Татьяна Альбрехт
Этюды о конце света. Как умирала империя и рождалась Европа

Предисловие

Дорогие читатели!

Появление этой книги стало неожиданностью, прежде всего, для меня. Когда я создавала эти тексты, совершенно не думала о том, что однажды соберу их воедино. Большей частью они рождались неожиданно и спонтанно – из впечатлений и мыслей о прочитанном и увиденном в исторических и псевдоисторических фильмах, дискуссий в интернете, кухонных споров с профессионалами и любителями истории…

Их изначальный формат – в основном посты для соцсетей и тематических сайтов, публикаций в сетевых журналах – никак не предполагал даже попытки сформировать их в единый сборник. Но в какой-то момент этих текстов стало слишком много, их прочитали и оценили многие, и мне подали эту идею. Обдумав ее со всех сторон, я решила: почему бы нет…

Впрочем, все-таки не авторское тщеславие было первопричиной такого решения. Все гораздо серьезнее. Дело в том, что как человек, чьи родители прожили большую часть жизни в СССР, я получила в наследство неистребимую потребность в свежей информации, мне нужно быть в курсе последних событий. А как историк не только по образованию, но и по воспитанию, по духу (выросла в семье историков в атмосфере споров родителей с коллегами, вместо детских книг читала исторические романы, эпос, научно-популярные книги), я всегда стараюсь анализировать информацию, проводить аналогии, выстраивать информацию в единую картину.

И вот странная выходит картина: за последние лет десять у меня постоянно возникают параллели с событиями и атмосферой моей любимой исторической эпохи – раннего Средневековья или так называемых «Темных веков».

«Вам кажется, что я сошел с ума?» – спрошу я словами Сирано де Бержерака.

Отнюдь. Идея цикличности истории настолько не нова, что не уловить момент ее рождения, не говоря уж о том, что она появилась раньше, чем возникла сама история как таковая. А фраза «В истории все повторяется, сначала в виде трагедии, потом в виде фарса» стала уже своеобразным клише. Конечно, уловить параллели с тем, что происходило не 50, не 100 и даже не 200, а полторы тысячи лет назад – для этого надо обладать богатым воображением, определенной долей дерзости и творческой фантазии, даже если ты неплохо знаешь историю.

Однако я ничего не придумываю и не подгоняю факты под схему. Я просто излагаю в статьях свой взгляд на то, что происходило в ту отдаленную эпоху. А есть ли в этом сходство с событиями сегодняшними, каждый решит для себя.

Но что же происходило? – Рухнула Римская империя.

Ну и что? Мало ли в течение веков и тысячелетий рождалось и погибало империй? Совсем немало! Но тут дело в другом.

Рухнула не просто империя – сломалась устоявшаяся и, несмотря ни на какие оговорки, принятая всеми на огромном пространстве от Волги до Атлантики, от Британии до Нумидии система мироустройства, привычный миропорядок, многие века позволявший этой обширной ойкумене существовать в определенном балансе.

Нет, не подумайте, что мои взгляды на Рим близки к точке зрения Гиббона или Моммзена. Я прекрасно знаю, каким страшным и беспощадным хищником был Рим, понимаю его жестокую волчью природу. Но громадная империя, раскинувшаяся на трех континентах, волей-неволей приводила разрозненные пространства, удаленные друг от друга на тысячи километров, к некоему единообразию, создавала иллюзию устойчивости, незыблемости и стройности миропорядка. А что может быть непобедимее иллюзий?

И ведь парадокс в том, что «разрушители» Рима отнюдь не стремились его сокрушать. Напротив, для них он был эталоном, идеалом, заветной целью. Просто они понимали его очень не «по-римски», по-своему, судили о Риме со своей «варварской» точки зрения. А растерянные «владыки мира» (которые, к слову, уже не были к временам Константина настоящими римлянами) со своей стороны изнутри неотвратимо и жестоко разрушали Pax Romana, разрушали невольно, не желая этого, и незаметно приближали свой уже квази-Рим к той странной модели, которую предлагали им пришлые чужаки. Так две противоположности сближались и, через боль, кровь, эпидемии, хаос, ужас, строили из обломков поверженного титана нечто новое, но в их сознании сохраняющее старые черты.

Конечно, войны, нашествия, болезни, голод, падения царств – все это могло создать представление о том, что приближается конец света. Это ощущение грядущего апокалипсиса мы встречаем в сочинениях многих авторов IV–VI веков. Конечно, они искренне в это верили, глядя как их мраморно-золотой мир, некогда величавый, стройный и прекрасный, корчится в агонии. И были в определенном смысле правы. Потому что это был конец их мира – мира модели Pax Romana, и рождение нового миропорядка, задавшего тон развитию бывшей римской ойкумены на ближайшую тысячу лет.

Разве сегодня мы не наблюдаем примерно то же самое, только в масштабах всей планеты? Разве устоявшийся миропорядок, привычный, понятный, как бы мы ни оценивали его с точки зрения морально-нравственной, не ломается на наших глазах? Разве новые «варвары» не стремятся присвоить себе то, что до них построили «варвары» прежние? Разве новые центры силы, о которых раньше и не думали всерьез, не формируются прямо сейчас, пока вы это читаете?

Разумеется, аналогии с событиями той эпохи не могут быть полными, напротив, большей частью они достаточно грубые, непрямые, с оговорками и скидками на непохожесть эпох. Разумеется, вы можете со мной не согласиться и решить, что это все сплошные фантазии.

Но история – такая странная вещь, что дает нам простор для игры воображения, построения моделей, поисков аналогий и создания схем, которые, как мы надеемся, все разом объяснят. Конечно же, это невозможно. И этот сборник – просто попытка осмыслить удивительную и яростную историческую эпоху и понять, как те далекие события перекликаются с реальностью, в которой мы живем.

Теперь несколько слов о том, как устроена эта книга.

Все статьи объединены тремя большими темами. Две очевидны, если вспомнить о какой эпохе речь – Рим и «варвары». А вот третья может вызвать вопрос: зачем автору понадобились разговоры об эпосе, идеологии и прочем. Все очень просто. Эпос – наиболее непосредственный и точный выразитель мировоззрения. А поскольку он создается в течение поколений и веков, то в нем эпохи невольно спрессовываются и создают удивительные сочетания – настоящий рай для исследователей и всех, кто хочет понять тех людей, их взгляд на мир. Потому что если уметь снимать эти слои и видеть, как разные эпохи перекликаются друг с другом в одном тексте, на многие вещи и события можно взглянуть глубже и шире.

Надо подчеркнуть, что практически во всех статьях я использую старые античные названия городов Европы и Африки, потому, естественно, приложила к текстам географический указатель, где можно посмотреть, что же это за странный город Араузион. Спросите, зачем это умствование? Просто историческая дотошность. Ведь современная Павия совсем не равнозначна древнему Тицину, и римский каструм с длинным непонятным названием совсем не похож не только на современный, но даже на средневековый город, возникший на его месте. Потому я просто пыталась не выходить за рамки эпохи.

Не забыла я и о словаре имен, ибо в текстах упоминается слишком много исторических личностей.

Что касается хронологии исторических событий, охваченных этой книгой, то статьи о событиях, странах и людях охватывают период с 284 до примерно 725 года, хотя нескольких статьях речь идет о событиях более ранних. Когда речь идет об эпосе, естественно, здесь мы невольно заходим уже и в эпоху Высокого Средневековья. Почему так происходит, я объяснила выше. В целом же в основном рассказ сосредоточен вокруг событий IV-VI веков на пространстве Западной Европы и Северной Африки.

Такова книга, которую я предлагаю вниманию читателей.

Надеюсь, вам будет интересно и захочется со мной поспорить, объяснить мне то, что очевидно вам, но совершенно непонятно мне, доказать мою неправоту и так далее…

С надеждой на интересный диалог,

Татьяна Альбрехт

Вместо вступления

Мы – древние люди из древних пустынных земель,

Забытые боги не ропщут, а новый не ждет.

Горды и наивны, умеем желать и посметь,

За все горизонты нас жажда иного ведет.

Мы древние люди. Мы древним заветам верны:

Удар за обиду, и кровь за пролитую кровь.

Суровые дети краев бесконечной войны,

Добыча и слава важней нам небесных даров.

Мы древние люди, любимцы голодной судьбы.

Привычен и сладок кровавый и яростный пир.

Груба наша пища, и ложа… и души грубы,

И грубые руки разрушат ваш мраморный мир…

… Властители мира – мы молча приемлем судьбу,

Мы знаем, кем были, кем стали – не помнить пора.

Нет сил покориться, нет воли продолжить борьбу!

Как жить нам сегодня, когда так прекрасно вчера?..

Властители мира… Бессчетны триумфов года,

И неизмеримы мощеные стрелы дорог…

О гордое время, ужель ты ушло навсегда?!

Ужели неверным с богами был древний зарок?!

Властители мира… Мы чашу ничтожества пьем.

И попрана гордость, растоптаны слава и честь…

Идите, пришельцы, берите – все вам отдаем!

На наши творенья возложим священную месть.

… А где ж ваша доблесть, былые владыки земли?

Вы варварам руки готовы с улыбкой пожать?

Нет, поздно: час пробил, и ваши посевы взошли!

Судьбы перекрестков нельзя никому избежать!

Татьяна Альбрехт. Opositus

Город Волчицы – город судьбы

И рухнет мир, когда не станет Рима

Дж. Г. Байрон

21 апреля 753 года до н. э. двое братьев-разбойников основали небольшое укрепленное поселение в местечке Лациум на реке Тибр. В этом поселении буйная ватага, лидерами которой они были, отдыхала от грабежей, налетов, стычек и хранила награбленное.

При постройке укрепления братья сильно поссорились, а поскольку были молоды и горячи, схватились за оружие и один убил другого.

Старая, как мир, история.

Братьев звали Ромул и Рем. Поселение на холме Палатин стало называться Римом.

С тех пор минуло почти 28 веков, создавались и погибали царства, возникали и рушились империи, появлялись и растворялись в песках времени народы, менялись религии, цивилизации, эпохи…

А город у реки Тибр так и стоит на своих семи холмах и по–прежнему носит имя основателя – царя–разбойника Ромула, сына бога войны.

Удивительно затейливая дама – госпожа Клио, любит она играть. Сколько городов жили, росли, процветали, а потом исчезли, порой не оставив после себя даже воспоминаний. Никому, кроме дотошных ученых неинтересна их печальная участь.

А Рим…

Историю невозможно представить без этого города, без его победы на Альбой-Лонгией, похищения сабинянок, клятвы Брута над телом Лукреции, нападения галлов и заполошного гусиного крика, векового противостояния с Карфагеном и боевых слонов Ганнибала на заснеженных альпийских равнинах, битвы при Пидне, братьев Гракхов, сражения при Араузионе и реформ Гая Мария, репрессий Суллы, честолюбия Цезаря и лисьей хитрости Октавиана Августа, договора Марка Антония с Иродом Великим и прокуратуры Понтия Пилата, извращений Калигулы и необузданных жестокостей Нерона, Иудейской войны и походов Траяна, эдикта Каракаллы 212 года, усталой мудрости Диоклетиана и дальновидности Константина Великого, Адрианопольской катастрофы, амбиций Алариха и прозорливости Аэция, залитых кровью Каталунских полей и гордого жеста Одоакра, понтификата Григория Великого и Рождества 800 года…

Видимо, есть в жизни всякой цивилизации какие-то ключевые точки – места, моменты и личности, без которых ничего не может состояться.

Правда, существует теория об упругости, эластичности пространственно-временного континуума. То есть, при изъятии какого-то важного звена всегда найдется адекватная замена.

С точки зрения вечности так. С такого ракурса все перечисленные мной события – лишь мгновения в бесконечности вселенского универсума.

Но для нашей истории, нашей цивилизации Рим, несомненно, один из ключевых узлов.

Слишком много всего на нем завязано, слишком большие были бы последствия, повернись в какой–то момент история иначе.

Вполне уместно вспомнить прекрасную новеллу Пола Андерсона «Delende est» из цикла «Патруль времени», в которой фантаст пытается представить, что было бы с миром в случае победы Карфагена в Пунических войнах.

Очень жаль благородного и достойного Ганнибала. И победа Рима в этом противостоянии кажется жестокой несправедливостью.

Но не будь ее, не было бы и европейской цивилизации в том виде, в каком мы ее знаем.

Или, в сущности, рядовое событие – присоединение к Римской республике Иудеи.

Не будь его, разве казнил бы однажды рядовой римский чиновник обычного странствующего проповедника из ничтожного селения Назарет?

А несколько десятков лет спустя разве взял бы Веспасиан бунтующий Иерусалим, разрушил бы Храм, вынудил бы в числе прочих последователей того казненного проповедника покинуть Иудею и нести веру в иные римские провинции?

Следовательно, все, что было после – великий выбор Константина, эдикт Феодосия «О вселенской вере», противостояние Рима и Константинополя, Великая Схизма, Крестовые походы, Реформация – вся история христианской цивилизации построена на этих нескольких событиях, теряющихся в сутолоке веков.

Еще пример. 105 год до н. э., германские племена, шедшие с Рейна в более теплые и плодородные земли Испании, Аквитании, одержали победу над римской армией, преградившей им путь у Араузиона. Обычный эпизод в истории долгого противостояния римлян и варваров?

Отнюдь. Именно это сокрушительное поражение римлян послужило толчком для проведения военной реформы Гая Мария. В результате этой реформы армия республики превратилась в победоносные легионы, которые за три века огнем и железом сформировали единую римскую ойкумену.

Возникший в результате этого Pax Romana объединил все Средиземноморье, Ближний Восток и Западную Европу, покрыл их сетью прекрасных римских дорог и стал благодатной почвой для быстрого и масштабного распространения проповеди казненного Назарянина по всем провинциям великой империи.

Примеры можно приводить дальше…

Конечно, сослагательного наклонения в истории нет. Нам не узнать, что было бы, если… Мы можем только попытаться представить.

Ясно одно: этому небольшому разбойничьему поселению, основанному сыном бога войны, суждено было стать вершителем судеб стран и народов, долгим, трудным, горьким, кровавым путем привести цивилизацию в то состояние, в котором мы ее знаем сегодня.

Разумеется, это не значит, что я сейчас пишу это только благодаря тому, что однажды на берегу Тибра поссорились два брата…

Относительно бесконечного разнообразия деталей и неключевых героев континуум действительно очень пластичен.

Но то, что наша история развивалась именно так, а не иначе, во многом «заслуга» великого и страшного города – столицы царя-братоубийцы.

В кавычках, потому что, видимо, есть перст судьбы не только в самом факте появления города или рождения героя, но и в том, как это происходит.

Рим – Город Волчицы, город, основанный отчаянной ватагой грабителей, возглавляемых отпрыском Марса – в полной мере воспринял натуру и нрав своих основателей.

Недаром Римская империя была таким великолепным хищником, одним из величайших в истории.

И, видимо, эта волчья кровь, эта железная хватка передалась тем, кто в III–V веках пришел к его границам, чтобы сломить одряхлевшего зверя.

Как в старинной сказке – победивший дракона сам становится драконом.

В наше время Рим – это толпы туристов, тысячи машин, сутолока, суета и величавые руины, памятники былого величия, слишком растиражированные и мифологизированные, чтобы к ним относиться всерьез.

Но если удастся поймать миг тишины, отвлечься от толпы, жары и шума, остановиться среди древних безмолвных камней, которые помнят… слишком многое помнят, можно ощутить дыхание времени, ледяную руку вечности, простертую над этим городом, можно постичь, что есть на земле места, избранные мойрами, норнами или Богом. Кому как больше нравится…

Кто и когда уничтожил Западную Римскую империю?

4 сентября 476 года командир наемных варварских войск при равеннском императорском дворе Одоакр отстранил от власти юного императора Ромула Августула и тем, как принято считать, прекратил существование Западной Римской империи.

Понятно, что эта дата абсолютно условна.

Империя тихо умерла своей смертью задолго до этого, в общем-то, рядового для эпохи события.

Просто осознать этот факт ни романизированное население ушедшей в мир иной империи, ни варвары, для которых в течение пяти веков Рим был и главным врагом, и заветной Шамбалой, не могли – они не знали другой модели мироустройства.

