Владимир Невский
Пустыня. Двое

© Владимир Николаевич Невский, 2022 г.

* * *

– Знаешь, отчего хороша пустыня? – сказал я.

– Где-то в ней скрываются родники…

Антуан де Сент-Экзюпери

Стефан Мудрый, отец Матиуша, был очень умный. Королевскую власть Матиуш от него унаследовал, а вот учиться приходится с азов, и еще неизвестно, будет ли он знать столько, сколько отец. А как бы здорово получить в наследство заодно с короной и троном от прадеда Павла Завоевателя мужество, доброту от Юлиуша Благонравного, от отца – ум и знания.

Януш Корчак

«Самое страшное, что может быть на свете, – это дневные обстрелы. Они всегда начинаются внезапно – иногда утром, иногда в полдень, иногда перед заходом солнца. После первого взрыва надо бежать в укрытие. У нас их девять – восемь подвалов и один ров с южной стороны. Но пока добежишь до укрытия, взрываются ещё несколько снарядов. Ночью тоже бывают обстрелы. Но мы спим в подвалах, и даже если рушится дом, подвал остаётся цел. Правда, один раз завалило вход, и нам пришлось полдня разбирать эту кучу камней. Когда мы откопали «пленников», на них было страшно смотреть – они беспрестанно кашляли и вытирали красные слёзы. В городе разрушена половина домов. Убиты двенадцать жителей и один бандит.

Неделю назад в наш город приехали люди в чёрных одеждах, с автоматами и гранатомётами. Дядя Саид сказал, что это разбойники. Их было двадцать три. Они забрали у нас машины, весь запас муки и сахара. Потом схватили мою старшую сестру Фатиму и ещё одну девочку, Таиру. Отпустили их только через несколько дней. Фатима едва могла ходить. А Таира хотела повеситься. Но дядя Саид, видимо, что-то заподозрил, и когда она ночью взяла верёвку и побежала к старой акации, он догнал её, привёл назад и заставил поклясться, что больше она так делать не будет. Разбойники пытались поймать и Ферузу, но она смогла убежать и спрятаться в развалинах. Теперь Феруза живёт в дальнем полуразрушенном доме, куда бандиты не заходят, потому что всё, что там было, они уже вынесли. На второй день они убили дядю Максуда – отца Анзора и Ферузы – и старика Рахмана, которого все называли евреем, но он был не еврей, а старый доктор. Хотели убить и дядю Саида. Однако главный бандит вдруг сказал, что он ещё может пригодиться, так как умеет хорошо воевать и знает окрестности.

В тот же вечер был первый обстрел.

Дядя Саид говорил, что пушки стреляют из «закрытой» позиции. Из закрытой – значит, их не видно. Они стоят за дюнами. Почему их так прячут? Неужели артиллеристы думают, что у нас есть свои пушки? Мы ведь не стреляем в ответ! После того как бабушке Ферузы снаряд оторвал ногу, дядя Саид предложил главному бандиту дать ему в помощь трёх человек, чтобы взорвать эти пушки. Но тот отказался. Правда, разрешил ему взять динамит. Когда наступила темнота, дядя Саид и трое мужчин – Анзор, Керим и Максуд, сын Керима, – пробрались за дюны. Ночью мы услышали глухой взрыв. Утром вернулись только дядя Саид и Анзор, которому в тот день исполнилось пятнадцать лет. Дядя Саид хорошо умел воевать, потому он остался жив. А Анзору пуля попала в ногу. Он потерял много крови. Дядя Саид перевязал его и потом нёс на спине. Теперь все говорят, что Анзор будет хорошим воином.

У нас пока есть вода. Есть еда, но мало. Вчера прошёл сильный дождь. Во рву уже почти сухо. А в подвале большого дома воды по колено. Там же нет половины крыши!

Вечером седьмого дня бандиты вдруг погрузились на машины и, не говоря ни слова, поехали куда-то на юг. Дядя Саид сказал, что на юге сейчас жарко. Это значит: там тоже война».

* * *

На рассвете, когда дюны кажутся розовыми, когда воздух ещё пахнет свежим оливковым маслом, к окраине небольшого городка подъехала колонна из десяти автомашин. В миле от ближних домов – точнее, от их остовов, стоявших без окон и крыш, – четыре грузовика развернулись боком. В каждой стоял миномёт. Жители городка успели проснуться – они, вероятно, услышали многоголосый шум моторов – и несколько человек показались в проёмах между стенами полуразрушенных зданий. Но первый же залп из четырёх стволов раскидал их по сторонам. Миномёт не требует долгой перезарядки. Пыль, поднятая взрывами, ещё не начала оседать, как последовал новый залп. Мины легли на главную улицу и на дома во втором ряду.

Взрывы снарядов можно услышать за много миль. Крик человека из подвала или ямы обычно теряется уже за первыми домами. Но из развалин, испуганно прижатых друг к другу, вырвался такой жуткий непрерывный вой, который, казалось, был слышен не только миномётчикам, но и на другом конце Земли. Однако звери в пятнистой форме выпускали мину за миной, после каждого залпа меняя прицел.

Наконец, командир махнул рукой и что-то крикнул. Стрельбы прекратилась. Из автомобилей выскочили люди с автоматами и двинулись вперёд. Они не спешили. Вероятно, они понимали, что там, в развалинах, уже не осталось боеспособных мужчин.

Глава первая

Этот город иногда казался ему, только один раз видевшему море, уютным островком в окружении серо-коричневых холмов и дюн. И сейчас, и пятью годами ранее, когда ушла мама, он не представлял себе другого дома. Узенькие улочки с трёх сторон взбегали на вершину холма, где была городская площадь. Её окружали три больших двухэтажных здания. Конечно, он слышал рассказы о далёких городах, где в каждой комнате есть горячая вода, где по улицам ходят странные машины с двумя дверями, называемые автобусами, и в памяти остались туманные картинки, на которых было что-то синее, на колёсах. Сколько же лет прошло с тех пор? – Шесть? Семь? Тогда была жива ещё мама. Вот её он запомнил, и море запомнил, и вечернее солнце, когда оно будто уходило под воду, и даже большой дом на берегу, а автобусы – нет. Странно, почему он не запомнил автобусы. Он ведь давно интересуется техникой – в свои тринадцать лет умеет водить джип и менять пробитые колёса, разбирает и собирает автомат и стреляет из него не хуже самого дяди Саида. Ещё он умеет ориентироваться в пустыне. Знает звёздное небо. И может целый день обходиться без воды.

Мальчик сидел под кустом тамариска и смотрел на свой родной городок. Отсюда, с вершины одинокого холма, что располагался в двух милях восточнее, была видна его обращённая к утреннему солнцу часть с разноцветными домиками, высокими и пышными акациями. Деревья тоже пострадали от снарядов. Пять тополей срубило взрывами; их сразу же распилили на дрова. Самая известная акация, в тени которой собирались старики, чтобы выпить кофе, кажется, уцелела. Однако сейчас не было видно ни домов, ни деревьев. Городок тонул в серой дымке, а выше, как нимб, нависало коричнево-жёлтое, постепенно светлеющее кверху облако. Там что-то горело, хотя всё, что могло гореть, уже давно было сожжено. Скорее, это была пыль, поднятая взрывами и смешавшаяся с дымом от догорающих деревьев.

Мальчик понимал, что ему придётся идти в другую сторону – на восток, прочь от дома. И отныне родной городок останется только в воспоминаниях – таким, каким он был… и таким, каким стал.

А ещё мальчик запомнит Анзора, который нашёл забытый бандитами автомат. В автомате оставалось всего полрожка патронов. Анзор отстреливался короткими, в три-четыре выстрела, очередями. В последнюю минуту своей жизни он стал настоящим воином.

Ещё он запомнит навсегда дядю Саида, потому что именно дядя Саид, принявший мальчика в свою семью, закрыл его сегодня от осколков мин и, когда закончился обстрел, тихо произнёс: «Они убьют всех мужчин. Девочек пощадят. Приказываю: беги на восток, на солнце, чтобы тебя не видели. Я знаю, ты выживешь и отомстишь. Беги! Заклинаю тебя. Ради всех нас». Мальчик побежал, повинуясь приказу самого мудрого и справедливого человека города. Дядя Саид остался. Из его рта текла кровь.

Великий Боже, если им суждено умереть, то значит, такова Твоя воля.

Но спаси хотя бы Ферузу!

* * *

Не все пустыни ровные и песчаные. Есть такие, которые готовы поспорить своей красотой с настоящими горами. Например эта, с глубокими каньонами и причудливыми каменными изваяниями, из которых один похож на минарет, другой, с длинным носом, – на лицо дяди Максуда, остальные – на диковинных птиц и инопланетных существ. Здесь, конечно, нет ледников, как в горах северных. Но иногда, раз в пять лет, бывает снег. А рано утром или на закате в этом скалистом оазисе видится незабываемое буйство красок – и нежно розовых, и жёлтых, и даже, в поздних сумерках, фиолетовых. Любой побывавший здесь поверит, что в природе живёт Бог.

