Борис Таукенов
Смерть всегда рядом

Пролог

Многие из нас до первой чеченской войны понятия не имели, что такое зиндан. Любители истории, конечно, слышали о такой тюрьме в Средней Азии в период басмачества. Но кто мог предположить, что старинный восточный способ содержания невольников может вновь напомнить о себе в наше время, помеченное печатью цивилизации?

Зиндан в Чеченских горах и предгорье по строительному замыслу был предельно прост. Представлял собой квадратную яму с деревянным накатом вместо крыши и деревянной же решеткой, закрывающей входное отверстие. Но была у него своя «изюминка» – растяжка на гранате. При виде оплетенного проводами дверца пленник сам невольно молился о том, чтобы даже случайно никто не задел оплетку.

В самом начале войны зинданы вынуждены были строить для кратковременного содержания в них военнопленных. Но со временем примитивные постройки стали частью кровавого бизнеса, предполагающего четкое разделение обязанностей между различными группами его участников. Одна из них занималась сбором информации о командированных в Чечню. Членов ее интересовал статус потенциального товара, маршруты передвижения, боеспособность охраны, если таковая была, возможности и способы ее нейтрализации. Они же проводили вооруженный захват лиц, представляющих интерес в качестве живого товара. Операции проводились совместно с боевиками, которым впоследствии и вменялись обязанности по содержанию пленных в тех самых зинданах. Делали они это без отрыва от своей основной деятельности – участия в боевых столкновениях с федералами.

Замыкали цепочку посредники. И не совсем обязательно из Чечни. Чаще всего их подбирали из земляков пленников. В любом регионе, городе всегда находились инициативные негодяи, за мзду с удовольствием соглашавшиеся внести свою лепту в достижение результата, который мог удовлетворить всех участников высокодоходного промысла. Надев на себя личину сочувствующих, или даже не утруждая себя в этом, они выходили на встречи с местными ответственными работниками или родственниками «товара», вели переговоры о суммах выкупа и способах обмена денег на живых или мертвых.

Практика выработала и контрольные промежутки времени, на которые были ориентированы новоявленные работорговцы. Если сделка осуществлялась в течение месяца, она считалась удачной. Обходились даже без посредников за пределами воюющего региона. После трех-четырех месяцев ожиданий надежда на получение выкупа постепенно начинала таять, и хозяева «товара» старались скинуть его по дешевке менее организованным бандам. Эти уже ждали дольше, особенно не надеясь на выкуп, заставляли работать на измор, одновременно предпринимая попытки обменять их на родственников, находящихся в российских тюрьмах. Совсем уже ни на что не годных по истечению шести месяцев пускали в расход и закапывали в наспех вырытые ямы.

Все эти премудрости около военной кухни в первую чеченскую кампанию мне пришлось узнать во время долгих поисков пропавшего без вести сослуживца. По крупицам собирал информацию, шел на переговоры с людьми, напрямую причастным к его пропаже. При этом крепко сжимал в кармане гранату. На крайний случай, если «беседа» будет грозить стать последней в моей жизни. Действительно, смерть всегда была рядом.

Из сказанного выше понятно, что я и мои товарищи были далеко не единственной группой, на чью долю выпало выполнение смертельно опасного задания в воюющей Чечне. Подбирались в них лучшие из сотрудников органов безопасности, оперативников, разведчиков. Порой на вызволение одного человека работало более двухсот самых разных людей. В силу необычного характера выполняемой функции привлекались и гражданские лица. Все участники оценивались не в последнюю очередь по такому критерию, как способность прикрыть товарища в трудные минуты. Лично для меня таким щитом и талисманом был Геннадий Нисифоров, с которым прошел немало горных троп, провел сотни легальных и нелегальных встреч. Приходится только сожалеть, что подвиг его и множества таких как он, остался за кадром странной войны, называвшейся наведением конституционного порядка.

Могу предположить, что написанное в книге – художественный вымысел. Но очень похоже на правду. Иногда даже кажется, что речь в ней о моем сослуживце и тех, кто томился с ним в течение долгих месяцев в чеченском зиндане.

Е.Расходчиков,

ветеран Группы «Альфа»

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья…

А. Пушкин

Живи, любимая, живи, отличная…

Мы все умрем.

А если не умрем, то на могилу к вам придем.

Н. Олейников

I

В жизни всегда хочется перемен. Даже в отсутствие каких-либо серьезных претензий на ее устроенность. Наоборот, чем легче жизнь, тем большими и знаменательными представляются они в подспудных желаниях. И мнится, что обновленное бытие обязательно должно привнести в серые монотонные будни невиданный заряд бодрости и придать особую страсть к временному пребыванию на бренной земле, изначально определенному для человека как божья кара. А если очень хочется, то непременно сбудется. И перемены приходят, причем, невзначай, когда, кажется, что душа устала ждать, и ей впору смириться с тем, что «на свете счастья нет…».

Но, увы, долгожданной радости перемены не приносят. И не только потому, что желаемое и действительное – далеко не одно и то же. Наступив, они начинают тянуть за собой вереницу вполне значимых событий, которые сменяют друг друга с такой быстротой, что не хватает ни времени, ни сил для их глубокого осмысления. В итоге то, чего столь страстно жаждала душа, оборачивается очень даже нежелательными последствиями. Конечно, так бывает не всегда. Но меня наступившие в моей жизни серьезные перемены и все, что было связано с ними, заставили думать именно в таком ключе.

…Не прошло и года после моего назначения управляющим филиалом крупного столичного банка в небольшом курортном городе, как мне позвонил сам первый вице-президент организации и сообщил ошеломляющую новость. Постановлением Правительства Российской Федерации наша финансовая структура удостоена чести выступить в роли уполномоченного по восстановлению экономики и социальной сферы разрушенной войной Чечни. Затем тоном, не терпящим возражений, уведомил, что мне необходимо оказать содействие в открытии в воюющей республике подразделения, аналогичного моему. И тут же мягко добавил, что миссия обещает быть краткосрочной. От меня требуется помощь всего лишь на начальном организационном этапе.

В Грозный вылетели двумя бортами из Моздока. На первом – генералитет во главе с заместителем министра внутренних дел РФ Владимиром Петровичем Страшко, на втором – старший офицерский состав и я с вице-президентом головного банка Александром Николаевичем Новосельцевым. Была середина апреля 1995 года. Прошло всего три с половиной месяца после начала активных боевых действий.

