Фиона Лукас
Последнее прощай

Fiona Lucas

The Last Goodbye

© Fiona Lucas, 2020

© Перевод. Ю. Репьях, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Часть 1

Глава 1

Анна лежала в постели, с головой зарывшись под одеяло. Казалось бы, ничего такого, если не считать того, что на часах половина восьмого, вечер четверга, а она полностью одета к выходу, за исключением туфель. Где-то вдалеке надрывался дверной звонок. Как могла, она старалась не обращать на него внимания.

В кровать она забралась с полчаса назад и не имела ни малейшего желания вылезать оттуда в этот вечер. А может, вообще никогда. В ее коконе было хорошо. Все белое. Безмятежное. Сегодня мир был уж слишком ярким, слишком шумным. Каким-то чересчур жизнерадостным. А это было отличным выходом. Стоило додуматься до него раньше.

– Анна? – брякнул почтовый ящик.

Упорно вглядываясь в хлопковое полотно пододеяльника, она принялась считать его нити, переплетавшиеся прямо перед ее носом. Может, стоит задуматься о звукоизоляции?

Голос раздался снова, уже громче:

– Эй ты, там! Я здесь. Открывай дверь!

Глубокое дыхание… Считается ведь, что это помогает сохранить спокойствие? Анна решила попробовать; ей страшно не хотелось покидать объятия этого мягкого белого безмятежного полога. Одна беда, что глубоко дышать она разучилась уже давным-давно. А именно два года, девять месяцев и восемь дней назад.

Неужели прошло уже столько времени? Такое ощущение, что это было вчера.

Она перекатилась на свою половину кровати и, свернувшись калачиком, крепко зажмурилась.

В почтовом ящике снова раздался голос, но уже без прежних задорных ноток – в его тоне появилось раздражение. С некоторым оттенком отчаяния Анна досадливо выдохнула. Ее пузырь спокойствия был в опасности: весь пошел трещинами. Она попыталась представить, что этот назойливый шум был где-то не здесь, где-то в другой реальности. Хотя бы попыталась… Но вот голос смягчился, и в нем послышалась мольба:

– Анна? Minha linda[1]? У тебя все в порядке?

Закрыв лицо руками, Анна издала звук, похожий не то на рычание, не то на вздох; заставила себя вытащить ноги из своего уютного гнездышка и нащупала ступнями пол. Следом за ними показалось все остальное, и, действуя больше на автомате, тело ее покинуло спальню, спустилось по лестнице и вышло в прихожую.

– Слава богу! – воскликнула Габриела, стоило Анне открыть дверь. – Я беспокоилась, вдруг ты свалилась с лестницы или заснула в ванной!

Подруга весело щебетала, принимая приглашение открытой двери, однако в ее смехе слышались фальшивые нотки, выдававшие напряжение, во взгляде застыли вопросы. Анна знала, что Габи не станет их задавать, но все равно их слышала: «У тебя ведь все в порядке, или мне пора начать всерьез беспокоиться?»

Последнее время в глазах всех знакомых – с кем ни заговори – Анна встречала вопросы. Зачастую одни и те же. Но каждый боялся сказать что-то не то. Или не сказать то, что нужно. Приходилось быть очень осторожной, чтобы не ставить никого в неловкое положение.

Габи сунула Анне в руки контейнер с тортом:

– Захотелось маминого морковного торта, но, видно, погорячилась.

– Спасибо, – поблагодарила Анна, прижимая к себе контейнер, – уже не терпится открыть.

В исполнении подруги бразильская версия этого ярко-оранжевого торта в шоколадной глазури была просто восхитительна.

Глаза Габи наполнились тревогой и надеждой одновременно.

– Сейчас?

Это был не просто торт. Габи постоянно сетовала, что ее формы – это заслуга матери, для которой любовь к ближним приравнивалась к заботе об их сытости, при этом, казалось, не вполне догадывалась, насколько была на нее похожа.

– Конечно, – неуклюже кивнула Анна и унесла торт на кухню, подальше от глаз, в надежде, что это избавит ее от дальнейших уговоров.

Она ценила заботу своих друзей и родных, но устала от постоянного наблюдения, от того, что каждое ее слово и каждый жест пристально оценивали и взвешивали, чтобы иметь возможность сверить показания и ободрить друг друга крупицами накопленных свидетельств, что она наконец-то «идет на поправку».

Анна вернулась в прихожую, попав прямиком под пристальный взгляд Габи.

– Что ты сделала с прической?

Рука Анны потянулась к волосам – удлиненное каштановое каре было измято и взлохмачено на затылке. Анна попыталась как бы невзначай пригладить пряди рукой. Взглянуть в висевшее у входа зеркало она не осмелилась – не покидавшая дома с самого Рождества, она боялась обнаружить там какую-нибудь бледную замарашку. В отличие от нее Габи выглядела безупречно. Темные волосы шелковистыми завитками обрамляли плечи, кобальтово-синее платье прекрасно гармонировало с теплым тоном ее кожи.

– Ты ведь готова к вечеринке? – взгляд Габи скользнул вниз по смятому маленькому черному платью Анны и чулкам. – До дружного «Счастливого Нового года!» остались считаные часы, и я не собираюсь опаздывать!

Счастливого Нового года…

Эх, будь ее воля, Анна бы слегка перекроила эту фразу. Для начала первое слово следовало отсечь и отправить в утиль. Однако «Новый год» оставался фактом. С этим она ничего не могла поделать. Хотелось ей того или нет – время неуклонно стремилось вперед, но говорить о счастье казалось просто нелепым, быть может, даже немного оскорбительным.

В порыве чувств Анна подумала, а не сбежать ли обратно наверх, под одеяло. Она повернулась к Габи, уже готовая извиниться и откланяться, но, встретившись с ней глазами, осеклась. Озадаченный от вида подруги и не на шутку встревоженный, этот взгляд таил нечто еще. Анна его узнала.

– Кажется, на этой вечеринке будет кто-то, кто тебе нравится? – спросила она. Так глаза Габи сияли, лишь когда в деле была замешана романтика.

– Нет, – невинно захлопала ресницами Габи.

Хмм. Анна верила в это с трудом.

– Не смотри на меня так, – насупилась Габи. – После Джоула я с мужчинами завязала, помнишь?

Анна слегка кивнула:

– Да, я помню, как ты это говорила.

А вот так ли это было на самом деле, уже другой вопрос. В эту самую секунду Анна готова была поставить двадцатку на то, что в эту полночь губы ее подруги не останутся одиноки.

Но Анна ей не завидовала. После расставания с Джоулом прошло почти пять лет. По правде сказать, Анну его уход не очень-то и расстроил: Габи он и в грош не ставил, но та видела это иначе и очень страдала. С той поры в ее жизни случилось несколько мимолетных романов. Габи нравились уверенные в себе парни, но зачастую эти «уверенные» оказывались «самоуверенными и эгоцентричными». А это не те качества, которые подходят для зрелых, продолжительных отношений.

– И это правда, – заверила Габи, так убедительно взглянув на Анну, что та почти поверила. – Ты готова?

Анна бросила взгляд на лестницу, ведущую к поджидавшему ее кокону-одеялу, и вздохнула. Пусть хоть у одной из них будет надежда на этот вечер, когда на смену старому наскучившему году придает свежая неизведанность следующего.

Усилием воли она заставила уголки рта изобразить подобие улыбки:

– Конечно. Подожди пару секунд. Я только захвачу пальто и надену туфли.

Глава 2

«В идеальном мире, – думала Анна, – я бы опаздывала на все вечеринки часа на полтора». В таком случае она бы пропускала их начало, пока все гудят, с оптимизмом предвкушая предстоящий вечер, слышатся возгласы приветствий, завязываются и моментально забываются новые знакомства.

Габи работала фуд-стилистом – занималась тем, что создавала для кулинарных изданий и разных журналов дразняще аппетитные фотографии блюд. За годы работы она повидала большое количество самых разных людей, от фотографов и арт-директоров до издателей, стилистов и телеведущих. В тот вечер вечеринку устраивала калифорнийская эмигрантка, владевшая сетью салонов красоты на юге Лондона. Ванесса жила в Чизлхерсте, и чем ближе Анна подъезжала к ее дому, тем зеленее становились улицы и тем роскошнее смотрелись стоявшие на них дома. Дуплекс в Сандридж-парке, где жила Анна, был всего в паре миль отсюда, а по ощущениям – в совершенно другом мире.

С нетронутым бокалом шампанского в руках она таскалась за Габи по нижнему этажу стильного особняка. Как только той удавалось вынырнуть из одной компании восторженных экстравертов, ее тут же затягивали в другую, с кучей незнакомых Анне лиц. Она просто слонялась из угла в угол с дружелюбно-нейтральной маской, стараясь избегать встречных взглядов.

Явное преимущество от дружбы с более общительным человеком, который знает, казалось, процентов девяносто остальных гостей, заключалось в том, что вихрь разговоров носился вокруг Анны, подобно ручью, огибающему скалу, стоящую у него на пути, и ее это вполне устраивало. Ведь стоит завязаться непринужденной беседе, как обязательно начнутся вопросы, а она не очень-то их любила, особенно если они касались чего-то личного. Во всяком случае, ей уж точно не хотелось слышать вопрос:

– Эй, Анна! Как у тебя дела?

Приняв веселое выражение лица, она повернулась и заметила улыбавшуюся ей очередную творческую, интересную знакомую Габи.

– Оу, э-э-э, привет… – растерялась Анна. Отчасти потому, что не могла вспомнить имя этой женщины, но главным образом потому, что этот простой вопрос всегда приводил ее в замешательство. По натуре она была человеком откровенным, вследствие чего, когда кто-нибудь спрашивал, как у нее дела, она автоматически отвечала правду.

Непростительная ошибка.

Когда-то она именно так и делала, пускаясь описывать, как каждая секунда дня мучительно вонзалась ей в сердце, как она в ужасе открывала глаза по утрам. Было приятно иметь возможность выговориться.

Однако вскоре она обнаружила, как при этих рассказах лица ее друзей принимали мрачное выражение, они вдруг начинали нелепо запинаться. Как правило, они выдумывали кого-то на другом конце комнаты, с кем им срочно требовалось переговорить, и торопливо уносили ноги.

Никого в действительности ее дела не интересовали. Только не теперь, после двух лет, девяти месяцев и восьми дней. Включая Габи. Их уши готовы были слышать лишь то, что она уже приходит в себя, что оправиться от подобной трагедии и продолжать жить дальше вполне возможно. Банальный эгоизм. В самом деле, ведь они спрашивали ее лишь затем, чтобы она дала им надежду. Спрашивали, чтобы лишний раз утвердиться в мысли, что, случись с ними что-нибудь столь же ужасное, со временем и у них бы все наладилось. Но у Анны ничего не налаживалось. Не было ни единого намека.

В ожидании ответа знакомая Габи нетерпеливо изогнула брови.

– Все путем, – кивнула Анна, отметив про себя – в который раз, – что скорбь превратила ее в ужасную врушку. – А ты как?

Женщина – Кейша! Ее звали Кейша – философски кивнула:

– Ой, да ты знаешь, все то же, все по-старому… – она сдвинула брови. – Я слышала… Ну ты поняла… Мне так жаль.

И тут она сделала худшее из возможного: сочувственно положила руку Анне на плечо. Прикосновение обожгло.

Анна готова была стряхнуть эту руку, осадить Кейшу грозным взглядом за преступление невидимой границы, но сдержалась.

– О, смотри! – сказала она, метнув взгляд в противоположный конец просторной глянцевой кухни. – Кажется, тебя ищет Ванесса.

Вообще-то хозяйки дома нигде не было видно, но ведь в «невидимого друга» можно играть и вдвоем. Еще секунду Кейша помедлила в нерешительности и, наскоро обняв Анну, поспешила прочь. Анна выдохнула и растворилась в противоположном направлении.

Она была рада обнаружить, что маленькая стрелка ее часов уже миновала девять, и от фазы «встреч и приветствий» гости перешли к следующей: разбившись на стайки, устроились кто у кухонных стоек, кто – в специальных гостевых зонах. Стало проще огибать толпу: не выпуская из рук стакан согревшегося шампанского, она дрейфовала по дому с таким видом, будто только что закончила увлекательнейшую беседу и уже направлялась поболтать с кем-нибудь другим. В действительности же – если не считать короткого разговора с Кейшей – единственным человеком, с которым она общалась в тот вечер, была Габи, да и то лишь в машине по дороге туда.

Не успели они выехать на дорогу, как Габи как бы между прочим выдала:

– Я ведь уже говорила, что сегодня придет Джереми?

Анна бросила на подругу строгий взгляд. Габи прилежно сидела на пассажирском сиденье: ладошки на коленях, на губах – ангельски-невинная улыбка. Анна забеспокоилась – не в привычке Габи было говорить сухими фактами. Габи визжала, улыбалась и сыпала конфетти. По любому поводу. Недоброе предчувствие в Анне усилилось.

– Вот как? – удивилась она, стараясь сохранять как можно более непринужденный тон. – А напомни-ка еще разок, кто это? – поинтересовалась она, прекрасно помня, что Джереми был приятелем Ванессы; прекрасно помня, что он был графическим дизайнером с «восхитительной квартиркой» в Бекенхеме.

Анна поняла, что теперь момент, когда эта граната разорвется, был лишь вопросом времени. Вот уже несколько недель кряду Габи как бы невзначай упоминала его имя почти так же часто, как намекала – порой не так уж и мягко, – что Анне пора «двигаться вперед».

Только Анне не хотелось двигаться вперед. Она была не готова.

Но сколько бы тысяч раз она это ни повторяла, на Габи это, очевидно, не действовало. И вот она, еле сдерживая улыбку, пробиралась к ней по переполненной кухне с каким-то мужчиной на буксире.

Теперь все встало на свои места. Весь вечер Габи заботила вовсе не собственная личная жизнь.

Анна попыталась куда-нибудь улизнуть, но дорогу ей преградила стайка сотрудниц ванессиного салона красоты, все в блеске украшений и буйстве красок – сущие экзотические птахи. Они облюбовали стеклянный холодильник, битком набитый шампанским, и, по всей видимости, не собирались его покидать.

– Я уже думала, что совсем тебя потеряла, – расплылась Габи в одной из своих фирменных улыбочек в стиле Джулии Робертс.

Анна окинула взглядом стиснутого в руках подруги мужчину, который, надо сказать, не разделял восторга Габи от предстоящего знакомства.

– Это Джереми! – объявила Габи. Ее торжественным тоном впору было разве что объявлять лауреатов «Оскара». Высокий светловолосый Джереми оказался обладателем острых скул, напомнив Анне детектива в одном шведском криминальном сериале, который она сейчас крутила на «Нетфликсе».

– Помнишь, я тебе про него рассказывала?

Анна бросила на Габи хмурый взгляд. Серьезно? Ты вот так себе это представляешь?

Ничуть не смутившись, Габи осадила ее взглядом «не порти план!» и продолжила:

– Помнится, ты говорила, что хочешь заняться сальсой. Так вот, Джереми ходил на занятия в Общественном центре. И может тебе все о них рассказать.

Тут Габи понадобилось непременно пополнить бокалы гостей, и она поспешила на поиски шампанского в противоположном направлении от набитого им холодильника. В смущенном одиночестве Анна и Джереми остались глядеть друг на друга.

– Привет, – вздохнув, улыбнулась Анна.

Да, она не горела желанием заводить знакомства, но и грубить не собиралась. А потому, когда между ними все же начала завязываться робкая беседа, она предпочла умолчать, что сальса была идеей Габи – хоть что-то, чтобы вытащить Анну из дома. Хоть что-то, чтобы она отвлеклась от своих мыслей. До этого был разговорный итальянский. А еще раньше – литье серебряных украшений. Были даже треклятые курсы автомеханики.

Так они и беседовали на кухне уже с полчаса. Анна нашла его довольно милым. Не слишком зацикленный на себе. Не скучный. Габи явно застала его врасплох своей неуклюжей попыткой сводничества. Как умел, он безуспешно пытался это скрыть. Отчего нравился Анне даже больше. Он предложил выйти на свежий воздух. Она согласилась.

– Так как же ты стал таким экспертом по сальсе? – поинтересовалась она, когда они вышли на террасу, откуда открывался вид на безукоризненно чистый сад.

Джереми поморщился:

– Ну, экспертом я бы себя не назвал.

– Разве? А сколько ты занимался?

Он потер ладонью лицо и рассмеялся. Анна отметила, что у него приятная улыбка. В его глазах что-то мелькнуло – что-то теплое, искреннее.

– В том-то и дело… я ходил всего несколько раз, и то потому, что моей сестре очень хотелось, а ее муж наотрез отказывался.

Анна тоже рассмеялась. Это был не заливистый, разбирающий смех, скорее тихий смешок, но одно это так ее поразило, что она почти сразу умолкла. Этот звук был чуждым для ее ушей, и это легкое подрагивание плеч такое непривычное. Сколько прошло с тех пор, как она смеялась последний раз? Ей бы хотелось ответить «дни», но это было бы наглой ложью. «Недели» – пожалуй, тоже небольшое лукавство.

Может быть, она так увлеклась беседой с этим приятным молодым человеком, потому что вдруг осознала, что не просто стоит рядом, улыбаясь и кивая впопад, а отвечает, делясь крошечными обрывками сведений о себе самой. Может быть, потому, когда он рассказал ей о занятиях сальсой и признался, что готов снова на них отважиться, если ей вдруг захочется их посетить и нужна будет компания, она сказала, что подумает.

Разговор плавно переходил на новую тему, и ей вдруг подумалось: «А Габи не промах! Отличный выбор!» В другой жизни, в другом мире, у нее внутри уже порхали бы бабочки от одной только мысли о том, чтобы потанцевать с Джереми, взять его за руку, почувствовать тепло его ладоней во время движения. Они стояли, облокотившись на перила террасы. Джереми не упускал возможности на нее взглянуть, а она всякий раз чувствовала в животе нежный трепет крылышек.

Но Анна знала, что этот трепет ничего не значит. Бабочки долго не живут, а учитывая мороз, крепчавший в глубинах ее души, этим оставалось жить совсем мало. Околевшие трупики, бедолаги.

И все же, когда Джереми забирал ее бокал уже теплого, выветрившегося шампанского, чтобы заменить на новый, их пальцы соприкоснулись, и бабочки ожили вновь.