Мальчик брёл по каменным россыпям Долины Привидений. Ещё в раннем детстве он влюбился в эту очаровывающую местность, где всегда можно было спрятаться в тени нависающих скал. Здесь, правда, не росли деревья – только кусты, и то редкими куртинами. Деревья росли севернее; но на севере не было таких красивых изваяний, и во-вторых, как говорил дядя Саид, там находился город Н. – излюбленное место всяких разбойников, которых издавна привлекал этот горный оазис с водой и множеством укромных мест.

Солнце перевалило за середину своего дневного пути. Мальчик знал, что ночи в каменистой пустыне холодные. Нужно будет пройти ещё четыре-пять миль – и там начнётся великая песчаная пустыня. Там станет немножко теплее. Но ему не хотелось покидать этот сказочный уголок, где всегда было уютно и спокойно. Он сел в тени истукана, напоминающего дядю Максуда, и впервые с момента бегства отпил глоток воды из пластиковой бутылки.

Наверное, он устал. Изнурительная ходьба не требовала от него осмысления утренних событий. Но сейчас он будто очнулся. И первая же мысль до боли обожгла душу. Вспомнилась Феруза. Не Анзор и не старшая сестра Фатима, а именно Феруза. Саид тогда сказал: «Девочек пощадят». Но ведь это неправда! Неужели Саид – впервые в жизни – соврал ему только для того, чтобы он бежал из города на восток, чтобы не бросился защищать Ферузу и не погиб от пуль пришельцев с севера?

Молиться. Молиться. Пусть вопреки всему станут пророческими слова его умирающего старшего друга. Молиться, чтобы смерть миновала Ферузу. Молиться, чтобы она осталась девочкой. Но даже если эти бандиты в пятнистой форме испоганят её, он, тринадцатилетний мужчина, от Богом назначенной ему жены не отречётся.

* * *

Когда солнце коснулось изрезанного скалами горизонта, подул северный ветер. На небе открылись первые звёзды. Пора было идти. Мальчик встал и медленно отпил три глотка воды.

Внезапно что-то нарушило вечернюю умиротворённость пустыни. Сначала будто бы почудился невнятный, как шелест ползущей змеи, звук. Но затем ветер донёс едва уловимый запах, хорошо знакомый с раннего детства – неприятный запах горящего металла.

Давным-давно, много лет назад, мама рассказывала, как её отец нашёл в пустыне самолёт – небольшой, одномоторный. Людей в нём уже не было. Наверное, они спаслись. Самолёт оказался целым, потому что сел на огромный бархан. Сломался только винт. Но здесь мог приземлиться в лучшем случае вертолёт. А самолёт, даже самый маленький, неминуемо разбился бы на этих скалах, раскиданных в изобилии по всему оазису.

Мальчик пошёл навстречу ветру, надеясь до темноты найти разгадку. Дело даже не в любопытстве, хотя без него, как известно, не обходится ни один акт познания мира, а в том что он, мужчина, живущий в пустыне, обязан помогать всем попавшим в беду. Над крутой каменной осыпью нависала скальная стена. Она была невысокой – в три человеческих роста – и со множеством пазух и углублений в виде крупных пчелиных сот. За гребнем оказалась небольшая котловина. Мальчик тщательно осмотрел её от края до края. Солнце ненадолго задержалось над горизонтом, подарив ему несколько драгоценных минут. И в какой-то момент он явственно различил длинную борозду, теряющуюся за каменистым выступом.

Подстёгивая себя напоминанием, что вот-вот наступит темнота, мальчик слетел по осыпи вниз. Здесь уже были густые сумерки. Однако он успел найти то, что искал.

На дне котловины лежал двухмоторный самолёт. Правое помятое крыло было неестественно загнуто назад, но находилось рядом с фюзеляжем; левое, разрубленное на несколько частей – далеко позади. От левого мотора остался какой-то бесформенный обрубок с торчащими обломками лопастей.

Ещё не дойдя до этой жуткой находки, мальчик удивился тому, как он вообще смог почувствовать запах горящего металла. Самолёт и он находились по разные стороны высокого водораздела. И уж тем более он не мог услышать никакого звука, даже звука выстрела. Может быть, постаралось эхо? Но поймав себя на этой мысли, мальчик вдруг остановился как вкопанный и даже перестал дышать.

Из самолёта доносился стон.

* * *

Дверь не поддавалась. Поняв, что её заклинило намертво, мальчик обследовал самолёт и наткнулся на трещину в фюзеляже. Трещина была узкой. Однако к его удивлению разорванная обшивка оказалась тонкой, и шестью сильными пинками он прогнул её глубоко вовнутрь.

Сначала мальчик просунул голову. Из непроглядного чрева самолёта пахло бензином и кровью. В салоне царила мёртвая тишина. Казалось, он опоздал. Неужели тот стон, что он слышал несколькими минутами ранее, был стоном умирающего? Немного привыкнув к темноте, он стал различать какие-то лохмотья – то ли свисающие с потолка, то ли поставленные торчком. Внезапно мальчик ощутил присутствие живого человека – скорее всего по лёгкому, но учащённому дыханию. Человек находился, вернее, лежал возле правого борта, где не было видно вообще ни зги. Мальчик протиснулся в салон – и в этот момент раздался тихий, как из загробного мира, детский крик:

– Ты кто?!

– Я! – слегка испугался он.

– Ты… кто? – теперь уже с нотками нескрываемой радости спросило невидимое существо.

В самолёте была девочка!

– Меня зовут Карен. Я живу тут, недалеко… то есть я жил тут…

– А я Юна. У меня что-то с рукой. Я её не чувствую. Меня кто-то придавил. Я даже пошевелиться не могу.

Карен стал осторожно на карачках подбираться к ней, выставив вперёд левую руку с полусогнутыми пальцами и опираясь правой на неровный пол. В центре салона он нащупал труп. По-видимому, это был мужчина. Его огромная голова, почти лишённая волос, казалась неестественно запрокинутой к спине.

Девочка лежала в двух шагах от трупа. Карен почувствовал импульс «живого» человеческого тепла и сразу наткнулся на её распростёртое тело.

– Руки на месте, сухие, – подвёл он итог после детального ощупывания. – Но… левая у тебя холодная. Она чем-то прижата.

Юна застонала.

– Тихо! Я понял в чём дело. Рука придавлена металлической дугой. Но ты лежишь на животе, и поэтому не можешь дотянуться до неё правой!

– Карен, – всхлипнула Юна, – мне очень больно. Болит плечо и локоть. И голова.

Он прикоснулся к её лицу. Такие же длинные и тёплые, как у Ферузы, волосы слиплись от крови. Лоб и щёки казались чуть нежнее и мягче, чем у его названной жены, но так же вызывали какой-то особый, всего один раз пережитый им душевный трепет.

Спасибо тебе, дядя Саид. Даже если ты умер, Бог будет знать, что ты спас ещё одну человеческую жизнь, на этот раз руками тринадцатилетнего приёмного сына.

* * *

Первым делом Карен попытался отогнуть наверх эту проклятую арматуру, но безуспешно. На неё, видимо, давила покорёженная обшивка. Тогда он упёрся ногами в труп мужчины и медленно, постепенно наращивая усилие, стал руками и спиной отодвигать складку обшивки вверх и немного назад. Искать в темноте какой-нибудь рычаг было бесполезно. И наверное поздно.

– Прижимай руку к себе! – крикнул он.

Получилось! Юна тихо пискнула. Нагнувшись, Карен убедился в том, что выбрал верную тактику: девочка успела вырвать руку из-под неровной части арматуры, давившей на неё ребром. Следующий рывок завершил операцию. Юна перевернулась на спину и застонала.

– Теперь ползи на свет! Видишь? – не дав ей опомниться, приказал Карен.

– Нет, – пролепетала Юна, – не вижу. И ползти не могу. Я не чувствую пальцы.

– Встань на ноги. Только осторожно. Голову не поднимай. Цепляйся за мой пояс. И иди за мной.

Девочка послушно исполнила приказание.

Карен медленно переполз через труп. Юна немного замешкалась; ей пришлось опереться коленками на того, кого она совсем недавно видела живым. Возможно, это был её отец. Однако она не стала ни о чём спрашивать и след в след, изредка всхлипывая, дотащилась «на буксире» до спасительной дыры.