Приземлились в аэропорту «Северный» города Грозный. Стояла промозглая стылая погода. Изредка порывы ветра хлестко били по лицу холодной влагой моросящего дождя, от чего все мое тело периодически бросало в дрожь. В одной рубашке с короткими рукавами мне было настолько зябко, что с нетерпением ждал момента, когда нас заведут в какое-нибудь помещение. Очень не хотелось, чтобы это была гостиница при аэропорте. Один вид единственно уцелевшего здания уже не внушал доверия: грязные испещренные автоматными очередями стены, вместо окон – мешки с песком. Предпочитал большую палатку с жарко натопленной буржуйкой. Но, увы, провели нас именно в гостиницу.

Номер, доставшийся нам с Александром Николаевичем, представлял собой небольшую комнату с двухъярусными койками по обеим сторонам. Несмотря на то, что санузел не предполагался по проекту, воздух в ней был густо настоян на невыносимом запахе аммиака. Он просачивался через многочисленные щели в дверных проемах из коридора, в конце которого находился общий на весь этаж туалет. Одним словом, гостиница, изначально не отличавшаяся повышенной комфортностью, на момент нашего заселения представляла собой казарму, периодическая уборка которой в силу сложившихся обстоятельств не была делом первой необходимости.

Прошло часа два, но никто так и не удосужился уделить нам хотя бы признаки какого-либо внимания. Мы были предоставлены сами себе при полном отсутствии возможности чем-либо занять себя. Мне стало ужасно скучно. В попытке отвлечься от неприятных ощущений бесплодного проведения времени, вышел в коридор. По нему взад-вперед слонялись облепленные бронежилетами омоновцы с зелеными касками на головах. Но ни одному из них не пришло в голову даже посмотреть в мою сторону. Удрученный их явным безразличием, вернулся в комнату. Александр Николаевич лежал на нижнем ярусе, плотно укутавшись в одеяло. Последовал его примеру, также принял горизонтальное положение, взобравшись на верхнюю «полку». Не прошло и пяти минут, как вице-президент захрапел. Я уже знал, что забыться крепким сном мне уже не удастся.

Но вскоре от моего праздного томления не осталось и следа. К часам пяти мутную влажную тишину весенней улицы стали прорезать приглушенные автоматные очереди. Они доносились все ближе и ближе. Вот уже совсем рядом послышались истошные крики, топот бегущих ног. Надо бы разбудить своего непосредственного начальника. Но тут же отказался от этой мысли, потому что он, как мне показалось, продолжал безмятежно спать. Но когда стрельба и крики стали звучать прямо под окнами гостиничного номера, не выдержал, наклонился вниз.

– Александр Николаевич, стреляют.

– Да, слышу, – почему-то шепотом ответил вице-президент.

Оказалось, что он уже давно проснулся и, затаив дыхание, также с тревогой вслушивался в непривычную суету на улице.

– Да, да, слышу, – повторил он с неподдельным беспокойством в голосе. Вскочил с кровати одновременно на обе босые ноги.

Признаться, и мне стало не по себе: а вдруг боевики, прознав о прилете высокого начальства, решили штурмом взять аэропорт?

Тут наудачу открылась дверь, вошел полковник, не иначе как сосед по комнате. Одарил нас широкой на все лицо улыбкой. Ни единого намека на глубокие переживания по поводу происходящего за окнами на нем не увидел.

– Что там на улице? Бой идет что ли? – попытался и я вооружиться показной беспечностью и безразличием. Но по выражению лица военного понял, что это у меня плохо получилось. Потому поспешил добавить: «По автомату не выдадите?»

Полковник открыто засмеялся.

– Свои это!

– Что значит свои? Как свои?

Я не мог понять, что вызвало во мне состояние полного недоумения: то ли услышанное в ответ на вполне разумную по ситуации просьбу, то ли улыбка, чрезмерно надолго задержавшаяся на добродушном лице старшего офицера.

– БТР Минобороны наехал на УАЗ Министерства внутренних дел. А стрельба?.. Выясняли отношения. Пьяные были. И те, и другие. – Полковник без тени сожаления в голосе четко и ясно прояснил обстановку, которую, как я понял, он не считал из ряда вон выходящей.

Для меня же происходящее за окнами показалось полным идиотизмом. Но вслух не сказал ни слова. Сделал вид, что понимаю все тонкости войны. Только спустя месяцы удалось вникнуть в логику той самой ситуации первого дня пребывания в зоне боевых действий. Бардак царил в воюющей Чечне, бардак, с которым и был призван покончить заместитель министра внутренних дел России Владимир Петрович Страшко.

– Через час замминистра приглашает вас на ужин, – доложил военный и вышел из комнаты.

Когда мы с Александром Николаевичем зашли в палатку, неимоверно больших размеров, в которой буквой «п» были установлены столы для торжественного ужина, высокопоставленный чиновник произносил тост. Наше опоздание, на мой взгляд, не этичное, у него не вызвало даже подобия недовольства. Он продолжал говорить, едва не выказав безразличие появлению двух гражданских лиц. Скорее, это был не тост, а краткое изложение положения дел с наведением конституционного порядка в Чечне.

– Сидя в Моздоке, эффективно управлять процессами невозможно. Руководство МВД выступило с инициативой перевести штаб в Ханкалу, ближе к зоне боевых действий, чем мы завтра и займемся, не откладывая дело в долгий ящик. – Завершил он короткую речь, предварившую начало торжественного ужина.

Офицеры стоя выпили, шумно расселись и приступили к трапезе.

– Кстати, с нами здесь находятся банкиры, представители одной из крупных финансовых структур России. Они не военные, но готовы принять активное участие в восстановлении социальной и экономической сфер Чечни после завершения боевых действий.

Заместитель министра неожиданно для меня и Александра Николаевича привлек всеобщее внимание к нашим скромным персонам. Мы с вице-президентом встали и оказались под прицелом многочисленных изучающих взглядов видавших виды военачальников. На лицах их читалась подчеркнутая серьезность. Только наш сосед по гостиничной комнате вновь одарил нас широкой добродушной улыбкой.