Это мимолетное прикосновение пробудило ее тайную сигнализацию, как кассир, нажимающий аварийную кнопку под своим столом в случае ограбления банка. В хранилище ее сердца замигали красные лампочки, в ушах взревели сирены. Джереми отправился на кухню.

«Не обращай внимания, что он симпатичный, – надрывалась сигнализация. – Пусть даже очень симпатичный. Он не Спенсер.

Не обращай внимания, что он умный, чуткий и слегка задумчивый, что только добавляет ему обаяния, чего всегда не хватало Спенсеру. Не обращай внимания, что этот Джереми никогда не стал бы отпускать шуточки всякий раз, когда ты пытаешься заговорить о чем-то глубоком и важном. Это не он. И никогда им не будет».

Анна попыталась не обращать внимания на завывавшую сигнализацию, когда он вернулся. Она попыталась вникнуть в его историю об излишне придирчивом заказчике, но в голове предостерегающе пульсировало оттого, что он все дольше задерживал теперь на ней свой взгляд, а окружавший их маленький пузырь близости становился все уже.

Черт подери! Она знала, чем это может кончиться.

Не пройдет и получаса, как он уже будет, что-то ей объясняя, ласково касаться ее плеч. И, быть может, когда над страной разнесется звон Биг-Бена, он наклонится и нежно поцелует ее в губы. От этой мысли в животе у нее все перевернулось. Она превратилась в оголенный разгоряченный нерв.

«Это не Спенсер, – пронеслось очередное предостережение. – Не Спенсер. Не Спенсер. Не Спенсер».

Заметив, что Джереми продолжает говорить, Анна попыталась улыбнуться и кивнула, чувствуя легкую тошноту и в то же время приятное головокружение. Так не пойдет! Нужно было непременно все это прекратить.

Но потом Джереми начал рассказывать о мальчишнике, на котором они с друзьями весь день провели на фестивале в Гудвуде, разъезжая на гоночных болидах. Анна, не раздумывая, ухватилась за брошенный им спасательный круг.

– Однажды я тоже делала мужу такой подарок на день рождения, – поделилась она. – Суперкары… Он был без ума от «Астон Мартина».

– Правда? – Джереми удивленно открыл рот, но тут до него вдруг дошел смысл ее слов, и он запнулся. Он пару раз кивнул – выгадывает время, чтобы сориентироваться, предположила она.

– «Астон Мартин»? – наконец сказал он, продолжая слегка качать головой. – Хороший выбор.

Она чувствовала, что он на мгновение застопорился, но не удивился, услышав о муже, как поступило бы большинство мужчин, если бы какая-нибудь женщина на вечеринке больше часа говорила исключительно с ним, и при этом ничто не указывало бы на наличие второй половинки.

– Габи ведь рассказывала тебе о Спенсере, – сказала она. Это был не вопрос, а утверждение.

– Немного, – ответил он и – надо было отдать ему должное – сохранил зрительный контакт, глаз не отвел и не стал искать «невидимого друга». До этого момента их разговор плавно тек в своем русле, однако он не сбежал, когда гладь подернулась рябью. Он остался и сумел вывернуть из накатившей неловкости, последовавшей за ее откровением. Вполне достойно.

Но Анна не могла допустить, чтобы это что-то меняло, поэтому она пустилась рассказывать о том, что случилось два года, девять месяцев и восемь дней назад. Что однажды вечером ее муж вышел в магазин, чтобы купить бутылку вина. Что он так и не вернулся, потому что тем же вечером кто-то другой перебрал вина, а потом сел за руль. До магазина было каких-то три минуты пути.

Она рассказала Джереми, как услышала сирены подъехавшей скорой помощи и как поняла, что случилось что-то очень и очень серьезное. Как, оставив дверь нараспашку, она выбежала на улицу босиком, хотя за окном был март. Как она увидела, что Спенсер лежит на дороге в окружении санитаров. Какими бледными были их лица. Какими мрачными. Как его объявили «скончавшимся до прибытия», когда скорая привезла его в больницу.

Она рассказала Джереми все до мельчайших подробностей. Он внимательно ее слушал, не выказывая ни испуга, ни даже растерянности, глаза его выражали сочувствие. Подлинное сочувствие, без тени жалости.

Поэтому каждое свое слово Анна обращала в камень и выстраивала из них стену. Границу. И когда рассказ ее был окончен, она оказалась по одну сторону, а Джереми – по другую.

Но он и не думал поджимать хвост. Черт бы его побрал!

– Да, по поводу сальсы… – заговорил он, – у меня такое чувство, что это больше идея Габи.

– Это так, – просто ответила она. Искренне.

Он кивнул, свыкаясь с тем, что в ближайшее время никакой сальсы у них не предвидится. Пожалуй, даже никогда.

– Было приятно с вами познакомиться, Анна, – мягко произнес он. Его глаза, устремленные на нее, смотрели просто и искренне, без тени романтического намека (такого она бы точно не потерпела) – он говорил то, что думал.

Анна кивнула в ответ и поспешила проглотить случайные слова, готовые сорваться с ее губ, боясь, как бы они не превратись в просьбу остаться и продолжить беседу, словно она человек, а не ходячая трагедия, требовавшая бережного обращения.

Он бросил взгляд в сторону дома.

– Мне нужно кое с кем… – он не договорил. Грустно улыбнувшись на прощание, он зашагал к дверям.

Анна видела, как, удаляясь, его макушка замелькала в толпе на кухне.

Он все-таки воспользовался проверенным трюком с невидимым другом, и ей впору было рассердиться, но она была ему благодарна. Он сделал это, чтобы уберечь от дальнейшей неловкости ее – не себя. Джереми видел ее стену и отнесся к ней с уважением.

Сквозь стоявшие в глазах слезы она всматривалась в стеклянные двери дома.

– А где Джереми? – возникла из ниоткуда Габи.

Анна была уверена: подруга спрашивала неспроста – она наверняка уже успела заметить, что он в одиночестве вернулся в дом.

– Ему надо было кое с кем переговорить, – объяснила она, игнорируя вспыхнувшее внутри тепло при мысли, что ее с ним связывала эта маленькая безобидная ложь, тайна, известная только им. Она отвернулась в сторону лужайки и уставилась в темноту.

– Но… но мне казалось, вы отлично поладили, – непонимающе заметила Габи.

– Так и есть.

– Вы болтали целую вечность.

Анна снова кивнула. Чувство вины больно ударило под дых. Было настоящей подлостью по отношению к Джереми позволять себе разводить с ним такие длинные разговоры. Клинок совести, сперва лишь резанув, впился и штопором вошел под кожу. Подло это было и по отношению к Спенсеру.

– О чем ты только думала, Габи?

Какие-то доли секунды Габи еще пыталась изображать непонимание, но сдалась. Умоляюще взглянув на Анну, она покачала головой:

– Я не знаю… я просто думала, что он славный парень и что… и что…

Анна стиснула зубы:

– Только скажи, что мне пора двигаться вперед, и я вылью это шампанское прямо тебе на голову.

Габи посерьезнела:

– Тебе ведь в самом деле нужно…

Ну все. С Анны было довольно. Исполнить свою угрозу она не решилась – лишь метнула свой стакан через ограждение на лужайку, где он, прокатившись по склону, скрылся в зарослях кустарника. Узнай Ванесса об этом, она бы ее убила.

– Не нужно мне двигаться вперед! – воскликнула она. – Прошло всего два года!

Габи открыла было рот, и Анна уже знала, что та хотела – и весьма справедливо – подчеркнуть, что скоро будет впору говорить о трех годах, но, уловив предостерегающий взгляд Анны, снова его закрыла.

– Что мне, по-твоему, делать? Просто щелкнуть пальцами и сказать: «Ну что ж! Любовь моей жизни, мужчина, которого я обожала, умер, пора найти что-нибудь новенькое»? Он что, какая-нибудь кофточка из старой коллекции?

– Ладно, нет… я…

В глазах подруги читались боль и обида, но Анну это не останавливало. Ты сплоховала, Габи. Вечно ты наседала, вот ты и выпустила из беспомощной овечки тигра, так что теперь приготовься услышать рык!

– Если бы хоть одни твои отношения продлились больше восемнадцати месяцев, может, тогда ты бы еще могла указывать, как мне жить!

Габи содрогнулась. Анна понимала, что этот удар был ниже пояса, понимала, что ей будет ужасно стыдно, когда она успокоится, но Габи нужно было остановить, нужно было, чтобы она поняла.

Пора положить конец урокам итальянского, крафтовым украшениям и сальсе. И всем этим джереми. Потому что Анна знала: если сейчас она не сможет за себя постоять, их вереница будет только расти. Пора было дать Габи понять, что не сможет она взять и каким-то чудесным образом оправиться от потери Спенсера, если научится спрягать глагол «essere» или отточит до совершенства «боковой шаг». Она никогда от этого не оправится.

– Так что хватит мне талдычить, что надо двигаться вперед! Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не понимаешь! И не поймешь, пока сама не пройдешь через это!

И, не оставляя Габи ни шанса вставить хоть слово в свою защиту, Анна повернулась и решительно зашагала к воротам. К счастью, они были не заперты. Она бы не выдержала, если бы пришлось пробираться сквозь всю ту толпу в доме.

«Тебе бы не хватило духу обернуться и увидеть, что Габи осталась стоять и тихо глотать слезы», – поддел ее голосок в голове, но Анна заглушила его, рванув на себя дверцу ворот и захлопнув ее за собой так, что раздался грохот щеколды. Затем она проследовала в тупичок, где припарковала свою машину, забралась внутрь и уехала домой.

Глава 3

Вернувшись домой, Анна не стала включать свет. Прямиком по лестнице она направилась в спальню. Электронный будильник на прикроватном столике показывал одиннадцать тридцать шесть. Она поспешно отвернулась.

Если на него не смотреть, тогда не увидишь, как числа будут увеличиваться и в конце концов превратятся в пугающий ряд нулей. А если она их не увидит, можно считать, что их и нет. Полночь была порогом, который ей переступать не хотелось. Не только сегодняшняя, нависавшая над ней грозной тенью, а вообще, каждая полночь. Каждый день без него был невыносим.

Анна придумала небольшие ритуалы, чтобы с их помощью переживать дни и ночи, и сейчас ей срочно требовался один из них. Она подошла к гардеробу Спенсера. Бросив сумочку на пол, она взялась за ручки и распахнула дверцы. Все его костюмы и рубашки висели ровно там же, где он их и оставил. Она знала, что это жуткий стереотип, но она не могла заставить себя их выбросить или отнести в комиссионку.

Со вздохом она потянула за рукав первой попавшейся рубашки, поднесла его к лицу и втянула носом воздух. Его запах давно выветрился, хоть она и не думала их стирать. Однако, проделывая этот ритуал, она всякий раз силилась вспомнить, каким же он был на самом деле. Раз от раза это становилось все сложней.

Спенсер бы посмеялся над ее сентиментальностью. Впрочем, он бы мог посмеяться надо всем, все мог обратить в шутку. Ее это столь же привлекало, сколько бесило. Он и ее признание ему в любви умудрился обратить в шутку.

Тем морозным ноябрьским вечером девять лет назад все было волшебно. Они ужинали в ресторане в центре Лондона, отмечая их двухмесячный юбилей, но, вместо того чтобы сесть на метро и возвратиться на Чаринг-Кросс, они отправились побродить у Темзы, прогуляться по набережной Виктории в свете шаров-фонарей, украшенных уродливыми яйцеголовыми рыбами, вдоль массивных каменных стен и деревянных скамеек с ликами странных мифических существ на кованых опорах. В воде мерцали отражения огней Фестивал-холла и Саутбэнк-центра и голубовато-белое сияние зоркого Лондон-Ай.

Спенсер притянул ее к себе и поцеловал, после, задержав ее лицо в своих ладонях, пристально посмотрел ей в глаза и сказал, так просто и так серьезно: «Я тебя люблю». Анна расплылась в улыбке.

– Прости, – рассмеялся он, – просто не мог больше держать это в себе.

У нее закружилась голова, дыхание сбилось. Это Спенсер умел. Умел перевернуть все с ног на голову; он был магнитом для стрелки ее компаса.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она в ответ.

Его улыбка стала еще шире, но потом уголки рта поползли вниз.

– Прошу прощения? – произнес он, в его глазах сверкнул озорной огонек. – Не уверен, что правильно вас услышал.

Она мягко усмехнулась, прочистила горло и попробовала снова, на этот раз громче:

– Я тоже тебя люблю.

Спенсер приложил ладонь к уху:

– Неа! Все равно не слышно.

Она в шутку пихнула его в плечо. Он потянулся к ней, она уже чувствовала тепло его дыхания на своих губах, как вдруг он резко отстранился и запрыгнул на одну из обращенных к реке скамеек, широко расставив ноги и раскинув руки в стороны.

– Когда кого-то любишь, – выкрикнул он, – ты не шепчешь, ты объявляешь об этом во всеуслышание! Вот так…

И он что есть силы прокричал чайкам, сидевшим на проводах между фонарными столбами:

– Я люблю тебя, Анна Мейсон! Я люблю тебя с первого дня нашей встречи и буду любить всегда!

Он протянул ей свою руку. Ухватившись за нее, она поднялась на скамейку и встала рядом, стараясь не провалиться каблуками между деревянными планками. Он улыбнулся ей в ожидании, когда она последует его примеру, и слова уже готовы были сорваться с ее губ в ночное небо, но что-то ее остановило. Она повернулась к нему. Иногда стоило напомнить Спенсеру, что его варианты не единственные из возможных.

– Ты все слышал, дурачок, – промурлыкала она ему на ухо и накрыла его губы ответным поцелуем – столь же нежным и столь же сладким, какой он подарил ей.

После того вечера это стало их маленькой шуткой. Если она первой говорила: «Я тебя люблю», он всякий раз повторял: «Прошу прощения», а она отвечала: «Ты все слышал, дурачок». В своих мечтах она представляла, как они будут повторять это друг другу до самых восьмидесяти лет…

Всхлипнув, Анна сползла на пол гардероба, увлекая за собой рубашку вместе с вешалкой. Она зарылась лицом в белый с голубыми полосками хлопок и разрыдалась.

Как вообще было возможно, чтобы чья-то утрата причиняла такую боль? Не метафорическую, а вполне реальную? Теперь она понимала, что люди имели в виду, говоря о разбитом сердце, потому что знала, каково это, когда оно мучительно ноет от каждого удара.

Свернувшись калачиком на полу гардеробной с прижатой к груди рубашкой Спенсера, Анна совсем потеряла счет времени. В какой-то момент очнувшись, она заморгала, мысленно возвращаясь в реальность. Боль не прошла. Никогда не проходила.

Она добралась до сумки, подняла ее с пола и снова вернулась в гардеробную. Съежившись у стены, достала телефон и активировала его.

Одиннадцать пятьдесят шесть. Почти полночь.

Анна закрыла глаза и попыталась усилием воли заставить время остановиться. Четыре минуты, даже меньше – три с чем-то, оставалось от этого года, прежде чем он тоже пройдет, забирая с собой еще одну частичку Спенсера.

Не помогло. Она снова открыла глаза и обнаружила, что очередная минута успела улизнуть. Впившись глазами в телефон, она вступила во внутреннюю борьбу. Был еще один ритуал. Даже более вредный. Здравой частью своего сознания она это понимала, поэтому запретила себе к нему прибегать. Во всяком случае, пыталась, хоть Габи и казалось, что это не так.

«Отложи телефон, – приказала она себе, – ты обещала, что больше не станешь этого делать, помнишь?» Так плохо ей не было уже несколько месяцев.

Телефон остался в руке. Неспешно, но вполне осознанно она коснулась экрана, открыв меню контактов, а затем столь же неспешно и столь же осознанно добралась до имени Спенсера и нажала «вызов».

Автоответчик еще не успел сработать, а его сообщение – его голос – уже зазвучал у нее в голове: «Эй! Это Спенсер. Я сейчас развлекаюсь без вас, но если вам так хочется оставить свое дурацкое и скучное сообщение, вы знаете, что делать…»

О, как же ей именно этого и хотелось – взять и все ему высказать, но она этого не делала. Этого было недостаточно. Да, она хотела с ним поговорить, но не в пустом, одностороннем разговоре. Она хотела услышать его голос, его настоящий голос, а не эту короткую запись многолетней давности. Ей хотелось, чтобы он ей ответил. И тогда она бы сказала ему то, что должна была сказать тем последним вечером, прежде чем он вышел в магазин, что-то более важное, чем: «Можешь еще захватить молока?»

Ее большой палец завис над кнопкой «завершить вызов». Всякий раз она набирала его номер лишь затем, чтобы услышать его голос. Сообщений она не оставляла, потому что, хоть Габи и говорила ей, что она застряла в прошлом, это было не так. Она не собиралась себя дурачить. Это было лишь его эхо, не больше. Она знала, что не может его вернуть.

Хотя, если уж вконец терять свою гордость, ей хотелось сделать это эффектно. Возможно, к этому ее подтолкнуло высветившееся на часах телефона абсолютное ничто. А может, во всем были виноваты накопившиеся за вечер переживания, которые бушевали, так и норовя вырваться наружу. Кто знает? Анна лишь понимала, что слова, на которые, по ее расчетам, у нее была целая жизнь, комом застряли в горле. И вдруг три из них прорвались. Что ж, обойдемся ими.

– Я тебя люблю… – прошептала она срывающимся от слез голосом.

Воцарилась тишина. Сердце отсчитало один удар. Второй.

И тут последовал ответ:

– Прошу прощения?

Глава 4

Порой пробуждение похоже на плавный выход из легкой, белой туманной дымки. Мгла постепенно рассеивается, и вы чувствуете себя обновленным, готовым встретить утро с ясным взором и мыслями. К несчастью для Анны, новый день начался для нее с чувства заживо погребенной под лавиной. Сон ее был блаженно пуст и снежно-бел, но ощущение такое, будто на грудь водрузили нечто тяжелое, что не давало подняться с кровати, и она не вполне осознавала, что ее окружает. Она лежала, будучи не в состоянии шевелиться, не в состоянии думать. Наконец она собралась с силами и стала выбираться.

Для начала она разомкнула веки. Моргнув пару раз, она почти освоилась, хотя один глаз все же отзывался охотнее другого, и повернулась, попытавшись сосредоточить взгляд на часах. Но на том месте, где она ожидала увидеть цифровой дисплей, теперь оказался древний механический будильник с колокольчиками на коротеньких медных ножках.