Первым выбрался Карен. Почувствовав «землю», он несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул, будто пытаясь освободиться от заражённого смертью воздуха. Юна высунула голову и закашлялась. Карен взял её за плечи. Когда девочка выбралась наполовину, он перехватил её левой рукой за грудь, правой – за живот, и в таком состоянии – головой вниз – выволок Юну на каменную россыпь.

– Поднимайся! Вставай на ноги! – огорошил её Карен и видя, что девочка лежит не шевелясь, снова схватил её за плечи и поднял.

Юна повисла на его руках. Вероятно, она потеряла от боли сознание, и именно этого он боялся сейчас больше всего. Карен знал только один способ оживить её онемевшую руку – точнее, не знал, а догадывался, как любая в мире мама благодаря интуиции или врождённому инстинкту находит верный путь к спасению своего ребёнка. Но сейчас одной «мамы» мало; ребёнок должен сам помогать себе!

К счастью, Юна открыла глаза и опять тихо пискнула.

– Двигайся! – крикнул он ей в ухо. – Размахивай руками. Сжимай их в локтях.

– Что? – пролепетала она.

– Двигайся! Делай что хочешь, но не стой. И не падай.

– Не могу.

Карен взял её за запястье и локоть чуть выше сгиба и стал энергично сжимать и разжимать её руку. Пугающий холод Юны поневоле передавался ему. Он почувствовал лёгкую дрожь пальцев.

– Да двигайся же ты, чёрт возьми! – забыв о том, что пустыня не любит шума, заорал Карен. – А то руку придётся отрезать!

Она неуклюже подпрыгнула и взмахнула здоровой рукой.

– Ещё! Не останавливайся!

После второго прыжка Юна упала и застонала. Карен опустился возле неё на колени. С близкого расстояния в свете луны он впервые разглядел её лицо. Волосы были скорее светлые и не очень длинные – чуть ниже плеч. Такие волосы у «северян». Глаза тоже выдавали северный тип – не чёрные, как у Фатимы, но и не бесцветные, как у одной маленькой девочки, которая год назад вместе со своим «белым» отцом останавливалась в их городке. Сейчас, правда, ночь и… Ну конечно же, её глаза зелёные как у

Ферузы, потому что только зелёные глаза могут светиться в темноте.

Карен начал снова сгибать и разгибать бесчувственную руку, иногда проводя по ней – от плеча до запястья – тремя сжатыми в виде хомута пальцами. Через несколько минут ему стало жарко. Но рука Юны по-прежнему оставалась ледяной. Внезапно он вспомнил как доктор Рахман лечил его каким-то «восточным» способом. С тех пор прошло много лет, но Карен не забыл секрета старого доктора. Сейчас-то понятно, что никакого секрета не было. Просто доктор Рахман, потакая любознательному ребёнку, поделился с ним якобы большой врачебной тайной: если болезнь только начинается, её надо лечить холодом, а если она уже набрала силу, то теплом. Но это ещё не всё. Тепло бывает разное. Огонь, например, может излучать целительное тепло, но оно медленно проникает внутрь. Глубоко и быстро проникает другое тепло – чудодейственное, которое доктор создаёт своими руками или, что подвластно лишь великому врачевателю, направленной мыслью.

«Согревайся», – тихо попросил Карен. Он представил, как по его рукам течёт огненная кровь – настолько горячая, что пальцы краснеют от нестерпимого жара. Когда это удалось, и когда рубашка стала мокрой от пота, неожиданно для себя, как по услышанному откуда-то «сверху» совету, Карен пустил этот огненный поток через руку Юны.

Вероятно, прошло несколько минут. Или много минут. Или наоборот, всё случилось быстро. Время отступило на второй план, не желая быть свидетелем этого изматывающего труда. Согнутая спина Карена неожиданно стала мёрзнуть, хотя в пальцах по-прежнему сохранялось ощущение пульсирующего тепла. Он попытался распрямиться – и упал прямо на Юну из-за сильной боли, которая сковала его голову, шею и спину.

– Что с тобой? – удивлённо вскрикнула она.

Карен промычал что-то невразумительное. Он не мог понять что произошло. Юна обхватила его руками. Озноб оказался сильным; хотелось дрожать, чего он, конечно, позволить себе не мог. И сдерживая себя от непроизвольного вздрагивания, Карен почувствовал сквозь мокрую рубашку две нагретых ладони.

Неужели это победа? Неужели состоялось второе – вернее, уже третье – спасение девочки по имени Юна?

Он закрыл глаза. Никогда раньше ему не случалось с таким блаженством лежать и ощущать волшебное тепло чьих-то ладоней – ведь даже мама была скупа на проявления нежности.

* * *

Рана на голове Юны, к счастью, оказалась поверхностной. Но с её виска был содран приличный кусок кожи – оттого и кровь, и пропитанные кровью волосы. Она больно ударилась при падении самолёта на землю. Удар был жестокий. Девочка выжила благодаря тому, что сидела позади большого тучного мужчины – вероятно, как раз того, чей труп им пришлось переползать. Тем не менее, по словам самой Юны, в её голове «что-то шумело». Поскольку ни он, ни она не имели представления о том, что у людей бывает сотрясение мозга, эта рана не вызвала опасений. Кровь остановилась – и ладно.

Воздух быстро остывал. Карен знал, что перед рассветом холод станет нестерпимым, и единственный способ согреться в предрассветные часы, не имея шерстяной одежды – идти, идти быстро и без остановок. Ещё сидя в тени «Максуда», он рассчитал предстоящий маршрут. Сначала надо дойти до дюн, там хоть немного поспать, пока холод не поднимет его с остывшего песка, затем, примерно с полуночи до восхода солнца, идти строго на восток, днём снова поспать, но уже подольше, и к вечеру добраться до жилого оазиса. В самом этом оазисе он был года три назад и мало что запомнил, однако дядя Саид рассказал ему и даже показал на какой-то полинявшей карте как и куда надо идти. Он показал и «восток», и «юг», и «север». «Запад» был запретным – там проходила государственная граница, и говорили, в нарушителей нередко стреляют без предупреждения. Чаще всего стреляли ночью. Пограничникам очень нравилась эта забава.

Но куда идти сейчас? Пожалуй, только на север, где были люди, еда и даже небольшой аэродром. Идти туда не хотелось. Не зря дядя Саид предупреждал: тамошние люди говорят на чужом языке; треть из них – пришельцы с «севера», и они как бы хозяева, а говорившие ранее «по-нашему» давно смирились со своей подневольной участью и теперь даже гордятся знанием чужого языка. Карен, впрочем, его тоже знал, и Саид, и Максуд…

Ой, а ведь Юна говорит именно на «этом» языке! Как он не сообразил тогда, когда услышал её впервые? Вообще-то, тут нет ничего странного: она спросила – он ответил, причём ответил автоматически. Что ж, если они оба понимают язык северян, то идти надо туда.

Юна неожиданно чихнула. Карен приказал ей двигаться, чтобы не замёрзнуть, а сам, стараясь не бояться мертвецов и разлитого топлива, снова проник в самолёт. Болезненные ощущения в спине и шее исчезли так же внезапно, как и появились. Он двигался легко и уверенно.

Карен, конечно, понимал, что багаж из кормового отсека после падения самолёта должен полететь вперёд. Он пополз к кабине и наткнулся на кучу сумок, обломков кресел и мёртвых тел. Здесь, по-видимому, нашли свою смерть двое. Их трупы сильно пахли бензином. Карен нащупал две сумки и, осторожно пятясь назад, доволок их до дырки. Затем нашёл ещё три – размерами от детской наплечной, возможно, принадлежавшей как раз Юне, до метровой, набитой чем-то тяжёлым. Шестым трофеем оказался старомодный чемодан, который в этой страшной аварии почему-то сохранил первозданную форму.

Юна оказалась сообразительной: она тут же на месте распотрошила весь багаж, и когда Карен выбрался из самолёта, то увидел разостланную на камнях одежду.

– В кабину не заходил. Лучше это сделать при свете дня, – сказал он и посмотрел на небо. – Рассвет только через пять часов. Будем спать здесь.

– Хо-о-лодно! – робко заметила Юна.

Карен взял её за руки, словно желая убедиться в том, что они такие же тёплые, как и его собственные.

– Не бойся. Самое страшное уже позади.

Он расстелил вещи в два слоя, подсунув под них пустые сумки и крышку чемодана. Юна улеглась в центре этого гнезда. Карен примостился рядом и закрыл её и на две трети себя найденным шерстяным пледом. Через минуту обоим стало тепло. Юна пробормотала несколько неразборчивых слов и затихла. Наступил покой, который они восприняли как райское блаженство.