Яснее всего факт смерти империи можно было осознать в период противостояния Алариха со Стилихоном, когда два варвара, возвысившиеся благодаря своим талантам и диктовавшие волю бывшим владыкам мира, решали ее судьбу. Не императоры, не Сенат, а вандал и гот, которые вовсе не стремились разрушить Рим, просто хотели присвоить его. И если бы не политически глупая и совершенно несвоевременная казнь Стилихона, инициированная людьми, жившими глубоким, давно ушедшим прошлым и не очень сознающими реальность, может быть, и не было бы никакого штурма и взятия Рима в 410 году. Аларих и Стилихон замечательно договорились бы между собой к вящей славе готов и пользе Рима.

Однако штурм произошел. Вечный Город, столица мира, был взят и разграблен небольшим войском варваров (ведь не секрет, что численность варварских армий в разы уступала численности имперских войск и, тем более, местного населения).

Но в том-то и парадокс, что в 410 году защищать Рим было некому. У Алариха физически не хватило бы войск на осаду и штурм римских стен, если бы их защищали, как должно. Однако жители сами открыли ворота, отдав Город Волчицы на откуп потомкам воинов-волков.

Кстати, в 410 году Рим формально уже не был столицей империи. Конечно, в сознании современников это ничего не меняло. Город Ромула, Цезаря, Августа, Тарквиния Древнего и царя-жреца Нумы Помпилия все равно оставался центром ойкумены. Но сам факт, что бывшие владыки мира предпочли перебраться в провинциальную, ничем не прославившую себя Равенну, уже говорит о многом. Империя была Римской, потому что Город Волчицы, подобно Великому Волку Фенриру из скандинавских легенд, поглощал, впитывал в себя целые народы и цивилизации, Город, в сущности, полис, выросший в великую империю, переплавлял их в своем вечно беспокойном котле и менял карту мира.

А когда в 402 году император Гонорий решил перенести столицу из Рима в Равенну, это было, фактически, признание того, что империи уже нет. Хотя наверняка ни император, ни Сенат, ни наемники-варвары, рвавшиеся к высшим постам и должностям при дворе, этого не понимали. Расставаться с многовековой привычкой, впитавшейся в плоть и кровь, сложнее всего.

Второй раз смерть империи можно было с полной ясностью констатировать в 451 году на Каталунских полях, когда одни варвары сражались с другими, защищая призрак Рима, привычную картину мира, которая перестала быть реальностью. Ведь «последний римлянин» Флавий Аэций в сущности уже не был римлянином ни по происхождению, ни по мировоззрению. Он куда лучше понимал своих заклятых друзей гуннов и других «варваров», чем патрициев и сановников при равеннском дворе.

И то, что победой на Каталунских полях ни Аэций, ни Валентиниан III не смогли воспользоваться, то, что выгоду от нее получили, в сущности, только германские народы – готы, бургунды, ругии, даже не принимавшие участия в войне с Аттилой вандалы, весьма симптоматично.

Кстати, именно вандалы нанесли последний удар по уже мертвому Риму, когда в начале июня 455 года (то есть, всего через четыре года после «победы империи» на Каталунских полях) захватили и разграбили его. Причем, если Аларих это сделал потому, что был многократно обманут, его вынудили, заставили показать на что способен, чтобы император перестал, наконец, валять дурака и дал готам то, что было обещано, то король Гейзерих захватил Вечный Город просто ради демонстрации силы, для того, чтобы императоры перестали противиться его шантажу. То есть, великий Рим стал элементарной разменной монетой в его игре. Какая уж тут империя.

Так что «свержение» Одоакром зиц-императора Ромула Августула в 476 году ровным счетом ничего не меняло в раскладе сил.

Более того, сначала Одоакр и Зенон Исавр, император Восточной Римской империи вполне полюбовно договорились между собой, Зенон дал Одоакру титул патриция и официально назначил римским наместником Западной части империи. Правда, при этом он потребовал формально признать свергнутого отцом Ромула Августула Орестом (которого Одоакр до этого победил в битве и убил) императора Юлия Непота. Но тот уже настолько наигрался в опасные игры престолов, что никакого реального участия в политических делах принимать не хотел. Потому Одоакр с легкостью согласился на эти условия (тем не менее, нецарствующий император через четыре года был убит при невыясненных обстоятельствах).

Так что никакого конца империи не было.

Все формальности были соблюдены. Одоакр не распускал Сенат, назначал консулов, издавал законы в привычном для римлян стиле. Даже отправка в Константинополь императорских инсигний после смерти Непота в 480 году ничего не изменила. Никакие управленческие структуры (которые каким-то чудом еще действовали на холостом ходу) не ломались. Наместник лишь провел ряд административных реформ, направленных на приведение устаревших управленческих механизмов в соответствие с современными реалиями.

Более того, Одоакр относился к Сенату с должным уважением, всячески его поддерживал, поэтому за 13 лет его правления со стороны сенаторов не было ни заговора, ни даже оппозиции ему.

Кроме того, сам будучи арианином, Одоакр никак не мешал никейской церкви, напротив, поддерживал добрые отношения с прелатами, следил, чтобы не трогали их имущество. Так что религиозная терпимость и мирное сосуществование двух христианских течений не были ноу-хау короля остготов Теодориха I Великого. В этом аспекте он только лишь продолжил политику своего предшественника и бургундских королей.

Наместник (хотя наемники варвары предпочитали его называть «Rex», то, что мы переводим как «король») наделил варваров-федератов землями, чем устранил вечный источник смуты и лишил наемников необходимости и повода устраивать разбои и грабежи (обычные в ситуации, когда при обесцененных деньгах и дикой инфляции наемники служили только за нерегулярно выплачиваемое жалование).

Вообще во время правления Одоакра в Италии царил внешний и внутренний мир.

Конечно, во внешней политике он действовал самостоятельно (чем, собственно, и взбесил несговорчивого и самолюбивого Зенона) – отдал готам Провинция Ностра, ввел войска в Далмацию, разобрался с ругиями (настолько жестко, что уничтожил их королевство как таковое), которых, как союзников готов поддерживал Зенон после «разочарования» в наместнике.

Но так действовали все властители варварских королевств на бывших территориях империи, не смотря на то, что все они (кроме вандалов, добившихся официального признания независимости своего государства) формально были подданными императора, связанными с ним обязательствами по федеративным договорам.

Так что никакого особенно выдающегося нахальства в поведении Одоакра не было.

Более того, Зенон, видимо, ничего так и не понял про варваров, несмотря на большой опыт общения с ними, если надеялся что властитель остготов Теодорих I, в Константинополе согласившийся на все его условия, получив Италию, будет вести себя иначе и проявит больше почтения и меньше самостоятельности, чем Одоакр. Захватив трон, король остготов ведь и не пытался делать вид, что собирается плясать под дудку императора. Просто не ссорился с ним лишний раз без серьезной причины. Но его правление было куда более самостоятельным и «нахальным» в римском понимании, чем правление Одоакра.

Получается, как это ни парадоксально, не Одоакр, не варвары, а император Восточной Римской империи Зенон Исавр окончательно уничтожил Западную Римскую, натравив Теодориха I на последнего правителя Италии, который хотя бы формально признавал сюзеренитет Константинополя и само наличие императора на Западе.

Часть 1
О Риме и римлянах

Рим! всемогущее, таинственное слово!

И вековечно ты, и завсегда ты ново!

Уже во тьме времен, почивших мертвым сном,

Звучало славой ты на языке земном.

Народы от тебя, волнуясь, трепетали,

Тобой исписаны всемирные скрижали;

И человечества след каждый, каждый шаг

Стезей трудов, и жертв, и опытов, и благ,

И доблесть каждую, и каждое стремленье,

Мысль светлую облечь в высокое служенье,

Все, что есть жизнь ума, все, что души есть

страсть –

Искусство, мужество, победа, слава, власть,–

Все выражало ты живым своим глаголом,

И было ты всего великого символом.

Мир древний и его младая красота,

И возмужавший мир под знаменем креста,

С красою строгою и нравственным порядком,

Не на тебе ль слились нетленным отпечатком?

Державства твоего свершились времена;

Другие за тобой слова и имена,

Мирского промысла орудья и загадки,

И волновали мир, и мир волнуют шаткий.

Уж не таишь в себе, как в урне роковой,

Ты жребиев земли, покорной пред тобой,

И человечеству, в его стремленьи новом,

Звучишь преданьем ты, а не насущным словом,

В тени полузакрыт всемирный великан:

И форум твой замолк, и дремлет Ватикан.

Но избранным душам, поэзией обильным,

И ныне ты еще взываешь гласом сильным.

Нельзя – хоть между слов тебя упомянуть,

Хоть мыслью по тебе рассеянно скользнуть,

Чтоб думой скорбною, высокой и спокойной

Не обдало души, понять тебя достойной.

Петр Вяземский

Особый день в биографии Константина Великого

25 июля 306 года в Британии умер его отец тетрарх Констанций Хлор.

Однако перед смертью он успел оказать любимому сыну последнюю услугу: убедил подчиненные ему легионы признать сына цезарем.

Констанций был любимцем армии. Легионы Галлии и Британии в принципе верили и подчинялись только ему. Собственного, именно это обстоятельство спасло отцу и сыну жизнь, когда они бежали из Рима после неожиданных назначений Диоклетиана – под защитой верных легионов они могли не опасаться покушений. Ведь тогда – в конце 305 года – больной и немощный Диоклетиан под давлением соправителя Галерия назначил цезарями не тех, кого хотел, не способного юношу Константина, сына давнего соратника, а ставленников Галерия Александра Севера и Максима Дазу. И вот в довершение бед Констанций умирает на руках сына.

Отец и сын искренне любили друг друга, и Констанций перед смертью решил сделать Константину последний подарок. Убедить легионы поддержать его сына было просто – юноша еще при жизни отца заслужил любовь солдат и репутацию умелого воина и командира. Так что, думаю, легионеры итак поддержали бы его кандидатуру в качестве нового претендента на корону.

Но был один нюанс, который превращал поступок Констанция из формальности в необходимость. Старый воин был тетрархом, законным соправителем Диоклетиана и Галерия. Соответственно, его сын имел все права на титул цезаря, тем более он с детства жил при дворе и учился искусству управления. Так что Констанций фактически узаконил права сына и прозрачно намекнул армии, что Галерий узурпировал власть. Легионеров долго уговаривать не пришлось. Галерия в армии не любили за его необузданную жестокость и свирепость. А вот семейство Констанция уважали. А в те смутные времена кто пользуется поддержкой армии – тот и властитель. Ведь эпоха солдатских императоров еще не была забыта даже после 20 лет относительно стабильного правления Диоклетиана.

Именно очевидная поддержка солдат заставила Галерия признать за Константином право на титул и участие в управлении. Ведь сам он прекрасно знал об отношении к нему армии.

Так что именно с этого дня, с последнего поступка умирающего отца началось возвышение Константина Флавия, будущего императора Константина I, известного в истории как Константин Великий.

Через 20 лет 25 июля 326 года император Константин впервые в истории Римской империи отказался от выноса языческих идолов – обычной для любого общественного праздника церемонии.

После Первого Вселенского (Никейского) собора (325 год) и всех явных проявлений благоволения к христианской церкви это, казалось бы, вполне естественный шаг. На тот момент «первый христианский император» был язычником (в принципе есть большие сомнения относительно того, принял ли он крещение, многие ученые склоняются к мысли, что нет).

Это был поступок, продиктованный не религиозными чувствами (честно говоря, сомневаюсь, что Константин вообще во что-то верил, кроме собственной удачи), а чисто прагматическими соображениями. После собора, где Константин председательствовал, было бы нелогично демонстрировать свою приверженность древним языческим традициям. Тем более, примерно в это же время его деятельная матушка занималась раскопками в Иерусалиме в поисках христианских святынь.

Конечно, такое нарушение древней, освященной всем величием истории Рима традиции не осталось незамеченным. Император еще раз продемонстрировал, на стороне какой религии его симпатии. А если учесть, что за 2 года до этого Константин, наконец, стал единоличным правителем империи, устранив последнего соперника Лициния, христианские иерархи могли ощущать себя победителями.

Но вот что удивительно. Во-первых, Константин при всем явном покровительстве церкви, не пошел на последний шаг – не объявил христианство государственной религией и не завещал детям сделать это.

Во-вторых, император оказал церкви медвежью услугу: введя церковных иерархов в управленческие структуры империи, он заставил их подлаживать содержание религии под идеологические установки империи.

Ну а Феодосий I, сделав никейское христианство единственно допустимой формой для подданных империи (эдикт «О вселенской вере», 380 год), введя церковь в ее управленческий аппарат, окончательно лишил церковников выбора и не оставил им пути к отступлению.

Так христианство вступило на путь утраты чистоты учения, его искажения в угоду идеологическим потребностям государства, что в результате и привело к таким явлениям, как инквизиция, массовые избиения еретиков и язычников, преследование инакомыслящих, насильственное крещение огнем и кровью. Государственная церковь из общин верующих, объединенных любовью и стремлением к чистой жизни, чувством ответственности друг за друга, превратилась в машину подавления и угнетения.

Конечно, Константин в этом не виноват. Но великий император невольно положил этому начало.

Битва у Мульвийского моста и рождение официальной церковной идеологии

«Однажды, в полуденные часы дня, когда солнце начало уже склоняться к западу, – говорил василевс, – я собственными очами видел составившееся из света и лежавшее на солнце знамение креста, с надписью: “ΤΟΥΤΟ ΝΙΚΑ”».

Евсевий Памфил.

Жизни блаженного василевса Константина.

28 октября 312 года произошла битва у Мульвийского моста, с которой связана одна из самых знаменитых и важных для истории официального христианства легенд – предание о явлении креста императору Константину I.

Подобных рассказов о чудесах с исключительно политической, утилитарной подоплекой слишком много в истории церкви. Однако это превратилось в общее место уже несколько позже. А данный рассказ эрудита IV века, основоположника церковной истории как раз и стал прообразом таких вот церковно-политических сочинений, положил начало именно церковной традиции (которая, естественно, просто заимствована у других религий, у тех же римлян, например) возлагать «ответственность» за политические и военные успехи или неудачи на Божью волю. Достаточно вспомнить, что рассказ о видении короля франков Хлодвига I перед битвой с королем вестготов едва ли не слово в слово повторяет эту легенду.

Впрочем, обо всем по порядку.

Сначала о том, что это была за битва и почему она произошла.

Началось все с административной реформы Диоклетиана (293 год), в ходе которой он разделил империю на четыре части, назначив для каждой отдельного правителя при сохранении единого административного центра, единой политики, единой системы управления.

Реформа решила многие насущные проблемы, но, естественно, создала благодатное поле для постоянных узурпаций, заговоров и борьбы за власть (которые в Риме итак были привычным делом). Мало того, что правителей много. Так еще и титулы разные: август, цезарь… А поди разберись, где кончаются полномочия одного и начинаются другого. Тем более, в ту смутную эпоху, когда зачастую более всего требовалась быстрота реакции и умение воспользоваться моментом, а не споры о сферах влияния. Соответственно, зыбкость этой грани, неясность в вопросе наследования, да просто само существование тетрархов открывали обширные перспективы для властолюбцев всех мастей.

Потому стоит ли удивляться, что после отречения Диоклетиана (кстати, тоже практически вынужденного: пожилой измученный недугом император физически не мог противостоять яростному напору энергичного и властолюбивого тетрарха Галерия) в 306 году в Риме началась очередная смута.

Диоклетиан и его верный товарищ Максимиан, бывший его соправителем еще до разработки системы тетрархии, ушли в отставку. Галерий заставил Диоклетиана назначить цезарями не тех, кого хотел император, например, Константина, сына его давнего соратника Констанция Хлора, а своих протеже Максимина Дазу и Лициния.

Константин и Констанций, которых более всего опасался Галерий в качестве соперников, едва успели бежать и укрыться среди верных галльских легионов, признававших, в сущности, только их, а затем уплыли в Британию.

Сын Максимиана Максенций воспользовался ситуацией и захватил власть в Риме…

В общем, вместо 4 правителей появилось 7, и август Галерий, который начал все это (с расчетом на совсем другой результат, естественно), уже не контролировал ситуацию.

Сперва ему пришлось примириться с существованием Константина и даже назначить его цезарем.