Плотные шторы были задернуты и едва пропускали свет, но она сообразила, что окно находится не на своем месте. Оно должно быть справа, а это явно располагалось слева.

Она села в кровати, нахмурилась. И вот – наконец-то – все начало становиться на свои места. Она не в своей спальне, а в комнате для гостей. Она потерла сонные глаза, в животе заурчало.

Боже. Эта ночь… тот звонок.

Она вдруг поняла, что так и не дождалась автоответчика Спенсера. Вместо этого в трубке раздался голос, нарушивший привычную пустоту и тишину.

Услышав его, она тут же швырнула телефон в дальний угол гардеробной, после чего частично ползком, частично на четвереньках ринулась прочь, к противоположной стене, где, прижав колени к груди, затаилась и уставилась на гардеробную, словно ожидая, что оттуда в любую секунду вылетит призрак. Дрожь немного поутихла, она смогла подняться, спотыкаясь, выйти из комнаты, войти в другую, напротив, плюхнуться в эту кровать и, судя по простыням, провалиться в судорожный и беспокойный сон.

После смерти Спенсера какие только странные сны ей не снились. В них они жили обычной жизнью, и все было так реалистично, что, пробуждаясь, она будто вновь возвращалась в те ужасные первые дни после аварии. А потом начинались кошмары…

Но эти сны не всегда были плохими. Порой, в сумерках, на грани бодрствования и сна, она представляла, что он лежит в кровати рядом с ней, теплый, невредимый и живой. Пару раз она могла поклясться, что ощущала на спине его дыхание, легкие прикосновения его рук на своем бедре, но, очнувшись, находила его половину кровати холодной, без единой складки. Она решила списать это на подсознательное отрицание действительности в попытке заполнить зияющую дыру, оставшуюся после его ухода.

Неужели прошлой ночью случилось то же самое? Она ушла с вечеринки расстроенной. А это могло что-нибудь да спровоцировать…

Продолжая обдумывать эту мысль, Анна заворочалась, осознав, что не обратила внимания на время на будильнике. Она повернула голову, чтобы еще раз на него взглянуть.

Одиннадцать тридцать две? Она спрыгнула с кровати.

В полпервого она должна быть на новогоднем ланче с родителями Спенсера, а это – в лучшем случае – сорок пять минут езды до Эпсома. Пора выезжать, и притом немедленно!

Но мельком глянув в зеркало, она поняла, что этот план провалился еще на этапе идеи. Она была все в том же помятом черном платье с прошлой ночи; по колготкам поехала стрелка, которая начиналась под пяткой и исчезала под подолом; а судя по волосам, можно было подумать, что ее застиг ураган.

Времени на выяснение, что же произошло прошлой ночью, не осталось. Менее чем за пятнадцать минуть ей надо успеть заскочить в душ и одеться во что-нибудь приличное, а потом, даже если всю дорогу до Эпсома флиртовать с ограничением скорости, выходило, что нужно будет много срезать.

Мама Спенсера была зациклена на пунктуальности, поэтому Анна всегда старалась являться на эти воскресные встречи раз в две недели ровно к половине первого, хоть они никогда не садились за стол раньше часа. И несмотря на то, что Спенсер никогда и никуда не приходил вовремя, а Анна не могла припомнить ни одного семейного ужина, куда они не опоздали бы по меньшей мере на полчаса, казалось, что свою невестку Гейл судит по особым стандартам.

Возможно, оттого, что эти обеды начались вскоре после смерти Спенсера как способ поддержать друг друга в этот страшный период, чтобы посмеяться, поплакать и вспомнить его, а потом традиция просто потянулась сама собой, и никто не осмеливался предложить ее прервать. Опоздание могли счесть за неуважение.

К полудню Анна смогла собрать себя в кучу и сесть в машину. В двадцать минут первого она уже выезжала на трассу М25, утапливая педаль газа в пол. Лило как из ведра, ужасающе холодное, ледяное месиво грозило превратиться в гололед, опустись температура градуса на два пониже. Анна врубила дворники на максимум и заставила себя обогнать несколько машин и грузовиков, чтобы не тащиться в медленной полосе, – как она обычно и поступала в такую погоду. Впрочем, дорога была знакома, и вскоре она уже вела машину инстинктивно, позволяя мыслям блуждать.

Так что же случилось прошлой ночью на самом деле?

В действительности было лишь два варианта: либо она и в самом деле услышала в трубке голос – голос Спенсера? – либо подумала, что слышала его. Ни один из сценариев не успокаивал: первый вариант был чересчур уж неправдоподобным, а второй означал, что этот год она начала с нервного срыва.

Ведь он сказал не просто какие-то слова. Он сказал: «Прощу прощения?» Их слова, их шутку.

Неужели ей так сильно хотелось услышать его ответ, что она его просто вообразила? Скорее всего. Прошлой ночью она бежала от переживаний, даже еще до того, как успела добраться до дома и свернуться на полу в гардеробной своего мужа. Достаточно только вспомнить, как она разговаривала с Габи…

«О боже. Габи!»

Она забыла позвонить ей ночью и попросить прощения. Какая же она ужасная подруга!

Обычно Анна водила очень осторожно – Спенсер даже начал называть ее «бабулей», когда она садилась за руль, но сейчас она свернула на обочину. Это была настоящая экстренная ситуация. Сумка лежала на пассажирском сиденье, она потянулась и стала в ней рыться. Лишь когда ее пальцы коснулись дна, она поняла свою ошибку.

Ее телефон так и лежал в глубинах гардеробной, куда она забросила его после звонка. Как бы паршиво ей ни было из-за разлада с Габи, сейчас она ничего не могла с этим поделать. Все откладывалось до вечера, пока она не вернется домой.

Анна глянула на дорогу, включила поворотник и снова влилась в поток машин. Тот голос – его голос – снова зазвучал у нее в голове.

«Прошу прощения?»

Точь-в-точь, как сказал бы Спенсер, разве что в голосе не хватало его еле сдерживаемого смеха или хрипловатой мягкости, которых она ожидала. Он звучал так серьезно, так печально. Словно он не меньше ее страдал из-за их расставания.

Как ни странно, в этом даже был смысл. И в то же время не было. Почему, если все это было выдумкой, она не представила привычный насмешливый тон Спенсера? В конце концов, именно это она и жаждала услышать, ту самую «его» интонацию, ее тонкий нюанс, услышать в его словах улыбку. Почему же она представила его таким мрачным?

Спенсер посмеялся бы над тем, что она умудрилась выпустить из-под контроля собственное воображение, но было ли это в действительности так смешно? Они всегда говорили, что их любовь особенная. Однажды они были в гостях на ужине, и один его друг сказал, что, если с ним что-то случится, ему бы хотелось, чтобы его жена нашла в себе силы жить дальше и снова выйти замуж, тогда Спенсер с усмешкой заметил, что он бы не был таким благородным, что он бы нашел способ вернуться, потому что Анна принадлежит ему, и так будет всегда. Что, если он нашел этот способ? Ведь никто в действительности не знает, что происходит после смерти, не так ли? Это была та область знаний, куда науке никогда не удавалось глубоко сунуть свой любопытный нос. Что, если вдруг случилось что-то прекрасное, что-то невозможное?

«Нет, – осадила она себя, – просто нет».

Это не могло быть правдой. Иначе что ей было делать? Заявиться в дом родителей ее мужа на обед и невозмутимо сообщить, что давеча ночью она болтала с их дражайшим покойным сыном? Звучало просто нелепо. Это и было нелепо.

Так, хорошо. Анна судорожно выдохнула. Воспринимать случившееся под таким углом было проще. Так что, если все это и в самом деле не было сном? Это, впрочем, и не означало, что все это было правдой. В тот момент, должно быть, смешались реальность, фантазия и эмоции – вот что она собиралась сказать самой себе, если у нее снова начнется истерика по этому поводу. Вот что она собиралась говорить себе во время сегодняшнего обеда.

Глава 5

«Все, что мне сейчас нужно больше всего на свете, – думала Анна, заглушив мотор у дома родителей Спенсера, – это чтобы меня обняли, легко и просто». Ей бы хотелось оказаться около дома своих родителей, чтобы это ее мама, промокнув руки кухонным полотенцем, торопилась встретить ее у дверей, но это было невозможно. Если только она не собиралась прыгнуть в самолет и улететь за три тысячи миль отсюда.

Ее родители переехали в Канаду вскоре после их со Спенсером свадьбы. Мама работала менеджером конференц-центра в одной международной сети отелей, и наконец подвернулась должность, к которой она стремилась всю карьеру. Вот только одна загвоздка. Это было в Новой Шотландии. Отец Анны отработал инженером-строителем и только вышел на пенсию. Их единственное дитя теперь было пристроено, и они решили рискнуть. Вернуться в Великобританию они планировали, когда мама тоже выйдет на пенсию. Анна, конечно, их навещала, и они регулярно созванивались по «скайпу», но это было не совсем то. Нельзя ведь обняться через экран.

Подбежав к дому Барри, Анна позвонила в дверь. Пятнадцать минуть второго. Раньше она никогда так не опаздывала.

Открыла Гейл. Она улыбнулась Анне, но в том, как она наклонилась и чмокнула Анну в щеку, почувствовалась жесткость. Объятий не предвиделось.

– Что-то ты припозднилась, – заметила она, оглядывая шерстяной джемпер и джинсы Анны, смотревшиеся определенно не так шикарно, как ее обычный наряд для семейного ланча. Но у Анны едва ли было время найти что-то чистое, не говоря уже про глаженое.

– Э-э-э… да. На дорогах пробки, – она кивком указала за навес над крыльцом – на дождь, который продолжал сыпать на землю громадными ледяными каплями.

– Что ж, нам удалось немного повременить, – ответила Гейл, широко открывая дверь, – но ты как раз кстати – мы уже хотели садиться.

И она повела ее внутрь, в большую столовую с видом на сад. Старший брат Спенсера, Скотт, был уже здесь и помогал таскать с кухни блюда с едой. Всякий раз при виде него Анна ощущала легкий удар под дых. Он был так похож на своего младшего брата. Оба мальчика унаследовали от матери ее светлые волосы и голубые глаза, хотя Спенсер всегда выглядел более юным. У Скотта черты лица были резкие, выражение – мрачнее.

Прямо перед Рождеством они с женой объявили, что ждут своего первенца в конце мая. Тереза чуть кивнула Анне, выйдя из кухни с блюдом, полным фаршированных шариков. Анна не могла оторвать глаз от ее живота, пытаясь обнаружить зачатки округлости под ее свободным одеянием. Она была рада за их пару, и тем не менее всякий раз при мысли о них в ней просыпалось легкое чувство зависти.

Она вызвалась помочь, но ее попросили не мешаться, поэтому она шмыгнула на традиционно отведенное ей место в конце стола. Отец Спенсера, Ричард, подмигнул Анне, чуть сглаживая ее стеснение за опоздание. Спенсер пошел в отца, человека, который, по всей видимости, начал отпускать «отцовские шуточки» еще до того, как сам стал отцом. Анна ответила ему заговорщицкой улыбкой и почувствовала, что может расправить плечи.

Когда с ланчем было покончено, они переместились в гостиную. Любимая часть посиделок для Анны. Эта традиция началась сразу после смерти Спенсера. Чтобы скоротать часы, занимаясь чем-то кроме бесконечных чаепитий, они вместе стали просматривать альбомы с фотографиями, чтобы отобрать несколько для предстоящих похорон.

Было непросто остановить свой выбор всего на паре снимков. При озорных голубых глазах и веселой улыбке, Спенсер был очень фотогеничным. Похороны прошли, а они все продолжали, находя утешение в любовании тем, как он улыбался им с альбомных страниц.

Гейл подошла к полке книжного шкафа, на которой, расставленные в хронологическом порядке, хранились увесистые альбомы, и вытянула один с левого края.

«Младенческие фото? Опять?» Казалось, они уже целую вечность не смотрели ничего с другого конца полки – альбомы, в которых могла мелькнуть и Анна, а заодно встретиться хоть какие-то оставшиеся неопровержимые доказательства того, что они со Спенсером были вместе, потому что было ощущение, что все перевернулось с ног на голову и задом наперед. Хорошо было бы найти хоть какой-то якорь.

Как обычно, Гейл стала листать альбом, а Анна с остальными – кивать, издавая, где надо, уже отработанные ахи и охи, что в общем-то было нетрудно, ведь ей и в самом деле нравилось рассматривать все эти снимки мужа. Те, где он восседает на льве на Трафальгарской площади, или те, где стоит рядом со снеговиком, которого сам слепил во дворе.

Анна ненадолго оторвалась от альбома и взглянула на свекровь – идеально уложенные в стиле Мэри Берри волосы, прямая осанка, четкие движения. Ее ревностная преданность своей семье и готовность стоять за нее горой вызывали восхищение, но имели и обратную сторону. Гейл была из числа тех мам, которые считают, что их мальчиков не достойна ни одна женщина. Анна далеко не сразу смогла отделаться от ощущения изгоя в их семейном кругу.

Но со смертью Спенсера все вдруг изменилось. Гейл буквально вцепилась в нее, приветственно распахнув объятия и с невиданным прежде расположением принимая Анну в семью. Общая утрата, общая скорбь сблизила их. Она нуждалась в Анне. Скотт с Ричардом были скупы на эмоции: один держал их внутри, другой предпочитал отшучиваться, когда становилось совсем невмоготу, вот Анна и оставалась единственной, с кем Гейл могла поговорить. Они вместе плакали, смеялись и предавались воспоминаниям.

Родители Анны приехали сразу после гибели Спенсера. Они предложили насовсем перебраться к ней, в Англию, но Анна отказалась, объяснив, что ради нее не нужно откладывать свою жизнь. Однако стоило им уехать, и она тут же осознала, как было хорошо, когда дома был кто-то еще. Она знала, что хотя бы один из них, если не оба, был готов снова все бросить и вернуться, скажи она, что ей одиноко, но это было бы нечестно по отношению к ним. А потому эта новая, более теплая связь с Гейл теперь стала для нее всем.

Когда фотоальбомы вернулись на место, заговорили о том, кто как провел этот Новый год. Но увлекательные истории не клеились – слишком сильно чувствовалось отсутствие одного из них. Чтобы сгладить неловкость, Скотт заговорил о праздновании Нового года в канун нового тысячелетия, вспоминая большое воссоединение с семьей Гейл. Анна слышала эту историю бесчисленное множество раз, но она по-прежнему вызывала у нее улыбку. Пятнадцатилетний Спенсер потихоньку улизнул с длинного и скучного застолья и, пока вся остальная семья все еще наслаждалась десертами, запустил салюты стоимостью пятьсот фунтов, заготовленные на полночь. Ему повезло, что он еще тогда не отправил себя на тот свет.

Анна бросила взгляд на противоположную сторону стола и увидела Гейл, расплывшуюся в широкой улыбке, вот только глаза ее блестели и она не отрываясь смотрела к себе в тарелку, пока остальные смеялись, продолжая предаваться воспоминаниям. Ей показалось, что ее свекровь думала в эту минуту о том же, о чем и она: что все это неправильно. Над Спенсером вечно подшучивали, что беспечность его погубит. И теперь казалось странным, что смерть настигла его в тот момент, когда он, никому не мешая, спокойно переходил дорогу. От этого смириться с его гибелью было еще труднее.

Анна решила вмешаться, когда в разговоре повисла пауза:

– А помните тот вечер, когда Спенсер остался дома и не поехал со всеми в Лондон, потому что Льюису нездоровилось? Он не всегда был таким несносным.

– О боже, как я любил этого пса, – с улыбкой вставил Ричард. – Он единственный в доме воспринимал меня всерьез!

Гейл повернулась к Анне:

– Спенсер рассказывал тебе про этот случай?

– Нет.

– Но ты же при этом не присутствовала, верно ведь?

Анна немного помолчала, прежде чем ответить. Ей не хотелось спорить со свекровью, но и врать – тоже.

– Мы тогда только познакомились. Все было так ново.

Гейл нахмурилась:

– Мне кажется, вы тогда еще не встречались.

И она рассказала свою версию этой истории.

Анна молчала. Она знала, правда была за ней, потому что это был их первый со Спенсером совместный Новый год. Они провели его здесь, в этом доме, свернувшись на диване в обнимку с несчастным псом. Даже если свекровь этого не помнила, почему она так настаивала и – будем откровенны – вела себя довольно нагло? Неужели это была ее месть за то, что пришлось задержать обед?

Однако если Гейл и была раздосадована, то она умело это скрывала, обстоятельно пересказывая случай, который произошел со Спенсером, когда тот еще учился в начальной школе. Вся ее напыщенность будто бы испарилась, она смеялась и живо жестикулировала, описывая, как Спенсер спрятался за диваном, чтобы не ложиться спать и встретить Новый год со всей семьей. Там же они и нашли его под утро спящим, уже успев порядком переволноваться, когда обнаружили кровать пустой. В этом воспоминании Гейл чувствовала себя в безопасности. Тут уж точно не было риска, что кто-нибудь, не рожденный под фамилией Барри, мог на него посягнуть.

Анна кивнула и засмеялась вместе со всеми, добавить было нечего – она при этом не присутствовала. Но мысли ее были о другом – свекровь уже не первый раз за последние месяцы вела себя с ней как-то странно. Поначалу она не придавала этому значения. С ней всегда было непросто сладить, поэтому Анна принимала это за ее обычное поведение. Может, она и придиралась, но теперь ей начинало казаться, что причина была в другом.

Глава 6

Анна немного нервничала, направляясь по дорожке к дому Габи. По пути от Гейл с Ричардом она заехала на автозаправку, где прихватила бутылку красного вина и большую упаковку «Тоблерона». Удерживая гостинцы в одной руке, другой она набирала код домофона.

– Да?

– Это я, – отозвалась Анна, менее уверенно, чем ей бы хотелось. – Можно мне войти?

Обычно в ответ сразу раздавалось приветливое пиликанье, но сегодня повисла гнетущая тишина. И все же через несколько секунд дверь загудела и щелкнула. Анна вошла в подъезд и поднялась на площадку первого этажа.