– Конечно, мы сделаем все от нас зависящее, – заверил Новосельцев.

Заместитель министра кивнул головой и тут же обратил свой взор на меня.

– Как я понял, непосредственным исполнителем намеченного на совещании у вице-премьера России будет этот скромный молодой человек? – спросил он.

В голосе отчетливо читалось сомнение.

– Да, так точно. Ему поручено запустить процесс, затем передать дела местному кадру, бывшему военному с наградами и ранением, – стал оправдываться Александр Николаевич.

Владимир Петрович безразлично кивнул головой и целиком переключился к приему пищи, давая понять, что достаточно уделил внимание сугубо гражданской стороне вопроса. Самым запоминающимся в нем был его огромный рост. Даже когда он наклонялся, чтобы поднести ложку ко рту, выглядел выше всех остальных, сидевших рядом с гордо поднятыми головами. Природа отменно поработала над ним. Экземпляр внешне получился идеальный, и, как мне думалось, умом и честью он также не был обделен. И если именно его послали навести порядок там, где беспорядок был изначально задуман закулисьем российской внутренней политики, значит официальная высшая власть страны, которой проблема уже начинала набивать оскомину, возлагала на него большие надежды.

Но мне в голову почему-то пришла не самая радужная мысль: «Не быть тебе министром. Столь незаурядные во всех отношениях экземпляры, как правило, выдавливаются из царства серых невзрачных масс».

Забегая вперед, скажу, что оказался абсолютно прав. Страшко не только не стал министром внутренних дел России, но и не удержался надолго в замах. Хорошо хоть остался живым и здоровым в отличие от генерала Романова, которого взорвали. Закулисье его даже не убило. Оно превратило его в овощ, предав затем полному забвению. А ведь к концу июня 1995 года он практически закончил в Чечне боевые действия.

…За столом надолго затянулась тишина, несвойственная трапезе со спиртными напитками, которая, как правило, сопровождается частым хаотичным перезвоном рюмок и бокалов и устойчивым гулом голосов подвыпивших людей. Нисколько не сомневался, что сказать тост и тем самым обратить на себя внимание замминистра хотел каждый из присутствующих на торжественном ужине. Но в задачи Страшко не входило панибратство с подчиненными. Выказав элементарную вежливость, он дал понять всем, что периодические попойки не входят в план мероприятий по урегулированию чеченского конфликта. Ужин уже подходил к концу, когда он вновь предложил выпить. Затем тут же пригласил выпить по третьей, чтобы, как он выразился, не нарушать традиций.

Когда расходились, подошел к нам с Александром Николаевичем и вновь оценивающе посмотрел на меня.

– Что-то уж совсем легко вы одеты.

Я действительно чувствовал себя не очень комфортно. Отправившись в командировку в теплое солнечное утро в одной рубашке, в Грозном оказался в совсем иных погодных условиях. К тому же изрядно продрог еще во время перелета. Из многочисленных незаметных щелей в салоне дуло холодом настолько ощутимо, что он пробирал меня чуть ли не до костей.

– Наденьте на него что-нибудь, – приказал он своей свите.

Мне принесли бушлат очень даже по моему размеру. Одев его, сразу же всем телом окунулся в тепло толстой синтетической подкладки. И стало так хорошо, что прошла обида на генерала, который даже не попытался скрыть свой скепсис по отношению ко мне. Забыл и то, что вице-президент банка, как мне показалось, невольно чуть отодвинулся от меня, безоговорочно вняв сомнениям замминистра по поводу моих способностей принять действенное участие в деле первейшей для страны важности. Одним словом, без тени сомнения принял тот факт, что в представительной компании оказался чисто случайно.

II

Утром, уставший от долгого сна, уговорил Володю, капитана из ростовского ОМОНа, приставленного к нам Страшко в качестве охраны, провести экскурсию по Грозному. Он встретил мое предложение с явным неудовольствием.

– На крышах еще снайперы сидят. Не всех выкурили. Рисковать не стоит.

Но я был настойчив.

– Ладно. Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – махнул он рукой и сел за руль уазика, пригласив и нас. – Но учтите, нам надо сопровождать в Ханкалу «Урал» со штабной палаткой. Он уже выехал из Моздока. А вдруг не успеем вернуться? Ее вот-вот должны привезти.

–Успеем! Не успеем, догоним! – подбодрил его я, уверенно взбираясь на заднее сиденье советского внедорожника, потому как любопытства во мне было гораздо больше, чем страха.

Последовал моему примеру и Александр Николаевич, быстро справившись с посетившими его сомнениями по поводу правильности столь опрометчивого шага.

Володя мчал нас по разрушенным улицам чеченской столицы на скорости, настолько большой, насколько могли позволить разбитые авиабомбами улицы города. А я смотрел на огрызки многоэтажных домов, и в голове вертелось единственное сравнение: Сталинград… Зачем? Кому понадобилось разрушать до основания российский город?.. Непонятно, какая тактика или стратегия были применены окончившими военные академии российскими военачальниками? Для очищения от боевиков не было смысла сравнивать его с землей вместе с оставшимся в нем русскоязычным населением. Именно русскоязычным, потому что коренные жители в самом начале войны спешно покинули Грозный. Те, кому позволили финансы, разъехались по городам и весям необъятной России. Что касается большинства, оно расселилось в чеченских и ингушских селениях, изрядно потеснив многочисленных близких и дальних родственников.

Мои горькие думы были прерваны шипением рации и громким голосом Володи. Он не забыл о задании сопроводить штабную палатку и благоразумно справлялся о том, каковы шансы выполнить его. К всеобщей досаде всех сидевших в кабине на запрос ответили, что прошло более получаса, как машина покинула аэропорт. Скорее всего, она уже на месте. Для очистки совести он все-таки решил отправиться в Ханкалу, чтобы тем самым попытаться хотя бы частично выполнить приказ заместителя министра. Но оказалось, что дороги туда капитан не знает, несмотря на достаточно долгое пребывание в Чечне. Когда мы вынырнули из-под моста на площади «Минутка» и очутились за пределами городской черты, он сбавил скорость, явно давая понять, что ему неведомо, куда двигаться дальше. Увидев на автобусной остановке группу немолодых женщин, притормозил, спросил дорогу. Одна из них указала на проселок, переходящий недалеко в крутой подъем. Мы проехали в заданном направлении еще несколько километров и поняли, что углубляемся в лес, который стремительно, будто наверстывая упущенное в период затянувшихся не по-весеннему холодов, стал покрываться густой сочной зеленью.