* * *

Карен проснулся оттого, что утреннее солнце буквально вонзило в его глаза свои острые лучи. Девочка лежала в той же позе, в какой заснула. Под пледом было уже не так уютно как ночью, да и снизу явственно ощущался холод остывших камней. Но Юна продолжала безмятежно спать, почти не дыша. Карен отогнул краешек пледа, чтобы рассмотреть её. «Лет одиннадцать», – подумал он. А волосы действительно светло-каштановые – ночная догадка оказалась верной – и необыкновенно мягкие. С левой стороны, чуть ниже уха, чернело пятно запёкшейся крови.

Почувствовав пристальный взгляд, Юна открыла глаза. И опять Карен удивился своей кошачьей способности видеть в темноте то, что не видно простому человеку. Да, она смотрела на него зелёными глазами, может быть, не такими пронзительными, как у Ферузы, но зелёными!

– Это бывает редко, – сказала она с грустной, еле заметной улыбкой.

– Редко? – спросил Карен, почему-то сразу поняв, что речь идёт именно о цвете её глаз.

– Да. – Юна подняла голову и на несколько секунд зажмурилась от яркого солнца. – Светлые волосы и зелёные глаза – большая редкость.

– Интересно, – задумчиво ответил он и, рисуя в воображении «свою» Ферузу, уже хотел было рассказать о ней, но застеснялся.

Солнце приподнялось над скалистым увалом. Оно стояло пока ещё низко и поднималось не спеша, однако дети почувствовали долгожданное тепло. Карен отбросил плед.

Их взглядам предстал самолёт, точнее, помятая, распоротая в нескольких местах металлическая развалина. Зрелище заставило содрогнуться обоих. Юна отвернулась.

– Больше никого? Одна я? – шёпотом произнесла она, вероятно, только сейчас сделав это страшное для себя открытие.

– Что с вами произошло? – стараясь не глядеть на неё, спросил Карен.

– В нас чем-то стреляли. Слева было несколько вспышек. Нас очень сильно тряхнуло – и мы стали падать.

– Сколько человек находилось в самолёте?

– Пятеро. Вместе со мной. И два пилота.

– Кто-нибудь из родных… ну мама или…

– Нет… то есть, да. Мой приёмный отец.

– А родители где? – непроизвольно вырвалось у Карена. И в этот же момент он вдруг понял, похолодев, что Юна тоже потеряла их.

– Родителей нет, – сухо ответила она. – Давно. Я их не помню. Как мне сказали, они разбились, когда ехали ночью на машине. Но я этим сказкам не верю.

– Почему? – удивился он.

– Не верю – и всё! – резко ответила Юна и взглянула прямо в его глаза.

После такого пронзительного взгляда Карен растерялся. Немного потоптавшись на месте, он поднял бутылку с водой и отдал ей.

– Отпей. Но немного, – сурово сказал он. – Я снова «туда». Может быть, найду что-то полезное.

В свете дня внутренности самолёта выглядели намного страшнее. Особенно жуткими казались тела, лежащие в таких позах, какие могла придумать только смерть. Запах бензина почти выветрился, но даже без него к горлу подступила тошнота. Карен видел мёртвых, и не раз. Видел развалины домов и оторванные руки. Постепенно стал привыкать… но здесь…

Стараясь смотреть только под ноги, он добрался до кабины. Оба пилота лежали впритирку друг к другу. Их одежда была насквозь пропитана засохшей чёрной кровью. Набравшись смелости, Карен снял с руки командира часы. Ничего достойного внимания в кабине не было. На обратном пути он задержался перед трупом мужчины, который, вероятно, был приёмным отцом Юны. На его бритой голове сохранились ростки светлых, не поседевших волос. Немного поколебавшись, Карен обследовал его карманы и обнаружил десятка полтора денежных купюр. «Деньги не в тягость», – справедливо рассудил он. В задней части салона попалась ещё одна сумка, а в ней маленькая – увы, всего лишь пол-литровая – бутылочка воды, три хлебных лепёшки и несколько ломтиков рахат-лукума.

Юна сидела на корточках, подставив лицо восходящему солнцу.

– Еды на день хватит. А воды мало. У меня осталось меньше литра; в чемодане ты нашла литровую бутылку, и теперь вот эта, совсем маленькая. Придётся экономить. – Подведя этот неутешительный итог, Карен приземлился рядом и протянул ей тонкую пачку денежных купюр. – Пусть будут у тебя. Они ваши.

– Зачем? – удивлённо спросила она. – Я деньгами никогда не пользовалась. Я даже не знаю, сколько они стоят.

– То есть как? – опешил Карен.

– Если мы выйдем к людям, – сделав ударение на слове «если», напевно произнесла Юна, – то деньги нам не помогут. У меня нет родных; у тебя нет родных. Кому мы нужны?

– А куда ж вы летели? – спросил Карен и вдруг в полной мере осознал загадочность спасённой девочки. Она тоже догадалась, что у него нет родителей!

– Мы летели на юг. Летели от войны.

– Да, на севере война. Но и юге тоже. А вот «далеко» на севере войны, вроде бы, нет. Почему не полетели туда?

– Откуда мне знать?

Карен задумался и вдруг решил рассказать о своих приключениях. Юна слушала его молча, понурив голову и поглаживая шероховатый камень с жилкой молочного халцедона. В завершение он добавил:

– Если б я был один, то пошёл бы на восток. Я представляю, что там будет. А на севере для нас нет ничего хорошего. Зато там есть люди, вода, хлеб. Короче, не хочется туда идти, но путь один – на север.

Юна поднялась и медленно подошла к самолёту.

– В нас стреляли как раз «оттуда», – обернувшись, произнесла она.

– С двумя литрами воды мы не дойдём, – немного жёстче чем хотелось ответил Карен. – Солнце только встало – а уже печёт. И потом: здесь-то я бывал, но дальше на восток не ходил.

– Как прикажете, повелитель, – улыбнулась Юна – Я готова.

Карен нашёл средних размеров сумку с длинными лямками и запихнул в неё плед, две безрукавки и две тонких курточки, больше похожих на ветровки, выбрав их из кучи найденных вчера вещей. Затем отложил в сторону соломенную шляпу и кепку и присовокупил к ним две лепёшки и свою бутылку с водой. «Это мы наденем, а это – съедим», – объяснил он. Третью лепёшку, рахат-лукум и маленькую бутылочку он упаковал в другую, «детскую» сумку.

– Мне хватит половинки, – честно призналась Юна. – Я мало ем утром.

Карен согласно кивнул головой. Они поели; выпили воды.

– Ну, пора? – впервые за много дней улыбнулся он.

– Пора.

Юна перекинула через плечо сумку с едой и обернулась к самолёту, где остались лежать шесть человек, и среди них – тот, кто заменял ей отца.

– Пойдём. – Карен обнял её за плечи. – Плакать будешь после.

– Плакать не буду, – бесцветным голосом произнесла она. – Может, надо было их похоронить?

– Может, и надо. Но… вытащить оттуда и похоронить шестерых – это значит потратить день, много сил и много воды. В одной великой Книге сказано: «Предоставь мёртвым погребать своих мертвецов».

Юна повернулась и быстро зашагала прочь.

* * *

Сначала они выбрались узким проходом из котловины. Расселина, врезанная в серый песчаник, по которой в давние эпохи текла вода, повернула на юг, но вскоре вывела путников в неширокую долину. «Максуд» и прочие каменные останцы, как сообразил Карен, остались в соседней долине, немного юго-западнее. До полуденной жары оставалось три часа. К её наступлению надо будет найти тень и хотя бы пару часов просидеть просто так, без дела. Долго отдыхать нельзя, потому что сидя тоже хочется пить.

Пока Юна шла бодро и легко. Долина немного расширилась. Она вела прямо на север и, по-видимому, не всегда была безлюдной. В двух местах, где дети пересекали осыпи из мелкого щебня, Карен узрел тропу. Вскоре попался и верблюжий помёт.

– Это не караван, – с сожалением прокомментировал он. – Один-два верблюда.

Неподалёку от них с шумом поднялась большая птица. Юна вздрогнула.

– А, ястреб! Он охотится на перелётных птиц! – радостно вскрикнул Карен. – А вот и второй!

Внезапно он сбросил с плеч сумку и одним прыжком настиг Юну.

– Смотри! Что это?

– Самолётик… Маленький. И бесшумный, – пролепетала она.

– Это беспилотник. Дрон. Какого чёрта он тут летает?

– Карен, я его боюсь. Он же «нечеловечный».

– Подожди. Сейчас узнаем.

Дети застыли в ожидании. Дрон неторопливо плыл навстречу, не издавая никаких звуков. Заранее настроившись на худшее, Карен осмотрелся. Увы, поблизости не было ни одного укрытия, даже средней величины камня, за которым мог бы спрятаться ребёнок.

Беспилотник пролетел почти над их головами на высоте, позволяющей увидеть подбрюшный пулемёт. Карен схватил Юну за руку. Её ладонь оказалась мокрой и такой же холодной, как в «тот» поздний вечер.