Габи распахнула входную дверь – на губах ни тени улыбки – и пропустила Анну в гостиную. Анна примостилась на краешке дивана и оглядела хорошо знакомую комнату. По сравнению с домом Анны, предпочитавшей простые линии и нейтральные тона, квартира Габи была обставлена куда более красочно и эклектично.

Анна всегда обращала внимание на несметное количество занимавших все поверхности фоторамок с изображениями бразильских родственников Габи. С многочисленных снимков, помимо ее родителей, братьев и сестер, смотрели дядюшки и тетушки, племянники и племянницы. По словам Габи, у них была большая дружная семья, где каждый знал, что происходит у других, и всегда был рядом, если это необходимо. Единственный ребенок своих родителей, Анна часто мечтала о такой семье.

С Габи они познакомились, когда обеим было чуть больше двадцати. Габи тогда только приехала из Сан-Паулу на учебу в Лондон, и они тут же поладили. А по-настоящему близкими подругами они стали после отъезда родителей Анны в Канаду, сойдясь на почве того, что обеих теперь от родных отделяли тысячи миль. Габи стала Анне сестрой, которой у той никогда не было, и она была решительно настроена помириться.

Анна пристроила бутылку вина и коробку шоколада на кофейный столик. Габи опустилась в кресло на другом конце комнаты, чинно выпрямив спину и скрестив руки на груди.

– Мне очень жаль, Габи. Вчера ночью я была настоящей стервой.

– О да.

Анна нервно сглотнула:

– Ты хорошо добралась до дома?

Габи изогнула бровь, как бы спрашивая у Анны взглядом: «Ты серьезно?»

Анна закрыла лицо руками:

– Знаю, знаю… не понимаю, о чем я думала! Я просто… – она снова подняла глаза, – ну ты ведь знаешь, что я бы никогда нарочно не сделала ничего, чтобы тебя обидеть. Потому что ты подруга, о какой только можно мечтать. Ты пытаешься мне помочь, терпишь все мои выходки, и вот как я с тобой обошлась. Я не буду обижаться, если ты не захочешь теперь со мной разговаривать. Я не буду обижаться, если ты вообще никогда больше не станешь со мной разговаривать!

Взгляд Габи немного смягчился.

– Ну вот, и опять ты все драматизируешь.

Анна немного помолчала, задумавшись. Осталась только одна вещь, которую она еще не сказала:

– Мне так жаль. Ты можешь меня простить?

Габи вздохнула:

– Может быть. Но нам нужно что-то менять.

Поджав под себя одну ногу, она потянулась к упаковке «Тоблерона»:

– Тебе нужно что-то менять.

– Я в порядке, – ответила Анна не задумываясь.

– Нет. Это не так. Ты почти все время бродишь как зомби, а когда выходишь на связь с окружающим миром – с другими людьми, – слетаешь с катушек! – она укоризненно покачала головой. – Это ненормально, Анна.

Анна хотела было возразить, но события прошлой ночи это доказывали.

– Не знаю, что на меня нашло.

Габи снова вздохнула. Анна вдруг осознала, что последнее время в разговорах с ней вздохи Габи звучат особенно часто. Она и не подозревала, что превратилась в ту самую подругу со сложностями, но, по всей видимости, так оно и было. Возможно, она не замечала этого, потому что, по красноречивому замечанию Габи, превратилась в зомби.

Сказать по правде, именно это она и чувствовала: будто какая-то ее часть умерла вместе со Спенсером, и с тех пор она лишь вяло влачила свое существование – словно сомнамбула.

– Я понимаю, что бывают дни удачные, а бывают не очень, – мягко сказала Габи, – и что тебе нелегко в Рождество и в Новый год, но…

– Я знаю, – оборвала Анна. Это все, что она могла сказать. Прошлая ночь, словно зеркало, наглядно продемонстрировала, во что она превратилась, и увиденное ее не обрадовало.

Габи зашевелилась и чуть приосанилась:

– Итак… что ты собираешься делать?

– Я не знаю, – неторопливо ответила Анна. И это была абсолютная правда. Она перепробовала все. Задушевные беседы? Сделано. Книги по самоисцелению и группы психологической поддержки? Сделано. Ничего не помогало. – К сожалению.

Габи ничего не ответила, она просто улыбнулась.

– Что? – насторожилась Анна, ожидая ответ с легкой опаской.

– Как насчет сальсы?

– Ты серьезно? – скривилась она, надеясь, что Габи просто прикалывается. Но пара полных решимости глаз и не предвещавшая ничего доброго ухмылка говорили об обратном.

– Серьезно. Если ты пойдешь на сальсу, мы больше никогда не будем вспоминать эту новогоднюю ночь.

Анна колебалась. Скрестив руки, Габи продолжала сидеть и сверлить ее выжидающим взглядом. Анна сглотнула.

– Будет весело, – добавила Габи, на этот раз без улыбки.

– Ты правда считаешь, что мне нужно…

– Да, считаю, – голос Габи был строг, но ее выдавали глаза.

За решительным взглядом Анна различила робкую мольбу. Габи беспокоилась о ней. По-настоящему. Вот почему она так уцепилась за эту идею как за спасательный круг. Дело было вовсе не в танцах. Ее подруге просто отчаянно хотелось надеяться, что Анна еще сможет быть счастливой.

– Ладно, – кивнула она.

Ради Габи она была готова на все. Даже на сальсу.

С радостным визгом Габи спрыгнула с кресла, подбежала к Анне и накинулась на нее с объятиями.

– Я спрошу Джереми, вдруг…

Анна чуть отстранила Габи, чтобы видеть ее лицо.

– Погоди! О Джереми речь не шла!

Габи склонила голову набок и раздраженно взглянула на Анну:

– Но Джереми такой хороший – и такой горячий!

– Вот ты и пойдешь с ним на уроки сальсы!

– Тебя никто не просит выходить за него замуж. Это просто танцы. Воспринимай его как… Как же там? Страховочные колесики у велосипеда! Их можно снять, если уже освоился и готов кататься по-взрослому.

Анна сложила руки на груди:

– Я согласилась на сальсу, но не на Джереми. Если хочешь, чтобы я вообще пошла на эту сальсу, моим партнером должна быть ты.

– Правда? – Габи протянула к Анне свою руку и поманила ее пальчиком. – Покажи-ка, на что ты способна!

Анна нехотя поднялась с дивана и подошла к подруге. Габи не собиралась ее отпускать, пока они не попробовали несколько па того, что казалось им сальсой, но все окончательно пошло наперекосяк, когда Габи, попытавшись сделать выпад с поддержкой, не удержала равновесие. Хихикая, обе рухнули на пол.

– Так приятно слышать твой смех, – заметила Габи.

– Я знаю, – вздохнула Анна.

На четвереньках обе добрались до дивана.

– Я схожу за бокалами, – Габи кивнула на бутылку вина. – Хочешь сегодня остаться у меня на ночь?

Анна подползла к Габи и от всей души крепко и смачно чмокнула ее в щеку:

– Я люблю тебя, ты же в курсе?

Крепко стиснув ее в ответ, Габи затем отстранилась, чтобы встать:

– Знаю. Трудно этого не замечать.

В следующую минуту Анна уже с благодарностью принимала из рук Габи большой бокал красного вина. Когда бутылка опустела, в Анну полетели одеяло и подушки, чтобы она могла расположиться на диване. Габи даже выдала ей два комплекта свежевыстиранных и выглаженных хлопковых пижам.

– Спасибо, – поблагодарила Анна, прижимая их к груди.

– Они мне уже очень малы. Можешь забрать их, если хочешь.

– Я не про пижамы, глупая, – хотя они славные, – я про все.

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Анна кивнула. Она это знала. Но лучше было не отвечать, потому что она также знала, что желание Габи неосуществимо. Можно посмеяться из-за того, что ты упала на свою лучшую подругу, у которой обе ноги левые, но это не означает, что внутри у тебя воцарились мир и покой. Анна сомневалась, что ей вообще суждено еще хоть раз вернуться в это состояние. Как это возможно, когда ты лишился огромной части себя, и ее никогда уже не вернуть?

* * *

Анна вернулась домой наутро и направилась прямиком в душ, свалив всю одежду в кучу на полу в ванной. Сегодня был первый рабочий день после рождественских выходных, и опаздывать она не собиралась, пусть это и не самая увлекательная работа в мире.

До смерти Спенсера они работали вместе, но так было не всегда. Он окончил магистратуру в области программирования и после нескольких фальстартов устроился в небольшую компанию, занимавшуюся разработкой видеоигр. Однако с ростом спроса на смартфоны Спенсер загорелся идеей создать для них какую-нибудь популярную игру. Он перепробовал кучу вариантов: от гонок до летающих овец и лопающихся пузырей. Пара таких приложений позволили ему заработать достаточно, чтобы перейти на неполный рабочий день, но ему так и не удалось придумать то, что принесло бы ему большой успех, к которому он стремился.

Проблема заключалась в том, что Спенсер был полон энергии и не мог долго концентрироваться на одном деле. Особенно это проявилось во время его безрезультатных попыток организовать свою работу на дому. Анна смогла с этим смириться, а вот Спенсера это бесконечно расстраивало.

Он занялся поисками какой-нибудь техники тайм-менеджмента, которая подошла бы его беспокойному мозгу. Но, казалось, все бессмысленно, пока он не наткнулся на концепцию «блочного планирования»: структура идеальная, не слишком давит. Однако единственное стоящее приложение, которое ему удалось найти, было немного простоватым и к тому же фиолетовым. Спенсер долго разглагольствовал на эту тему. Кому вообще могло прийти в голову сделать это приложение фиолетовым без опции изменить цветовое оформление? В итоге Анне это надоело, и она потребовала, чтобы он уже перестал стонать и создал свое собственное приложение. В конце концов, он это умел.

Так Спенсер и поступил. Он объединился в команду с еще парой парней, которых знал с университета, и вместе они создали «Блоктайм», стильное и понятное приложение для планирования, которое (а) не было фиолетовым и (б) легко интегрировалось с календарями, заметками и другими приложениями. А опыт Спенсера в попытках создания новой игры пригодился, чтобы добавить ему интерактивности. Не сразу, но приложению удалось завоевать популярность.

Анна уволилась с должности помощника менеджера по персоналу и присоединилась к парням. Поначалу она занималась лишь административными и бухгалтерскими вопросами, но со временем подключилась и к разработке дизайна. Оказалось, что она неплохо в этом разбирается, и, хотя у «мальчиков» было множество инновационных идей, они не всегда поддавались реализации. Нужен был кто-то с реальным взглядом на вещи, способный проконтролировать, что приложение удобно в использовании, что оно классное и технически продуманное. Ей нравилось работать вместе со Спенсером, видеть его занятым тем, что у него хорошо получалось. Когда труды начали окупаться, богачами они, конечно, не стали, но и стеснения в средствах не испытывали.

После его смерти она, разумеется, временно отошла от дел. Но вот два месяца перетекли в три, а три – в шесть. В конце концов она была вынуждена признать, что не в состоянии вернуться в офис. Виджей и Рис, два других директора, отнеслись к ее решению с пониманием. Она унаследовала долю Спенсера в бизнесе и ежемесячно получала с нее доход, но участия в работе больше не принимала. По крайней мере, о деньгах она, будучи вдовой, могла не беспокоиться.

И все же ей нужно было чем-то заполнить свои дни, и она откликнулась на вакансию администратора в одной преуспевающей семейной сантехнической компании, где и работала уже больше двух лет. Пусть за окном и стояла зима, с замерзающими трубами и выходившими из строя бойлерами, за рождественские выходные наверняка накопилась куча бумажной работы. Сегодня опаздывать было нельзя.

Выйдя из душа, отскрабленная и порозовевшая, она завернулась в полотенце и поспешила к лестнице, но вдруг остановилась. Теперь путь ее лежал в спальню. Ей нужна была свежая одежда. Но она не заходила туда со вчерашнего дня, когда со всех ног выбегала из дома.

«Не будь дурой, – подумала она с укоризной, – нечего там бояться».

Подгоняемая этой мыслью, Анна вошла в комнату. Спенсер как-то раз очень точно диагностировал одну ее слабость. Она долго держала все в себе, пока не достигала точки кипения, а потом, когда взрывалась, могла делать и говорить всякие странности. Но как быть с тем, что теперь эти странности она еще и слышит?

Она неторопливо, на цыпочках прошла к гардеробной, взялась за край слегка распахнутой дверцы и потянула. С пола как не в чем не бывало на нее глядел телефон. Она наклонилась и подняла его.

Есть. И совсем не сложно, верно?

Даже просто. Это ее подкупило. Как и ощущение нереальности происходящего, будто бы во сне. Она нажала большим пальцем на кнопку разблокировки и активировала дисплей.

Вот и журнал вызовов. Самым первым в списке стоял звонок, который она совершила в эту новогоднюю полночь. В животе у нее словно все перевернулось, легкие зажало в тиски. Вот оно, доказательство. Она действительно позвонила. Действительно сказала: «Я тебя люблю».

Но вопрос был в другом: что она услышала в тиши после своих слов? Ничего? Или что-то? А может, это игра ее воображения?

Скорее всего.

Анна не смела питать никаких иллюзий. Отказалась она и от любых надежд, чтобы потом вновь не преживать их крушение. То, насколько разбитой и опустошенной она чувствовала себя в этот момент, не шло ни в какое сравнение с первыми месяцами после смерти Спенсера. Ей не хотелось вновь сорваться в ту черную пропасть.

А потому очень многое теперь зависело от того, каким окажется ее следующий шаг. Она была на грани. На острие ножа. И было всего одно направление, куда она могла позволить себе упасть.

Взмахом своего большого пальца она удалила строчку этого вызова. Вот так. Удалено. Его никогда и не было.

Глава 7

Ежась от свежести февральского ночного воздуха, Анна возвращалась домой. Она знала, выходить куда-то сегодня было ошибкой, и все же не удержалась – ей нужно было убедиться в своей правоте. Вместо обещанного Габи заряда бодрости и энергии она чувствовала страшную усталость и уныние.

Они ходили на сальсу уже шестую неделю. Правда, Габи была недовольна тем, что Анна настояла на занятиях по вечерам во вторник вместо среды, когда, как ей было известно, занимался Джереми. Однако раз в месяц их школа танцев организовывала «вечеринку», давая возможность ученикам обеих групп собраться вместе и потренироваться в более неформальной обстановке.

На январскую вечеринку Анна идти отказалась, но вот в случае с февральской Габи твердо решила, что ни одна из них ее не пропустит, особенно учитывая то, что ее специально запланировали на День святого Валентина. Нетрудно догадаться, что некоторые дни в году Анна переживала особенно непросто. Она, как могла, пыталась убедить Габи, что в этот вечер ей лучше будет остаться дома, подальше от всех этих «влюбленных» парочек, и взяться за просмотр мрачных драматических сериалов, но Габи была глуха к возражениям, и они поспешили в Общественный центр.

Габи провела приятный вечер – ей удалось привлечь внимание Ли, парня, на которого она запала еще с прошлой вечеринки. А вот у Анны вечер выдался… скажем, не таким, как она ожидала.

Джереми тоже пришел. И она была к этому готова. Он пригласил ее на танец. Это также не стало для нее неожиданностью. Он был обаятелен, развлекал ее историей о том, что продолжил заниматься сальсой, вместо того чтобы присоединиться к своей сестре, которая теперь увлекалась аэробикой в стиле бурлеск, но с окончанием песни не стал задерживаться и отправился дальше. В действительности он просто оставил ее и пошел танцевать с другой женщиной. И пусть у Анны сложилось впечатление, что это было не больше, чем рыцарским порывом, желанием поддержать даму из длинного ряда тихонь, которых он ринулся спасать, ее это почему-то задело.

Впрочем, а чего она ожидала? Что такая добыча, как Джереми, станет шесть недель тосковать по ее «жизнерадостной» и искрометной компании? И в этот вечер он явился на вечеринку в надежде увидеть ее?

Ничего. Ей не хотелось, чтобы он интересовался ею. И она уж точно не интересовалась им, каким бы милым он ни был. Однако несмотря на легкий внутренний протест, наблюдая, какие па он выдает в паре с девушкой с шикарным хвостом, она поняла, что внутри нее захлопнулась какая-то дверь. Удивительно, что этого не произошло раньше.

Именно в этот момент она и решила проститься с Габи и покинуть вечеринку.

Анна вернулась домой. Зайдя внутрь, она поймала себя на мысли, что в комнатах необычайно пусто, хотя все вещи лежали там же, где она их оставила. Все на своих местах. Разве что на каминной полке отсутствовала открытка, а на обеденном столе не наблюдалось цветов. Не стояло в холодильнике и праздничной бутылки шампанского, а в постели, куда она наконец забралась, было пусто без тепла и веселого смеха.

Как же она по нему скучала!

В особенности ей не хватало его прикосновений. Не просто секса – за этим бы дело не стало, возникни у нее такая потребность, это все равно что утолить голод или жажду. Ей недоставало тех мгновений, которые случались лишь при длительном знакомстве и близости. Ей нужен был кто-то, к кому можно прижаться, сидя на диване. Кто-то, кого можно целовать на прощание по утрам. Кто-то, у кого можно прикорнуть на плече, когда едешь домой после прогулки по Лондону. Все эти казавшиеся такими крошечными и незначительными детали в действительности не так уж и незначительны. Только лишившись их, она сумела по-настоящему оценить, как они важны.

Анна попыталась отгородиться от чувства, будто она не больше чем пустая оболочка, внутри которой не осталось ничего, кроме боли от понесенной утраты. Она попыталась отвлечься, сосредоточившись на чем-нибудь обыденном – скинула туфли, повесила пальто, поставила чайник, чтобы заварить себе чашечку травяного чая, хотя не очень-то и хотела пить. Но внутри продолжала зиять пустота.

Она зажгла в гостиной одну единственную лампу и устроилась в углу дивана. Вокруг было так чисто, так опрятно. В этом была вся Анна. Уборка и сохранение порядка никогда не составляли для нее труда. Однако, пока Спенсер был жив, их дом выглядел иначе.

Она потянулась к кофейному столику, достала с полочки под ним газету, развернула ее, пошуршала страницами, бесцельно их перелистывая, скомкала какой-то разворот и позволила ему соскользнуть на пол. Обычно Спенсер так все и оставлял. Анну это злило, но теперь она почти скучала по носкам, забытым возле диванных подушек, и боксерам, которые только наполовину попадали в корзину для белья.