– Насколько я знаю, Ханкала гораздо ближе к городу, – не то себе, не то нам сказал Володя.

Резко остановил машину. Ехать дальше не было смысла. Из рассказов соседа по комнате уже знал, что выдавленные из Грозного боевики в большинстве своем сосредоточились в ближайших лесах предгорья. Прекрасно понимал, что, попадись мы им в руки, вряд ли они встретили нас с распростертыми объятиями.

Растерянность в глазах капитана мгновенно сменилась уверенностью от ощущения потенциальной угрозы нашим жизням. Быстро развернул уазик и помчался в обратном направлении. У автобусной остановки женщин уже не было, что сильно раздосадовало его. Остановив машину, он выскочил из кабины. Снял с плеча автомат, встал на обочине, всем видом показывая, что готов на самые решительные действия. Вскоре послышался шум работающего двигателя. С пригорка медленно сползал старенький темно-коричневого цвета «Жигули». Водитель, увидев военного с оружием на изготовке, нажал на газ. Володя, поняв, что тот намерен на скорости проскочить мимо, привычным движением передернул затвор автомата и направил ствол в сторону машины. Заскрипели тормоза, и она остановилась как вкопанная прямо рядом с капитаном.

– На Ханкалу дорогу знаешь? – спросил он перепуганного водителя. Спросил грубо с чувством абсолютного превосходства.

– Так вы же проехали поворот. Вам назад надо. Километров пять проехали.

– Вот чурка, – злился наш охранник, садясь в машину. – Если бы указал то же самое направление, что и эти сучки на остановке, точно пристрелил бы.

Признаться, грубость и бесцеремонность капитана мне были неприятны. Я ведь тоже был из чурок. Просто он не знал. Со светлыми волосами, голубыми глазами я мало соответствовал стандартным представлениям о кавказцах.

А в Ханкалу мы так и не попали.

– А какой смысл нам туда ехать? – решил я заглушить снедающее меня чувство вины перед Володей. – «Урал» уже на месте, значит идет разгрузка или установка штабной палатки. Ни в первом случае, ни во втором мы не помощники.

– Действительно бессмысленно, потому что заданием нашим было что? Сопровождение машины со штабной палаткой, а не установка ее. – Капитан неожиданно проявил полную солидарность с тем, кто легкомысленно спутал все его планы на день.

Мы возвращались в аэропорт «Северный» тем же путем, теми же темпами. В конце проспекта Победы заметил неразорвавшуюся бомбу, ткнувшуюся носом в большую клумбу на площади Дружбы народов, на которой стоял памятник трем пламенным революционерам Чечено-Ингушетии – Николаю Гикало, Асланбеку Шерипову и Гапуру Ахриеву. Ядовито зеленого цвета, она выставила напоказ свои оперения, демонстрируя грозным видом, что еще не выполнила той смертоносной миссии, которой наделили ее в заводских стенах. С опаской смотрели на несдетонировавший снаряд и три бронзовые фигуры, изрядно потрепанные осколками гранат и автоматными пулями.

– А если она взорвется? – произнес я вслух пришедшую в голову мысль.

– Что? – спросил Володя.

– А если она взорвется? – повторил я.

– Не взорвется.

– Почему?

– Почему, почему… Откуда я знаю, почему. Не ты же первым ее увидел. Если до сих пор не обезвредили, значит, не взорвется.

– А если и они так подумали.

– Кто они?

– Те, кто первыми увидели.

– Вот зануда. Отстань. – Володя не на шутку разозлился. Конечно, не из-за моих глупых вопросов. А потому что ему помешали выполнить приказ.

– Видишь, я за рулем, – смягчился он. – Надо быстрее добраться до базы. В Грозном сегодня есть вещи, представляющие большую опасность, чем неразорвавшаяся бомба.

Может быть, капитан слишком преувеличивал риски передвижения по городу. Дело в том, что на следующий день мы ездили по нему вполне спокойно, правда, в сопровождении БТР. Искали место, где можно открыть филиал банка. Изначально нам была предложена комендатура Старопромысловского района.

– Я понимаю, что обязан выполнить приказ заместителя министра, – зло парировал на нашу просьбу комендант, которого мы нашли в маленьком уютном кабинете. – Но я не могу его выполнить!

Потом поняв, что такое неуважительное отношение к воле высокого начальства чревато нежелательными последствиями, стал терпеливо объяснять причину отказа.

– Да поймите вы. У нас все время бои. Ребята еще ни одной ночи не провели внутри здания, потому что очень опасно. Одной миной может уничтожить все подразделение. А вы хотите банк здесь открыть. Это же немыслимо. По крайней мере, сегодня.

У коменданта как военного человека были свои соображения по поводу ошибочности в выборе места под будущий филиал. Но в конечном итоге они совпадали с моими. И я считал, что одноэтажный невзрачного вида приземистый дом, по всему периметру окруженный окопами, никак не подходил для размещения в нем банка.

Не солоно хлебавши мы пошли обратно к машине той же узкой дорожкой, покрытой тонким слоем щебня. По грубым неотесанным доскам, наспех перекинутым через окопы, перебрались поближе к выходу со двора комендатуры. С любопытством смотрели нам вслед солдаты срочной службы, утонувшие во весь рост в глубине траншеи. Глаза у всех были красные от хронического недосыпа, на грязных изможденных лицах – следы чрезмерной усталости. Война в моем сознании становилась все ближе и явственней.

Александр Николаевич не мог скрыть своего глубокого разочарования от встречи с комендантом. Правда, огорчил его прежде никто иной, как замминистра, своим волевым решением спутавший первоначальные планы по поводу выбора места для открытия филиала. Согласно им, он должен был располагаться между Моздоком и Грозным в спокойной станице Знаменская. Но не устраивало это Страшко, предпочитавшего непосредственно из столицы Чечни управлять процессами налаживания в ней мирной жизни. Всем своим видом Новосельцев показывал, что ему до чертиков надоело пребывание в Чечне, страстно хотелось закончить тяжкую миссию и уехать в Москву с ее спокойной и привилегированной жизнью вице-президента солидного столичного банка.