Тетрарх Констанций умер от болезни вскоре после прибытия в Британию. Но перед смертью «уговорил» британские и галльские легионы признать его сына цезарем. Легионы были совсем не против – Константина в армии знали и любили, он уже успел проявить себя талантливым полководцем и хорошим командиром, а вот его главного врага Галерия ненавидели за буйный и жестокий нрав. Став в один день руководителем внушительной и, главное, преданной армии, Константин написал Галерию вежливое письмо, в котором поставил его в известность о сложившейся ситуации и предложил не лезть в бутылку. Скрипя зубами от ярости, август вынужден был признать дерзкого юнца соправителем, так как в верности собственных войск в случае войны с Константином был совсем не уверен.

К тому же в империи было очень неспокойно – к западным и северным границам подступали варвары, на востоке набирали силу сепаратистские тенденции. В такой обстановке свара тетрархов была убийственна для государства. Галерий, который, несмотря на жуткий характер, все-таки был сносным государственным деятелем, понимал это и решил хоть на время завязать с внутренними разборками. Договорившись с Константином (который, надо отдать ему должное, получив свое, честно занялся насущными делами на Западе, особенно, в Галлии) август попытался призвать к порядку бунтовщика Максенция, который так и «правил» в Риме, делая вид, что его все склоки не касаются. Но поход Галерия в Италию оказался безрезультатным. Максенций спокойно отсиделся за стенами Вечного Города, а войск для осады и штурма у августа было слишком мало. Так что он, не солоно хлебавши, вернулся в восточные провинции и тоже занялся насущными делами, которых более чем хватало.

Конечно, дурацкое положение, когда август не хозяин в империи, Галерия очень нервировало.

Как только страсти немного улеглись, он попытался еще раз договориться с узурпатором и вообще навести порядок в управлении, раздать всем сестрам по серьгам.

Но ни Карнутский съезд тетрархов, созванный по предложению Диоклетиана (представляю, как он смеялся в своем поместье, когда ему приносили вести о смуте), ни компромиссные решения, предложенные августом, никого не удовлетворили. Смута продолжалась на фоне непрекращающихся сражений тетрархов с внешними врагами (Константин, например, успел повоевать с франками в Галлии, с бруктерами на Рейне).

В 310 году бывший тетрарх Максимиан покончил с собой, т. к. не удалась его попытка низложить Константина, а делить власть с сыночком, который к тому времени превратился просто в копию Нерона последнего года, он не хотел и не мог. Впрочем, возможно, его убили по приказу Константина после неудачного заговора и покушения на будущего христианского императора… Но это уже детали.

В 311 году умер август Галерий, как предполагают исследователи, основываясь на описании его болезни, сделанном историком Лактанцием, от рака.

Остались Максимин Даза – самопровозглашенный август, узурпатор Максенций, спокойно сидящий в Риме, ставленник Галерия Лициний, правивший на Востоке и Константин, решавший военные проблемы на Западе. Причем, из них, если разбираться по гамбургскому счету, никто законным порядком не получил все свои титулы – одного – Лициния – назначили за деньги, у другого – Константина – за спиной стояла внушительная армия, Максимина Дазу протолкнул Галерий, Максенций вообще был самопровозглашенным правителем.

Естественно, ничем, кроме очередной свары претендентов на верховную власть, эта странная ситуация разрешиться не могла.

Лициния Константин решил пока не трогать, он был преемником Галерия, назначенным им самим и одобренным на съезде тетрархов. Максимин Даза сидел на Востоке и тоже вел себя прилично, сознавая всю шаткость своего положения (впрочем, на счастье Константина, он был побежден Лицинием и отошел в мир иной в 313 году, так что не пришлось даже тратить на него время и силы).

А вот с наглецом Максенцием необходимо было разделаться во что бы то ни стало. Столь открытое неповиновение и узурпация ставили под сомнение саму возможность существования и эффективность системы управления империей. Тем более, узурпатор сидел не где-нибудь, а в древнем сердце империи – Вечном Городе. Константин хорошо это понимал.

Спешно собрав армию, он быстрым маршем двинулся через Альпы из Галлии в Италию и оказался там уже весной 312 года.

Войск у него было едва ли не вчетверо меньше, чем у противника. Но то ли военачальники Максенция были не слишком компетентны, то ли Константину просто везло – по дороге к Риму он трижды нанес тяжелое поражение войскам узурпатора – под Вероной, под Бриксой и у

Августа Тауринорум

.

Мульвиев (Мульвийский) мост через Тибр располагался на старой Фламиниевой дороге километрах в трех к северу от Рима.

Именно там и разыгрался кульминационный акт затянувшегося спора тетрархов.

Правда, сначала Максенций приказал его просто разрушить, чтобы остановить войско Константина на пути к Риму.

В принципе узурпатор имел прекрасные шансы, как и пять лет назад, отсидеться за городскими стенами, тем более, зернохранилища были полны, город мог выдержать любую осаду.

Почему же вдруг он вышел в открытое поле навстречу Константину?

Христианские писатели впоследствии, конечно, приписывали это божественному вмешательству. Мол, сам Бог вынудил негодного выйти на бой и расплатиться за все грехи. Другие авторы утверждают, что увлекавшемуся магией и астрологией узурпатору нагадали победу.

Может быть… Но, скорее всего, все гораздо проще.

Римляне были весьма требовательны к своим правителям, тем более, когда знали, что их претензии на власть, мягко говоря, не бесспорны. Разбираться, кто прав, кто виноват – на это граждане тратить силы не хотели точно. Но правитель должен быть хотя бы достоин своих амбиций. А можно ли уважать и поддерживать человека, столь явно демонстрирующего трусость и неготовность отстаивать притязания на власть?

Скорее всего, Максенций испугался именно этого – лишиться поддержки жителей жестокого и капризного Города Волчицы. А там и до предательства недалеко – откроют ворота Константину и все.

Как бы там ни было, 28 октября 312 года узурпатор вышел с большой армией на правый берег Тибра (для чего ему пришлось навести понтонную переправу – вот задал себе лишних хлопот с этим мостом), чтобы встретиться с войском Константина.

Несмотря на многочисленность, армия Максенция была ненадежной. Она состояла из преторианцев, тяжелой конницы, легкой пехоты из Африки, гарнизонных отрядов и легионов, спешно собранные из местных жителей.

Вот в этом и была главная ошибка. Солдаты местных гарнизонов и местные жители давно отвыкли от военной службы, тем более, от столкновения с закаленными в перманентных приграничных боях профессиональными войсками (эти войска сами состояли уже в большой степени из варваров, для которых понятие верности вождю было одним из центральных в этике). Именно такой и была армия Константина – не просто профессионалы, они прошли со своим военачальником много сражений, доверяли ему и готовы были сражаться за него до конца. Максенций же по-настоящему мог положиться только на преторианцев, чьим ставленником он и был.

Константин, обладавший большим стратегическим талантом, очень быстро понял, в чем слабость противника, и взял инициативу в свои руки. Он первым атаковал и одним решительным ударом смял конницу врага на левом фланге, обратив ее в бегство. Затем его легионы пошли в наступление на центр армии противника, где стояли самые ненадежные части. И те, не выдержав, стали отступать, а затем и побежали вслед за конницей. Очень скоро паника стала всеобщей. Только преторианцы, полностью окруженные и отрезанные от своих, продолжали сражаться, пока были силы и смысл.

Впрочем, Константин проявил великодушие – остановил сражение, которое рисковало превратиться в простую бойню, и предложил врагам не только жизнь, но и службу. А на таких условиях сдаться было даже почетно. Слово будущий император сдержал – всех уцелевших в битве воинов противника помиловал и включил в состав своего войска.

Максенций погиб – утонул в Тибре, спасаясь бегством. Все пленные твердили, что его утянули на дно тяжелые доспехи. Но Константин не хотел рисковать и полагаться на непроверенную информацию – приказал отыскать тело и принести ему голову врага, которую и показал римлянам. Жители Рима, естественно, открыли ворота перед победителем.

Таким образом, Константин стал августом Запада и соправителем Лициния, которого ему предстояло победить в последующих сражениях через 12 лет.

Именно в связи с этими событиями и возникла легенда о видении Константина перед битвой у Мульвийского моста, о «ΤΟΥΤΟ ΝΙΚΑ»

«ΤΟΥΤΟ ΝΙΚΑ» – на греческом,

«In hoc signo vinces» – на латыни

На русский это можно перевести так: «Под этим знаком победишь» или «Сим победиши», если использовать более архаичную форму.

Родилась эта легенда, конечно же, под пером Евсевия Кесарийского. Он был лично знаком с императором (после свары тетрархов и победы над Лицинием, Константин, естественно, упразднил тетрархию, хотя институт цезарей-соправителей продолжал существовать), принимал активное участие в его церковных делах, в частности в Первом Вселенском соборе, посвящал ему панегирики. Император тоже очень уважал историка.

То есть, можно себе представить, как в частной беседе за чашей вина Константин рассказывает епископу свой дивный сон, а тот потом его записывает. Можно было бы…

Если не знать, что Евсевий Памфил – отец церковной истории, а Константин – первый император, легализовавший христианскую церковь, поддержавший ее и начавший активное включение церковных иерархов в управленческий аппарат империи.

Если знать это, милая частная беседа о «божьем знамении» превращается в политический акт, очень умный и тонкий стратегический ход, которым Евсевий (с одобрения императора, естественно), закладывает основы будущей церковной и государственной идеологии. То есть, император поддерживает истинную веру, значит, его торжество над врагами есть акт божественного покровительства. Константин – избранник Бога, Всевышний являет ему знамения, дарует ему победы.

Почему для этого была выбрана именно битва у Мульвийского моста?

Есть несколько причин.

Во-первых, фактически, битва за Рим – град апостолов Петра и Павла, с которым связана легенда о «Quo vadis?».

Во-вторых, война с Лицинием для этого не подходила – тут правота Константина была сомнительна, Лициний власть не захватывал, а унаследовал и получил признание своих полномочий от того же Константина. Кроме того, война с ним велась как-то неправильно: первый раз подрались в 314 году и разошлись, а потом схлестнулись через 10 лет, и тоже без особенно ярких эпизодов. Да и отрекшегося от власти Лициния Константин сначала простил и отпустил, а потом приказал задушить. Некрасиво как!

А война с Максенцием была молниеносной и победоносной вопреки обстоятельствам. Чем не пример божьей помощи избраннику?

Вдобавок, репутация Максенция была хуже, чем у Лициния (хотя тот тоже был «хорош»), он был узурпатором, со всех сторон неправым и неугодным.

Так что выбор Евсевия не только понятный, но еще очень правильный, со всех сторон безупречный.

Да еще как красиво: Константин сначала уверовал, а потом стал императором. Не наоборот. Именно поэтому он начал покровительствовать церкви. Блестяще придумано! Браво!

И все-таки…

Евсевий, ученик Оригена, богослов, прекрасно образованный человек не мог не понимать, насколько эта легенда языческая по сути, насколько ничего общего она не имеет с Евангелиями, с Нагорной проповедью.

Низводить Христа до уровня местного божка интригана, который вмешивается в разборку двух претендентов на власть и помогает одному с прицелом на то, что тот легализует церковь – это же язычество в чистом виде. Чем тогда Иисус отличается от гомеровских богов, которые устраивают свары во время сражений ахеян с троянцами и помогают своим любимцам?

Конечно, с точки зрения государства и церкви, как государственного института (естественно, Евсевий и прочие иерархи того времени надеялись на то, что церковь станет не только признанной, но и государственной) – логика железная.

А с точки зрения веры?

Как согласуется покровительство в войне с проповедью мира и прощения врагов?

Как сопоставить «Сим победишь» и «Блаженны миротворцы, ибо наречены они будут сынами Божьими», «Любите врагов ваших и молитесь за тех, кто гонит вас»?

Я понимаю, апостол Павел, видение по дороге в Дамаск.

«Почто гонишь меня, Савл?» – и яростный гонитель становится самым великим проповедником новой веры, фактическим основателем христианских общин, первым миссионером (ведь пока Павел не стал проповедовать у язычников, апостолы так и сидели в Палестине).

Тут все понятно. Логика жизни и смерти апостола безупречна.

А вот легенда о явлении креста перед битвой у Мульвийского моста никак не может связаться в моем сознании и сердце с христианством (не историческим, а тем, что звучит со страниц Евангелий и Посланий).

Она не укладывается даже в августинову логику войны, ибо война между тетрархами была просто борьбой за власть, а необходимой и неизбежной защитой родной земли от посягательств, не борьбой добра со злом.

Где-нибудь в эпосе, жестах, сагах, в сборнике кельтских или германских преданий ей самое место. А вот в истории христианской церкви…

Как христианство вышло из подполья.
Медиоланский эдикт Константина Великого

15 июня 313 года римский император Константин I издал Медиоланский (Миланский) эдикт, который объявлял христианство легальным и возвращал христианам конфискованную у них собственность.

Вот его текст, сохраненный Лактанцием и Евсевием Кесарийским:

«Император Цезарь Галерий Валерий Максимиан, непобедимый, август, великий понтифик, великий Германский, великий Египетский, великий Фиваидский, великий Сарматский пятикратно, великий Персидский двукратно, великий Карпский шестикратно, великий Армянский, великий Мидийский, великий Адиабенский, с трибунскими полномочиями в 20-й раз, император в 19-й, консул в 8-й, отец отечества, проконсул; и император Цезарь Флавий Валерий Константин, благочестивый, счастливый, непобедимый, август, великий понтифик, с трибунскими полномочиями и император в 5-й раз, консул, отец отечества, проконсул; и император Цезарь Валерий Лициниан Лициний, благочестивый, счастливый, непобедимый, август, великий понтифик, трибун в 4-й раз, император в 3-й, консул, отец отечества, проконсул – своим провинциалам [желают] здравия.

Среди прочих постановлений наших на благо и пользу государства первым пожелали мы исправить все дела римлян в соответствии с древними законами и общественным порядком и позаботиться о том, дабы и христиане, которые оставили учение собственных прародителей, пришли бы к здравомыслию. Поскольку по какой-то причине сих христиан обуяло такое своеволие и охватило такое неразумие, что они не следуют тем установлениям древних, которые прежде установили, быть может, сами их отцы, но по своему усмотрению и своевольно сами себе создавали законы для соблюдения и с противными намерениями собирали разные толпы. Затем, когда последовало это наше повеление, чтобы они вернулись к установлениям предков, многие под угрозой покорились, а многие подверглись смятению, казненные различными способами.

Но поскольку многие остаются в этом безрассудстве и мы увидели, что они ни богам небесным не воздают надлежащего почитания, ни к Богу христиан не обращаются, мы, следуя нашему снисходительнейшему милосердию и неизменной привычке даровать всем людям прощение, решили незамедлительно распространить и на них наше снисхождение, дабы они снова были христианами и составляли свои собрания, так, чтобы не совершать ничего против порядка; в другом послании судьям мы разъясним, что они обязаны соблюдать.

Посему, в соответствии с этим дозволением, они должны будут молиться своему Богу о здравии как нашем и государства, так и своем собственном, дабы и государство ни в каком отношении не терпело вреда, и они могли беззаботно жить на своих местах».

Предыстория этого важнейшего для христианской церкви документа длинна, драматична и чрезвычайно интересна.

Император Диоклетиан разделил империю сначала на две, потом на 4 части, чтобы легче было управлять столь обширной разноликой территорией. Но, прежде чем делить государство, принцепс сумел его собрать и навести в нем хоть какой-то порядок после хаоса и анархии III века.

Правда, это была уже совсем не та блестящая империя, которую творили Октавиан Август, Флавии, Марк Аврелий. Глобальный кризис III века – экономический, военный, политический, чреда бесконечных мятежей, узурпаций, солдатских императоров, ни один из которых, как бы хорош он ни был, не удержался на троне более пяти лет (а в среднем два года) навсегда изменили лицо Рима, который чудом не рухнул и не канул в небытие.

То, что в этих обстоятельствах государственные структуры, хотя бы видимо, сохранялись в неприкосновенности, внешние враги не захватили территории, говорит лишь об огромном моторесурсе великого государства, чья машина могла долго работать на холостом ходу, а также о слабости и неорганизованности врагов, которые еще не умели объединяться для решающего наступления. Хотя готы изрядно погуляли по Греции и Малой Азии, умудрились убить одного императора вместе с немалым войском, персы пленили другого и провели его в цепях пред всем честным народом, словно в насмешку повторив атрибутику римских триумфов.