Она со вздохом снова откинулась назад, утопая в обивке дивана. Когда же это прекратится, эти страдания? Сколько времени требуется на затягивание ран? По ее личному мнению, Время страшно халявило. Эй, Время, поживее! Возьми себя в руки. В конце концов, как бы ей ни хотелось, оно неуклонно отдаляло ее от того момента, когда она в последний раз видела Спенсера живым. Разве Времени не полагалось дать ей что-нибудь взамен?

Поджав под себя ноги, она потянулась к телефону. Это была плохая идея, но и вечер выдался непростой; она решилась дать себе небольшую поблажку, позволить одну крошечную слабость.

Она открыла сообщения, нашла Спенсера, открутила до 14 февраля трехлетней давности. Его не стало чуть больше месяца спустя, но на тот День святого Валентина Спенсер прислал ей подряд несколько забавных сообщений, кишащих смайликами и дерзкими предложениями, как они проведут вечер, когда он придет домой.

Анна перечитывала их и улыбалась, упиваясь не столько словами, сколько воспоминаниями того вечера, воспоминаниями, которые принадлежали только двум людям во всем мире и единственной хранительницей которых она теперь оставалась. Было бы неправильно дать им раствориться и исчезнуть.

Но, просматривая эти сообщения, воскрешая эти воспоминания, она все равно что бередила незажившую рану. Именно так все и начинается, с этого приятного искушения, осознания, что очень хочется сделать то, чего делать не следует. О да, а потом наступает момент, когда ты отпускаешь самоконтроль и поддаешься искушению. Блаженство. Облегчение. Все сосредоточено в этом мгновении сиюминутного удовольствия.

Но долго это продолжаться не могло. Рана открылась, начала саднить и кровоточить. За сиюминутной эйфорией следовала расплата. Анна рассчиталась сполна. Уставившись в яркий экран своего мобильного, исполненного свидетельствами присутствия Спенсера в виде сообщений, глупых рожиц, она чувствовала, как усиливается боль, становясь почти невыносимой.

Но тут в голову ей закралась мысль, возникло почти непреодолимое ощущение, что ее тянет туда, куда она заходить вовсе не собиралась. Чтобы отвлечься от этой затеи, она открыла в телефоне галерею и принялась разглядывать их совместные снимки с неменьшим пристрастием, чем ее свекровь в прошлое воскресенье (тогда были фотографии из средней школы: широкие улыбки, награды и слишком большие блейзеры). Но вот она дошла до самых ранних кадров и сколько бы ни пыталась листать еще дальше, картинки подрагивали и вновь возвращались на место, упрямо не желая слушаться.

А назойливая дурная мысль, черная дыра, так и висела над ней, нашептывая, околдовывая. В конце концов она покорно открыла свои контакты и зашла в папку с избранными. Спенсер стоял в списке первым. Она, не мигая, уставилась на него.

«Ты же говорила, что больше не станешь этого делать, – раздался в голове тихий шепот здравого смысла. – Ты обещала себе, что День святого Валентина пройдет иначе, чем Новый год». Но не успел голос договорить, как ее палец уже коснулся экрана, и телефон начал вызов. И несмотря на то, что сердце учащенно забилось в груди, отзываясь на воспоминания о том, что случилось в предыдущий раз, она приложила телефон к уху.

Гудки в динамике замолкли, и она задержала дыхание, ожидая, что будет дальше. Однако вместо автоответчика Спенсера она услышала стандартный механический голос, советовавший ей дождаться звукового сигнала и оставить свое сообщение.

Как, черт возьми, это могло случиться? Неужели она тогда так разнервничалась, что умудрилась куда-то нажать и стереть его голос? Нет, это вряд ли. Можно стереть запись автоответчика на своем телефоне, но не в чьем-то чужом. Это было нелогично.

Она разочарованно нажала кнопку отмены вызова. Что это сейчас было? Может, она набрала неверный номер? Несколько секунд она, не дыша, внимательно вглядывалась в свой телефон, а затем позвонила снова. На этот раз до автоответчика дело не дошло.

Она дозвонилась.

– Алло?

Анна не шелохнулась.

Неужели это был он? Всего одно слово. Она не могла понять! Она не могла думать! Когда-то давно она еще умела отличать его голос от любого другого, и теперь ее до глубины души ранила сама мысль о том, что она, вероятно, утратила этот драгоценный навык, сама того не заметив.

– Спенсер? – хрипло заговорила она. – Это ты? Пожалуйста, пусть это будешь ты, – она заплакала, – мне столько нужно тебе сказать…

В трубке повисла долгая пауза. Ни слов. Ни даже дыхания – что было, пусть и ужасно, но логично. Однако она ощущала чье-то присутствие. Там кто-то был. Кто-то слушал.

Она заговорила. Она начала рассказывать все то, что в ней накопилось за эти два года, десять месяцев и двадцать два дня.

– Спенсер, это я… – она запнулась, борясь с подступившим к горлу комком и подбирая слова. – Я люблю тебя, Спенсер. Я знаю, ты всегда смеялся над идеей родственных душ, но это то, кем ты был для меня. Ты и есть моя родственная душа. И мне так тебя не хватает… Иногда у меня бывает ощущение, что я больше никогда не стану прежней. Хотя это не так, но это чувство меня не покидает. Да и как вообще мне стать прежней без тебя? Я еще удивляюсь, что как-то продолжаю жить и дышать.

Внезапно ее захлестнула новая волна эмоций. Она не обрушилась на нее, подобно мощной внешней стихии, она зародилась внутри.

– И я злюсь на тебя! Как ты мог оставить меня здесь одну? Будто это просто какой-то затянувшийся розыгрыш. Будто ты сейчас выпрыгнешь откуда-нибудь из-за угла и закричишь: «Я просто пошутил!» Но это больше не смешно, Спенсер! Просто не смешно. Прекрати это, слышишь? Прекрати. Потому что я хочу, чтобы ты вернулся, – дыхание на секунду оборвалось, и она всхлипнула. – Пожалуйста, вернись, – едва слышно прошептала она.

Ответа не было.

Она вытерла склеившие ресницы слезы:

– Пожалуйста, поговори со мной.

Она ждала. Секунды шли. На другом конце линии по-прежнему никто не отзывался, но она ясно чувствовала, что он был там. Правда чувствовала.

– Спенсер? – не выдержала она.

Казалось, она на цыпочках кралась куда-то за границы жизни, за пределы реального. А вдруг, там все устроено иначе? Может, ей не стоило принимать некоторые вещи на веру?

– Ты меня слышишь? Ты вообще помнишь меня? Это Анна…

«Пожалуйста, – взмолилась она шепотом про себя, не до конца понимая, к кому она обращается – к Спенсеру, или к Богу, или к окутавшей ее ночи. – Пожалуйста, пусть там будет хоть кто-нибудь. Мне так одиноко».

Она ждала, чтобы он назвал ее по имени, так же мягко и соблазнительно, как делал всегда, отвечая на ее звонки, будто для нее у него имелась какая-то особенная улыбка. «Анна», – сказал бы он, наполнив одно это слово всем, что он к ней чувствовал. Ему даже не обязательно было каждый день повторять, что он ее любит, хотя именно так он и делал. Достаточно было просто слышать свое имя на его губах.

И вот теперь это случилось. То, чего она так хотела.

– Анна?

Глава 8

Анна.

Он назвал ее имя, но в голосе не было привычных мягкости, тепла и тени улыбки. Он просто повторил слово, которое ему ни о чем не говорило. У Анны было ощущение, будто кто-то вылил на нее ведро ледяной воды.

«О господи, что я делаю?»

Она завершила вызов, отбросила телефон, соскочила с дивана и замерла, вжавшись в стену на другом конце комнаты. Ее разбирала дрожь. Она отвернулась, чтобы не смотреть на дисплей, и оказалась лицом к лицу с сервантом. Решительным движением руки она распахнула одну створку, за которой обнаружилось несколько успевших запылиться бутылок виски. Виски Спенсера. Она вытащила бокал и, минуя «Хайленд-Парк», потянулась к бутылке «Лагавулина». Ей хотелось выпить чего-нибудь обжигающего, с крепкими, глубокими нотками. Она наполнила бокал до половины и, залпом его осушив, поморщилась.

Допивая второй бокал, она уже была не в таком предобморочном состоянии, как полчаса назад. В ней проснулся философ. Произошедшее она воспринимала теперь несколько иначе. Настолько, что добралась до телефона, взяла его и снова набрала тот же номер.

В этот раз не было даже механического голоса автоответчика – лишь неуверенная тишина.

– Прошу прощения. Я знаю… – заговорила она, надеясь, что слова звучат более-менее разборчиво.

Затем, когда ответом ей стало только тихое бормотание, она добавила:

– Я знаю, что вы не он… вы не Спенсер, – она снова запнулась, подавляя кашлем подкравшийся всхлип от уже повторно настигшего ее осознания правды, какой бы нелепой она ни казалась. – Мне просто хотелось извиниться. За то, что потревожила посреди ночи, – уже дважды! – болтаю всякое, будто я сумасшедшая.

В трубке снова раздалось бормотание. Однако за ним, казалось, скрывалась легкая тень улыбки.

– Я не сумасшедшая. Я просто… просто…

Мужчина тяжело вздохнул.

– Я не знаю, кто я, – еле слышно договорила она.

Повисла пауза, и Анне даже почудилось, что сейчас все вообще заглохнет. Эта тишина, эта заминка в разговоре, возможно, просто мираж, а на самом же деле там никого и не было. Но вот до нее донесся легкий вдох – собеседник приготовился что-то сказать.

– Вы не сумасшедшая, – произнес он.

Его голос звучал глубоко, тепло и твердо. Анна сомневалась в справедливости его слов, но ей ужасно захотелось ему довериться. Реальность давно уже потеряла для нее ясность.

– Откуда вам знать? В конце концов, вы просто незнакомец, с которым я говорю посреди ночи.

– Жизнь… не всегда проста, – неуверенно отвечал он.

На том конце линии тщательно подбирали слова. И нет, не потому, что у того человека были проблемы с общением, едва ли. У нее возникло чувство, что этот мужчина в принципе очень внимателен к словам, всегда их взвешивает и использует весьма экономно.

– Иногда случаются вещи… которые ты никак не мог предвидеть. И когда они происходят, то это выбивает тебя из колеи, переворачивает все с ног на голову, и жизнь может резко свернуть в другом направлении.

У Анны перехватило дыхание. Как он узнал? Что за чертовщина? Точно он заглянул к ней в голову и прочел все то, что она мыслила и чувствовала, но никогда никому не рассказывала.

– И когда жизнь внезапно и неожиданно меняется, – продолжал он, – мы горюем о том, что уже прошло и больше никогда не повторится. Это очень по-человечески.

Звучало все весьма логично и оттого достаточно убедительно. Конечно могло оказаться, что он просто выдавал то, что она хотела услышать, чтобы утешить названивавшую истеричку, и тем не менее в его словах была истина. Ясное понимание того, о чем он говорил.

«А вы – человек?» – хотелось спросить ей, но она уже вывалила на него столько глупостей; это явно был бы перебор. Так что, проглотив свой вопрос, она решила сменить пластинку:

– Спасибо вам, – прошептала она. – И простите… я больше не буду звонить, – а затем, посчитав, что рискует показаться грубой, добавила: – Доброй ночи.

Последовала недолгая пауза, будто он обдумывал ее слова.

– Доброй ночи… Анна.

И он пропал, отключенный привычным прикосновением ее большого пальца к экрану телефона. «Доброй ночи, Анна». Она не услышала той особенной улыбки, которая посвящалась ей одной. И все же в этом было что-то знакомое. Вот только она никак не могла разгадать.

«Впрочем, неважно», – подумала она, поднимаясь с дивана, и, обведя гостиную взглядом, направилась к лестнице. Больше она никогда не будет звонить по этому номеру.

Глава 9

Анна держала данное себе обещание – больше номер Спенсера она не набирала. Точнее то, что оказалось его бывшим номером. Она все же позвонила мобильному оператору и, после двадцатиминутного ожидания и переадресации по трем разным отделам, наконец разгадала тайну.

Она оплачивала номер Спенсера с общей кредитной карточки, которую больше ни для чего не использовала. Номер оставался активным, а вот срок действия карты истек еще в прошлом сентябре. Среди пятисот остальных неоткрытых писем в своем электронном ящике она отыскала срочное оповещение, что номер Спенсера будет заблокирован через шесть дней, если не будут предоставлены новые реквизиты. Их не предоставили, и его номер перешел другому владельцу.

По ее собственной вине эта жизненно важная связь со Спенсером была утрачена. Ничего странного или сверхъестественного. Дело было даже не в Боге, или судьбе, или ком бы то ни было, кто сидел бы и потешался над ней из-за облаков, играясь с ее жизнью. Все произошло только по ее глупости. Как бы ей хотелось перемотать время, вернуться в прошлое и прочитать то погребенное в горе собратьев письмо с предупреждением, пока еще не было поздно, чтобы поднять свой апатичный зад и позвонить в телефонную компанию.

Но потом она задумалась, что, будь у нее такая возможность, она бы не стала размениваться по мелочам, а вернулась бы к тому дню, когда Спенсер умер. Вместо того чтобы крикнуть ему на прощание, чтобы он купил молока, она бы сбежала по лестнице, нагнала его и, приперев к стене, впилась бы в него поцелуем. Это бы заняло не больше тридцати секунд, но тот пьяный водитель уже проехал бы дальше или свернул за угол. Ничего бы этого не случилось, и она не жила бы теперь в этом бесконечном кошмаре.

Так, все сильнее терзаемая этой мыслью, она провела следующие несколько недель до самого 23 марта, третьей годовщины его смерти. Накануне традиционного воскресного обеда чета Барри объявила, что он отменяется и они собираются вместе на день памяти, так что Анна взяла отгул. В районе одиннадцати утра она забралась в машину и выехала из Лондона.

Заметив краем глаза, как редели дома и магазины, сменяясь лесами и фермерскими угодьями, она взглянула на небо. Серый и угрюмый небосвод вот-вот обещал пролиться дождем. Безрадостно, но очень кстати. Предстоящий день вызывал у нее смешанные чувства. Уже на протяжении двух лет она проводила его с семьей Спенсера, вот и сегодня они предполагали сделать то же самое, но лишь теперь она задумалась. А может, этот день и в самом деле стоило проводить наедине с собой? Быть может, ей было необходимо посвящать этот день тишине и раздумьям?

Она вздохнула. В любом случае, сейчас менять планы было уже поздно. Это было бы проявлением неучтивости – если не верхом грубости – позвонить и заявить, что она не приедет.

Она бросила взгляд на телефон, закрепленный на приборной панели. Набрать номер мамы и услышать слова поддержки – вот что ей действительно хотелось в эту минуту. В Новой Шотландии было еще утро – ее мама, вероятно, была уже на ногах и ехала в соседний городок Галифакс.

В отношениях с родителями Анне приходилось соблюдать четкие границы. Все могло быть иначе, не живи они на другом континенте, но все было так, как было, и она была вынуждена с этим мириться. Пусть прошло уже три года, она знала, что они бы и теперь могли все бросить и приехать к ней, если бы почувствовали, что она страдает, но это было бы нечестно. Ведь у них своя жизнь, и ей вовсе не хотелось, чтобы ее мама рисковала работой, которую обожала.

В конце концов она не выдержала и позвонила. Ведь по телефону можно говорить что угодно и при этом обходить действительно мрачные темы, которые ее беспокоили. Ей было не привыкать.

– Здравствуй, милая, – ответила мама, и Анна услышала на заднем фоне глухой гул проезжей части. – Я подозревала, что сегодня услышу тебя, но собиралась позвонить чуть позже, – она вздохнула. – Последние несколько дней я и сама много думала о Спенсере. Ты знаешь, как мы с папой любили его. С трудом верится, что прошло уже три года…

Анна глубоко вдохнула и отчаянно заморгала – мамины слова застигли ее врасплох.

– Как ты поживаешь? – мягко поинтересовалась мама.

– Я… справляюсь, – солгала Анна, но поспешила исправиться, признавшись: – Правда, сегодня что-то с трудом.

– Очередная поездка до крематория, а после – на фуршет к Гейл?

Анна поморщилась.

– Слава богу, нет. В этом году я бы не смогла смотреть на все эти бутерброды и закуски. Может, это и к лучшему. Поездки к Гейл и Ричарду начинают – даже не знаю – вызывать небольшие приступы клаустрофобии.

– В самом деле? А что так?

Анна сосредоточенно нахмурила брови, выходя на обгон машины, которая ползла вдвое медленнее остального потока.

– Сложно подобрать слова. Ты знаешь, как важно для меня поддерживать эту связь с семьей Спенсера, но иногда Гейл кажется мне немного отстраненной. Возможно, дело во мне…

Она умолкла, обдумывая слова. С самой новогодней ночи она была сама не своя. Тот вечер, тот звонок. Может, она просто слишком впечатлительная?

– Насчет Гейл… я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала мама. – Она всегда казалась мне чересчур… организованной.

Анна мягко усмехнулась. Это было метко подмечено.

– Я подумала об этом еще в тот раз, когда мы впервые собрались вместе поужинать, но со смертью Спенсера я прониклась к ней большим сочувствием, – мама на мгновение умолкла и вздохнула. – Я даже представить не могу, что бы я делала, если бы потеряла тебя, и я не вправе ее осуждать, если она… так всех строила в первые месяцы после его смерти. Каждый справляется с переживаниями по-своему.

– Да, – задумчиво ответила Анна, сворачивая на шоссе А21, ведущее к побережью, – контроль… наверно, это и есть способ Гейл справляться с переживаниями. Ей нравятся ее заботы, ее ритуалы.

В сущности, Анна делала то же самое. Быть может, ей не стоило упрекать в этом свою свекровь.

– Впрочем, сегодня, слава богу, никаких мини-яиц по-шотландски и шоколадных фантазий. На этот раз она поменяла сценарий.

– Гейл? Я удивлена! Наверно, это хороший признак, что в этом году она решила что-то изменить. Возможно, она идет на поправку.

– Да, – мягко ответила Анна. Если задуматься, как будто бы похоже на правду. Пусть на семейных обедах по два раза в месяц это и не так легко заметить, но ей, вероятно, стоило дать Гейл шанс. В конце концов, такой организованной она была далеко не всегда. До смерти Спенсера она держалась неизменно сдержанно, немного чопорно, но казалась более мягкой и свободной в проявлении чувств. Анна всегда считала, что они со свекровью неплохо ладили.