– Если он развернётся и пойдёт прямо на нас, то разбегаемся в разные стороны. Ты – туда, за выступ скалы, я – сюда. Надеюсь, он не успеет быстро сообразить, за кем лучше гнаться.

Дрон исчез из поля зрения, слившись с каменистым склоном. К тому же он теперь был «на солнце». Но Карен вдруг понял, что беспилотник сбросил высоту, потому что появился характерный, будто обитый бархатом звук – совсем тихий, но различимый, который передаётся долинным эхом от низколетящего источника. Он надвинул на брови широкополую шляпу – и увидел наведённый на него ствол «с крыльями». Расстояние оставалось ещё достаточно большое для прицельной стрельбы; и нельзя, пожалуй, было объяснить, как он смог разглядеть дуло обычного пулемёта, однако Карен его увидел явственно, как через мощный бинокль. Не раздумывая, он толкнул Юну и крикнул: «Беги!».

Девочка бросилась к спасительному выступу. Карен выждал долгую, страшно долгую секунду – и каким-то животным чутьём уловил невидимую вспышку выстрела. Но он был готов к бою. Предельно собранный, как выпущенная из тугого лука стрела, он сорвался и полетел, едва касаясь земли, в противоположную от Юны сторону. В правое ухо ударил треск пулемёта.

«Какую мишень выбрал дрон?» – Этот мучительный вопрос вдруг заставил Карена развернуться на бегу. Как он мог бросить девчонку одну в надежде, что беспилотник погонится за более крупной мишенью, то есть за ним! Но оказалось – и Юна, пробежав шагов двадцать, почему-то понеслась назад.

От спасительной каменной ниши их теперь отделяла целая вечность.

Дети встретились там же, где расстались. Более тяжёлый и быстрый Карен опрокинул спутницу и накрыл её собой. Он уже сообразил, какой тактический приём мог бы спасти им жизнь. Конечно, надо было бегать – бегать как можно быстрее, зигзагами, под прямым углом к курсу беспилотника, постепенно приближаясь к скальному выступу. У дрона небольшой боезапас; несколько коротких очередей – и он бы иссяк, превратившись в безвредную игрушку. Но…

Один день и одна ночь – всего чуть больше суток. Именно столько времени прошло с момента его спасения. Однако вчера у него был шанс, потому что рядом был дядя Саид.

Теперь он сам вместо него.

О Всевышний, повреди этому «нечеловечному» убийце пулемёт! Пусть у него кончатся патроны! Но если это невозможно, сделай так, чтобы пуля пробила не два тела, а только одно, которое наверху!

* * *

Дети смотрели друг другу в глаза. Сначала они соприкасались носами, но по мере приближения небытия Карен всё больше вжимался в Юну, словно пытаясь таким ребяческим способом приглушить ужас её последних секунд. И в тот момент, когда ударила очередь по двум неподвижным телам, они соединились губами. Этот последний восторг юного мужчины и женщины-ребёнка избавил обоих от страха. Юна успела улыбнуться. Возможно, ему просто почудилась её улыбка – ведь они смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами, соприкасаясь ресницами. Но ему страстно хотелось, чтобы было именно так!

Первая пуля срикошетила от камня, лежащего возле Юны. Они услышали не сам выстрел и даже не звук рикошета, а болезненный импульс, который передала им Земля.

Вторая пуля впилась в песок где-то возле правой ноги Карена.

Дети не шевелились, тесно вжавшись друг в друга. Сердца продолжали гулко стучать; судорожное дыхание прорывалось сквозь несомкнутые солёные губы…

Но третьей пули не было.

Неужели для них так растянулось время, чтобы дать напоследок счастье прожить миг как день блаженства двух влюблённых? Или они уже вступили в вечность, не почувствовав боли и не узрев Божественного лика?

Одуревающий свет зелёных глаз и беспредельный восторг в глазах серых…

Соединившиеся в поцелуе губы…

Бешеный, но синхронный ритм маленьких сердец…

Неужели в «этот» мир уже вступила смерть? Неужели она такая «простая», нестрашная и волнующе восхитительная, со сладким запахом молока?

Однако время вернулось, и вернулась именно в «этот» мир, когда они услышали громкий взрыв – даже не взрыв, а его отголосок, так же «дословно» переданный по каким-то нервам Земли.

Первым очнулся Карен, снова поверивший в то, что смерть опять прошла стороной. За ним поднялась Юна.

Неподалёку дымились обломки дрона. Придержав девочку рукой, Карен стал осторожно подбираться к пепелищу.

Но сделал всего три шага.

Он увидел череду ярко-красных пятен на выжженных солнцем камнях, размётанные по земле перья и окровавленные останки ястреба.

Глава вторая

Юна тихо подошла сзади и, обняв Карена, выглянула из-за его правого плеча. Лицо девочки казалось окаменевшим – без слёз, без зелёного блеска в глазах, с серыми, как дорожная пыль, щеками.

– Теперь я готов поверить в чудо. Это второе наше спасение от смерти. И всё за два дня, – сказал он и зачем-то посмотрел на пустое небо.

– Чудо? – переспросила Юна – Какое ж это чудо, если плата за него – другая смерть? Ты жив потому, что погиб дядя Саид, я – потому, что погибли шесть хороших людей…

– Мы живы – и это чудо.

– Да я не спорю…

Стараясь не расцепить её сведённых рук, Карен осторожно повернулся к девочке лицом.

– Какой чёрт понёс тебя назад? Главное оружие беспилотника – внезапность. А мы его увидели раньше. Он не смог бы долго гоняться за двумя бегущими мишенями.

– Не знаю, – замялась Юна – Я не могу это объяснить. Мне почему-то стало страшно бежать наверх.

– Сначала было не страшно, а потом вдруг бах – и страшно?

– Ага.

Такое объяснение выглядело невероятным. Однако Карен уже перестал удивляться тому, что говорила и делала эта необыкновенная девочка.

– Куда теперь? – безучастно выдохнула Юна.

– Дрон прилетел как раз «оттуда». Мы, конечно, можем идти как шли и надеяться на то, что там встретим нормальных людей. Я даже уверен, – тихо произнёс Карен и задержал на Юне свой пристальный взгляд, – что тебя не убьют. Но ты «белая». И почти ребёнок. Такие рабыни – дороже золота. Первый же встречный, если у него в руках будет автомат, постарается присвоить тебя для любовных развлечений или продать какому-нибудь богатому вождю или полевому командиру.

– Мы на север не пойдём.

– Не торопись…

– Мы на север не пойдём, – упрямо повторила Юна. – Для меня рабство и смерть – одно и то же. А тебя там просто убьют.

– Тогда слушай, что нам предстоит. Мы возвращаемся назад, к выходу из каньона, и оттуда поворачиваем на восток. Заночуем уже в песках. И лишь завтра к темноте доберёмся до оазиса. Еды мало, но это терпимо. У нас не останется воды – вот главная опасность. А если поднимется песчаная буря, то мы наверняка умрём.

– Завтра будет песчаная буря?

– До ночи – нет.

– Тогда надо идти.

Карен поднял с земли обе сумки.

– А если бы я выбрала север? – неожиданно спросила Юна, и в её глазах снова появился озорной малахитовый блеск.

– Я заставил бы тебя идти со мной на восток.

Полуденный зной набирал мощь. Воздух танцевал, искривляя очертания голых склонов. Временами даже казалось, что весь этот каменный мир на самом деле не совсем настоящий, а скорее, шаткая театральная декорация или отражение реального мира в большой коричневой луже, обдуваемой ветром.

Юна шла молча. Дневная жара не располагала к разговорам.

Внезапно оба остановились.

Позади, примерно в том месте, где на них напал беспилотник, послышались голоса людей. Карен схватил девочку за руку и потянул за собой. Они взлетели по склону, который здесь был немного круче, на седловину между двух маленьких, в виде столбиков, каменных изваяний. Юна спряталась за ними, а он пробежал, пригнувшись, несколько десятков шагов по гребню увала. Сверху Карен увидел трёх человек с автоматами и поодаль – открытый джип.

Солнце пекло спину и голову. Хотелось пить. Однако жара была утомительна и для тех троих. Недолго посовещавшись, они оседлали джип и поехали назад.

– Кто там был? – спросила Юна, когда Карен вернулся.

– Их было трое. Один в чалме, другой – в армейской кепке, третий – в шляпе. Все с автоматами.

– Что это означает?

– Бандиты, – коротко ответил он.

– То есть… – неуверенно начала Юна, но видимо не решилась произнести страшные слова.

– Это была бы смерть, – подтвердил Карен. – Опоздай мы на минуту – и…

У него тоже не хватило сил довершить фразу.