И вот Диоклетиан за двадцать лет правления сумел пересобрать Рим заново из остатков, из того, что еще имело жизнеспособность и потенциал.

Как я уже сказала, это был совсем другой Рим, мало похожий на старый. Но все-таки Рим. У него по-прежнему было огромное количество проблем и врагов, все чаще из невнимательных «учеников» делавшихся выучениками (чего империя, особенно на Западе, очень долго не видела в упор) и оставалось все меньше того, что они могли предложить своим уже не гражданам, а подданным (о любых демократических структурах в Риме, начиная с эпохи домината можно забыть), дабы те терпели и поддерживали хиреющего великана.

На фоне всего этого в империи продолжала нелегально, но весьма успешно и динамично развиваться христианская церковь. Это были уже не отдельные общины верующих, каждая из которых жила по собственным законам, а четкая структура, вросшая в империю, проникшая в самые дальние ее уголки.

Первые церковные должности появились в районе 100 года. Особенно преуспела в этом Антиохия, где развитие церковной организации достигло небывалых успехов. Следом подтянулась остальная христианская Азия, а около 200 года церковная организация существовала практически повсеместно.

Управление общиной было отдано епископам, при которых состояли коллегии пресвитеров с совещательным голосом и которых поддерживали и замещали по необходимости диаконы. Все без исключения клирики должны были служить пожизненно, об их содержании заботилась община, которой принадлежало право выбора и епископа, но не смещения его. Посвящение в должность происходило посредством сакраментального акта, имеющего значение, примерно аналогичное с крещением. Епископа рукополагали один или несколько епископов, других клириков – только епископ их общины.

Так достигли завершенности организации общин, каждая из которых была устроена по монархическому принципу, ибо в собственных пределах епископ обладал почти неограниченной властью, а сопротивление ему приравнивалось к сопротивлению апостольскому авторитету и самому Богу.

Высшим требованием к епископу было наблюдение за сохранением апостольского предания в общине, началась консервация учения. Встречаются упоминания о епископах-еретиках, но они редки. В основном главы общин блестяще оправдали оказанное им доверие.

Чтобы епископам было легче исполнять свои главные обязанности, обмениваться мыслями, следить за единообразием обрядов и текстов, примерно в середине II века возникла традиция регулярных епископских съездов, сначала в пределах одной провинции. Уже около 175 года свидетельства о таковых съездах встречаются неоднократно. На них обсуждались и решались наиболее сомнительные вопросы. По мере укрепления этого института идеал единой церкви становился все ближе, т. к. решения, принятые собором какой-либо провинции, немедленно сообщались всем соседним (если конечно они касались общих интересов) с уверенностью, что они будут признаны правовой нормой. Прямым следствием этого стало то, что митрополит – епископ главного города провинции, стал председательствовать на соборах и вести от их лица внешние переговоры. Вслед за этим митрополиты потребовали себе прерогативы рукоположения епископов своей провинции, что являлось признаком высшей власти, особенно понятным для мирян. Пирамида продолжала заостряться, ибо уже в 300 году митрополиты эфесский, александрийский, римский имели большее значение, чем анкирский и тарсский, а патриархат, объединяющий большие комплексы провинций, стал образовываться еще до разделения Диоклетианом государства на 4 префектуры. Вопрос об особом почетном статусе Рима уже около 300 года никем не оспаривался.

Помимо всего прочего, незаметно произошла еще одна трансформация. После эдикта Каракалы 212 года, когда едва ли не половина жителей ойкумены вдруг стала римлянами, христианская церковь из института, антагонистичного Риму, стала институтом внутренним, потому что большая часть ее членов внезапно обрела римское гражданство. Конечно, дело было не в формальном акте, а именно в изменении статуса, основания религии, которая, даже еще находясь на нелегальном положении, чувствовала себя законно и прочно привязанной к великой империи, пусть и переживающей не лучшие времена.

Таково было положение дел до и во время правления Диоклетиана. Затем ситуация изменилась, прежде всего, политическая. Ну а вскоре борьба за власть привела лидера гонки претендентов на императорский пурпур к неожиданному, но вполне логичному и судьбоносному для христианства решению.

Итак.

Диоклетиан с самого начала делил власть с Максимианом. Они вдвоем наводили в империи подобие порядка. Правда, Максимиан больше занимался военными проблемами – умиротворял бунтующую Галлию, отражал набеги прирейнских германских племен, дрался с узурпатором в Британии,

Диоклетиан же занимался реформами – внутренним переустройством государства и армии. И весьма неплохо, надо сказать.

Потом дуэт правителей выбрал себе помощников, так как дел было слишком много – Констанция Хлора и Галерия.

Сначала четыре тетрарха действительно трудились на благо государства – забот было столько, что не до грызни. Каждый из них еще слишком хорошо помнил хаос эпохи солдатских императоров и не хотел повторения.

Но это было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго. Власть – великое искушение.

Еще до ухода Диоклетиана в отставку Галерий ополчился на сына Констанция Хлора – способного и амбициозного юношу, который начиная с 290-х годов находился при отце, обучаясь искусству управления. За что тетрарх так возненавидел Константина – трудно сказать.

Все христианские писатели рисуют мрачный портрет Галерия – жестокий тиран, ненавидимый солдатами, не знающий жалости, получающий радость от страданий людей. Удивительно, но языческие авторы вторят им и тоже говорят о тетрархе, как о человеке грубом и до крайности жестоком. Впрочем, его военные кампании, не раз омрачавшиеся массовой резней всех без разбора, не противоречат такому портрету. Да и «великое гонение» на христиан 303-311 годов было спровоцировано именно Галерием. Не просто так: церковь, которая по-прежнему провозглашала себя независимой от Рима, к тому времени имела немалый авторитет и влияние, епископы подчас были местными серыми кардиналами при имперских чиновниках; то есть, это уже сильно походило на двоевластие.

Как бы там ни было, сын Констанция Хлора был для Галерия, как красная тряпка для быка. Константин, естественно, тоже не питал к врагу теплых чувств, но терпел, ожидая скорого введения во власть и возможности отыграться.

И тут – великий облом…

В конце 303 года Диоклетиан тяжело заболел и вынуждено отстранился от правления, чем и воспользовался Галерий.

Явившись в декабре 304 года ко двору слабого и находящегося буквально в изоляции императора, тетрарх потребовал от него назначения следующих правителей и фактически отречения. Чем Галерий грозил Диоклетиану и как добивался назначения нужных ему людей, можно только догадываться, но результат налицо. Максимиан уходил в отставку вместе с Диоклетианом, августами становились Констанций и Галерий, а цезарями… племянник и зять Галерия Максимин Даза и некий Флавий Север, его давний собутыльник. А Константин в пролете…

Так началась новая эпоха борьбы за власть. Еще не гражданская война, поскольку у империи хватало разборок с внешними врагами. Но четыре правителя больше не были союзниками и не доверяли друг другу.

Сначала Галерий попытался убить Константина, однако тот успел сбежать к отцу, находящемуся в Галлии. Там юноша мог не опасаться врага, поскольку популярность Констанция Хлора в этой провинции была столь велика, что солдаты и местные чиновники признавали только его власть.

Отец и сын вместе отплыли в Британию, где в 306 году Констанций умер от болезни на руках Константина. Перед смертью он успел «рекомендовать» подчиненным легионам сына в качестве императора. Впрочем, Константин и сам по себе был очень популярен в армии – умелый полководец, бесстрашный воин, он пользовался любовью и уважением солдат, с которыми честно делил битвы и опасности.

После смерти отца Константин написал Галерию вежливый ультиматум, смысл которого был примерно таким: «У меня есть право стать преемником отца, и армия поддержала это право».

Галерий пришел в ярость, но признал нахального юношу цезарем (он–то любовью военных из-за своей жестокости не пользовался и не был уверен, на чью сторону встанут войска в случае войны). Правда в ответ тут же назначил августом Флавия Севера, отдав ему Италию и африканские провинции.

В это же время Максенций, сын Максимиана, соправителя Диоклетиана, поднял мятеж в Риме и заявил о своих правах. Константин понимал, что у мятежника ровно столько же прав, сколько у него. Они взаимно признали друг друга.

Таким образом, в 307 году в империи получилось семь правителей – два августа и пять цезарей (пятым стал Лициний – еще один друг Галерия, весьма богатый и влиятельный в восточных провинциях человек).

Ненормальность ситуации понимали все.

Максимиан решил хоть как-то уладить ее. Сначала он породнился с Константином – отдал ему в жены дочь Фавсту, затем они с Галерием попытались уговорить Диоклетиана вернуться к власти и навести порядок. Тот, естественно, не стал влезать в их разборки. Его хрестоматийный ответ про капусту известен.

Потом Максимиан смог «нейтрализовать» Флавия Севера – заманил его в ловушку и заставил совершить самоубийство.

Затем он стал делать совершенно нелогичные вещи: сначала заключил с Константином союз и провозгласил того августом, потом явился в Арелат, когда зять воевал на рейнской границе с бруктерами, и объявил войскам о его гибели. Солдаты старику не поверили, и ему пришлось бежать в Массилию, где его и настиг вернувшийся с победой Константин. Жители города без колебаний открыли ворота любимцу армии. Август пощадил тестя, но заставил снова сделаться частным лицом. Старый интриган на этом не успокоился и попытался подбить дочь к заговору против мужа. Но Фавста все открыла Константину. Тот инсценировал свое убийство, чтобы поймать Максимиана на месте преступления (у того хватило глупости самому взяться за дело). После такого позора старику ничего не оставалось, кроме как выбрать способ самоубийства.

Впрочем, этот анекдот известен только со слов Лактанция, собирателя слухов, истового христианина и верного поклонника «первого христианского императора». Возможно, Максимиана просто тихо убили с согласия или даже по приказу Константина. В любом случае, к 309 году из гонки претендентов на пурпур выбыли уже двое.

В начале мая 311 года умер Галерий, за неделю до этого отменив все свои жестокие указы о христианах и прекратив гонения (как оказалось, навсегда). Причиной этой неожиданной милости, видимо, было то, что август умирал от страшного недуга (судя по описаниям, от рака) и надеялся, что христианский бог исцелит его, раз это не смогли сделать другие.

Итак, остался август Константин и цезари Максенций, Максимин Даза и Лициний.

В 312 году началась война между Максенцием и Константином, венцом которой стала знаменитая битва у Мульвийского моста и победа августа над узурпатором.

Осталось трое. Ненадолго.

Лициний в 313 году женился на сестре Константина, затем разгромил войско Максимина Дазы (сам Максимин вскоре умер от болезни) и после смерти Диоклетиана приказал обезглавить его жену и дочь.

Теперь империей снова правили двое, словно в «золотые» времена Диоклетиана и Максимиана. То, что они передерутся, понимали все. Но это будет потом.

Пока у Константина более насущные заботы. С триумфом войдя в Рим в ноябре 312 года, он стал наводить там свои порядки. Прежде всего, распустил преторианскую гвардию – это давний рассадник смут, заговоров и мятежей. Затем стал устранять последствия недолгого, но безалаберного правления двух узурпаторов.

Ну а 15 июня 313 года издал тот самый эдикт, текст которого я привела в начале.

Несмотря на восторженную истерику христианских писателей, уверения панегиристов и авторов житий, Константин издал указ не потому, что признал несомненную истинность христианской веры.

Этот обаятельный и жесткий прагматик, кажется, в принципе, был безбожником. Его решение о легализации христианства было политическим: если движение нельзя подавить, его следует возглавить. Свою стойкость и влиятельность церковь доказала, значит, императоры могут иметь с ней дело и обязаны сделать ее союзником государства.

Ведь до сих пор точно не установлено, был ли Константин крещен. В любом случае, эдикт он издавал, будучи некрещеным, на Первом Вселенском соборе председательствовал, не приняв таинство, и радел там не о тонкостях догмы, а о единстве церкви и о том, чтобы иерархи не забывали, кому они обязаны выходом из подполья, богатством и привилегиями.

Всячески покровительствуя церкви, отдавая ей языческие храмы (многие из которых к тому времени были в запустении и тихо растаскивались местными жителями, так что насильственного захвата практически не было) и позволяя строить новые, Константин думал о благе и единстве империи, которая нуждалась в новой объединяющей идее. Pax Romana давно перестал быть привлекательным со своими бешеными налогами, чудовищной коррупцией и произволом чиновников, насильственным прикреплением к земле и родовой профессии, инфляцией, бесконечными гражданскими войнами, нападениями варваров и остальными «прелестями».

Кроме того, узаконенное ограбление языческих храмов давало Константину деньги на продолжение реформ Диоклетиана, реорганизацию армии, строительство новой столицы. Именно опустошению языческих сокровищниц Европа обязана появлением золотого солида, на несколько веков ставшего основой ее денежной системы.

Разумный прагматизм Константина служил интересам государства, которому необходим и выгоден был союз с мощной организацией, объединявшей едва ли не больше половины его подданных.

Но ни личные качества императора, ни его расчетливая жестокость к врагам, ни его поведение в частной жизни не позволяют нам «заподозрить» Константина в принятии христианских идей душой и сердцем. Издавая свой эдикт о веротерпимости, великий правитель, думаю, понимал, что меняет ход истории. Но делал он это ради не Царствия Небесного, а царства земного, которое нужно было не только завоевать, но еще и удержать и привести в порядок. Что вполне ему удалось.

Медиоланский эдикт Константина был звеном в цепочке масштабных мероприятий по спасению того, что еще можно было спасти. И выбора у него особенно не было – все остальные религии империи имели четкие национальные признаки либо не подходили для основы государственной идеологии (например, гностические течения, митраизм или герметизм).

Но деваться некуда было и христианству. Выйдя однажды на государственный уровень, оно уже не могло вернуться обратно и вынужденно превращалось в светскую религию, идеологическую основу государства. Начался обратный процесс: сначала христианская община уподоблялась государству, теперь государство (затем государства) начали уподобляться христианской общине. С прекращением антагонизма между государством и церковью началось их постепенное соединение.

Император Юлиан Отступник – пасынок Фортуны

«В то время как все прочее оставалось по–прежнему – мужи, оружие, кони, командиры, отряды, пленники, казна, провиант, с одной перемены личности царствующего все пошло прахом».

Либаний. Надгробное слово по Юлиану. XVIII, 276.

В ночь с 26 на 27 июня 363 года на берегу Тигра недалеко от персидского города Сузы умер император Юлиан II, последний правитель из династии Флавиев. Властитель скончался от тяжелой раны, полученной им в тот же день в рядовой стычке с одним из персидских отрядов.

Мы знаем этого правителя под именем Юлиана Отступника.

Историю, как известно, пишут победители. А Юлиан II, увы, таковым не стал, хотя знал немало побед в своей короткой, полной опасностей жизни. Поэтому его образ, его деяния долгие века рассматривались исключительно через призму «отступничества», «неверный» племянник Константина Великого по мысли христианских апологетов и вторящих им историков более позднего времени был неправ и обречен изначально.

Мне всегда импонировал этот странный император, этот мечтатель и философ на троне, этот воин в пурпуре. Причем, не тот образ, который так ярко нарисовали Ибсен, Мережковский, Брюсов, а настоящий Юлиан, который скрыт за этими масками.

Отступничество…

А за что Юлиану было любить христианскую церковь?

Разве не с одобрения христианских епископов, игравших со времен Первого Вселенского собора немалую роль при дворе Константина Великого и его сыновей, сразу после смерти «первого христианского императора» его сыновья учинили резню всех ближайших кровных родственников почившего властителя?

Юлиану тогда было всего 6 лет (337 год), и только это остановило руку убийцы. Пощадили также старшего брата Галла – ему повезло очень вовремя тяжело заболеть. А вся остальная семья…

Бедные сироты стали фактически заложниками в руках Констанция II. Они жили под присмотром хитроумного епископа Евсевия Никомедийского, который не только всячески ограничивал свободу мальчиков – запрещал им слушать выступления языческих философов, ходить в театры, посещать храмы иных религий (хотя Медиоланский эдикт был указом о веротерпимости, а не о приоритете христианства над другими религиями империи), но и вместе с евнухом Мардонием исправно доносил императору, не зреет ли в милостиво оставленных в живых юнцах дух мятежа.