– Так чем же вы решили заняться сегодня? – поинтересовалась мама.

Анна оживилась.

– Мы едем на пляж Камбер-Сэндс, – ответила она, улыбаясь собственным мыслям.

– В марте?

– Да, в марте, – рассмеялась Анна; она и думать забыла о времени года. – Спенсер любил это место. Когда он был маленьким, Барри почти каждый год снимали домик прямо на пляже. Его псу, Льюису, там нравилось, он как оголтелый мог носиться целый день по песку. Мы справляли там нашу первую годовщину – снимали небольшое деревянное бунгало на дороге у самых дюн. Помнишь? Фотографии на сайте обещали шик с отделкой «под старину», а нам досталась просто старина.

– О да! – расхохоталась мама. – Там еще, кажется, отключилось электричество?

– Как только мы попытались включить чайник. Нам пришлось зажечь свечи и ждать следующего утра, пока не пришел хозяин и не показал, как управляться с тем капризным блоком предохранителей.

Им со Спенсером было все равно. Свет свечей только добавлял романтики. Анна тайно радовалась – теперь они точно никогда не забудут эту годовщину. Архив «свадьба Анны и Спенсера» пополнился еще одной историей, которой можно поделиться с друзьями, а через несколько лет – с детьми, а потом и с внуками, когда они привезли бы их на пляж. Эти драгоценности она и хранила в сокровищнице своей души.

Но теперь Спенсера не стало, и те радостные моменты, которые она копила и берегла, оказались единственным, что у нее осталось. Разве что порой это достояние ранило сердце, словно стрелы. Случалось, что некоторые воспоминания вызывали сразу оба чувства. И это очень сбивало с толку.

Мама, словно догадавшись, о чем задумалась Анна, сказала:

– Я знаю, милая, это тяжело. Особенно когда у тебя не было возможности проститься со Спенсером…

Анна на мгновение задохнулась, на глаза навернулись слезы.

– Но, быть может, сегодня подходящий день попробовать это сделать? Не забыть его, конечно нет, но попытаться, ну, знаешь…

Анна поникла и, вторя маме, одними губами произнесла:

– Двигаться вперед.

Мама и Габи стоили друг друга со своими выдумками, как избавить ее от апатии, куда обратиться за помощью, какие книги прочесть.

– Наверно, – ответила она.

Беда была в том, что апатию у нее вызывало, казалось, все, ничто ее не интересовало. Сложно двигаться вперед, когда ты чувствуешь себя как сдутое колесо.

– Слушай… я уже въезжаю на парковку отеля. Мне пора, милая, но я хочу, чтобы ты знала, что мысленно я весь день буду с тобой. Звони, если я тебе понадоблюсь.

– Хорошо, – просипела Анна. – Спасибо, мам.

– Глупости. Я для этого и нужна.

– Я знаю. И я это очень ценю, – Анна слышала, как мама заглушила мотор. – Не буду тебя отвлекать… Люблю тебя, мама.

– Я тоже тебя люблю…

Вызов был завершен. Анна снова сосредоточилась на дороге, переваривая то, что сказала мама. И снова мысли навели ее на тот дурацкий звонок в новогоднюю ночь. Вот на что она рассчитывала, осознала она теперь, – поговорить со Спенсером, высказать ему все, что ей хотелось, но никак не удавалось. Но ее снова лишили надежды, когда она поняла, что это была лишь игра воображения, потакавшего ее же желаниям.

Как бы нелепо это ни звучало, ей было грустно признавать эту правду. А ведь все могло быть иначе, имей она хоть один шанс… шанс сказать «прощай». Их последнее «прощай». Однако нужно хотя бы начать. Мама и Габи были правы. Она должна учиться жить без Спенсера, какой бы бессмысленной ни казалась эта затея.

Анна все ехала, воображая, как будет стоять в дюнах Камбер-Сэндс и, слушая шорох трав, любоваться переливами моря в блеклых лучах солнца, низко зависшего на горизонте морозно-голубого неба. Представляла, как сможет спокойно выдохнуть. О большем она не просила. Не просила об умиротворении и исцелении. Ей нужно было только место, где можно закрыть глаза, подумать о Спенсере и выдохнуть. Полной грудью.

Глава 10

Часом позже Анна заехала на почти безлюдную парковку. Она заглушила мотор и открыла дверцу, бросив быстрый взгляд на тихую гладь серого моря, видневшуюся между «Кафе у пристани», общественными туалетами и другими приземистыми строениями. Едва ее голова показалась выше уровня распахнутой дверцы, как ветер подхватил и разметал ее волосы по лицу. Она не обратила на них внимания, слишком занятая своими мыслями о последних мгновениях своего путешествия.

Проезжая по узенькому тупиковому отвороту, ведущему к пляжу, она наткнулась на их со Спенсером бунгало – перелатанное и с пристройками, но вполне узнаваемое.

Это место отлично подходило для сегодняшнего дня. Все вокруг было полно воспоминаний о Спенсере; даже эта парковка, приютившаяся среди кочующих холмиков песка, кружащего и вихрящегося под струйками морского бриза. В памяти всплыла картинка. Он стоит у автомата и кроет его на чем свет стоит за то, что тот никак не желает глотать его пятьдесят пенсов. А неподалеку от кафе был песчаный склон, по которому он нес ее на руках с самого пляжа, потому что она только вытерла ноги и не хотела снова испачкать их в песке.

Она вздохнула. Уже не хватало сил терпеть, чтобы отправиться бродить по округе, раствориться в потоке тех счастливых воспоминаний. Как же ей их не хватало!

Анна обернулась на звук подъехавшего автомобиля – древнего, но словно не тронутого временем «ровера» Гейл и Ричарда со Скоттом и Терезой на заднем сиденье. Они припарковались в ряду напротив, возле кафе. Анна поставила машину на сигнализацию и направилась к ним.

Вот из «ровера» появилась Гейл – в нарядном черном платье и удачно подобранном жакете, прическа будто бросала вызов ветреной погоде (как ей это удалось? Шеллак?) – и с деловитостью генерала проследила, как Ричард достал из багажника холщовую сумку и переобулся в резиновые сапоги.

– Привет, – подходя, поздоровалась Анна.

– О, здравствуй! – чуть заметно улыбнулась Гейл. – Ты здесь.

С этими словами она оглядела наряд невестки: джинсы, темно-зеленый джемпер и бессменное черное пальто. Ее брови оценивающе дрогнули. Стилю Анна предпочитала комфорт, но даже реши она пойти сегодня в чем-то более торжественном, точно не выбрала бы все черное. Ей не хотелось одеваться так, словно она снова отправлялась на его похороны.

Наконец остальные тоже вышли из машины, поприветствовав Анну объятиями и поцелуями. Ричард и Скотт были в темных костюмах, а Тереза – в сдержанном платье цвета древесного угля в стиле своей свекрови. Их внешний вид явно не подходил для прогулок по пляжу. Анне забыли что-то сообщить? В чем дело?

– Ты взял сумку, Ричард? – спросила Гейл.

– Так точно, – ответил Ричард, приподнимая сумку чуть выше, чтобы жена удостоверилась.

Она кивнула, затем повернулась и зашагала в сторону дюн, возвышавшихся на дальнем конце парковки, ничуть не смущенная неуместностью своей обуви.

– Хорошо, – одобрила она. – Пошли. Первая остановка – «наша» полянка для пикника в дюнах.

«Вот как, – подумала Анна, – у них есть план». Ну конечно. Тот, в создании которого она не участвовала ни словом, ни делом. Что ж, у Анны тоже был план, и не менее важный. Она приосанилась и поплотнее закуталась в свое пальто.

– Вообще-то… Гейл! – позвала она.

Гейл обернулась, недоумение на ее лице мешалось с раздражением.

– Пока мы не ушли, давайте сходим к одному бунгало – небольшому такому, желтому – на обочине? Просто в нем мы со Спенсером…

– Может, позже, – отрезала Гейл, отворачиваясь и продолжая свой путь. – Если время останется… – бросила она через плечо. – Мы ведь не хотим садиться ужинать слишком поздно?

– Ужинать? – эхом переспросила Анна.

– Когда вернемся домой. Я приготовила сэндвичи и волованы. Ричард ведь писал тебе на электронку, помнишь?

Анна раскрыла было рот, но ответить было нечего. Она помнила, что открывала письмо, но, признаться, лишь наспех пробежала по нему глазами, ухватив лишь место и время встречи. Она привыкла, что Ричард, бывало, много говорил не по делу.

Наверно, неправильно было на это сердиться, но в ту минуту она почувствовала вспышку раздражения, потому что ее списали со счетов. Гейл словно забыла, что в этот день не она одна вспоминала Спенсера. Анна судорожно подбирала слова, чтобы выразить свои мысли и при этом не прозвучать чересчур стервозно, как вдруг вспомнила свой телефонный разговор с мамой. Контроль был для Гейл способом справляться со своими переживаниями. Ничего личного, она не должна об этом забывать.

Анна на мгновение замерла, одолеваемая внутренней борьбой раздражения с состраданием, и наконец расслабила плечи. Несмотря на то, что было непросто вынести высокомерие Гейл, она сумела сдержаться и не вспылить. Но не стоило обманываться, она во что бы то ни стало собиралась добраться до того желтого бунгало, и пусть Гейл делает что хочет.

Анна шумно выдохнула – слабое средство против разыгравшихся нервов, – затолкала кулаки в карманы и поплелась следом за растянувшейся тонкой ниточкой группкой, направлявшейся к большой дюне, которая вечно грозила поглотить западный рубеж парковки.

* * *

Следующий час Анна провела, казалось, вне собственного тела – происходящее она видела точно в фильме, немного издалека. Иначе этого было не вынести. Гейл играла роль главной скорбящей, хоть все остальные переживали не меньше нее. Анна же изображала преданную приятельницу, которой полагалось стоять возле Гейл, пока та произносила речь на том самом месте, где они любили, бывало, собраться семьей на пикник: пока они писали Спенсеру послания на кусочках бумажек, скатывали их в трубочки и засовывали в бутылку, которую затем зарыли в песок там, куда указала Гейл.

Анна была бы рада посвятить своему тексту больше двух минут, отпущенных Гейл, потому что, глядя на пустой листочек искусственного пергамента (для Гейл не существовало полумер), она никак не могла собрать мысли в кучу. Она тупо смотрела на него, в оставшиеся десять секунд нацарапала: «Я тебя люблю» – и поспешила запихнуть бумажку в бутылку. Искренне. Но не очень-то красноречиво. Да и не похоже на то «прощай», мысли о котором не давали ей покоя. Как с таким можно торопить?

После они отправились к следующей остановке, знаменательной для всех, кроме Анны и Терезы, беременной уже пятый месяц, которая безропотной утицей переваливалась с одного холма на другой. На ее фоне любые возражения Анны были бы крайне неуместны.

Отрешившись от голоса свекрови, точно он был частью окружавшего шума, подобно воплям чаек, она попыталась отыскать в своем сердце то укромное местечко, где могла бы поговорить со Спенсером, высказать ему то, что собиралась. Она уже было настроилась, как вдруг Гейл хлопнула в ладоши и объявила:

– Ну что ж, думаю, настало время самого важного момента этого дня, того, зачем мы решили прийти сюда в этом году… Ричард, сумка у тебя?

Ричард, который с самого прибытия едва ли сказал хоть слово, кивнул. Внимание Анны снова привлекла холщовая сумка-шоппер в его руках. Он так и таскал ее всю дорогу. Так что же там было?

Он передал сумку Гейл, та запустила руки внутрь и с благоговейным видом вынула оттуда небольшую оловянную урну. Ту, что с крышечкой. Ту, что используют для…

Нет. Не может этого быть.

– Так. Когда кончится отлив, мы выйдем на берег, – объяснила Гейл, – и тогда Ричард и Скотт смогут развеять прах над морем.

Прах?

Анна решила, что, должно быть, ослышалась, хоть урна в руках Гейл и говорила об обратном, но она не успела об этом подумать, потому что Гейл добавила:

– Это ведь подходящее место, правда? – Гейл обвела всех взглядом, встречая согласные бормотания и кивки. – Будь у него выбор, он бы и сам предпочел оказаться здесь.

С этими словами она перевела взгляд на Анну.

– Прах? – едва слышно повторила Анна единственное слово, крутившееся теперь в голове.

Гейл кивнула.

– Прах Спенсера?

Тереза беспокойно взглянула на свекровь, затем на своего мужа. Скотт был занят разглядыванием забытого в песке пластмассового совочка и, судя по всему, не горел желанием поднимать глаза.

– Да, – чуть приосанившись, подтвердила Гейл.

– Но ведь прах Спенсера хранится в саду памяти крематория!

– Твоя половина – да, – ничуть не смутилась Гейл, – наша половина здесь… – она мягко похлопала по урне, – и мы собираемся развеять его в этом месте, где мой сын был больше всего счастлив и радостен.

Их половина?

Анна так и стояла с открытым ртом, в то время как остальные члены семьи спускались вниз по склону дюны по направлению к пляжу. Они уносили с собой часть ее мужа. Часть, о существовании которой она и знать не знала!

Она мысленно вернулась в те туманные дни после роковой аварии, в то время, когда она едва ли могла что-то соображать. Многое из того, чем следовало заняться, на себя тогда взяли Ричард и Скотт: встречи с похоронным бюро, разбирательства с наследством. Они вполне могли, не предупредив ее, забрать часть праха себе, вот только зачем? И почему это скрыли от нее?

А может, они все же обсудили это с ней. Спроси они, что она думает, если пригласить на похороны циркачей и розовых слонов, она наверняка могла ответить: «Хорошо… как хотите…»

Остальные тем временем успели спуститься с дюны и уже почти скрылись из виду. Анна пустилась вдогонку, но протоптанный песок начал скользить, пересыпаясь и увлекая ее за собой. Напоминало попытку подняться по нисходящему эскалатору. Она заставила себя на мгновение остановиться, перевести дыхание, затем, чуть сменив траекторию и стараясь ставить одну ногу четко перед другой, наконец дошла до самого верха дюны.

Там она обнаружила дожидавшуюся ее Терезу, и они вместе продолжили шагать, не спуская глаз с видневшихся вдалеке остальных членов семьи Барри. Камбер-Сэндс был из числа тех мелководных пляжей, которые отлично годятся для летних семейных выездов, потому что во время отлива море мельчает по самый горизонт, оставляя за собой небольшие прогретые солнцем лужицы, в которых могут плескаться детишки. Однако в такой день, как сегодня, отлив предвещал им долгую и ветреную прогулку к волнам.

– Ты правда не знала? – осведомилась Тереза, пока они догоняли остальных.

Анна покачала головой.

– Вот свинья, – пробормотала Тереза.

Анна бросила на нее удивленный взгляд. Она ни разу не видела и не слышала ни одного намека на то, чтобы ее невестка делала что-то, противоречившее линии партии, и это замечание было ей по душе. Даже очень.

Сегодня Гейл в самом деле вела себя по-свински. Анна с этим уже смирилась, перестав обращать внимание на все эти колкости и резкости в попытках быть той невесткой, какой бы ее хотел видеть Спенсер, – доброй и отзывчивой, снисходительной к печалям других женщин, – однако в последние полчаса стало предельно ясно, что это была игра в одни ворота.

Спенсер обожал свою маму, но все же прекрасно понимал, когда она бывала неправа, поэтому если ему и хотелось видеть в своей жене кого-то, кроме любящей невестки, то это девушку со стержнем. Он всегда призывал ее быть тверже, учиться стоять за себя.

Подстрекаемая этой мыслью, она решительно направилась к небольшой группе людей, стоявших на мелководье, куда добегали всплески затихающих волн. С каждым шагом пламя негодования разгоралось все жарче. Тереза утомленно тащилась следом, изо всех сил стараясь не отставать.

Сначала Анна решила просто налететь на Гейл и все высказать, но потом вспомнила слова Спенсера и Габи о ее привычке до последнего сдерживать в себе эмоции, а потом разражаться их невразумительным извержением. Ключевое слово здесь – «невразумительным». Так не пойдет. Ей было важно, чтобы до Гейл дошло, чтобы она поняла, что было неправильно так вычеркивать ее из сегодняшних планов.

Подойдя к семье своего мужа, Анна пристально взглянула на Гейл и уже открыла рот, чтобы начать. В этот самый момент Ричард открутил крышку урны, и готовые вылететь слова тут же застряли в горле, прерванные болезненным уколом в груди – столь же мощным, сколь и внезапным.

В шум бушевавшего ветра вмешался пронзительный вой – не похожий на крик отчаяния, он звучал дико и грубо.

Анна решила, что, должно быть, проиграла свой внутренний бой, что в тот момент, когда с урны сняли крышку, закипавшие в ней эмоции, с которыми она так старательно пыталась совладать, накрыли ее подобно накатившей волне. Она поспешила зажать свой рот рукой, заметив, как съежившаяся рядом Гейл опустилась на мокрый песок. И тут Анна осознала, что послышавшийся звук исходил не от нее самой. Это была ее свекровь, воплощение хладнокровия и самообладания.

Соленая вода с песком беспощадно губили шикарный наряд Гейл, которая едва ли обращала на это внимание. Ее занимали попытки отдышаться в перерывах между сотрясавшими ее рыданиями. Одной ладонью она уперлась в песок, и кончики ее пальцев, постепенно утопая, вскоре совсем в нем увязли.

Анне хотелось схватить Гейл за руку и поднять ее на ноги, заставить прекратить издавать эти ужасные звуки. «Нет, – хотелось прокричать ей, – это не ваш момент. Это был не ваш муж. Он был моим! Это рядом со мной было то место, где он был счастлив, а не на этом мокром грязном пляже. Это я приносила ему радость!»

Ричард и Скотт попытались было помочь Гейл подняться, но она отбилась от их рук и продолжила свои хриплые рыдания. Анна смотрела вниз, на маму Спенсера, и ей вдруг вспомнились слова того странного ночного телефонного разговора в Валентинов день.

Когда жизнь внезапно и неожиданно меняется, мы горюем о том, что уже прошло и больше никогда не повторится. Это очень по-человечески…

«Так и есть», – напомнила Анна себе, находя опору, силу в словах, услышанных в день, когда все шло из рук вон плохо. Они помогли ей найти почву под ногами и вернуться в реальность. Что бы Гейл сегодня ни натворила, она человек. И она заслуживает сочувствия.