Извечный вопрос «что делать?» читался на беспокойном лице Александра Николаевича настолько отчетливо, что я был вынужден обратиться к нему с инициативой.

– Надо выходить на местное гражданское население, – начал я, с трудом преодолевая сомнения в полезности моих предложений. – Думаю, что мне удастся отыскать знакомых по ленинградскому университету, в котором мне довелось учиться. Уверен, что они не с боевиками.

Вице-президент банка вопреки моим ожиданиям заметно оживился.

– Булат, – обратился он ко мне пылко и страстно, – прошу тебя: постарайся открыть этот чертов филиал. Он нам нужен позарез. Кандидатура на должность управляющего у нас уже есть. Вместе с ним подберешь персонал из местных кадров. Как только начнете работу, сразу же вернешься домой.

– Мы формируем группу для отправки в Германию на учебу современному банковскому делу. Ты в списке первый. – Продолжал он выстраивать в ряд аргументы, которые, на его взгляд, могли развеять любые мои сомнения.

– И сына твоего отправим в Израиль, чтобы вылечить от аллергии, – завершил он страстную речь железным для любящего отца доводом.

А мне было досадно, что меня уговаривают. Ведь решение уже принято и менять его из-за непредвиденных обстоятельств считал для себя постыдным. Затем досада сменилась чувством неловкости. Вдруг отчетливо понял, что все обещания вице-президента для пущей важности и по необходимости, и вряд ли они будут выполнены. За короткий период работы в филиале у меня возникли подозрения в том, что финансовые возможности головного предприятия оставляют желать лучшего. Скорее всего, статус уполномоченного по восстановлению экономической и социальной сфер Чеченской Республики был единственным шансом вернуть банку былое благополучие.

III

Володя как в воду глядел на счет двух смертей, которым не бывать. Она, одна единственная, настигла его там, где это не должно было случиться. Через неделю после нашей первой встречи, как обычно, рано утром он вышел во двор гостиницы, направился в сторону своей машины, припаркованной недалеко от плаца, на котором не спеша строились в ряды полусонные солдаты срочной службы. Открыл дверь автомобиля, и… раздался выстрел. Не выспавшийся восемнадцатилетний пацан, забыл поставить оружие на предохранитель, как это часто бывает с новичками, и автоматически без всякой на то причины взял и нажал на спусковой крючок.

«Трагическая случайность», – такой вывод был сделан командирами. Таким было объяснение жене и родственникам капитана тех, кто привез его в цинковом гробу на родину, чтобы предать тело земле.

Но все случайное закономерно. Закономерно, что солдат оказался необученным или недоученным, – российская армия переживала тогда не лучшие времена. Закономерно, что в одном из мест дислокации федеральных войск, где чаще всего находился Володя в своей длительной командировке, должно было быть много недоучек из новых призывов. Но почему Володя? Таких, как он, действующих сотрудников милиции из регионов России, в аэропорту «Северный» всегда было много. И как раз ему, приписанному к штабу и не имевшему никаких прямых дел с молодым пополнением, меньше всех было дано угодить под случайную пулю.

Все-таки в этой трагедии обнаруживалось нечто необъяснимое, недосягаемое для ума человеческого.

А в тот третий день нашего пребывания в Грозном Володя привез нас к МВД Чечни, под которое было отведено одно из немногих чудом уцелевших зданий. По другую сторону улицы шли работы по приведению в порядок еще одного неразрушенного прямым попаданием снарядов и авиабомб корпуса, который облюбовало Временное территориальное управление Чеченской Республики. Неподалеку присмотрела для себя дом и Федеральная Служба Безопасности. Было удивительно, что маленький пятачок в центре Грозного на улице Красных фронтовиков практически не пострадал от бомбежек и артобстрелов. Конечно, в сравнении с другими районами чеченской столицы. Стены сохранившихся зданий так называемой сталинской архитектуры были покрыты глубокими трещинами, в отдельных местах виднелись крупные пробоины. Израненные, тем не менее, они стояли твердо и непоколебимо, будто могучие деревья после разгула природной стихии, спасшиеся крепкими и глубокими корнями.

Мы вышли из машины. Все вокруг было покрыто толстым слоем густой серой строительной пыли, от которой в условиях быстро наступившей жары смердело, как смердит в обыденной жизни от мусорной свалки с захороненными в ней дохлыми кошками. Внимание Александра Николаевича привлекли денежные купюры советского образца, в невероятно большом количестве разбросанные по земле. Банкноты по десять, двадцать пять рублей, реже по пятьдесят, в некоторых местах лежали чуть ли не кучами. Новосельцев нахмурился, от чего его густые черные брови стали еще гуще.

– Да, – произнес он сквозь стянувшиеся в тонкие нитки губы, – чеченские авизо нанесли большой ущерб государству.

– Это следы другой финансовой аферы – павловской денежной реформы, – возразил я.

Александр Николаевич впал в еще большее негодование: мол, он знает, что означают валявшиеся под ногами вожделенные некогда купюры, но ему непонятно, почему денег советских, подлежащих обмену, оказалось так много именно в Чечне.

Меня же сей криминальный, по мнению вице-президента банка, феномен нисколько не волновал. Наоборот, его неподдельные переживания по поводу событий давно минувших дней вызвали улыбку.

– Тебе смешно? – упрекнул он.

– Нет. Просто вспомнил кое-что.

– Что? – сухо спросил Новосельцев.

А мне действительно вспомнился рассказ земляка – милиционера, которому по воле случая было суждено принимать участие в оперативных мероприятиях по многочисленным эпизодам афер с фальшивыми авизо. Его и поведал Александру Николаевичу…

В разгар кампании по масштабному изъятию из банков денег по подложным документам некто из высокогорного чеченского аула оказался среди тех, кто открыто хвастал барышами, нежданно и легко свалившимися на голову. Недолго думая, он забрал все сбережения родителей и отправился в первый российский город, куда продали билет. Там зашел в банк и предложил его главе отправить в Грозный деньги за половину суммы.

– Ты только перегони, а я, матерью клянусь, верну твоё до копейки. – В глазах страсть и показная честность.

– Куда перегнать-то? – включился в игру банкир.

– К нам домой.