Конечно, Юлиану не за что было любить своих кузенов – ведь это по их приказу убили родителей и посадили их с братом в золотую клетку. Тем более, сыновья Константина Великого после смерти отца проявили себя отнюдь не с лучшей стороны – не договорились между собой, разделили империю, потом снова перессорились и начали воевать друг с другом. Так что в результате гонку за пурпур выиграл Констанций – самый удачливый из сыновей Константина.

Также не мог будущий император назвать счастливым свое детство, омраченное сначала огромной трагедией – потерей родных, потом жизнью в золотой клетке, в атмосфере подозрительности и доносительства.

В 354 году Юлиан лишился последнего близкого человека – по приказу императора был убит его брат Галл, которого сначала сделали цезарем, доверили ему управление Востоком, затем убили без суда и следствия, обвинив в заговоре против Констанция.

Годы своего «заключения» будущий император потратил на получение разностороннего образования. Он превосходно знал греческую литературу и философию, увлекался сочинениями неоплатоников, теургией, посещал Афинскую школу. Был он лично знаком с Отцами Церкви Григорием Богословом и Василием Кесарийским, христианское учение знал прекрасно во всем его тогдашнем разнообразии (в то время ни о каком едином каноне речи не было, едва приняли Символ веры и важнейшие догматы, а еретические течения еще не подвергались гонениям, даже осужденное собором арианство).

Да и не с христианством Юлиан II боролся, а с претензиями церкви на исключительность и право решать за других, во что верить, кому и как молиться.

Впрочем, все по порядку.

У Констанция своих детей не было, поэтому в какой-то момент вопрос о преемнике встал очень остро. Никаких добрых чувств император к кузену не питал и хорошо понимал, что Юлиан отвечает ему тем же. Но… политическая необходимость.

В 355 году Констанций провозгласил Юлиана цезарем (то есть, преемником и младшим соправителем с ограниченными полномочиями), женил на своей сестре и дал важное задание – навести порядок в Галлии, которая подвергалась беспрерывным нападениям германских племен, живущих на рейнской границе, особенно, алеманов.

Конечно, и здесь не обошлось без соглядатаев, доносчиков, прямого неподчинения и предательства. Да и сам император, наверно, в тайне надеялся, что молодой, не имеющий никакого военного образования и опыта цезарь провалит задание или вообще погибнет в битве с грозным противником. Наверно, потому и помощь оказывал минимальную, несмотря на настойчивые просьбы и весьма убедительные доводы Юлиана. Доходило до того, что цезарь с войском численностью не больше 13 тысяч должен был отражать большой набег объединенных племен, способных выставить 20–25 тысяч воинов. И это в ситуации, когда то и дело приходилось латать дыры в пограничной обороне на Рейне.

Однако вопреки ожиданиям, Юлиан с задачей справился. За неполных пять лет он навел порядок в обороне рейнской границы, нанес германцам несколько серьезных поражений, построил новые крепости, привел в должный вид прежние укрепления, заключил договоры с несколькими влиятельными вождями, которые обязывались не только соблюдать мир, но и поставлять воинов для римской армии.

Примечательно, что Юлиан, действительно не имевший ни соответствующего образования, ни военной подготовки, сам составлял планы кампаний и сражений, сам водил войска в битву, был практически всегда в первых рядах, рискуя наравне с солдатами и офицерами.

Констанций с возрастающим раздражением и тревогой следил за успехами кузена.

Вот как Аммиан Марцеллин – современник Юлиана II, офицер в его войсках и автор замечательного сочинения по истории поздней империи, пишет о реакции императора и двора на известия об успехах цезаря в Галлии:

«Все самые влиятельные придворные, признанные знатоки в искусстве лести, высмеяли хорошо продуманные планы цезаря и тот успех, что им сопутствовал. Повсюду распространялись глупые шутки, например, что он “больше походил на козла, чем на человека” (намек на его бороду); “его победы начинают приедаться”, заявляли они. “Краснобайствующий прыщ”, “обезьяна в пурпуре”, “грек–любитель” – этими и другими именами называли его. Поочередно донося их до ушей императора, жаждавшего слышать именно такие слова, враги Юлиана пытались очернить его умения. Они укоряли его в слабости, трусости и в сидячем образе жизни, и обвиняли в том, что он умеет сказать о своих победах блестящим языком».

В 360 году Констанций решился на новый персидский поход. Персы, весьма осмелевшие после неудач римлян в предыдущих кампаниях, перенесли военные действия в римскую Месопотамию и наложили руку на Армению – давнее яблоко раздора между двумя великими державами. Готовясь к походу, император потребовал у Юлиана прислать к персидской границе его лучшие войска.

Это требование не только оголяло едва восстановленную рейнскую границу и давало германцам возможности для новых набегов, но и явно свидетельствовало о недоверии сверхподозрительного Констанция к Юлиану – сводило на нет все его успехи и достижения. Да и сами галльские военные части, состоявшие преимущественного из местных жителей или германцев–федератов, восприняли распоряжение ставки без энтузиазма – идти на край света воевать непонятно за что им вовсе не улыбалось. Начался мятеж, в ходе которого цезарь был объявлен императором и облачен в пурпур.

Новой гражданской войны Юлиану не хотелось, поэтому он попытался договориться с кузеном – написал ему решительное, но вежливое и сдержанное письмо, в котором честно обрисовывал положение вещей и предлагал соглашение на основе status quo – Констанций сохраняет власть, занимается персидскими делами, а Юлиан остается в Галлии и продолжает делать то, что делал, в качестве полноправного соправителя.

В принципе, требования весьма разумные, обоснованные и скромные, учитывая, в каком «долгу» перед кузеном был Констанций.

Однако не склонный к компромиссам император потребовал от Юлиана полного и безусловного подчинения, что в принципе означало смерть – Констанций убивал и за меньшее. Юлиан это понял и перешел от переговоров к решительным действиям – выступил в поход против кузена, который все еще был в Малой Азии.

Новоявленный август, уже проявивший полководческий талант, и на сей раз действовал весьма умело – быстро овладел альпийскими проходами, взял под контроль Италию, Иллирик и Паннонию, в короткое время сумел собрать огромную армию и средства для войны. Думаю, он выиграл бы. Тем более, ему во многих случаях симпатизировало население. Однако неожиданная смерть Констанция 3 ноября 361 года избавила Юлиана от тяжкой необходимости вести междоусобную войну.

11 декабря тридцатилетний император вступил в Константинополь и был официально объявлен властителем Рима.

О внутренней политике Юлиана II обычно помнят только в связи с «гонениями» на христиан. Однако никаких гонений не было. Юлиан просто вернул другим религиям то, что при содействии Константина Великого и Констанция было отнято у них христианской церковью.

Император не скрывал своей симпатии к язычеству, честно приносил жертвы в храмах, хотел вернуть Алтарь Победы, отменил некоторые постановления о передаче культовых зданий христианской церкви.

Интересно, что, желая восстановить язычество, Юлиан пытался организовать жречество по образцу христианского духовенства, предписал им вести беседы с паствой и читать проповеди, ратовал за то, чтобы они вели безупречную жизнь. Конечно, это не вернуло авторитет древнему римскому язычеству, которое к тому времени тихо умерло своей смертью. Зато представители разных религий и религиозно-философских школ при содействии Юлиана вздохнули свободнее. Даже иудеи, чей Храм в Иерусалиме он собирался восстановить.

Кроме того, император занимался чисто экономическими вопросами – пытался навести порядок в налогообложении, смягчить налоговое бремя для беднейших слоев и ограничить произвол администрации на местах,

Не забывал он и о военных делах. Ведь на границах империи в ту эпоху всегда было неспокойно.

Ну а что же христианство?

Первым «ударом» по нему был эдикт о веротерпимости 362 года – Юлиан II уравнивал христианскую церковь в правах со всеми остальными, лишал привилегий. Но в то же время он возвращал из изгнания христианских епископов, сосланных за несогласие с «генеральной линией партии» или «еретические взгляды». И одновременно обещал большие выгоды тем, кто готов отречься от христианства.

Следующим шагом была школьная реформа. Юлиан взялся сам утверждать кандидатуры профессоров в школах и поставил вопрос: как могут преподавать Гомера, Гесиода, Демосфена, Геродота и других античных писателей те, кто отвергает их воззрения? Таким образом, он фактически лишил христиан права преподавать риторику и грамматику. Более того, христиане ставились перед выбором – получать образование языческое или не получать его вовсе (в официальных школах).

Недружественная политика?

Конечно! Юлиан и не скрывал своей антипатии к религии тех, кто погубил его семью.

Но император не пошел ни на какие крутые меры, ничего не запретил, никого не сослал и не казнил. Да, были некоторые эксцессы с осквернением христианских храмов в ответ на фанатичные выходки христиан. Но это не запреты и не гонения.

Кроме того, называть Юлиана II отступником в принципе неправомерно – он никогда не поддерживал политику своего кузена, с которым находился всю жизнь в глухом конфликте (а в определенный момент и в явном), он с рождения не видел от представителей церкви ничего хорошего (разве что, дискуссии с Григорием Богословом и Василием Великим принесли ему интеллектуальное наслаждение), он никогда не называл и не считал себя христианином.

Так в чем же и на каком основании его обвиняют христианские писатели – представители в идеале самой мирной и терпимой религии?

Юлиан погиб во время персидского похода.

Сначала ему сопутствовал успех. Он захватил несколько стратегически важных городов и крепостей персов, нанести им серьезные поражения. Но потом удача отвернулась от императора. Он не смог взять Ктесифон, хотя, обманув ложными маневрами царя Шапура Великого, подступил к самому городу и захватил укрепленный лагерь персов на крутом берегу Тигра. Затем у армии истощилось продовольствие, они вынуждены были отступать по сложной местности в условиях постоянной нехватки еды и фуража.

В этих обстоятельствах Юлиан проявил себя с лучшей стороны – лично следил, чтобы продуктами обеспечивали в равной мере все армейские части, не пожалев даже припасов для императорской кухни.

Самолюбивый, обожающий успех и похвалы, грезивший о возрождении величия империи и лаврах нового Августа, Юлиан, конечно же, очень сильно переживал свою неудачу (правда, неудачу относительную, царь Шапур готов был заключить мир с Римом на весьма почетных условиях, послы должны были явиться к императору как раз в день его гибели).

Относительно того, что именно произошло в тот роковой день, есть несколько версий.

Точнее, самого факта ранения в неожиданно возникшей стычке никто не оспаривает. Известно даже, что Юлиан вступил в бой, защищенный одним лишь щитом, не надев доспехов, и получил смертельную рану копьем в печень.

Вот как описывает это непосредственный свидетель событий Аммиан Марцеллин:

«…Вдруг император, который в этот момент вышел немного вперед для осмотра местности и был без оружия, получил известие, что на наш арьергард неожиданно сделано нападение с тыла.

3. Взволнованный этим неприятным известием, он забыл о панцире, схватил в тревоге лишь щит и поспешил на помощь арьергарду, но его отвлекло назад другое грозное известие о том, что передовой отряд, который он только что оставил, находится в такой же опасности.

4. Пока он, забыв о личной опасности, спешил восстановить здесь порядок, персидский отряд катафрактов совершил нападение на находившиеся в центре наши центурии. Заставив податься левое крыло, неприятель стремительно стал нас окружать и повел бой копьями и всякими метательными снарядами, а наши едва выдерживали запах слонов и издаваемый ими страшный рев.

5. Император поспешил сюда и бросился в первые ряды сражавшихся, а наши легковооруженные устремились вперед и стали рубить поворачивавших персов и их зверей в спины и сухожилия.

6. Забывая о себе, Юлиан, подняв руки с криком, старался показать своим, что враг в страхе отступил, возбуждал ожесточение преследовавших и с безумной отвагой сам бросался в бой. Кандидаты, которых разогнала паника, кричали ему с разных сторон, чтобы он держался подальше от толпы бегущих, как от обвала готового рухнуть здания, и, неизвестно откуда, внезапно ударило его кавалерийское копье, рассекло кожу на руке, пробило ребра и застряло в нижней части печени.

7. Пытаясь вырвать его правой рукой, он почувствовал, что разрезал себе острым с обеих сторон лезвием жилы пальцев, и упал с лошади. Быстро бежали к нему видевшие это люди и отнесли его в лагерь, где ему была оказана медицинская помощь.

<…>

23.Все умолкли, лишь сам он глубокомысленно рассуждал с философами Максимом и Приском о высоких свойствах духа человеческого. Но вдруг шире раскрылась рана на его пробитом боку, от усилившегося кровотечения он впал в забытье, а в самую полночь потребовал холодной воды и, утолив жажду, легко расстался с жизнью…».

Мнения авторов расходятся в вопросе, кто направил это копье, и случайно ли оно попало в императора.

Одни полагают, что это была диверсия персов – они хотели убить Юлиана, чтобы в обстановке паники и безвластия навязать римлянам кабальные условия мира (к слову, так и произошло – скоропалительно избранный преемник Юлиана Иовиан заключил мир с Шапуром на весьма неприглядных для Римской империи условиях),

Другие полагают, что копье было брошено римлянином – либо заговорщиком, из тех, кто хотел возвести на престол собственного кандидата, либо просто недовольным затянувшимся походом и суровостью Юлиана, который не хотел превращать их вынужденное отступление в позорное бегство (а этого в измотанном войске желали многие).

Есть версия, что это была месть солдата-христианина (тоже весьма «лестная» характеристика для адептов религии любви и прощения).

Ну и самое фантастическое предположение: это было самоубийство. Юлиан не мог пережить провала, понял, что положение армии безнадежно и искал смерти в бою.

Красиво! Но все решения и поступки императора, подробно описанные и разобранные Аммианом Марцеллином, с самого начала сопровождавшим Юлиана в персидском походе, противоречат этой версии.

Как бы там ни было, 27 июня 363 года последний император из рода Флавиев, последний потомок Константина Великого на римском троне умер на персидской земле и был оплакан многими искренне чтившими и любившими его солдатами.

Бедный мечтатель! Судьба явно несправедливо обошлась с этим талантливым, умным, в чем-то очень наивным и благородным человеком. Да и посмертная слава ему досталась весьма сомнительная. Впрочем, госпожа Клио – мастер на такие недобрые шутки.

Кстати, Юлиан II был не только талантливым полководцем и умелым администратором, но еще и хорошим писателем. К счастью, его сочинения переведены на русский язык. Интереснейшее чтение. За этими строками – личность неординарная, может, даже сознающая всю безнадежность своего «бунта», но жаждущая бури, чтобы не отдать без боя любимый старый Рим – центр ойкумены, а не столицу христианского мира.

«Феодосий Младший, <…> впоследствии славный император».
О последнем властителе единой империи

19 января 379 года император Грациан даровал своему полководцу Феодосию титул августа и назначил своим соправителем.

Событие по тем временам заурядное, учитывая количество императоров, цезарей, августов и просто узурпаторов, посягавших на вершины власти в Римском мире.

Вообще, когда начинаешь разбираться с чехардой и путаницей власти в поздней империи, удивляешься только одному – почему империя продержалась так долго и не разделилась раньше.

Очевидно, просто потому, что до поры на исторической арене не было сил, способных окончательно расшатать ее обветшавшее здание.

Германцы учились упорно, последовательно, но еще не стали выучениками, гунны еще не покидали пределов Великой Степи, а у Персии хватало своих забот, к тому же, на тот момент у них не оказалось собственного Ганнибала.

Ну и самое главное – идея была слишком живучей. Существовал устоявшийся мировой порядок, некая гармония, все было ясно и понятно.

Пусть Pax Romana в позднем своем варианте был далеко не самым лучшим, спокойным, удобным и справедливым местом для жизни. Но он был привычным. Другого люди не знали и не хотели знать.

Непроходимые леса за Рейном, бесконечные равнины по берегам Дуная, степи Причерноморья и Каспия, Великая Степь таили неведомое, непонятное медленно умиравшему эллинистическому миру.