Медленно и осторожно она опустилась на колени возле Гейл, обняла ее за плечи и крепко прижала к себе.

Глава 11

Плотно сжав губы, Анна напряженно держалась за руль своего автомобиля, следуя за «ровером» Гейл и Ричарда. Покинув Камбер-Сэндс, они направились к ним домой. Приступ Гейл ненадолго погасил вспыхнувшее было в Анне негодование – зрелище тех душевных мук никого бы не оставило равнодушным, – но оно вновь начало нарастать, пока она беспомощно стояла, наблюдая, как Ричард и Скотт развеивали Спенсера (или то, что от него осталось) по волнам.

В ее понимании это должно было стать торжественными про́водами, вот только из-за волн, а может, течений, что-то, вероятно, пошло не так, потому что в результате крошечные частички ее мужа осели на сероватую пену, смешанную с илом, и налипли им на лодыжки. Это было ужасно. Она даже представить себе не могла худшего окончания и без того невыносимого дня.

Сбитая с толку, Анна лишь на полдороге к Гейл и Ричарду вспомнила о том маленьком желтом бунгало. Всю поездку в ее голове крутились слова, которые она тщательно подбирала, собираясь сказать их своей свекрови, и теперь она чувствовала себя неразорвавшейся бомбой времен Второй мировой. Было достаточно легчайшего прикосновения, малейшего неверного движения, и – бум! – она бы сдетонировала.

Она припарковалась рядом с Гейл и Ричардом. Выйти из машины стоило ей больших усилий, и не только потому, что она одеревенела от долгой езды; она чертовски устала, и ее тело буквально ныло от напряжения. Входная дверь была открыта, Гейл стояла рядом, загоняя гостей в дом. Анна дошла до порога, но остановилась.

– Анна? – в тоне свекрови скользнула тень раздражения, и Анна почувствовала легкую пульсацию в висках. Ей было невыносимо видеть Гейл. Как и этот коридор, уходящий от порога в глубь дома. Она отчаянно хваталась за остатки самообладания.

После всего, что сегодня случилось, войди она туда и окажись перед необходимостью вести приятную светскую беседу, взрыв бомбы был бы неизбежен. Как же она была зла! Ужасно, ужасно зла! Но нервный срыв из-за огуречных сэндвичей и кексов никому бы не пошел на пользу.

– Простите… – забормотала она, – я думаю… кажется, у меня начинается мигрень.

И не давая Гейл возможности заговорить, Анна подбежала к своей машине, запрыгнула внутрь и попятилась с подъездной дорожки.

Удаляясь от их дома, Анна представляла растерянное лицо Гейл, так и оставшийся стоять, глядя ей вслед. «А как же канапе, Анна? А как же волованы?» Да плевать Анна хотела на эти чертовы волованы!

Пальцы крепко вцепились в руль, челюсти стиснуты – Анна ехала домой, сражаясь с желанием утопить педаль газа, чтобы выплеснуть свой гнев. «Потерпи, – уговаривала она себя. – Еще немного, а потом ты закроешься в своем убежище, останешься одна и сможешь все выплеснуть».

Почти полтора часа спустя – ох уж этот затор на пятой развязке – Анна выползла из машины и уставилась на свой дом. От одного взгляда на него на глаза наворачивались слезы облегчения. Путь до крыльца напоминал кадры замедленной съемки. Наконец она вставила ключ в замочную скважину, провернула его и вошла внутрь, скрывшись от внешнего мира.

Боже.

Она прислонилась спиной к двери и приготовилась отдаться потоку накопившихся эмоций…

Но ничего не выплескивалось, ничто не просилось наружу. Никто не бился кулаками в кафельную плитку коридора и не испускал яростных воплей, которые бы гулко разносились по всему дому. Она приоткрыла рот, давая возможность вырваться тому крику ярости, что она сдерживала в себе всю дорогу от самого пляжа, но до ее слуха донеслось лишь ее собственное прерывистое дыхание. Она закрыла глаза, давая возможность слезам скопиться под веками, но, открыв их вновь, обнаружила их такими же сухими, как фарш, который Гейл крутила из свинины с шалфеем.

Испустив досадливый рык, она поднялась в свою спальню, где улеглась на незаправленную кровать и натянула на голову одеяло. Будь она проклята, если все знала. И даже если не знала. Это было уже слишком.

Привычного утешения от прикосновений чистого белого хлопка сегодня не наступало. И все же она закрыла глаза, сделала вдох, выдох, пытаясь собраться с мыслями.

Всего мгновение, о большем она не просила.

Всего мгновение, чтобы успокоиться сегодня, помянуть его так, как ей этого хотелось, – и она сможет заняться тем, о чем все постоянно твердили, и начать двигаться вперед. Но, похоже, в этом ей было отказано.

Всякий раз, когда она приезжала повидаться с его семьей, все были сосредоточены только на Спенсере, и возможности поговорить по душам с Гейл не представлялось, хотя ей очень этого не хватало, а беспокоить своих родителей она не хотела. Габи пыталась, храни ее господь, правда пыталась, но в ее планы входило слушать лишь хорошие, позитивные и здравые мысли, а зачастую в голове у Анны имелось все что угодно, только не они. Иногда ей было просто необходимо побыть унылой, вредной и злой. Единственный способ избавиться от яда.

В полутрансе она лежала под одеялом, отпустив свои мысли в свободный полет, словно птиц, порхающих с ветки на ветку в поисках уютного ночлега. Блуждающий полет привел в неожиданное место.

Она знала одного человека, который мог ее выслушать, кое-кого, кто, казалось, был способен ее понять.

Только в действительности этот человек был никем, безымянным голосом на другом конце линии, не имеющим ни малейшего представления ни о ее жизни, ни о целом багаже переживаний и впечатлений, которые могли бы накопиться у всех, кто знал ее или Спенсера.

«Иногда случаются вещи… – говорил он, – которые переворачивают все с ног на голову, и жизнь может резко свернуть в другом направлении».

Номер Спенсера попал к нему, к никому. К своему немалому удивлению, она поймала себя на мысли, что в самом деле хочет позвонить по этому номеру. Быть может, потому, что мысленно она продолжала воспринимать его как часть того разговора со Спенсером.

Но звонить ему снова было бы совсем уж странно. В этот раз она собиралась поговорить именно с ним, а не с призраком давно усопшего мужа. С этим человеком. С этим незнакомцем.

С этой родственной душой.

Мысль о разговоре не давала ей покоя весь вечер. Она так и осталась в кровати – читала, хандрила, пялилась в потолок. Спустя пару часов она приняла ванну, нырнула в пижаму, затем вернулась в кровать, чтобы еще немного почитать, похандрить и попялиться в потолок.

Больше сдерживать себя не удавалось. Стащив телефон с прикроватной тумбочки, она развернула вкладку со списком недавних звонков – этот номер все еще числился как «Спенсер». Сердце отозвалось глухим ударом – как же ей хотелось позвонить. Она закрыла глаза и мысленно взмолилась, вот бы не наткнуться на механический голос автоответчика, и, кажется, на этот раз ее мольбы были услышаны. Гудки прекратились, и после короткой паузы глубокий мужской голос ответил:

– Да?

– Это снова я, – ответила Анна и медленно выдохнула, чтобы успокоиться. – Это Анна.

Глава 12

– Анна.

В его голосе не было ни намека на удивление. Сказать по правде, в нем едва ли можно было различить какую-нибудь эмоцию.

Любой здравомыслящий человек на ее месте бы извинился или вовсе положил трубку, но она спросила:

– Вы меня помните?

Наступила пауза. Что он думал в это время? Наконец последовал ответ:

– Да, я помню вас.

Простая констатация факта. Ничего удивительного – едва ли забудешь чудачку, которая периодически названивает в разное время дня и ночи. Спенсер бы непременно отметил что-нибудь подобное, но ее собеседник не был Спенсером. И не стоит об этом забывать.

В горле пересохло. Куда деваются слова, когда они так нужны? У нее их накопились тысячи, они только и ждали момента, чтобы сорваться с губ, а тут вдруг суматошно забились в тень.

– Я все думал, позвоните ли вы снова, – признался он.

– Правда? Вы знали, что я так сделаю? – до этого вечера она об этом даже не думала. Откуда ему было знать?

– Скорее, размышлял о вероятности.

Оба снова умолкли. В конце концов, это ведь она позвонила ему, чтобы поговорить, но вот беда – на ум ничего не приходило.

Да и ему, очевидно, нечего было ей сказать.

Так она и поняла, что совершила ужасную ошибку. Ее слова звенели гвоздями, падающими на бетон. Ничего общего с тем милым, откровенным разговором по душам, который она себе представляла. Неподходящая ситуация, чтобы излить свою душу и исцелиться.

«Ох, Анна. Что же ты наделала? Самое время извиниться за беспокойство и положить трубку. Для непонятливых: ты обманываешься собственными фантазиями».

С прозрением она ощутила ужасное чувство потери. Однако оставалась одна вещь, которую ей необходимо было выяснить, прежде чем отнять трубку от уха и завершить вызов.

– Тогда, прежде, когда мы разговаривали… как вы узнали?

– Узнал о чем?

– Про срыв… про держать все в себе, а потом… просто… – она сделала движение рукой, резко раскрыв сомкнутые в кулак пальцы, и поняла, что снова творит какую-то бессмыслицу. Отлично, Анна. Надо было вешать трубку вовремя. Судя по тишине на том конце провода, она предположила, что он думал о том же.

Послышался протяжный и громкий выдох:

– Я просто знаю.

Этого было достаточно, этих трех слов. Он сказал все, что нужно было сказать, выдал ответ, который она от него ждала.

Он это понял.

Не потому, что кто-то ему сказал, а потому, что он тоже через это прошел. Анна подавила всхлип.

– С-спасибо, – пролепетала она, и по щекам устремились горячие дорожки слез.

Снова наступила тишина, только на этот раз в ней чувствовалось тепло. Доверие. Угадывалось приглашение, разрешение. Анна разрыдалась. Задыхаясь от слез, она совсем потеряла ощущение пространства и времени.

Наконец она села, при этом одеяло сползло с ее лица, потянулась к коробочке салфеток на прикроватном столике и высморкалась – не самый скромный или женственный звук.

– Простите, – снова прошептала она, не вполне отдавая себе отчет, извиняется она только за хлюпающий нос или свои рыдания вообще.

– Вы не нашли Спенсера? – поинтересовался он.

Анна непонимающе нахмурилась:

– Что?

– Вы злились на него за то, что он вас оставил.

Теперь она вспомнила. Как она звонила в прошлый раз и лепетала всякую чушь. Боже… какой же дурой она себя выставила. Он заслуживал хоть какого-то разъяснения.

– Я… я… Он не вернется. Теперь я это знаю.

На другом конце линии послышался легкий выдох – нет, это был не вздох, но все же признак участия.

– Вам без него лучше?

Уголок ее рта приподнялся в кривом подобии улыбки. Конечно, он был неправ, ведь Спенсер оставил ее не по своей воле, и все же ей понравилось, как этот человек построил свою фразу; он не заявлял, что ей было лучше, а интересовался ее мнением.

– Нет, – признала она, – мне совсем не лучше без него.

Снова выдох… или вздох… Что бы то ни было, он все понял.

– Так больно будет всегда? – спросила она.

– Вероятно.

Она чуть не рассмеялась. Боже, как приятно слышать в ответ не какие-нибудь банальности или народные мудрости.

– Он умер, – мягко сказала она, еще не до конца уверенная, готова ли она поделиться своей историей, пока не произнесла этих слов. – Ему было тридцать один, и он умер.

– И вы все равно звонили ему, – озадаченно констатировал он.

– Да. Глупо, не правда ли? Надеяться поговорить с тем, кто больше никогда не сможет выслушать, никогда не ответит.

В трубке безрадостно усмехнулись:

– Нет.

Анна закрыла глаза. По щекам снова хлынули слезы. Какое облегчение…

– Вы даже не представляете, как приятно иметь возможность все это высказать, все как есть, и знать, что тебя понимают.

– Тогда расскажите мне что-нибудь еще.

Она резко распахнула глаза:

– О, не думаю, что мне стоит… то есть, я уже и так отняла у вас столько времени. У вас наверняка есть другие заботы…

– Нет, – оборвал он ее, – не сейчас.

– Но зачем вам?..

– Потому что мне и самому хотелось бы иметь кого-то… – наступила пауза, слова давались непросто, – кого-то, кого я не знаю. Кого-то, кто не стал бы меня осуждать… Я не буду вас осуждать, Анна.

Нет, он бы не стал. Она и так это знала. Она знала это еще прежде, чем взяла в руки телефон, ведь верно?

И Анна заговорила. Она рассказала ему о том дне, когда умер Спенсер, и как потом все накрыла тьма. Она рассказала о том, как ужасно она провела этот день на пляже с семьей Спенсера. Он слушал. Он ничего не говорил, не комментировал, пока она не выпустила весь пар.

– Простите, – снова извинилась она, когда слова иссякли.

– Почему вы все время извиняетесь?

– Потому что… потому что нормальные люди так не делают, – ответила она.

– Может, им стоит попробовать.

– Потому что я вам надоедаю?

– Это не так.

Она наморщила нос:

– Не так?

– В противном случае я бы вам об этом сказал, а потом повесил трубку.

Анна тихонько рассмеялась. Она мало знала об этом человеке, но по его прямым, небессмысленным ответам было ясно, что он не лукавил, и ей почему-то это казалось забавным.

– Теперь вы знаете историю моей жизни, – рассуждала она вслух, – а я о вас не знаю ничего.

– Неправда.

Она снова улыбнулась:

– Не считая того, что вам не надоедают незнакомки, названивающие время от времени, чтобы поведать вам, как им живется. Это у вас профессиональное?

В трубке раздался выдох, в котором слышалась усмешка.

– Должен признать, что вы первая.

Ей отчего-то было приятно это узнать. Она вздохнула.

– Мне, вероятно, пора перестать занимать вашу телефонную линию. Вдруг вам не могут дозвониться, – воображение нарисовало ей друзей и даже жену, которые очень расстраиваются, слыша, как голос автоответчика извиняющимся тоном сообщает им, что этот абонент занят.

– Вряд ли, – резко ответил он, – это новый номер, я еще никому его не давал.

– Оу, – Анна заворочалась и потянулась, чтобы поправить подушки и откинуться на спинку кровати. – Но с нашего первого разговора прошло четыре месяца. Неужели я единственный человек, с которым вы разговаривали за это время?

– Вы единственный человек, с которым я разговаривал. Точка.

– Вы не разговариваете с человеческими существами? – выдала она, чувствуя, что это самое нелепое, что она могла ответить. Впрочем, взять телефон и набрать его номер в тот вечер тоже было достаточно нелепо, так что она хотя бы была последовательна.

Но тут до нее вдруг дошел смысл его слов: он почти четыре месяца не общался ни с одной другой живой душой. Это просто ненормально. Почему? Она так сосредоточилась на том, что ей было нужно от него, что даже на секунду не задумалась над тем, что только что ему рассказала – совершенно незнакомому человеку. А ведь он мог быть заключенным, сидеть где-нибудь в одиночной камере. Вполне подходящее объяснение скудным социальным контактам, не правда ли? Он мог быть опасен или страдать психическими расстройствами. Или вообще все вместе. А она просто так болтала с ним, рассказывая ему о себе все и вся.

Он издал звук, который мог быть похож на смех, если бы в нем не было столько тоски.

– Иногда я разговариваю с собакой. Приходится, иначе мои голосовые связки могут атрофироваться.

Атрофироваться. Хорошее слово, верно? Умное. У этого мужчины было образование, а значит, он, наверное, не был томящимся за решеткой психопатичным маньяком-убийцей с топором. И у него имелась собака. А это что-то да говорило о нем как о человеке, разве нет?

– Почему вы ни с кем не разговариваете?

– Мой выбор. Я живу в глуши. Редко кого можно встретить.

Анна нахмурилась. А может, он врет?

– И при этом у вас хорошо работает мобильная связь?

– Связь слабая, но у меня есть бустер, который усиливает сигнал. Когда у нас под Рождество случился шторм, и городской телефон отключился четвертый раз за месяц, я решил, что мне нужен еще один, на всякий случай.

– А с новым телефоном и новый номер, – вздохнула Анна. – Могу поспорить, вы и не предполагали, что с вами такое произойдет, когда его выбирали.

– Нет.

И снова в его голосе ни намека на раздражение или утомление. Поначалу она уже собиралась заключить, что он немного не в себе, забывая при этом про свои звонки, которые были как гром среди ясного неба. Но, когда она начала его узнавать, ей стало интересно, вдруг ему одиноко. Это бы многое объяснило.

Теперь ей известно о нем чуть больше. Вычеркнув «опасный» и «псих» из своего мысленного списка, она внесла в него пункты: «терпеливый», «спокойный» и… «добрый». Да, при всей его прямоте и бесцеремонности он проявил доброту, решив ее выслушать.

Она вдруг поняла, что не выяснила одну очень важную деталь.

– Как ваше имя?

– Броуди.

Имя хорошо сочеталось с шероховатостью его голоса. Она попыталась представить его: на ум пришла закравшаяся в волосы седина, может, даже борода. У нее было ощущение, что он старше нее, но по одному голосу судить было сложно. Звучал он несколько утомленно – так, словно ему многое пришлось пережить.

– Броуди, – тихо повторила она, а потом – в знак того, что у нее еще остались какие-то манеры, добавила: – Было очень приятно с вами познакомиться.

Он рассмеялся настоящим глубоким смехом:

– К своему удивлению, я отвечу: «Взаимно».

Больше говорить было нечего. Бомба внутри нее перестала тикать. Она даже не заметила, как аккуратно, безо всяких усилий ему удалось обезвредить ее, пока они разговаривали. Угроза взрыва миновала.

Ну что ж. Пора было отключаться. Загвоздка была в том, что она понятия не имела, как завершать подобные разговоры.

– Ну… – начала было она, но ее тут же заглушил раздавшийся из трубки настойчивый собачий лай.

– Подождите секунду, – быстро проговорил Броуди, и она услышала, как он положил телефон и куда-то пошел, затем до нее донеслось бормотание, в котором можно было различить что-то вроде: «Успокойся! Это просто сова!» Еще несколько мгновений спустя он вернулся, и на этот раз его голос звучал будто бы несколько более раздосадованно, чем обычно. Это несколько обнадеживало.