* * *

В сумерках дети вышли к великой пустыне. Зной стихал; ветер, поднявшийся вскоре после встречи с дроном – тоже, а холод просто не торопился до времени тревожить их. Допив воду из большой бутылки, они улеглись на поскрипывающий под их лёгкими телами песок. Заснули мгновенно и одновременно.

Странное волшебство испытал этой ночью Карен. Он никогда не помнил снов – вероятно, потому что они не выходили за рамки бытовых сцен; в них не было необыкновенности и зачастую действия. Но сегодня вдруг появились такие картины, какие не могла домыслить самая неуёмная фантазия. Он увидел звёздное небо, и так близко, словно поднялся высоко над Землёй. Он увидел вспышки фиолетового света в далёких галактиках. И самое поразительное, ему послышались звуки, о которых нельзя было сказать: звенело, трещало, пело и так далее, поскольку в земном арсенале таких звуков не было. То, что он слышал, походило скорее на тысячеголосое приглушённое эхо, которое не претендовало на истинность первоисточника, а наоборот, маскировало его многократными отражениями.

Сновидение оказалось настолько необычным, что Карен проснулся задолго до рассвета. Луна стояла на западе, косо освещая лицо Юны. Она спала, но что-то (как позднее догадался он, учащённое дыхание) выдавало её беспокойство. Ей тоже снилось нечто «неземное».

* * *

Природа пощадила детский сон. Ночь была тихой, а холод стал ощутим только на рассвете. К этому времени они успели выспаться.

Карен заставил Юну доесть лепёшку и выпить ровно девять глотков воды. Столько же отпил и сам.

Дорога пролегала по барханам.

Дети шли быстро и легко. Чтобы не расходовать понапрасну воду, Карен приказал идти молча. Каждый думал о своём.

Ближе к полудню подул ветер, сначала северный, потом, уже с визгливым посвистом, западный. Но беспокойства он не вызывал – природа, в отличие от людей, старательно оберегала путников. Юна вела себя как прилежная ученица; она не хныкала, не просила воды и даже не раскрывала первой рта – только отвечала, и то скупо. А Карен шёл с почти нормальной для него скоростью, так, как учил дядя Саид. В пустыне спешить нельзя; вернее, спешить не надо везде, но в пустыне – особенно. И нельзя делать частых привалов. Чувствуешь усталость или «сердце в ушах» – сбавь ход, но не останавливайся. Как ни странно, воды хватило до вечера. Пили одинаково – по восемь глотков. На этом настояла Юна, решительно отказавшись от привилегий.

За день они устроили два коротких привала и один большой. В ранних сумерках, огибая большой бархан, Карен оставил спутницу внизу и забрался на его гребень. Солнце стояло низко; точнее, лежало на горизонте, непомерно большое, раздутое по бокам. Цвет его – насыщенно розовый – мог быть предвестником хорошей погоды.

Вокруг лежала девственная пустыня. Лишь прямо по курсу чувствовалось небольшое понижение в рельефе. Это наблюдение смутило Карена. В другом случае он мог бы оправдываться – мол, земля эта для него незнакомая, а тремя годами раньше они не заходили, а заезжали в оазис на автомобиле, причём с юго-западной стороны. Но у подножья бархана его ожидала Юна. Она верила в безгрешность «повелителя».

Восток начал синеть. Карен решил дождаться темноты, надеясь увидеть хоть один огонёк. По заверениям дяди Саида, ночью при ясном небе огонь зажигалки виден за три мили. Но как ни вглядывался он во все четыре стороны горизонта, всюду открывалась совершенно безжизненная перспектива. Ни огня, ни света фонаря или автомобильной фары – ни одного намёка на обитаемость Карен не увидел.

Юна сидела на своей тощей сумке и, вероятно, дремала, потому что вздрогнула от прикосновения его руки.

– Идём? – полувопросительно зевнула она.

– Идём, – ответил Карен, решив не пугать её выводами из своих наблюдений.

По его прикидке до того места, где ему почудилась низина, было относительно недалеко – не более двух миль. Идти стало немного легче, но Карен знал, что эта лёгкость обманчива и что стоит через пару часов сделать привал – и силы покинут их.

Барханы стали меньше. Да, пожалуй, это уже не барханы, а дюны, верные признаки того, что впереди какое-то препятствие на пути безжалостных песков. Он не ошибся. Юна тоже почувствовала близость цели и зашагала быстрее, почти наступая Карену на пятки.

Внезапно в темноте нарисовались три пальмы, за ними ещё две. А за пальмами – акации, низенькие и толстые. Они дошли!

Но почему так тихо и темно? Почему не слышно запахов верблюдов и бензина, непременных спутников атмосферы оазисов? Где люди?

Юна тоже заподозрила что-то неладное. Впервые с начала совместного путешествия она взяла Карена за руку и, поминутно озираясь, стала легонько тянуть его назад.

– Может быть, это мираж? – громко шепнула она.

Миновав толстую акацию, они вдруг запнулись обо что-то большое и мягкое. Оказалось, это пальмовые листья. Неподалёку лежал ствол.

– Здесь должен быть колодец, и не один. Но искать его в темноте – бесполезная затея, – рассудительно произнёс Карен. – Лучше дождаться утра. Ты как, вытерпишь?

– Вытерплю, – совсем тихо ответила Юна и вдруг, прижавшись к нему, начала медленно сползать на землю.

Карен подхватил девочку и уложил на пальмовую подстилку. К счастью, по её влажным рукам и мокрому лбу он догадался, что с ней опять приключился обморок. В пустыне не самый горячий сезон, однако для белого ребёнка и такая не самая страшная жара – всё-таки жара. Да и прошли они за день немало, что-то около двадцати миль. Карену – пустяк; он одолевал и двадцать пять, ни разу не заходя в тень. И с таким же запасом воды. Вот только для Юны пустынный марафон оказался непомерным испытанием.

Она очнулась, когда Карен влил ей в рот несколько капель.

– Ну теперь придётся искать колодец, – будто извиняясь, неуверенно сказал он. – Ты перегрелась. Если тебя не напоить, может быть ещё хуже. А у нас осталось… три глотка.

– Нет. Я дотерплю, – слабым голосом ответила Юна и вцепилась в его руку. – Я сейчас ходить не могу. А оставаться одна боюсь. Дотерплю.

Через несколько минут она заснула. Карен долго сидел рядом. Иногда ему казалось, что Юна не дышит, и тогда он приникал ухом к самому её рту. Каждый раз он убеждался в том, что тревога напрасная, но уже через несколько минут вдруг снова наклонялся над девочкой и снова, поймав тепло её дыхания, возвращался на свой пальмовый лист.

Конечно, и он уснул незаметно для себя, с надеждой на то, что утро откроет тайну этого внезапно обезлюдевшего оазиса.

* * *

Его разбудил лёгкий толчок. Мобилизованное подсознание заставило Карена сразу вернуться в реальность, хотя спали они недолго.

– Что случилось? – спросил он, подняв голову.

– Ты слышишь? – голос Юны казался взволнованным. – Там кто-то плачет.

Этот плачущий вой трудно было спутать с чем-либо другим.

– Гиены. Правда, далеко от нас; где-то на южном крае, – мгновенно определил он.

– Они опасны?

– Да.

Ни о каком сне не могло быть больше речи. Часы показывали полпятого. Ночь была как всегда чёрная, но более тёплая, чем две предшествующие.

– Ветра нет. Надеюсь, нас они не учуют, – тихо произнёс Карен. – К тому же они опасны только тогда, когда их много. А пока, на слух, две. Но что они там делают?

Вдалеке опять послышался двухголосый вой, однако уже с нотками истерики. Юна прижалась к Карену и прошептала:

– Я сперва подумала, что это ребёнок. Но маленькие дети плачут по-другому. В их плаче нет зла. А здесь…

– Интересно, а почему я не услышал? У меня тоже чуткий сон.

– У тебя какое-нибудь оружие есть?

– Ножик. Складной, маленький. Я его всегда ношу с собой.

Карен укутал её пледом и обнял сзади. Иногда Юна пыталась что-то тихо петь или мычать, но её хватало ненадолго. Время от времени она проваливалась в неглубокий сон и тут же стряхивала его. Так они просидели до рассвета.

* * *

Карен всё-таки тоже заснул. При этом он не упал, а остался сидеть, по-прежнему обнимая укутанную в плед Юну. Утреннее солнце казалось почему-то неярким, будто поднималось в спрессованном воздухе.

– Сделаем так: ты останешься здесь, а я пойду на разведку, – предложил Карен, но Юна отчаянно затрясла головой.

Решили идти вместе.