А потом это неведомое настигло тлеющую славу Рима. Дикие всадники, напоминавшие прекрасные и жуткие мифы о кентаврах, громадного роста белокурые или медноволосые люди с руками, такими крепкими, словно они были продолжением их страшных длинных мечей или беспощадных боевых топоров, пришли к границам империи. Сначала римляне относились к ним с привычным презрением, затем поняли, что эти гордые, отчаянно смелые и очень восприимчивые, быстро учащиеся люди – противники грозные и серьезные. Тогда их стали обольщать, обволакивать лестью, стравливать друг с другом, приглашать на службу. Чужаки усмехались в густые усы, с радостью принимали дары, золото, шли на службу к странным южанам с резкими профилями и учились, учились…

Часто бывает, учитель не замечает, как ученики взрослеют и умнеют, не видит, что они уже давно вышли из поры ученичества.

Так и произошло. Римляне сами не заметили, как отдали пришельцам свой мир, который те не только перекраивали на свой лад, но и честно защищали.

В течение второй половины III века готы и союзные племена доставили слишком много хлопот и беспокойств «непобедимому Риму», опустошали прибрежные города, грабили морские караваны, яростно сражались с могучими легионами и даже убили одного императора.

Другие германцы на Дунайском и Рейнском лимесах тоже не давали приграничным гарнизонам жить спокойно. Благо, Рим в те времена еще владел своим главным умением – разделять и властвовать. Так он и поступал с гордыми, но пока еще слишком простодушными для тонкостей веками отработанной римской политики детьми Севера.

И в то же время занимался саморазрушением.

Дело не в излишней приверженности роскоши и распущенности нравов, о которой часто пишут современники тех грозных событий, особенно христианские писатели, видевшие в этом причину падения языческого Рима.

Дело в том, что кровь гордых квиритов иссякла, идея римской доблести – тоже. Во времена Республики и первых императоров, не говоря уже о временах царских, военная служба, государственная служба считалась почетной обязанностью граждан, привилегией, дарованной только истинным римлянам. Но постепенно жители Вечного Города, разросшегося до империи, утратили ощущение этой привилегированности, исполнение государственных обязанностей, защита Отечества (само понимание которого с разбуханием территории тоже было искаженно) перестали быть почетным и уважаемым делом, достоянием и обязанностью граждан. Их стали перекладывать на наемников, чужеземцев, на должности стали назначать выскочек, рвавшихся к власти.

А после эдикта Каракаллы 212 года, когда все население римской империи в один миг превратилось в ее граждан, такие понятия, как гражданский долг и гражданское служение нивелировались в принципе.

Конечно, древние патрицианские семьи, ведущие род от самого Ромула и его братьев по оружию, помнили и хранили эти ценности. Но сколько было – этих древних гордых родов в общей массе населения, не сознававшего себя гражданами Рима в том смысле, который имел этот статус во времена царей или ранней республики?

Свято место пусто не бывает. Империя огромна, ее надо защищать. А если сами граждане не хотят этого делать, кому же доверить столь трудную задачу, как не вчерашним врагам, не покоренным, но очарованным величием империи варварам?

Северные великаны, сражавшиеся неистово и умело, как их яростные боги, охотно шли на службу империи. Она им могла предложить гораздо больше того, что знали они в своих лесах и степях – богатство и славу, высокое положение в этом удивительном, манившем мире.

Дошло до того, что даже преторианцев, личную гвардию императора стали набирать из германских наемников.

С одной стороны логично – чужаки не связаны никакими политическими пристрастиями и личными интересами внутри Рима, служат за деньги, а верность и стойкость этих воинов общеизвестна.

Но с другой стороны…

Если даже императора в сердце Рима охраняли чужаки, варвары, что же творилось в приграничных гарнизонах, в региональных армиях, в легионах, стоявших на дальних рубежах?

Произошло то, что должно было случиться – найти природного римлянина в римской армии стало так же сложно, как индейца в Лондоне XVII века.

Возникала парадоксальная ситуация – варвары, рвущиеся в пределы империи, сражались такими же варварами, защищавшими ее.

Конечно, такое было не везде и не всегда. Злосчастное войско Валента в день Адрианопольской катастрофы было сборным, и во многом состояло из местных жителей, то есть, фракийцев, иллирийцев, греков и т. д. Впрочем, армия восточной части империи всегда была мене варваризированной, точнее, там преобладало местное население. Но именно эту армию, обученную сражаться по римскому образцу, готы разбили наголову.

Удивительно, но практичные римляне всегда были консервативны в плане воинского искусства.

Может, от своего высокомерия и привычек к победам?

В начале I века до н. э. потребовалось унизительное поражение от кельтских и германских племен, военный гений и железная воля Мария, чтобы превратить римскую армию в те классические победоносные легионы, перед которыми скоро склонится весь мир. Понадобилось немало столкновений и поражений от восточных армий, вроде парфянской и персидской, чтобы римляне сформировали нормальную конницу. Надо было потерять десятки тысяч воинов в германских лесах, дабы понять, что с германцами в их чащобах и болотах не годится обычная римская тактика. Не говоря уж о великом позоре восстания Спартака, когда гладиаторы и рабы громили обученные легионы.

Но в конце IV – V веках учиться было поздно. Да и бессмысленно. Империя давно клонилась к закату, цезари, августы, узурпаторы сражались за власть, землевладельцы жили на роскошных виллах в провинциях, не обращая внимания на всю эту грызню, церковь, уже легализованная, упорно строила свое государство в государстве, сенаторы спорили о старых римских ценностях, чиновники на местах душили население налогами и поборами, багауды бесконечно бунтовали, варвары сражались друг с другом за право владеть тем, что было когда-то великой империей…

Как в такой обстановке еще что-то работало – удивительно. Видно, это как хорошо отлаженный механизм – некоторое время функционирует на холостом ходу.

И вот в такой странной обстановке император Грациан за 4 года до гибели принял, сам того не зная, историческое решение.

Феодосий ведь не был ему родней и по праву рождения претендовать на титул никак не мог.

Зато он, как и его отец, Феодосий Старший, обладал незаурядным воинским талантом и множеством других способностей, которые отмечали у юноши еще в очень ранние лета.

Средневековые и позднеримские историки расходятся во мнении, как именно Феодосий достиг таких высот.

Думаю, средневековая традиция не верна – вряд ли в те смутные времена юношу назначили на основополагающий пост только за заслуги отца. Видимо, после казни Феодосия Старшего (в причинах которой до сих пор не разобрались) император приблизил молодого человека к себе и доверил пост главнокомандующего Иллирика, потому что нуждался в верных и способных людях.

Кроме того, из всех полководцев Грациана Феодосий единственный происходил из знатной римской семьи, остальные были варварами.

Конечно, Грациан не знал, насколько судьбоносным будет его решение, не знал, что через четыре года он будет предательски убит, что его брат умрет бездетным, так и не проявив никаких управленческих талантов (они номинально были соправителями, но фактически правил один Грациан), что Феодосий неожиданно станет правителем единой империи и сделает то, что определит ее дальнейшую судьбу на века.

Феодосий не зря заслужил титул «Великий». Он был умелым администратором, толковым политиком, хорошим полководцем: смог защитить свое государство как от внешних врагов, так и от внутренних – справился с несколькими узурпаторами, успешно воевал с готами и аравийскими племенами, честно защищал интересы Рима (так, как он их понимал). 27 февраля 380 года он издал свой эдикт «De fide catholica» (О вселенской вере), в котором провозглашал христианство в его никейском варианте единственно дозволенной религией для подданных пока еще единой империи. Накануне своей смерти, случившейся 17 января 395 года, Феодосий разделил империю между своими сыновьями Аркадием и Гонорием, приставив к старшему (одиннадцатилетнему Аркадию) выскочку Руфина, а к младшему – десятилетнему Гонорию – опытного полководца Стилихона, вандала по отцу, своего родственника по закону (мужа любимой племянницы) в качестве советников и опекунов.

Таким образом, империя окончательно и бесповоротно разделилась на Западную и Восточную.

Какое значение имели все эти события и решения для судьбы Европы, Ближнего Востока и всего мира – объяснять не стоит.

Вот так порой обычные на первый взгляд события, «повседневные» решения решают судьбы государств, народов и целых эпох.

Битва на реке Фригид – точка разлома в судьбе Римской империи

6 сентября 394 года состоялась битва на реке Фригид между войском Западной Римской империи под командованием узурпатора Евгения и армией Восточной Римской империи, которой руководил лично император Феодосий I.

Эту битву не изучают в школе, вскользь упоминают в ВУЗовской программе по античной истории. Она малоизвестна и редко вызывает интерес у кого-то, кроме специалистов.

А между тем, по своему значению для судеб империи и Европы эта битва не менее важна, чем Адрианопольская катастрофа или сражение на Каталунских полях. В определенном смысле, ее можно назвать точкой бифуркации (если применять терминологию Тойнби).

Впрочем, по порядку.

Прежде всего, как получилось, что две римские армии сражаются между собой, да еще в то время, когда империю со всех сторон теснят варвары.

Дело было так.

15 мая 392 года в галльском городе Виенна был найден мертвым император Западной Римской империи Валентиниан II. По наиболее распространенной и правдоподобной версии он был убит по приказу Арбогаста, своего полководца франкского происхождения (достойного предшественника Хлодвига

I

, надо заметить). Зосима вообще утверждает, что Арбогаст убил императора лично. Сократ Схоластик описывает это более красочно, тоже прямо обвиняя полководца.

«Тогда Арбогаст не стал больше расспрашивать, но впоследствии в Виенне Галльской, увидев, что император после второго завтрака, в полдень, в укромном месте дворца забавляется с шутами пусканием в реке пузырей, подослал к нему нескольких телохранителей, которые, воспользовавшись тем, что никого из императорских слуг, ушедших тогда завтракать, рядом не было, руками зверски удавили несчастного. А чтобы кто-нибудь не стал искать виновников убийства, душители, надев ему на шею платок в виде петли, повесили его, чтобы казалось, будто он удавился по своей воле».

Согласно установленному порядку, правитель Востока Феодосий I имел право и должен был сам назначить правителя Западной части, так как прямых наследников у Валентиниана не было. Однако 22 августа 392 года секретарь и личный друг Арбогаста Евгений был провозглашен императором Западной Римской империи без какой-либо попытки согласовать его кандидатуру с властителем Восточной части.

Разумеется, Арбогаст лишь прикрылся знатным римлянином, собираясь править сам. Во всяком случае, так утверждает Орозий:

«Арбогаст сделал тираном Евгения, избрав человека, которому пожаловал лишь титул императора, а управлять империей намеревался сам».

Логика, конечно, в этом есть. Амбициозный франк не хотел никому уступать власть, просто ему надо было назвать императором хотя бы Евгения, римского аристократа, предположительно, даже принадлежащего к роду Флавиев. В те времена было еще слишком большой дикостью, чтобы варвар открыто правил Римом. Тем более, варвар из числа германцев, которых римляне по-прежнему считали дикарями. Арбогаст все это прекрасно понимал, но не собирался оставаться на вторых ролях из-за римских предрассудков. О его независимом поведении, открытом неподчинении и частых стычках с юным Валентинианом II (при котором франк был военачальником, причем, не назначенным, а избранным войсками помимо воли императора), доходивших едва ли не до рукопашных, пишут Филосторгий, Сократ Схоластик и Александр Сульпиций (в пересказе Григория Турского). Судя по всему, именно эти конфликты и стал причиной ранней смерти несговорчивого императора.

Чтобы соблюсти хотя бы видимость законности и получить признание post factum, Евгений и Арбогаст направили посольство в Константинополь. Феодосий принял послов благосклонно, богато одарил, но определенного ответа не дал. Однако тайно стал готовиться к войне.

Учитывая, что армия Арбогаста была сильной, полководец пользовался большим авторитетом в войсках, гражданская война, да еще на фоне непрекращающихся проблем с Персией, германскими и гуннскими племенами на границах, была для империи, в общем-то, нецелесообразной и неуместной. Тем более, существовал прецедент мирного выхода из ситуации – в 383 году Феодосий признал узурпатора Магна Максима (правда, через пять лет сверг и убил его).

Но в данном случае дело для императора оказалось не только государственным, но и личным – Валентиниан II приходился родным братом его жене Галле. К тому же Магн Максим был знаменитым полководцем вполне римского происхождения, правил сам (и довольно неплохо, надо заметить), им не прикрывался нахальный варвар. А тут какой-то выскочка-франк, прячущийся за родовитым прихлебателем. Тем более, Валентиниан не раз жаловался дядюшке на Арбогаста, просил помощи и защиты от него. Феодосий наверняка чувствовал свою вину за то, что не вмешался вовремя.

И еще очень важным фактором, подтолкнувшим восточного императора к решительным действиям, был провозглашенный Евгением курс на возрождение язычества в Италии. Для ревностного христианина Феодосия, который, к тому же за 12 лет до событий издал «Эдикт о вселенской вере», объявляющий христианство никейскогого толка единственно дозволенной религией, это стало ударом в спину.

Так что война была делом решенным.

Тем не менее, Феодосий адекватно оценивал силы врага и, судя по всему, колебался. Феодорит и Созомен утверждают, что он даже послал евнуха Евтропия в Египет к монаху Иоанну из Фив за предсказаниями.

Иоанн предрек победу и Феодосий решился. Он оставил своим официальным преемником юного (17 лет) сына Аркадия под присмотром префекта Руфина и двинул войска к Италии.

Очень интересно, что среди полководцев Феодосия мы встречаем хорошо знакомые имена:

– Стилихон, заместитель командующего войсками;

– Гайна, командир готов-федератов;

Источники утверждают, что в отряд готов входил и Аларих из рода Балтов (что вполне логично, так как Аларих в числе других готских вождей служил императору после заключения федеративного договора 392 года), тогда еще мало чем себя проявивший.

Какая изящная ирония судьбы в том, что трое будущих соперников сражались на одной стороне и именно благодаря победе Феодосия в этой войне смогли преуспеть в карьере.

Однако о самой битве.

В трудах христианских историков она отражена очень скупо, более всего в связи с «чудом», явленным по молитве благочестивого императора, которое якобы помогло одержать победу. Чудом стал сильнейший встречный ветер, резко снизивший видимость на поле битвы и очень мешавший войскам Западной империи. Правда, ветер никак не повлиял на неблагоприятный для Феодосия исход сражения в конце светового дня.

Подробнее всего саму битву описывает рассудительный язычник Зосим. Согласно его рассказу, события развивались так.

Обе армии встретились на берегах реки Фригид в предгорьях восточных Альп. В авангарде восточной армии стояли готы, которым больше всего и досталось – их десятитысячный отряд был практически полностью истреблен войском Арбогаста.

По свидетельствам хронистов сражение получилось чрезвычайно ожесточенным, пощады никто не давал и не просил.

Так что с обеих сторон потери были огромными: примерную численность каждого войска историки оценивают в 35–40 тысяч человек, обе армии потеряли около трети состава.

Ситуация складывалась не в пользу Феодосия, более того, его войско оказалось в ловушке, так как противники заняли горные высоты (Юлийские Альпы) в его тылу и мешали отступлению. Когда с наступлением темноты битва прекратилась, Арбогаст и Евгений считали себя победителями и даже начали раздавать награды наиболее отличившимся.

Однако вмешался Его Величество Случай в лице человека, ищущего личной выгоды.

Не знаю, какими соображениями руководствовался комит Арбицион, что он не поделил с Арбогастом. Но именно от него Феодосий получил послание, в котором комит сообщал, что перейдет (с подчиненным ему большим отрядом, разумеется) на сторону восточного императора, если тот пообещает ему звание и почести в его войске. Феодосий согласился, не раздумывая. Пергамента или папируса под рукой не оказалось, поэтому он написал ответ Арбициону на первой подвернувшейся дощечке и пообещал дать ему все, что тот просит.

Во всяком случае, так эту историю излагает Созомен.

Получив ответ, Арбицион помог войскам Феодосия незаметно подойти к лагерю Арбогаста и атаковать его в тот момент, когда расположившиеся на отдых воины не могли дать достойный отпор. Удалось прорваться внутрь к палатке Евгения и перебить его окружение. Сам узурпатор был схвачен и немедленно обезглавлен, после чего его войска прекратили сопротивление. Арбогаст бежал в горы, за ним выслали погоню, и полководец закололся, чтобы не испытать унижения плена и публичной казни.

Сократ Схоластик пишет об этом так:

«Это [поражение] произошло в шестой день месяца сентября, в третье консульство Аркадия и во второе Гонория. Виновник всего зла Арбогаст, два дня убегавший от преследования войска Феодосия, видя, что ему не остается никакого средства к спасению, умертвил себя собственным мечом».