– На деревню к дедушке, что ли?

– Дедушке не надо. Не поймет, ругаться будет, – возразил новоявленный коммерсант. Потом немного подумав, привел более весомый аргумент.

– Не отдаст тебе половину.

– На чье имя? На какой счет? – продолжал расспрашивать банкир.

– Ты же лучше знаешь, сам придумай, – взмолился парень.

И он придумал. Усыпив бдительность чересчур наивного джигита, вызвал милицию.

Чеченца под белые ручки отвели в отделение и приступили к допросу. Но тот никак не мог понять, в чем его обвиняют.

– У нас в Грозном уже целая улица построена на такие деньги. Я тоже хочу дом, машину, – возмущался он.

Тут всех присутствующих в отделении одновременно посетила одна и та же мысль: а может, джигит ненормальный? Отправив его в камеру для предварительного заключения, милиционеры послали запрос по месту жительства. Через несколько дней из Чечни пришла справка из психоневрологического диспансера, свидетельствующая, что несостоявшийся коммерсант является клиентом заведения, в которое его периодически помещают в период обострения. Одним словом, на родине парня правоохранители быстро смекнули в чем дело и предложили родственникам купить для него липовую справку.

Рассказ мой рассмешил вице-президента. Он смеялся от души.

– А улицу, которая была построена на деньги, полученные по фальшивым авизо, в народе так и прозвали – «Воздушная». – Завершил я вполне правдоподобную историю под хохот Александра Николаевича.

В здании МВД шел ремонт, потому разговор с Шарани Цальцаевым, начальником финансовой части, у нас состоялся во дворе.

– Думаю, единственное, что возможно найти сегодня в разрушенном городе, – это мало-мальски уцелевшая квартира на первом этаже. – Высказал начфин авторитетное мнение, и тут же добавил. – Если, конечно, ее можно приспособить под банк.

– Конечно, можно, – обрадовался вице-президент.

Я же быстро сообразил, что в здании комендатуры в случае положительного решения больше двух комнат нам не предложили бы ни за что. А тут целая квартира!

Переночевав в последний раз в гостинице аэропорта, утром на первой попавшейся попутной машине мы без приключений добрались до МВД. Начфин к этому времени уже успел провести переговоры с хозяином помещений, где мне предстояло приступить к созданию нечто похожего на банк. Озвучил условия аренды, которые показались мне более чем привлекательными. Согласно им, арендатору следовало всего лишь отремонтировать квартиру. И никакой арендной платы в течение всего периода работы.

Но чувство удовлетворения от выгодности сделки быстро улетучилось после беглого осмотра комнат. Хотя здание, расположенное рядом с Временным территориальным управлением ЧР, в целом не пострадало от бомбежек, – не было прямого попадания, – и снаружи имело вполне приличный вид, внутри его передо мной предстала совсем иная картина. Понятно, что стекол на окнах не было. Но почти полностью отсутствовала на стенах и потолках штукатурка. Она обрушилась от детонации, обнажив дранку, набитую на деревянные конструкции. То тут, то там валялись кучами стреляные гильзы, пустые автоматные рожки – свидетельство недавних жарких боев за Грозный.

– Это надо убрать, – распорядился Шарани, указывая на пустые обоймы. – Солдаты разбираться не станут, не задумываясь, поставят к стенке и расстреляют.

Начфин знал, что говорил. С наступлением относительного затишья на улицах Грозного он рискнул приехать в город из села, где прятал свою семью. И сразу же наткнулся на патруль. Нисколько не сомневаясь, что перед ними стоит враг, солдаты в количестве трех человек поставили его к стенке полуразрушенного здания и были уже готовы расстрелять без суда и следствия, как откуда ни возьмись, появился офицер и прекратил экзекуцию. Тщательно изучив удостоверение полковника милиции, он отпустил его, посоветовав не шляться по улицам Грозного и не вводить в искушение военных, озлобленных ожесточенным сопротивлением боевиков.

Зашел в квартиру заместитель начфина.

– Борис Боков, – представился он.

Не думал-не гадал, что так просто и скоро доведется познакомиться с человеком со знакомой мне фамилией.

– Твой брат случайно не учился в Ленинграде в ингушской театральной студии? – поспешил с вопросом. – Он и его сокурсники часто заходили к нам в общежитие проведать своих земляков из Чечено-Ингушетии.

Широкая улыбка расплылась по бледно-желтому лицу заместителя начальника финансовой службы. Расправив рыжие пропитанные никотином усы, утвердительно кивнул головой, давая понять, что он очень даже хорошо знает того, о ком идет речь.

– Но он не родной брат, – внес он малозначительную для меня поправку. – Родной брат не учился в Ленинграде. Обучение в ингушской театральной студии проходил Руслан, двоюродный брат.

– Да припоминаю ребят – будущих артистов театра, – обрадовался я. – Был среди них некто Ислам. Гитарист, балагур, он чаще всех бывал у нас.

– Ислам погиб во время одного из антирусских митингов. Угодил под шальную пулю кого-то из чересчур эмоциональных участников, в экстазе, открывшем огонь из автомата.

Наш разговор, неожиданно перестроившийся на грустную волну, был прерван визитом соседки по лестничной площадке. Она зашла на шум, раздававшийся из полуоткрытых дверей. Из ее рассказа мы узнали, что она никуда не уехала с началом в Грозном боевых действий, потому что некуда было бежать. Вместе с мужем пережила штурм города в подвале.

– Что же они наделали?! – перешла она к тому, что ее больше всего задело за живое. – Говорю им: «Я же русская!». А они в ответ: «Какая ты русская? С чучмеками жила, значит, такая, как и они». И автоматной очередью по телевизору, холодильнику, мебели. Мы их так ждали, так ждали во время дудаевского беспредела, но они пришли и такое натворили, что лучше бы вообще не приходили.

Александр Николаевич молча наблюдал за суетой чужих ему людей, до конца не веря, что может получиться что-нибудь путное из затеи, спонтанно родившейся в голове подчиненного. Но был доволен наличием хотя бы такого результата. Доволен настолько, что решился озвучить то, что ему показалось вполне своевременным.

– Мне надо в Москву. Как теперь выбраться отсюда? – обратился он ко всем присутствующим в большой комнате, которая без мебели и при наличии высокого потолка казалась мне очень даже просторной и вполне пригодной для размещения в ней операционного зала.