– Простите.

– Все в порядке, – заверила Анна.

Ей захотелось улыбнуться. Собаки ей нравились. Незадолго до смерти Спенсера они как раз обсуждали, не взять ли им щенка, но решили, что стоит повременить. Анна только отошла после смерти Пилла, к тому же они хотели попытаться завести ребенка. Еще одна вещь, которую у нее украли. Но сейчас она не собиралась думать об этом.

– Я просто хотела сказать…

Снова лай.

– Льюис! – прикрикнул он. – Тихо!

Повелительный тон его голоса сразу заставил пса замолчать.

– Вашего пса зовут Льюис? – хрипло спросила Анна.

В телефоне послышалось какое-то шевеление и частое дыхание.

– Глупое создание, – пробормотал он себе под нос, и она представила, как у его ног сидит пес и смотрит полными обожания глазами, а он мягко треплет ему холку. – Да, – ответил он.

Это был знак.

Не от ее покойного мужа, в такое она не верила, но это точно знак. Как иначе объяснить, что у этого мужчины был не только номер ее мужа, но и собака с тем же самым именем, что и у любимого питомца его детства? Еще одна деталь, которую нельзя было игнорировать.

– Могу я как-нибудь снова вам позвонить? – вырвалось у нее.

Он чуть помедлил с ответом:

– Если вам это необходимо.

– Спасибо, – тихо произнесла она.

– Проща…

Он не договорил – она оборвала его:

– Ничего, если мы не будем произносить этого слова? Знаю, это покажется странным, но мне «прощаний» на сегодня хватит. Можете сказать что-то другое или просто положить трубку?

Должно быть, он уже успел привыкнуть к ее странностям, потому что в ответ она услышала «ладно», в котором не чувствовалось ни капли стеснения. Спасибо, Господи!

– Добрых снов, Анна!

Призвав на помощь всю свою решительность, она нажала кнопку на экране своего телефона, и он исчез. Она еще несколько секунд сидела, уставившись в свой мобильник, после чего, вконец утомленная, погасила свет. Улегшись на спину, Анна устремила глаза в потолок, а затем – впервые за этот день – выдохнула. Полной грудью.

Глава 13

Броуди пристально смотрел на свой новый блестящий телефон. Он уже умолк, но эхо последних слов Анны все еще звучало у него в ушах. Льюис тыкался в его руку, пытаясь привлечь внимание, но Броуди никак не мог оторвать глаз от экрана. Он не надеялся, что это когда-нибудь повторится вновь, однако продолжал разглядывать меню последних вызовов. Их было всего четыре, все с одного номера.

Весь список был просто набором цифр. По одиннадцать в каждой строчке. Вот и все, что осталось от нее, как только она положила трубку. После сегодняшнего разговора от этих цифр веяло какой-то несправедливой отчужденностью.

Он нажал «Добавить новый контакт». Заполняя ячейку с именем, он сам себя убеждал, что на самом деле в этом не было необходимости, потому что она единственный человек, который в принципе мог бы позвонить ему в обозримом будущем – да и то не обязательно, – и все же он довел начатое до конца.

Рядом с ее именем была иконка, маленький безликий силуэт женской головы на бледном фоне. Посчитав это слишком банальным, он зашел в галерею стандартных картинок и выбрал одну: изогнутый стебель ландыша. Почему-то она показалась ему наиболее подходящей.

Судя по голосу, она была молодой, на редкость хрупкой. Потерянной.

Броуди знал, что значит быть потерянным. И знал очень хорошо. Возможно, поэтому он и решил ее выслушать, а не вешать трубку.

Он сунул телефон в карман своих джинсов, поманил Льюиса за собой и, открыв заднюю дверь коттеджа, выпустил его еще разок погулять – напоследок перед тем, как укладываться спать: Льюис – на своем месте на кухне у плиты, а Броуди – наверху, в одной из темных, с низким потолком комнат. Он лежал в кровати и в незашторенное окно разглядывал мглистые, подсвеченные луной облака, размышляя над недавним разговором с Анной.

Она пока переживала те страшные ранние стадии, когда впечатления еще так остры и всепоглощающи, когда застреваешь в бесконечной мучительной петле боли и горя. И сожаления. «Не забывай о сожалении», – напомнил он себе. Оно может казаться наиболее безобидным пунктом из всего списка, но Броуди знал, какая это ноша. Сожаление способно одним ударом уложить тебя на лопатки – только дай повод.

«Обманул ли я ее?» – задумался он, устраиваясь поудобнее. Имело бы это значение, если бы ему было с кем поговорить, каким-нибудь безликим человеком, который его не знал, который бы не был обременен знанием того, что произошло? Если рассуждать логически, такое возможно, но он сомневался. Очень сомневался.

За дверью послышалось шуршание, затем – от легкого толчка носом – она распахнулась, обнаруживая за собой непослушного, но подающего надежды терьера. Ободренный тем, что ему не влетело, животное приблизилось к кровати. Секундой позже матрас немного просел, и Броуди почувствовал, как ему в руку уткнулся влажный нос. Льюис развалился рядом поверх одеяла и выпустил по-собачьи протяжный вздох удовлетворения.

Обычно он держал телефон в своем кабинете, но сейчас тот лежал на темном дереве старого и шаткого столика возле кровати. Проваливаясь в сон, он снова и снова натыкался на мысль, не раздастся ли этой ночью еще один звонок, но, проснувшись наутро, обнаружил в журнале все те же четыре вызова. Сперва с кровати был вытолкан Льюис, а затем он заставил подняться и себя.

Его внимание привлекло искаженное отражение в зеркале, от старости помутневшем и покрывшемся пятнами. Когда он последний раз брился? На прошлой неделе? На позапрошлой? Когда бы то ни было, видок у него был жуткий. Наверное, стоит заняться этим вопросом после пробежки. Хотя с чего бы вдруг его так озаботило бритье? Ему не на кого было производить впечатление. Разве что на Льюиса, но, будучи лохматым от природы, пес наверняка предпочел бы, чтобы Броуди оставался в том же состоянии, в котором был.

Теперь, став старше, он больше походил на своего отца. По вискам виднелись вкрапления седины, что, на его взгляд, было неудивительно, учитывая, что в прошлый день рождения он официально вступил в ряды людей среднего возраста. Сорок. Эта цифра его не пугала. Вот уже несколько лет он ощущал себя куда старше. Намного старше.

Когда он вышел из дома, тропки, пересекавшие эту часть торфяников, еще дремали, окутанные туманной дымкой. До ближайшей деревни было миль пять, а до города – все тридцать, поэтому он и решил здесь поселиться. С большой долей вероятности, единственными живыми существами, которые могли ему встретиться, были какие-нибудь коровы и парочка грачей.

Он уже приступил к пробежке, когда взгляд его ненадолго задержался на часах. Продукты должны были доставить в восемь, так что, по его подсчетам, вернуться следовало по крайней мере минут на десять раньше. Свернув, он перемахнул через ворота фермы, что при его длинных ногах было не так уж сложно, и по кромке поля, увязая в грязи, устремился к вершине крутого холма.

Когда он вернулся, мокрый от пота, ощущая приятное жжение в мышцах от молочной кислоты, Льюис радостно выбежал во двор ему навстречу. Однако пес был не единственный, кого он там обнаружил, – во дворе уже урчал грузовик, на боку которого красовалась надпись, сделанная большими зелеными буквами: «Хексуорти Органикс».

Гадство. Почему так рано?

Льюис, предатель, виляя хвостом, побежал приветствовать водителя, а Броуди обогнул заднюю часть хозяйственных построек, которые тоже были частью его собственности. Общаться с доставщиком было необязательно: при заказе он всегда делал пометку для водителя, чтобы оставил все в маленькой, видавшей виды теплице, служившей прихожей. Он никогда ни к чему не придирался, требуя что-нибудь заменить. Что привозили, то и брал.

Миновав сад, он скрылся в стенах дома: из патио через стеклянные двери вошел в гостиную, а затем скользнул в кабинет за соседней дверью. Этот парень, должно быть, новенький: стоял и стучал в переднюю дверь с недоуменными возгласами: «Здравствуйте?!» Тут же, вовсю радуясь такой возможности, заливался лаем Льюис. Глупый пес.

«Просто прочитай то, что у тебя написано в накладной, приятель, – мысленно наставлял его Броуди. – Там указана вся информация, которая тебе необходима, а потом можешь проваливать и просто оставить меня в покое».

Броуди мог бы пока сходить в душ, вот только лестница просматривалась сквозь застекленную часть входной двери, так что он просто сидел на стуле и, разглядывая пятно облупившейся краски на подоконнике, ждал. Наконец стук прекратился, и он услышал, как рокот мотора стал удаляться с его двора по лесной тропке, пока не стих совсем.

Глава 14

Ровно неделю спустя телефон Броуди зазвонил снова. Он сидел в своем скромном кабинете, в камине плясало пламя, щекоча кучку поленьев. Эта комната буквально ломилась от шкафов с книгами всевозможных размеров и состояний. В углу пристроилось довольно древнее кресло с высокой спинкой, оставшееся от прежних хозяев (как и большая часть находившейся в доме мебели). В свое время это казалось самым простым выходом. Перед окном стоял старый деревянный стол – такой, который сверху обтянут зеленой кожей. На нем практически ничего не было, за исключением приличного слоя пыли и его мобильного телефона.

Тем вечером, в начале одиннадцатого его привычно пустой, безжизненный экран засветился, устройство мягко завибрировало на кожаной поверхности стола. Льюис поднял лежавшую на лапах морду, заметив, как Броуди встал, чтобы дотянуться до телефона, и улегся вновь, когда хозяин опять занял прежнее место, усевшись в кресло рядом с камином.

– Броуди? – произнесла она так, будто готовилась говорить сама с собой или просто находилась в пустом помещении.

– Я здесь.

До него донеслось, как Анна облегченно вздохнула:

– На это я и надеялась.

Он улыбнулся, удивляясь тому, как радостно ему было снова слышать ее голос.

Она вдохнула, задержала на секунду дыхание и заговорила:

– Я хочу задать вам вопрос. Я пробовала спрашивать других, но у меня есть подозрение, что они просто говорят мне то, что я, по их мнению, хочу услышать, вместо того чтобы ответить честно.

Он устроился в кресле поудобнее, разглядывая окна своего кабинета: от темноты глядевшей в них ночи казалось, будто кто-то снаружи выкрасил их в черный цвет.

– Валяйте.

– Вы верите в родственные души? Ну, то есть, что есть один человек на всю жизнь… навсегда?

Он ненадолго задумался:

– Не очень.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Мне нужно было сначала услышать это от вас, прежде чем окончательно убедиться в собственном мнении. Каждый пытается рассказать мне, как совладать с горем, как я должна себя чувствовать, но из-за таких вот советов мне сложно понять, что же я сама думаю обо всем этом. О том, что для меня важно.

Он кивнул. Ох уж эти благонамеренные души… Этих он знал как облупленных.

– И что же вы думаете, Анна?

– Что Спенсер был моей родственной душой.

– Как вы это поняли? – в этом вопросе не было ничего похожего на осуждение или насмешку. Он искренне хотел услышать ее ответ.

– Просто поняла, – задумчиво ответила она. – С самой первой встречи.

– Вы влюбились с первого взгляда? – а вот теперь его голос прозвучал скептически.

– Если угодно. Хотя, тогда я не думала об этом в таком ключе. Я бы себе не позволила. То есть, это ведь глупо, верно? Так бывает только в сказках.

Броуди лишь хмыкнул, так и не дав вразумительного ответа. Это, впрочем, вполне красноречиво выражало его позицию.

– Я только его увидела, и мне показалось, будто я со всего размаху врезалась в кирпичную стену. Без преувеличения – у меня в прямом смысле закружилась голова, потом я начала задыхаться и у меня начало жечь ступни. Я пыталась вести себя как ни в чем не бывало, просто поздоровалась, но ничего не получалось, – она тихо рассмеялась. – Но то же случилось и с ним… Так я и поняла, что это оно. Что это он.

Броуди нахмурился:

– Кажется, речь идет лишь о физическом влечении.

Анна расхохоталась:

– Мне следовало догадаться, что вы циник.

– Так и есть, – сказал он, – и я горжусь этим.

Она вздохнула.

– Ладно, – снова заговорил он, – докажите, что я неправ. Что в нем было такого, что убедило вас в том, что он… – он ненадолго умолк: выяснилось, что произнести следующие слова куда труднее, чем он ожидал, – единственный? Что делало вас идеальной парой?

Какое-то время Анна молчала. Еще чуть-чуть, и он бы услышал ее мысли.

– Мне кажется, в теории, так не должно было случиться. Мы были очень разными. Я стеснительная, а он полнейший экстраверт, энергичный, с головой полной сумасшедших планов и схем. Спенсер был мечтателем, вот что мне в нем нравилось: его воображение, его страсть. Это и то, что, хоть другие и могли посчитать меня черно-белой на фоне его «Техниколора», он так не считал. Он верил в меня так, как больше не верил никто и никогда.

– Я понимаю, почему вас – или кого-либо другого – могла покорить такая поддержка.

– Это было больше, чем «поддержка», – ответила она, – это значило для меня все. Когда вы стеснительны, людям проще вас не замечать. Им кажется, что они так не делают, но это не так.

– А Спенсер видел то, что другие упускали?

– Точно. Другие называли его птицей высокого полета, а он говорил, что высоко летать ему удается лишь потому, что мне под силу возвращать его с небес на землю, будто я была его якорем. Вот что я имею в виду, когда говорю, что мы были родственными душами, – ответила она, и Броуди представил, как она едва заметно пожала плечами. – Мы просто подходили друг другу. Это было так легко… безо всяких усилий. И мы помогали друг другу становиться лучше. До Спенсера я никогда в действительности и не осознавала, кто я.

– Человеку не нужен кто-то еще, чтобы ему сказали, кто он такой, Анна.

– Все было не так, – возразила она, защищаясь. – Он просто любил меня такой, какая я есть, позволял мне быть мной, – она вздохнула, – и теперь его нет. Потеряв его, я совершенно переменилась. Я никогда не стану прежней.

Он кивнул:

– Вы правы. Вероятно, уже не станете.

Стоило ему это произнести, как он пожалел о своей резкости. Он провел в компании с самим собой чересчур много времени – уже и забыл, что другие не всегда ценят столь прямолинейный подход.

Но в ответ Анна лишь расплылась в улыбке:

– Ну и дела, Броуди! Спасибо за такую ободряющую речь!

Неожиданно для себя он рассмеялся, и она вместе с ним. Затем они снова замолкли.

– У меня есть еще один вопрос… – сказала она.

Броуди напрягся. Он не привык к глубокомысленным разговорам посреди ночи, если не считать странных философских дебатов с его мохнатым спутником.

– Почему вы назвали своего пса Льюисом?

Броуди улыбнулся. Казалось, она прочитала его мысли.

– В честь Льюиса, автора книг о Нарнии.

– О… я очень любила их в детстве и потом еще долгие годы проверяла задние стенки шкафов, не видать ли там елей и снега.

– Я тоже, – ему было приятно, что это их связывало. – Почему вы спрашиваете? О Льюисе?

– В юности у Спенсера тоже был пес по кличке Льюис. Было любопытно, вдруг вы назвали его по той же причине.

– И как же другой Льюис обрел свое имя?

Анна хмыкнула:

– В честь Льюиса Хэмильтона. Спенсер его обожал.

Броуди пожал плечами. Неплохой выбор.

– Я думаю, он отличный гонщик «Формулы-1», но с обожанием главное не переусердствовать.

– Вот и я о том же, – обрадовалась она, но тут же посерьезнела. – В тот год, когда Спенсер умер, я спланировала сюрприз на его день рождения. Я забронировала для него поездку на гоночной машине в «Брэндс-Хэтч», но ему так и не довелось туда попасть. К слову, та компания меня удивила. Они дали мне ваучер, который можно использовать в другой раз, безо всяких ограничений по срокам или чего другого.

– Вы им воспользовались?

Она снова вздохнула:

– Я думала отдать его своему деверю, но все забываю. Наверно, он так и лежит где-нибудь в гардеробе… Забавная вещь – будущее, не правда ли? Мы все строим какие-то планы: маленькие, большие, но на деле не всегда все выходит так, как мы ожидаем.

– Нет, – задумчиво ответил Броуди. В самом деле. Еще десять лет назад, спроси вы его, какой он видит свою жизнь, он бы ответил, что будет по-прежнему счастливо женат на Катри.

– Я представляла свою жизнь – свою и Спенсера, если быть точнее, – как гигантский календарь, простирающийся в будущее на целые десятилетия. Наметила в нем множество грядущих событий. Такие, знаете… Через три года у нас точно будет ребенок. Через пять, возможно, – второй. Лет через десять я буду стонать, как успеть развести их по секциям, а еще через десять лет буду праздновать первый выпускной из университета.

Я заполняла страницы своего воображаемого календаря, даже не осознавая этого, потому что то были лишь клочки с набросками моих надежд и желаний. Представляла, как мы будем вместе стариться, у нас появятся внуки, волосы поседеют, мы будем ворчать, что не помним, где оставили свои очки, хотя они будут у нас на голове… – она умолкла, издав звук, похожий не то на всхлип, не то на усмешку. – Я думала, что буду той самой бабулей в вязаных кардиганах и тапочках, от которой вечно пахнет мятными леденцами.

Броуди улыбнулся, представив описанную ей картинку.

– А теперь я могу вообще никогда не стать бабушкой. Или даже мамой.

От этих ее слов внутри у него что-то больно кольнуло.

– И проснувшись однажды, я вдруг обнаружила, что все странички в моем календаре пропали. Просто разлетелись.

Он кивнул собственным мыслям:

– А потом ты перестаешь понимать, что делать, за что браться.

Во всяком случае, поналалу у него были именно такие ощущения. Теперь в голове уже прояснилось, стало ясно, куда можно двигаться дальше. Однако это не значило, что он способен тронуться с места.

– Точно. И вот теперь я всякий раз просыпаюсь, а все, что у меня есть, это одни пустые страницы. Кажется, будто кругом непроглядный туман, который расстилается до самого конца моих дней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Милая (португ.).

Вернуться