игра на цитре гуцинь, живопись и каллиграфия. – Примеч. ред.

Вернуться

7

В названии «Айюэбао» (букв. «замок Айюэ») два первых иероглифа – 艾 (ай, «полынь») и 约 (юэ, «приглашать») – читаются схоже с восклицанием 哎哟, которое выражает страх, боль или досаду и от которого написание названия замка отличается только тем, что в нем слева от иероглифов отсутствует ключ «рот» (□). – Примеч. ред.

Вернуться