– Страшко, по-видимому, уже улетел, – продолжал размышлять вслух вице-президент. – У кого просить помощи? Разве что у коменданта города.

– Это только завтра. Сегодня вы наши гости, – объявил Шарани, особо не вникая в переживания москвича.

– Не до веселья нам. «Мне домой надо», – уже более уверенным тоном произнес Александр Николаевич.

Уверенности придал своему голосу и начфин: «Решение принято, и обсуждению не подлежит».

Но сам он в вечеринке, посвященной банкирам, участвовать не стал. Мы оказались всецело во власти Бориса Бокова, который привел нас к полуразрушенному многоэтажному жилому дому. Поднялись на седьмой этаж, почти прижимаясь к стене в местах, где лестничные пролеты свисали вниз бетонной трухой. Зашли в квартиру, которая выглядела на удивление прилично. Усилиями новых жильцов на стены были поклеены бумажные обои, а в окна вставлены стекла. Мебель в зале, где был накрыт стол, была собрана из уцелевших частей дорогих гарнитуров.

Нас радушно встретили до зубов вооруженные милиционеры, а также женщины финансовой части МВД Чечни.

К двенадцати часам ночи было выпито все, что стояло на освещенном свечками столе. Как всегда, не хватило. Александр Николаевич вытащил портмоне: «Найдите еще водки». Бойсар, так звали одного из служивых министерства внутренних дел, вызвался решить проблему. И, несмотря на сомнения жаждущих, которые не были высказаны вслух, но легко читались на лицах, он справился с непосильной задачей. Буквально через час он ввалился в квартиру с огромным баулом, в котором весело звенели бутылки с суррогатным пойлом. Но я уже был не в силах не только пить, но даже видеть, как это делают другие.

Утром в аэропорт «Северный» нас отвез на своей машине Шарани. Именно там тогда находилась комендатура Грозного. Комендант встретил нас приветливо, но выполнить просьбу, которая заключалась в том, чтобы доставить нас в Моздок, отказался.

– Поймите меня правильно, не хочу отвечать за вас. Нисколько не исключаю, что машину могут подбить из гранатомета где-нибудь на выезде из города. Погибнете не только вы, но и бойцы сопровождения.

Мы вышли из кабинета в полном неведении, что еще можно предпринять, чтобы выбраться из воюющей Чечни. Страшко улетел, Шарани уехал, высадив нас в аэропорту. Даже комендант отказался выполнить, как мне казалось, пустяковую для его должности просьбу. Наверняка, ему уже успели доложить о наших с Новосельцевым контактах с местными, что не могло ему понравиться. Слишком свежи были воспоминания о больших потерях федералов при танковом штурме чеченской столицы.

Лично я не видел никакой зацепки, которая могла бы дать хотя бы смутную надежду на выход из создавшегося положения. Стал подумывать о том, чтобы найти способ вернуться обратно в Грозный, где можно переночевать в пустой квартире, ключи от которой лежали у меня в кармане.

Александр Николаевич, завидев кого-то из окружения Страшко, поспешил к нему. Скорее всего, чтобы попросить о помощи. Я же, прекрасно понимая, что от меня в этой ситуации толку никакого, покинул здание, будучи абсолютно уверенным, что и вице-президенту не подвигнуть знакомого ему офицера на то, на что не решился сам комендант города.

Я тихо смолил сигарету, уставившись в огромных размеров палатку, предназначение которой было очевидно по красным крестам на белых полотнах, прикрепленных к брезенту. Из нее вышла на перекур группа офицеров в белых халатах, надетых поверх военных форм. Из обрывков фраз, доносившихся до меня, понял, что они ждут борт для перевозки раненых в Моздок. Выбросив недокуренную сигарету, подошел к ним.

– Товарищ майор, помогите выбраться отсюда, – напрямую без предварительных любезностей обратился к старшему по званию, не питая особой надежды найти понимание.

– Вы кто? – сердито отреагировал офицер.

– Да вот банк хотим открыть.

Майор усмехнулся.

– А это вы с замминистра прилетели. С удовольствием помог бы, да не могу. Нет места. Даже для сопровождающих. Все отдаем под раненых.

– Да мы, стоя, как-нибудь…

– Ладно, – нехотя согласился он, – только в первый и последний раз.

Подошедший к нам Александр Николаевич, услышав новость, слегка повеселел. Но в целом он выглядел подавленным. Очевидно, переживал не самые легкие дни в своей жизни. А до меня запоздало дошло, что весь вчерашний вечер и всю ночь вице-президент старался обильным потреблением спиртного заглушить мучавшие его вполне закономерные страхи. Он не мог не бояться незнакомых ему вооруженных людей в милицейской форме, которые были отнюдь не славянской внешности. Не мог не страшить его и сам факт пребывания в зоне боевых действий. В общем, не было ничего удивительного в том, что он встретил утро не в самом лучшем состоянии.

Транспортный вертолет быстро загружался ранеными. Их укладывали на полу, оставляя узкий проход посередине. Все они, как нам сказали, были из милиции, большинство – представители московского ОМОНа. Гражданской была только маленькая девочка, которую после проведения зачистки села от бандитов, нашли в разрушенном доме. Единственная из оставшихся в живых из всех его обитателей, она лежала на полу на носилках без сознания, с ног до головы обвитая бинтами, сквозь которые обильно просачивалась кровь.

Мы прошли по узкому проходу до самой кабины пилотов. Для Александра Николаевича нашлось сидячее место. Любезно предоставил его сопровождавший раненых сердобольный капитан. Я же пристроился у двери – слева по борту, где надеялся, прислонившись к ней, найти более или менее устойчивую позу при полете. Но пилот не обрадовал. Выглянув из кабины, предупредил обыденно и просто: «Осторожней там с ручкой двери. Не нажми на нее ненароком. А то в прошлый раз она распахнулась, и несколько человек выдуло за борт».

Пообещал, что не буду трогать ее ни при каких обстоятельствах, хотя не обнаружил вблизи от себя ничего другого, за что можно было бы взяться, чтобы не упасть на раненых в случае потери равновесия.