Оказалось, что они попали на северный край оазиса, который тянулся с севера на юг почти на пять миль – так описывал его дядя Саид. Он же говорил, что здесь есть два колодца: один – в центре, другой – неподалёку от первого, но немного южнее. Дороги как таковой к нему нет. Машины и караваны приходят с севера. Карену казалась странной такая география – ведь от его городка до этого оазиса всего два дня на верблюде.

Чем дальше уходили дети от места ночёвки, тем более пугающей становилась тишина. Юна старалась идти вровень, но иногда, вроде бы без видимой причины, прижималась к Карену и пряталась за его плечо.

Ноги сами вынесли детей на широкую тропу. Следов, впрочем, на ней не было никаких – ни человечьих, ни верблюжьих. Тропа пошла вниз, и вскоре показалась рощица молодых акаций, за ней два одноэтажных строения в стиле бунгало.

– А вот и колодец! – воскликнула Юна, разглядев в гуще деревьев аккуратный сруб высотой с треть человеческого роста, увенчанный зонтиком из тростника.

– Точно! Ну и глаза у тебя, – похвалил её Карен.

Тропа повернула к колодцу. Дети подошли почти вплотную к нему и вдруг, как по команде, остановились.

– Верёвки нет, – недоумённо произнёс Карен. – И корзины.

– Корзины?

– Ну ведра, то есть.

– Не подходи!

– Что?

– Не подходи!

Карен, впрочем, и сам ощутил какое-то неизведанное ранее беспокойство. Внезапно похолодели руки.

– Что-то здесь неладно, – пытаясь собраться с мыслями, пробормотал он. – Если нет людей, значит, они или уехали, или…

Юна не стала спрашивать, что значит «или». Она смотрела на колодец расширенными глазами, держась на почтительном расстоянии от него. Карен с опаской подошёл к срубу.

Тёсаная поверхность доски, служившей постаментом для корзины, казалась монолитной, будто выпиленной из толстого плотного бревна. На ней виднелось лишь несколько продольных трещин. Непонятно почему, но именно они привлекли внимание Карена. И в следующую секунду пришла отгадка, от которой ещё сильнее похолодели руки: в двух трещинках застряли маленькие белые гранулы размером с маковое зерно.

– Идём отсюда, – тихо, но внятно произнёс Карен, пятясь назад.

– Что? – одними губами спросила Юна. – Колодец отравлен?

– Да. Или яд, или какая-то чума.

Постоянно озираясь, они зашли в ближайшее бунгало. Здесь царил безукоризненный порядок, о котором, впрочем, Карен отозвался так: «Идеальный порядок – это идеальная пустота». Стол, шкаф, три низеньких табуретки, один старый халат, прожжённый в нескольких местах, – этими предметами исчерпывалось описание интерьера.

– Так мы остались без воды? – совершенно спокойно, будто речь шла не о жизни и смерти, а о чём-то необязательном, спросила Юна.

Карен посмотрел ей в глаза. Теперь они были такими же волнительно зелёными, как у Ферузы.

«Мы что-нибудь придумаем», – хотел ответить он. Но вдруг оживился молчащий до этого момента ветер. И первый же его порыв принёс с собой запах, от которого стыла кровь и к горлу подкатывала тошнота.

Юна побледнела.

Они смотрели друг на друга, боясь поверить в очевидное.

* * *

Карен перебрал в уме все варианты действий.

– Тебе придётся немного побыть здесь, – сурово сказал он, – а я схожу «туда».

Юна попыталась сглотнуть слюну, но это не получилось, и она хрипло ответила:

– Нет. Только вместе.

– Ну давай попробуем, – не без колебаний согласился Карен. – Только не хныкать.

Они двинулись дальше на юг, где в перспективе меж стволов акаций и пальм угадывались другие строения. Долго идти не пришлось. Вскоре они увидели три одноэтажных дома, за которыми стояли два старых джипа. Карен сразу бросился к машинам, хотя копаться в них не любил. Его почему-то страшил вид работающего механизма. Один из джипов оказался вообще без мотора. Во втором было топливо – где-то около половины бака. Механика выглядела работоспособной. Но генератор, увы, был поломан, а аккумулятор – разряженным. Занятый исследованием автомобиля, он забыл и про жажду, и про Юну, которая куда-то исчезла. Однако гуляла она недолго и, вернувшись, сообщила, что дом так же пуст как и те, что возле колодца.

– Не может быть! – позволил себе удивиться Карен. – Там были хижины, а здесь всё-таки дома.

– Сходи, посмотри, – каким-то странным, утробным голосом предложила девочка.

Он обернулся к Юне и по её побледневшему лицу понял, что она опять близка к обмороку.

– Что с тобой? Жары ещё нет.

– Сейчас меня стошнит…

Карен легонько похлопал её по щекам – на лице девочки появились коричневые пятна от машинной смазки – и вдруг, схватив за плечи, несильно прижал её к себе. Она резко дёрнулась, икнула, но рвотный позыв у неё миновал.

– Ветер меняется, сейчас станет легче, – ободрительно сказал он, хотя ветер по-прежнему дул с юга и менять направление не собирался.

– Там лежит длинная палка с клювом на конце, – часто дыша, сообщила Юна.

– Где? – оживился Карен.

– Перед ближним домом. А в самом доме есть посуда – ну всякие миски и кружки. И огромные мешки из… как его…

– Чёрные?

– Нет, прозрачные.

– А говоришь: пуст.

Карен сел на подножку автомобиля.

– Обе мёртвые, – удручённо произнёс он. – Палка, которую ты нашла, конечно, пригодится. Она для сбора фиников. Но без воды мы проживём не больше двух дней.

– Что будем делать? – спросила Юна и села рядом с ним, тесно прижавшись плечом.

– Сначала я сам осмотрю эти дома. Потом пойду дальше, без тебя. Выход у нас один – обследовать весь оазис, каким бы страшным он ни казался. Причём немедленно.

Юна согласно кивнула головой и едва заметно улыбнулась.

– Ты не боишься смерти? – удивлённо спросил Карен и вдруг почему-то тоже улыбнулся, хотя отлично осознавал трагизм положения.

– Не знаю. Наверное, боюсь, но не сильно.

– Это потому что ты маленькая.

Ветер действительно поменял направление. Дышать стало легче.

– В это время чаще дует северный, – с оттенком грусти, будто вспоминая о каких-то светлых моментах жизни, произнёс Карен.

Юна опять кивнула головой.

– Сиди тут, в тени, – приказал он и встал с подножки.

Ходил он по брошенным домам недолго. Вернувшись, о результатах не сообщил. Только посмотрел на свою спутницу, помахал рукой и ушёл снова – в ту часть оазиса, которая хранила жуткую тайну.

* * *

Юна забралась в джип и легла головой на руль. В привычном запахе автомобиля ей почудился запах потерянной цивилизации. Она понимала, что если Карен вернётся с «пустыми руками», то через два или три дня они умрут. Вероятно, это будет болезненная смерть. И не лучше ли им тогда напиться колодезной воды? В худшем исходе – та же смерть. Разумеется, и она болезненна, но всё закончится быстрей. И не будет этой мучительной жажды, которая вызывает страшную головную боль и отнимает голос.

Она рассуждала о собственной жизни и смерти спокойно и отстранённо, будто это не жизнь, а игра – да, жестокая, но всё же не настоящая. А истинная жизнь казалась Юне неуничтожимой. Страшна была не смерть, а её болезненность.

Мысли стали путаться. Началось противное жжение в горле.

Промаявшись несколько минут, она заснула. Её сон был неспокойным – Юна беспричинно вздрагивала, то подкладывала под голову руку, то сбрасывала её, и в конце концов съехала с руля. Удар лбом о приборную панель разбудил её. Она открыла глаза и увидела Карена. Он шёл быстро, заложив руки в карманы, и смотрел под ноги.

* * *

То, что никаких обнадёживающих вестей он не принёс, было понятно сразу; однако какая-то неуловимая «мелочь» – вероятно, не затронутые скорбью глаза – заставили Юну снова поверить в возможность чуда.

– Я нашёл второй колодец, – охрипшим голосом произнёс он, по-прежнему глядя в землю. – Там… короче, там сожжённые дома, два сгоревших автомобиля, а на доске возле колодца нацарапано слово «смерть». И тот же белый порошок. Трупов нет, но запах есть. Где-то неподалёку захоронение. Дальше идти я не отважился. Как раз оттуда доносился вой гиен.

– А почему их сейчас не слышно? Или они воют только ночью?

– Сдохли, – резко ответил Карен.

– Почему?

– Потому что съели заражённых мертвецов.

– А мы? – беззвучно пролепетала Юна.

Он, наконец, поднял голову:

– Ты допьёшь воду. А я…

– Нет! Только поровну!

– Ты допьёшь воду. А потом мы отправимся на работу. Когда я увидел слово «смерть» и понял, что надеяться больше не на что, мне пришла в голову одна идея.