После победы Феодосий триумфально вступил в Рим, посадил на престол своего десятилетнего сына Гонория, назначив его советником и опекуном Стилихона, подтвердил приверженность императоров христианству в никейской форме и навсегда ушел из Города Волчицы. А 17 января 395 года умер в Медиолане, передав престол старшему сыну Аркадию, что гарантировало, как ему казалось, в обеих частях, продолжение его политики.

Но оба юных императора сразу попали под влияние своих опекунов (тем более, Гонорию вообще было только 10). Какое-то время Западной и Восточной империями фактически руководили вандал Стилихон, один из лучших полководцев и дипломатов эпохи, один из самых достойных защитников Рима накануне его падения, и префект Руфин, который ради собственной выгоды готов был отдать Константинополь в руки варваров.

Битва при реке Фригид действительно судьбоносная для империи.

Одержи в ней верх Евгений, кто знает, как повернулась бы история:

– осталось бы христианство государственной религией (кстати, интересно, что по свидетельствам очевидца Клавдия Клавдиана войска Феодосия, вопреки утверждениям более поздних христианских историков, шли в битву со знаменами, на которых были языческие изображения: парящие орлы, драконы, змеи (впрочем, большую часть войск составляли варварские наемники и варвары-федераты)),

– выжили ли бы Стилихон, Аларих и Гайна (думаю, нет, особенно, не было шансов у Стилихона, как родственника императора, и Гайны, как командира федератов, связанных договором лично с Феодосием),

– была бы у Гонория необходимость переносить свой двор в Равенну, а у Алариха захватывать Рим,

– смог бы Гонорий замириться с донатистами,

– пришли бы готы в Испанию, вандалы в Африку…

et cetera, et cetera…

Интересно как-нибудь попытаться это реконструировать.

Удивительно сложились и судьбы участников битвы на стороне Феодосия.

Стилихон стал опекуном императора и фактическим правителем Запада на ближайшие 13 лет, выдал последовательно двух дочерей замуж за Гонория, долго воевал с Аларихом, в 406 году разбил в Северной Италии вторгшиеся в пределы империи полчища варваров под предводительством Радагайса, в 408 был обвинен в измене и предательски убит (это, с моей точки зрения, непростительная глупость Гонория).

Гайна в 395 году убил Руфина и на какое-то время занял его место в качестве правой руки Аркадия и серого кардинала Восточной Римской империи, правда, сразу же встретился с сильной оппозицией, особенно когда попытался лоббировать равные права для ариан и никейцев, а в 401 году погиб в битве с гуннами после бегства из Константинополя.

Аларих в 395 году возглавил восстание готов, которые после кончины Феодосия сочли себя свободными от обязательств по федеративному договору 392 года, был избран готским королем, опустошил вместе со своим войском Балканы, долго воевал со Стилихоном, не раз вторгался в Италию, 24 августа 410 года впервые за восемь веков взял штурмом и разграбил Вечный Город, захватил в плен сестру императоров Галлу Плацидию и внезапно умер от лихорадки в конце того же года в Южной Италии после неудачной попытки переправиться в римскую Африку.

Его шурин и наследник Атаульф увел готов в Аквитанию, где и было создано Королевство вестготов. Собственно, хотя формально первым королем Вестготского королевства считается Атаульф (женившийся на Галле Плацидии), именно Аларих создал все условия для возникновения Королевства и подтолкнул императора к этому решению.

Вот такая интересная история.

Часть 2
О варварах и Риме варварском

Когда зарыдала страна под немилостью Божьей

И варвары в город вошли молчаливой толпою,

На площади людной царица поставила ложе,

Суровых врагов ожидала царица, нагою.

Трубили герольды. По ветру стремились знамена,

Как листья осенние, прелые, бурые листья.

Роскошные груды восточных шелков и виссона

С краев украшали литые из золота кисти.

Царица была – как пантера суровых безлюдий,

С глазами – провалами темного, дикого счастья.

Под сеткой жемчужной вздымались дрожащие груди,

На смуглых руках и ногах трепетали запястья.

И зов ее мчался, как звоны серебряной лютни:

«Спешите, герои, несущие луки и пращи!

Нигде, никогда не найти вам жены бесприютней,

Чьи жалкие стоны вам будут желанней и слаще!

Спешите, герои, окованы медью и сталью,

Пусть в бедное тело вопьются свирепые гвозди,

И бешенством ваши нальются сердца и печалью

И будут красней виноградных пурпуровых гроздий.

Давно я ждала вас, могучие, грубые люди,

Мечтала, любуясь на зарево ваших становищ.

Идите ж, терзайте для муки расцветшие груди,

Герольд протрубит – не щадите заветных сокровищ.

Серебряный рог, изукрашенный костью слоновьей,

На бронзовом блюде рабы протянули герольду,

Но варвары севера хмурили гордые брови,

Они вспоминали скитанья по снегу и по льду.

Они вспоминали холодное небо и дюны,

В зеленых трущобах веселые щебеты птичьи,

И царственно-синие женские взоры… и струны,

Которыми скальды гремели о женском величьи.

Кипела, сверкала народом широкая площадь,

И южное небо раскрыло свой огненный веер,

Но хмурый начальник сдержал опененную лошадь,

С надменной усмешкой войска повернул он на север.

Николай Гумилев. Варвары

Битва при Араузионе – первое большое столкновение Рима и германцев

6 октября 105 года до н. э. армия Римской республики потерпела одно из самых сокрушительных и унизительных поражений в своей истории.

Точнее, даже не так. Две римские армии были фактически полностью уничтожены, их знаки отличия захвачены и поруганы, пленники убиты. И сделала это не армия великой державы, например, Парфии, а «презренные варвары» – союзное войско кимвров, тевтонов, херусков, маркоманов, амбронов, тигурнов и, возможно, гельветов.

До этого поражения римляне практически ничего не знали о «северных дикарях», да и не хотели знать, так как не принимали их всерьез. Конечно, эти длинноволосые бородатые великаны (средний рост германцев был значительно больше среднего роста римлян), одетые в одни лишь шкуры, примитивно вооруженные, внушали некоторое беспокойство своим внезапным появлением из лесов будущей Германии и многочисленностью. Но то, что они могут представлять серьезную угрозу, заносчивым победителям Карфагена и Эллады сначала даже в голову не приходило.

Хотя внезапности никакой не было. Во II веке до н. э. началась первая волна большого исхода германцев из Скандинавии, пионерами которого и стали кимвры с тевтонами. Но это было так далеко на Севере, что Республика ничего об этом не знала и знать не желала. Впрочем, пришельцы тоже мало знали о Риме и не имели намерения с ним воевать, они просто искали новое место для поселения, уходя от истощения почв и наступающего похолодания.

В контакт с римлянами они вступили в 120 году до н. э., а в 113 до н. э., дойдя до Норика, вынуждены были взяться за оружие, потому что спесивые южане не позволяли им пройти по территории провинции. В битве при Норее германцы довольно быстро и эффектно объяснили римлянам, что не собираются выполнять их дурацкие требования, и двинулись дальше – в Галлию. Все дальнейшие попытки их остановить также оканчивались для римлян унизительными поражениями. Наконец, 6 октября 105 года до н. э. взбешенные бесконечным противодействием и заносчивостью низкорослых южан, еще не столь прославивших себя, чтобы внушать трепет (что гордым детям Севера Пунические войны, Сципион, битва при Пидне) германцы в междуречье Араузиона и Роны учинили им настоящий разгром.

События развивались так.

Навстречу пришельцам отправили экспедиционный корпус из двух армий под начальством проконсула Квинта Сервилия Цепиона и консула Гнея Маллия Максима. Военачальники еще в походе переругались и не нашли ничего умнее, как встать двумя лагерями на разных берегах Роны.

Вскоре после этого небольшой патрульный отряд легата Марка Аврелия Скавра был уничтожен авангардом врага. Плененный Скавр простодушно, с чисто римской спесью посоветовал германцам отступить до встречи с основными силами, за что был сожжен заживо. Консул Максим тем временем предложил стоявшему в нескольких милях на левом берегу Цепиону соединиться к его войску, но тот отказался, надеясь единолично покончить с нахальными «дикарями» и стать героем.

Даже пристрастные римские историки свидетельствуют, что германцы и союзные им кельты не хотели воевать. Их вождь Бойориг вступил в переговоры с Максимом, обещая не трогать ничего римского, если им позволят пройти на юг. Но опять получил категорический отказ.

Тем временем Цепион, желая застать врага врасплох, решился на внезапную атаку. Типичный римлянин, он настолько не верил в военные таланты «варваров», несмотря на все предыдущие поражения, что был убежден: противник побежит от одной атаки римской пехоты. Но все получилось наоборот: враг не только не побежал, но окружил и полностью уничтожил войско проконсула, после чего взял приступом укрепленный римский лагерь. Консул Максим то ли не разобрался в ситуации, то ли не успел подготовиться к атаке. Доподлинно неизвестно. Но очень скоро его войско и лагерь тоже были разгромлены исполненными ярости германцами.

«Враги, захватив оба лагеря и огромную добычу, в ходе какого–то неизвестного и невиданного священнодействия уничтожили все, чем овладели. Одежды были порваны и выброшены, золото и серебро сброшено в реку, воинские панцири изрублены, конские фалеры искорежены, сами кони низвергнуты в пучину, а люди повешены на деревьях – в результате ни победитель не насладился ничем <…> ни побежденный не увидел никакого милосердия».

Таков рассказ Павла Орозия.

Простим ему непонимание германских обычаев и мировоззрения. Судя по описанию, германцы как раз получили полное удовлетворение от победы и горячо благодарили за нее богов и духов.

Численность армий противников – вопрос сложный (как всегда для столь отдаленной эпохи). Так как это было переселение, то в целом германцев и кельтов было больше, чем римлян. Но с ними были женщины и дети. Соответственно, количество боеспособных мужчин, видимо, было сопоставимо с общим числом легионеров.

В данных о потерях, понесенных римлянами, историки Вечного города расходятся. По Гранию Лициниану, который ссылается на современника событий Рутилия Руфа, погибло 70 000 легионеров и легковооруженных пехотинцев, что косвенно говорит о том, что всего было, видимо, 4 легиона, штатная численность которых и число союзников были увеличены из–за предыдущих неудач. По Ливию потери составляют 80 000, с учетом конной поддержки и снабженцев – около 112 000 (чаще всего встречающаяся цифра), a по Валерию Анциату – 120 000, из них 40 000 снабженцев.

После разгрома альпийские проходы, через которые можно было быстро пройти к Риму, остались фактически открытыми и незащищенными. Почти повторилась ситуация битвы при Аллии 390 года до н. э., когда галлы, таким же образом разгромившие римское войско, вторглись в Италию, дошли до Рима и осадили его сердце – Капитолийский холм. Над Республикой нависла реальная угроза. В Риме царила почти паника. Столь серьезные потери спровоцировали огромный дефицит в призывниках. Все жители Италии, способные нести оружие, присягнули не покидать регион.

Однако германцам и кельтам не нужен был Рим и его богатства, они искали земли для поселения. А потому спокойно разделились на три части и занялись своими делами. Первая часть под начальством Бойорига двинулась через романизированную Галлию в Испанию, вторая, ведомая Тевтободом – тоже в Испанию, но другим, южным маршрутом, третья, возглавляемая Геторигом, осталась в центральной Галлии.

Главный виновник поражения Цепион уцелел в битве, переправившись на другой берег Роны в лодке. Но, сохранив жизнь, он навсегда утратил честь. Когда он явился в Рим, народный трибун Гай Норбан обвинил его «в разгроме собственной армии». Проконсул с трудом избежал казни (хотя на от момент, думаю, он предпочел бы смерть позору), был лишен римского гражданства, имущества, оштрафован на 15 талантов золота (аттический талант весил чуть больше 26 кг.) и отправлен в ссылку в малоазийскую Смирну с изоляцией от семьи. В ссылке он и умер, одинокий и презираемый.

В память о павших и чтобы запечатлеть в сердцах граждан позор Рима, Сенат объявил траур, как после разгрома при Каннах.

Другим, гораздо более важным следствием этого поражения стало начало военных реформ Гая Мария. Именно благодаря им римская армия превратилась в те несокрушимые победоносные легионы, которые за два века захватят все Средиземноморье, Ближний Восток, Малую Азию, Западную Африку, большую часть Европы.

Марий изменил не только армию, но и политическую культуру Рима, используя легионы, как силовую основу власти, а успех – как фундамент для создания репутации. Потом этим образцом потом руководствовались все римские политики, особенно Цезарь.

Глубина реформ Мария – вечный предмет спора историков.

Необходимость преобразования римской армии с момента образования Республики и начала экспансии за пределы Апеннинского полуострова назревала постепенно. Какие-то подвижки в этом деле наблюдались в течение всего II века. Однако победоносный шестикратный консул Гай Марий на деле доказал эффективность пропагандируемых и внедряемых им преобразований.

Самым весомым доказательством была победа при Аквах Секстиевых над все теми же германцами в 102 году до н. э.

Это была не просто победа, а настоящий разгром. Плутарх в биографии Гая Мария пишет о 100 тысячах погибших германцев. Наверняка преувеличение. В любом случае разгром при Араузионе был отомщен.

А еще эта война с «северными дикарями» открыла новую страницу отношений будущих владык ойкумены с теми, кто через пять веков разрушит мраморный мир Города Волчицы.

Готы и Рим – противостояние

3 октября 381 года Феодосий I, последний император единой Римской империи, заключил с  готским вождем Атанарихом мирный договор и выделил его соплеменникам земли для поселения во Фракии.

Событие на первый взгляд рядовое. Таких федеративных договоров в IV–V веках императоры  заключали десятки с множеством вождей самых разных варварских племен.

Но этот договор был необычным.  Не по сути  – его положения практически не отличались от стандартных, а по предыстории и последствиям.  Он послужил катализатором событий весьма грозных и значительных и стал вторым ударом часов, отсчитывающих финал Pax Romana.

Вспомним вкратце историю отношений готов с Римом.

Впервые этот народ появились недалеко от римских границ – на территории современной Украины, Черноморском побережье, Нижнем Дунае – во второй трети III века. Римские источники свидетельствуют о постоянных разбойных набегах готских дружин, а также их участии в персидском походе императора Гордиана (242 год).

В 251 году готы зарекомендовали себя как грозные противники – в битве при Арбитте военачальник Книва разбил римскую армию во главе с императором Децием. Император погиб. Не уникальный, но не самый характерный случай для империи, чьих властителей (особенно, в III веке) куда чаще убивали свои же заговорщики, недовольные легионеры или предатели-телохранители, чем все еще презираемые варвары.

С 253 года готские отряды (точнее сказать, разнородные варварские дружины под руководством, чаще всего, готских вождей) постоянно совершали набеги по суше и по морю на восточные провинции империи вплоть до Малой Азии.

В 268 году был осуществлен  масштабный разбойничий набег на Грецию уже не отдельных отрядов, а целого войска. В ответ на него в 269 году император Клавдий (которого назовут Готским), разбил войско готов при Наисе.

В 271 году император Аврелиан организовал поход на готские земли и одержал  победу.

На какое–то время набеги прекратились.

В конце III–IV веках готы живут в Крыму, на Дунае, в причерноморских степях, торгуют с Римом, ссорятся между собой, с охотой служат в римской армии, которая все боле варваризируется.

В следующий раз готы (уже вестготы – везеготы или тервинги) появляются на исторической сцене в 332 году – заключают мирный договор с Константином Великим.

Примерно на это же время, на 330–350 годы приходится деятельность Ульфилы, апостола готов. Часть народа обращается в христианство в форме арианства. В некоторых источниках упоминается даже о религиозных распрях в народе везеготов и вынужденном переселении готов-христиан от соплеменников-язычников (369-372 годы).

К этому же времени относят образование так называемой готской империи Эрманнариха (Ермунрек в скандинавских сказаниях). Конечно, никакой империи, даже  государства в современном смысле слова не было. Просто  у границ римской провинции Фракия существовал огромный и довольно пестрый племенной союз, немалую часть которого составляли остготы (или остроготы), его верховным вождем был Эрманнарих (или Германарих).

Чуть западнее, ближе к границам Дакии, вестготы под руководством Атанариха даже начали вмешиваться во внутренние дела империи и поддержали узурпатора Прокопия (того самого, что после гибели Юлиана Отступника в Персидском походе пытался добыть престол).