Карен сунул ей в руки бутылку, в которой оставалось как раз «на донышке», и направился в ближайший дом. Юна медленно допила остатки тёплой, почти не ощущаемой воды.

Почему-то быстро побежало время. Ей казалось, что всё ещё продолжается утро, что здешние расстояния – мелочь по сравнению со вчерашним переходом. И вдруг, оторвав взгляд от земли, она увидела солнце в западной части неба!

Ещё больше Юна удивилась, встретив Карена со стопкой полиэтиленовых мешков.

– Забери всю посуду – и за мной! – приказал он.

В её охапке уместились шесть больших мисок и четыре пиалы. Она догнала Карена возле крайних – с западной стороны оазиса – пальм, за которыми начинались дюны. И, увидев, что он распарывает ножом мешки, сразу поняла замысел.

До начала сумерек они вбили в песок больше двух десятков кольев в два ряда, соединили их бечевой, найденной в том же доме, – получился большой вытянутый прямоугольник – и навесили на бечеву распоротые мешки так, что одной стороной они почти касались песка, а другой возвышались над ним на три-четыре ширины ладони. Для нижних частей Карен придумал суженный створ кольев, отчего собиратели росы стали выглядеть как желоба. Под желобами дети вкопали пиалы и миски.

– Теперь остаётся только ждать, – с нотками неуверенности сказал Карен. – Ночи холодные. Роса должна быть. К тому же не так давно прошли дожди.

Юна уже не могла говорить – только хрипела. Болело горло, болела голова. Карен чувствовал себя сносно, хотя и у него начались пока ещё лёгкие спазмы. Однако работа не только увлекла детей, но и утомила. Они сходили к дому, забрали «постельные принадлежности» и, по старой памяти, улеглись под открытым небом. Звёзды в ту ночь казались особенно яркими, но любоваться ими не было сил. Юна поначалу хрипло дышала и покашливала. Карен приложил к её горлу руку и опять, как три дня назад, представил, что через его ладонь бежит – нет, на этот раз не огонь, а прохладная струя воды. Не прошло и минуты, как она заснула.

* * *

Удивительное приключение было уготовано Юне. Рассвет, видимо, ещё только начинался, – было темно и прохладно – но кто-то вдруг приподнял её голову и прижал ко рту слегка пахнущую тамариском пиалу. Она не поняла, да и не хотела в разгар сладкого забытья понять, что это – всё ещё сон или уже пробуждение. Вода коснулась её губ, и в этот благостный миг – между явью и сном – она ощутила себя как в раннем колыбельном детстве, на мягкой постели, возле которой стоял самый любимый и сильный человек. Проснуться – значит оказаться снова в жестоком мире, уже неоднократно пытавшемся отнять у неё жизнь. И ей удалось утолить жажду и умирить больное горло, не просыпаясь и не открывая глаз.

Кто-то опустил её голову на скатанную ветровку, служившую подушкой.

До пробуждения оставалось ещё два коротких часа.

* * *

Радости детей не было предела. Три литра воды – вот это удача! И сегодня, и завтра, и послезавтра, и ещё, и ещё они будут жить!

Доев последние кусочки рахат-лукума и перелив воду в пластиковые бутылки, дети отправились за едой. Ещё вчера, по пути к первому колодцу, Карен отметил четыре пальмы с гроздьями плодов на небольшой высоте. Юна с любопытством и, пожалуй, восхищением рассматривала диковинную палку, которую нёс Карен, но сам процесс добычи фиников оказался слишком прозаичным. Палка была тяжёлой. Однако это неудобство они преодолели простым способом, наловчившись работать в четыре руки.

Всё складывалось хорошо. И, вероятно, можно было остаться здесь, переждать бушующие где-то за пределами этого оазиса бури, и потом – через неделю, через месяц – вернуться туда, откуда начинался путь Карена. Ну не может такого быть, чтобы все жители погибли. Кто-то наверняка остался. В подвале, например, или в нижних домах. Возможно, осталась Феруза. Ведь правда, что детей не убивают, разве только случайно. А те взрослые люди, которые стреляли по городу из миномётов, и те, которые управляли дроном, вероятно, просто не смогли их внимательно разглядеть.

Размечтавшись, Карен почувствовал что-то неладное и поймал тревожный взгляд Юны. Да, опять этот страшный запах, принесённый южным ветром. Долой мечты, долой пустые надежды! Мир устроен так, что в каждом радостном событии сокрыто напоминание о конечности бытия.

В тот день южный ветер дул до самого вечера. Дети попытались уйти на северный край оазиса, но страшный запах проник и на север. И лишь к первым звёздам стало легче дышать. Карен закопал половину фиников в песок, другую половину заложил в сумку. Они легли снова возле спасительного сооружения, понимая, что надо уходить из этого царства смерти, но не зная, куда.

* * *

Карен проснулся внезапно, как от лёгкого щелчка по носу. Но причиной была не Юна – та мирно спала, засунув руки под «подушку». Натренированное чутьё мгновенно подсказало ему направление, где, возможно, таилась опасность. Он тихо приподнялся. В тёмном массиве пальм и акаций трудно было что-то разглядеть, но Карен ощутил присутствие живого существа. По-видимому, «оно» насупило на ветку или случайно топнуло по земле – и этот низкий звук, как сигнал тревоги, заставил его пробудиться.

Не шевелясь и почти не дыша, Карен безмолвно наблюдал за тёмной полосой леса. Как хорошо, подумал он, что они устроили ночлег на песке, а не под акациями.

Наиболее верным казалось предположение, что кто-то из оставшихся в живых, сам смертельно напуганный и потому боящийся незнакомых людей, выследил их и специально дождался ночи, чтобы подобраться к ним вплотную и без риска для себя убить. Только зачем?

В тёмном проёме между деревьев, где проходила тропинка, шевельнулась какая-то тень. Она казалась не просто большой, а огромной – не ниже закрывающей её акации. Через несколько секунд она вылезла на открытое пространство и тяжко вздохнула.

Под акацией стоял верблюд! Свет луны падал на его правый бок, обращённый к оазису, но по контуру тени можно было определить, что это был дромадер. Карен тихо присвистнул, как учил его дядя Саид, и медленно двинулся вперёд. Верблюд повернул голову. Сначала дромадер стоял невозмутимо, как настоящий хозяин пустыни. Однако и он, видимо, тоже стосковался по общению. Неторопливо развернувшись, верблюд «поплыл» навстречу. Когда они сблизились настолько, что смогли хорошо разглядеть и «унюхать» друг друга, дромадер недовольно фыркнул. Тем не менее он подпустил Карена вплотную и даже позволил ему похлопать себя по бокам.

Вряд ли верблюд был смиренным и покладистым; какая-то «ершистость» в его характере чувствовалась. Когда они подошли к спящей Юне, дромадер неожиданно лёг перед ней, будто признав её повелителем. Бывшего хозяина такое поведение могло бы озадачить, но Карен не стал думать о причинах. Возможно, что страшные события, погубившие жителей оазиса, как-то сказались и на этом бессловесном корабле пустыни. И тогда они неслучайно нашли друг друга. Дромадер отбился от своего каравана, дети – от своих родных и вообще от людей. И всё происходит как в сказке: есть мальчик, есть девочка и их четвероногий спутник в облике симпатичного животного… И больше никого! Ни одного человека, ни одного зверя, кроме них, бредущих по безжизненной планете.

Может быть, они действительно попали в сказку?

Глава третья

Трудно было в это поверить, но Юна видела верблюда впервые. Однако страха перед одногорбым исполином она не испытывала. Когда дромадер с нею на спине поднялся во весь рост, она восторженно засмеялась и захлопала в ладоши. К счастью, верблюд был с седлом. «Главное – не спи на ходу, а то свалишься, – заметил Карен – Песок, конечно, смягчит удар, но всё равно будет больно».

Они не сговаривались и не обсуждали свои действия. Оба понимали, что им придётся покинуть оазис, ставший по чьей-то злой прихоти «городом мёртвых». Едва рассвело, дети погрузили финики, распоротые мешки, посуду, одежду и воду в две сумки по обоим бокам верблюда.

– Как им управляют? – спросила Юна со своей высоты (её ноги оказались на уровне головы Карена).

– Так же, как и лошадью – командами. Но одних правил для всех верблюдов нет; каждый настроен на свои команды.

– Так куда мы идём?

Карен придержал за шею дромадера, который уже пританцовывал на месте и вертел головой.

– Я не знаю, что сейчас на востоке. Боюсь, тоже война. Короче… я думаю, надо идти назад, в мой городок. Там есть вода. Там в подвалах, возможно, осталась какая-то пища. Возможно, остались жители. А солдатам в нём уже делать нечего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.