Впрочем, скоро им всем стало не до политических распрей внутри Рима, потому что из Великой Степи пришли гунны.

Зажатые между римскими границами, Черным морем и гуннами, остготы не смогли сдержать натиск пришельцев. Их союз был уничтожен, Эрманнарих, согласно легенде, покончил собой от стыда и бессилия, часть остготов подчинилась гуннам, остальные бросились искать защиты у соплеменников и  за Дунайским лимесом.

Эти драматические события происходили в 375 году.

К 376 у границ империи собралась огромная толпа охваченных страхом беженцев и всегда готовых схватиться за оружие воинов. Первые жаждали хлеба и защиты, вторые – добычи и возможности сражаться и побеждать.

Император Валент предпочел не обострять ситуацию – в империи итак было очень неспокойно – и разрешил многочисленному народу перейти Дунай, служивший естественной границей государства.

Но римская администрация была не готова к такому потоку переселенцев, они не могли ни обеспечить пришельцев продовольствием, ни навести порядок в приграничье.

К тому же коррумпированность и непрофессионализм местной имперской администрации достигли к тому времени чудовищных масштабов. Так что все благие намерения центральной власти разбивались о тупую жадность, спесь и некомпетентность чиновников на местах.

Готы голодали, не имели нормального дома, постоянно подвергались притеснениям. На многочисленные настойчивые просьбы вождей обеспечить их народ провизией или позволить пройти на незанятые земли, чтобы самим прокормить себя, следовали уклончивые ответы или молчание.

Конфликт назревал, пока не вылился в Адрианопольскую катастрофу.

Впрочем, есть гипотеза (которую и я поддерживаю), что лидеры готов сами обостряли конфликт и провоцировали начало  боевых действий.

В таком свете их поведение, казавшееся нелогичным, становится очень даже продуманным и хитроумным. Но в этом случае еще более поражаешься слепоте римлян – они не поняли, не заметили, что презираемые варвары давно уже выучениками сделались и переняли многое из дипломатических приемов имперских чиновников.

9 августа 378 года недалеко от города Адрианополя римское войско во главе с императором Валентом было наголову разбито готами под руководством Фритигерна. Готская тяжелая конница буквально смела легионы,  потери римлян были чудовищны – фактически вся полевая армия Восточной части империи перестала существовать. Император остался на поле боя, его тело так и не нашли.

Это поражение стало шоком.

Катастрофой его назвали хронисты, писатели и исследователи, сравнивающие битву при Адрианополе со сражением при Каннах и другими великими поражениями Рима.

Впрочем, для этого есть основания:

впервые за время существования империи на ее территории варвары громят легионы и убивают императора;

впервые варварская угроза становится явной не на границах империи (Галлия и Германия, страдавшие от набегов германцев уже практически век, все-таки считались периферией, не говоря уже о Британии), а едва ли не в центре римского мира (географически так оно и есть);

впервые столь масштабная и серьезная угроза империи исходит не от великой державы, а от варваров, презрения к которым был полон каждый римский аристократ, которых римляне так долго и успешно использовали в своих целях, натравливали друг на друга.

От шока отходили долго.

Если бы сами готы в полной мере смогли осознать, что сделали, они извлекли бы из своей победы куда больше выгоды.

Но суровые воины степей не мыслили такими категориями. Они победили и по праву победителей потребовали то, за чем пришли – хлеба и земли для поселения, что и вылилось в договор 381 года.

С этого момента готы перестали быть варварами, представлявшими внешнюю угрозу. Благодаря этому договору они прочно и уже навсегда включились в политическую и военную жизнь империи.

Их вожди по-прежнему спорили и соперничали между собой, готы-христиане пытались замириться с соплеменниками-язычниками. Но все это уже имело непосредственное отношение к Риму, к его жизни и судьбе.

Сами того не ведая, готы стали не только одним из главных факторов имперской политики, но в определенном смысле воплощением Рока империи.

В 395 году, после кровопролитной и тяжелой, как для имперских войск, так и для готов (участвовавших в конфликте на правах федератов) борьбы Феодосия с узурпатором Евгением, на первые роли выйдет Аларих – новый король вестготов. Через 15 лет он совершит то, чего не смог ни один великий полководец античности – захватит и разграбит Вечный Город, возьмет в плен сестру императора.

Сразу после этого, после смерти Феодосия другой готский вождь Гайна попытается захватить Константинополь не военным путем, а внедрившись в самое сердце имперской администрации, став едва ли не тенью юного императора Аркадия, командующим всей армией Восточной империи. У него почти получится… Почти… В 400 году Гайна будет изгнан из Константинополя и вскоре убит.

Аларих решил разговаривать с империей на языке силы.

Он не хотел ее разрушать, но жаждал прочно закрепиться там, получить титул, земли, состояние, стать римлянином по образу жизни и силе влияния на мир. Его борьба со Стилихоном, тоже варваром – вандалом, но одним из самых блестящих защитников империи в ее последние дни, будет долгой и не особенно удачной для готов. Только после убийства Стилихона (вот уж великая глупость императора Гонория) Рим падет к ногам варвара (24 августа 410 года).

Это событие потрясло современников еще больше, чем триумф готов при Адрианополе, это был сокрушительный удар по римской идее, по мифу о неувядающем величии империи. Впервые за семь с лишним веков враг не просто вторгся в Италию (такое бывало неоднократно), не просто разбил легионы, но нанес удар по самому сердцу империи, по столице мира, самому великому и мощному городу, который казался столь же неприступным, как божественная гора Олимп.

Захват сестры императора, активной и амбициозной Галлы Плацидии, женитьба на ней нового вождя готов Атаульфа, избранного после внезапной смерти Алариха в конце 410 года, казались не просто насмешкой над поверженными владыками мира, а зловещим знаком того, что скоро империя вынуждена будет склониться перед варварскими ордами.

Кстати, с 401 по 407 годы многочисленные германские племена воспользовались отступлением римской армии за Рейн и начали активно захватывать западные провинции империи. Примерно в это же время  в Паннонию, сметая все на своем пути, пришли гунны…

Право, не только впечатлительные церковники и поэты, но и остальные римляне могли решить, что наступает конец мира.

И были правы – это был конец их мира, того, где властвовал Город Волчицы.

Часы его судьбы действительно били финал, который наступил гораздо раньше, нежели Одоакр начал назначать и низлагать императоров или Теодорих Амал захватил Италию в 493, убив творца императоров.

Реквием миру Вечного Города играли трубы на Каталунских полях, где одни варвары сражались за идею Pax Romana, другие – против нее.

Ведь и Аэций, и его союзники сражались не за мир императоров и Сената, не за мраморный город храмов и форумов и величие римских дворцов в далеких провинциях. Этого мира не знал даже аристократ Аэций, куда лучше понимавший гуннов и германцев, чем римлян. Они дрались за свой мир, каким хотели его видеть, назывался ли он римским, готским или гуннским.

Этот мир новой Европы рождался трудно, в крови и жестокости, на грани надежды и отчаяния, с помощью людей, чье величие в полной мере было осознано много веков спустя и событий, истинное значение которых не могли понять современники. Таких как «рядовой» федеративный договор 382 года.

Креститель Ульфила.
Непризнанный апостол готов

Около 340 года среди готских племен, живших на Дунае, появился человек по имени Ульфила. Имя вполне готское, но происхождение этого человека доподлинно не установлено. Известно только, что он в детстве жил среди готов, потом попал в Константинополь, где получил образование и был обращен в христианство. Вспомнив о соплеменниках, погибающих во тьме невежества, он решил донести до них свет истинной религии.

Но кроме страстного порыва, характерного для истовых проповедников, у Ульфилы было еще понимание сложности задачи и четкое представление о путях ее решения.

В первую очередь он решил перевести Библию на готский язык, чтобы источник истины был представлен готам наглядно и в доступной форме. Это было весьма сложным делом, т. к. в готском языке не было письменности (руническая не в счет, руны практически не использовались для повседневных записей), так что Ульфиле пришлось придумать алфавит. Кроме того, готы ничего не знали о философии, богословии, для многих основополагающих христианских понятий в готском языке не было эквивалентов, а если и были, за ними тянулся шлейф абсолютно далеких от христианства значений. Это ведь не греческий, где можно выбирать из огромного словаря, выработанного почти за тысячелетие классической философии и литературы, не латынь, может, не столь цветистая, но вполне эквивалентная по богатству терминологии.

Поэтому задачей проповедника была не точность перевода, а передача сути, духа религии. Решая ее, он прибег к весьма остроумному способу: наиболее сложные и далекие понятия были переданы неологизмами, этимология корней которых подчеркивала их значимость и ценность.

Например, готское «frithus» – мир, имеет значение «отсутствие военных действий» Соответственно, смысловую нагрузку Иисусова мира этому слову придать нельзя. Ульфила придумал неологизм «gawairthi», имеющий этимологию «драгоценности, сокровища», подчеркивая таким образом вечную ценность мира, провозглашенного Христом. То же произошло с понятием «trauan». У готов это слово обозначает «доверие», «верность». В посланиях Павла, особенно ценимых Ульфилой, слово «fides», переводимое сейчас как «вера», означает «осуществление ожидаемого, уверенность в неведомом». Соответственно, снова эти два слова несопоставимы. В этом случае Ульфила прибегает к неологизму «galaubeins»  с той же этимологией «драгоценный», «дорогой», «достопочтенный». Т. о. утверждалась ценность веры, как качества, и необходимость почитать Бога и его творения, соответственно, верующим назывался тот, кто чтит Бога. Остальные слова калькировались, но им придавалась абсолютно иная, новозаветная интерпретация. Так произошло с готскими «ahma» – дух, ставшим одним из важнейших понятий готского христианства. То же случилось и со словом «gefolgschaft», означавшим иерархическую зависимость в готской военной дружине. Перейдя в готскую Библию, это слово стало обозначать всемирную иерархию, вершиной которой является Бог-господин (было заимствовано обозначение Бога, аналогичное арамейскому «mara» и греческому «kyros», ставшему к тому времени основным понятием канонического христианства). Таким образом, любви к Богу и ближнему придавался некий социальный смысл, отношения людей с Богом и между людьми приравнивались к взаимоотношениям воинов в дружине. Военная символика была в принципе наиболее понятной для готов, поэтому проповедник широко пользовался метафорическими построениями и эпитетами Павла из Послания к ефесянам. Но в то же время, зная о природной воинственности своего народа, Ульфила старался затрагивать ее как можно реже и очень осторожно. Он решил исключить из перевода Писания все, что могло быть интерпретировано как одобрение этой черты. Так, по свидетельству римского историка IV века Филосторгия, он даже не включил в готский вариант Библии Книги царств, как наиболее воинственную часть Ветхого Завета. И, естественно, переводчик старался как можно меньше пользоваться словами, привязанными к языческим верованиям, обрядам или терминологии.

Практически Ульфила создал новый религиозный язык, который впоследствии широко использовался не только готами, но и другими германскими народами.

Обращение готов протекало совсем непросто. Новая религия вызвала в народе раскол, готы-христиане вынуждены были отделиться от соплеменников, оставшихся верными вере предков. Среди вестготов в 369–372 годах были даже гонения на христиан.

Но все же проповедник сделал свое дело. Христианство пустило в этом народе глубокие корни, христианизация была внутренней, глубинной, а по сему очень прочной. Известно, что готские проповедники содействовали обращению других германских племен, особенно восточных германцев. Так, например, они действовали среди бургундов, вандалов, свевов, тюрингов.

На фоне этой информации особенно интересно то, что Ульфила, креститель готов, не только не причислен к лику святых, но и вообще как-то вычеркнут из официальной летописи христианства.

Если бы не мой интерес к раннему Средневековью, истории церкви, я, может, о нем и не знала бы. Литературы об Ульфиле, особенно на русском языке, нет, есть только главы, упоминания в различных монографиях, посвященных истории готов или гибели Римской империи, статьи в энциклопедиях и словарях.

Почему же?

Объяснение, увы, банально. Как пишет «Православная энциклопедия», не ясен вопрос о конфессиональной принадлежности Ульфилы – был он арианином, полуарианином или придерживался никейского вероисповедания…

Получается, не важно, что человек распространил христианство среди огромного языческого народа, причем, не формально крестил воинственные племена, а действительно обращал их в новую веру, для чего совершил огромный труд – перевел Библию на готский язык, создал готскую церковь.

Насколько Ульфиле удалась эта миссия, можно судить по сохранившимся фрагментам готской Библии (к несчастью, полная рукопись перевода Ульфилы не дошла до нас ни в одной копии). Многие исследователи, в частности, медиевист Франко Кардини, с восхищением пишут о том, как тонко он разработал богословскую терминологию, как точно его неологизмы передавали суть основных христианских понятий.

Помимо миссионерской и епископской деятельности, Ульфила трудился на дипломатическом поприще.

В момент наиболее острого кризиса отношений Римской империи с готами – в 376–377 годах он в качестве посланника готов способствовал заключению первого мирного договора между бежавшими от гуннов германцами и имперской администрацией. Не его вина, что правительство императора Валента довело отношения с готами до острого конфликта, вылившегося в Адрианопольскую катастрофу.

Так почему же этот пламенный проповедник, этот епископ не удостоен почитания, как тот же Святой Ремигий – креститель франков или Святой Бонифаций – апостол Германии?

Неужели, все дело только в том, что вероисповедание Ульфилы не соответствует канонам?

В послании Авксентия, епископа Дуросторского, современника проповедника, сохранился его символ веры:

«Ego Ulfila episkopus et confessor, semper sic credidi et in hac fide sola et uera transitum facio ad dominum meum:

Credo

unum esse deum patrem, solum ingenitum et inuisiuilem, et in unigenitum filium eius, dominum et deum nostrum, opificem et factorem uniuerse creature, non habentem similem suum, ideo unus est omnium deus pater, qui et dei nostri est deus, et unum spiritum sanctum, uirtutem inluminantem et sanctificantem, ut ait Cristus post resurrectionem ad apostolos suos: «ecce ego mitto promissum patris mei in uobis, uos autem sedete in ciuitate[m] Hierusalem, quoadusque induamini uirtute[m] ab alto»; item et: «accipietis uirtutem superueniente[m] in uos sancto spiritu» – nec deum nec dominum, sed ministrum Cristi fidelem, nec equalem, sed subditum et oboedientem in omnibus filio, et filium subditum et oboedientem suo in omnibus deo patri.

(Я, Ульфила, епископ и исповедник, всегда веровал так и в такой единственной и истинной вере отхожу к Господу моему:

Символ веры

[верую] во единого Бога Отца, единственного нерожденного и невидимого, и в единородного Сына Его, Господа и Бога нашего, устроителя и создателя всего творения, не имеющего подобного Себе, ибо един есть для всех Бог Отец, Который и Бога нашего Бог, и во единого Духа Святого, силу просвещающую и освящающую, ибо говорит Христос после Воскресения апостолам Своим: “И я пошлю обетование Отца Моего на вас; вы же оставайтесь в городе Иерусалиме, доколе не облечетесь силою свыше” (Лк. 24:49), и далее: “Примете силу, когда сойдет на вас Дух Святой» (Деян. 1:8). [Верую], что [Святой Дух] не Бог и не Господь, но верный служитель Христов, не равный, но подчиненный и повинующийся во всем Сыну, а Сын подчинен и повинуется во всем своему Богу Отцу)”».

Конечно, это не Никейский Символ веры. Позиция проповедника в определении космологической роли членов Троицы отличается от принятой на Первом Вселенском соборе.

Но неужели только в этом дело – формальное отличие от общепринятого вероисповедания стало основанием для целенаправленного забвения человека, принесшего Благую весть большому языческому народу?

Неужели так важно, был Ульфила арианином или не был? Даже если был – ну и что? Это перечеркивает все его заслуги?

Тем более, он проповедовал в ту пору, когда только вырабатывались основные догматы, понятие «ересь» едва возникло, богословские споры решались с помощью диспутов, трактатов и посланий, а не путем преследований «заблуждающихся», многие важнейшие богословские споры, оказавшие влияние на историю церкви (в том числе, и на раскол) еще даже не возникли.

В той же «Православной энциклопедии» написано, что Ульфила «не часто упоминается в известной исторической традиции готов»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.