Летели на бреющем полете. Передняя дверь по правому борту рядом с кабиной была открыта, и у нее сидел солдат, направив вниз ствол ручного пулемета.

– С ручкой осторожней, – услышал стон под ногами. Лежавший у моих ног с закрытыми глазами милиционер открыл их, чтобы вновь напомнить мне про предупреждение пилота. Кивком головы дал ему понять, что все будет нормально, хотя стоять, согнувшись в три погибели, со временем стало не так легко. Но, несмотря на все неудобства перелета, мне показалось, что в Моздок мы добрались гораздо быстрее, чем из него в аэропорт «Северный». Может, потому что летели низко над землей, чуть ли не задевая столбы линий электропередач. Полет в Грозный, напротив, проходил высоко под облаками. Вспомнил, как во время застолья, организованного в честь заместителя министра внутренних дел, группа из высшего офицерского состава бурно обсуждала происшествие, которое случилось с ними во время приземления. Настолько бурно, что обратил на них внимание и Страшко.

– Что там у вас? – спросил он.

– Вертолет- то, на котором мы с вами летели, оказывается, обстреляли при посадке. Пробоину обнаружили техники рядом с его сиденьем, – ответил один из старших офицеров, взглядом указав на сослуживца.

– А-а, – безразлично выдавил из себя замминистра и внимательно посмотрел на счастливчика. Тот поспешил с оправданием.

– Ничего страшного со мной все равно не случилось бы. Я под себя папку с документами положил.

На лице офицера появилась улыбка, зазывающая участников застолья к звонкому смеху над удачной шуткой. Но никто не засмеялся, и она быстро сошла с его лица.

В военном аэропорту Моздока попросил капитана, сопровождавшего груз 300, помочь мне воспользоваться телефоном, чтобы позвонить на работу и вызвать машину.

– Как же так… Столько раненых. Как могло такое случиться? – посочувствовал по пути к комендатуре.

– Пусть скажут спасибо, что остались в живых, – зло огрызнулся он. – Говорил же им, не увлекайтесь. Нет же, напились… Потом на подвиги потянуло. Вот и всыпали им по первое число. А, может, и не всыпали, может, сами друг друга и перестреляли. Мы прибыли к роднику, где они затеяли пьянку, но ни одного боевика не обнаружили.

Но версию для начальства капитан придумал совсем другую.

– Приняли бой с превосходящими силами противника. Трое убитых боевиков. С нашей стороны потерь нет. Много раненых.

Удивленно посмотрел на капитана, а тот и глазом не моргнул. Отвернулся от меня, чтобы по-военному поставленным голосом ответить в трубку: «Слушаюсь, товарищ полковник. Всех уже разместили в госпитале».

IV

Дома я был всего несколько дней. Проводив вице-президента в Москву и разобравшись с текущими делами на работе, на служебной «Волге» отправился в Грозный. Конечно, по федеральной трассе Ростов – Баку, единственно известному мне маршруту. Правильно делаю или поступаю слишком опрометчиво, – не знал. Но никто помощи не предложил, да и спросить было не у кого. Тревожность в душе усилилась, как только покинули пределы Ингушетии. Оживленная после назрановского поворота дорога оказалась вдруг непривычно пустой: ни одной машины – ни встречной, ни обгоняющей нас. Водитель испуганно смотрел по сторонам, заставляя и меня беспокойно вслушиваться в монотонный гул двигателя, ни разу почти до самого Грозного не влившегося в привычную какофонию дорожного шума. Что-то зловещее виделось в пустоте участка федеральной трассы и абсолютном безлюдье по обеим сторонам ее.

Но, слава Богу, ничего страшного с нами не произошло, и мы благополучно добрались до чеченской столицы. Водитель, выгрузив мой нехитрый скарб, стал проситься в обратную дорогу. Был вынужден отпустить, так как будучи готовым к любым бытовым неудобствам, не рискнул предложить их человеку пожилого возраста. Но строго наказал, что через неделю он непременно должен приехать за мной, так как другого варианта вернуться домой у меня не было.

Семь дней прошли в суете, связанной с ремонтом съемной квартиры. Ошалевшие от безденежья чеченские строители трудились с огромным энтузиазмом, не считаясь со временем. Расходились с наступлением темноты, приходили рано утром. Прерывали работы лишь на время обеда, да и то на десять-пятнадцать минут. И не я их торопил, – они сами спешили быстрее завершить ремонт на данном объекте, чтобы перейти на другой, который обязательно должен быть, надо только успеть перехватить заказ раньше других, также страждущих заработать на прокорм своих семей. Что же касается строительных материалов, которых купить не было никакой возможности по причине отсутствия магазинов и оптовых баз, их доставляли незнакомые люди. Причем именно то, что было необходимо на конкретном этапе ремонтных работ, и по самым низким ценам. Оставалось только удивляться их информированности. Поражало и то, как весь город, едва пришедший в себя от интенсивных бомбежек, вдруг активно и самозабвенно потянулся к мирной жизни.

– И мне довелось быть среди защитников Грозного, – откровенничал поставщик бумажных обоев. – Но понял одно: родным и близким война не нужна. Да, дом я потерял. Но слава Аллаху, все живы, и нет в душе жажды мести. Надо жить, восстанавливать разрушенное, возвращать семью из Ингушетии, где ей дали временный приют дальние родственники. Денег для того, чтобы отправить подальше в Россию у меня не было.

В середине недели нашел меня и тот, кому по вине Страшко не посчастливилось скоропостижно влиться в ряды новоявленных российских банкиров. Потенциальный управляющий чеченским подразделением московского банка пришел ко мне не один. К подъезду дома быстрыми шагами двигались две фигуры. Одна была примечательна генеральской формой: вот уж действительно, «какие люди без охраны»! Рядом с ним семенил короткими ногами коренастый молодой мужчина небольшого роста. Угодливо заглядывая в лицо высокопоставленному военному, возмущенно что-то говорил ему. А тот хмурил брови в ответ. Когда приблизились на более или менее близкое расстояние, услышал злобную фразу: «Так что, мне взорвать их что ли?»

Военный широко развел руками, показывая, что не потерпит своеволия в деле, в котором, по всей видимости, ему была отведена конкретная роль.

Окончательно поняв, что они идут по мою душу, выдвинулся навстречу, чтобы взять инициативу в свои руки и предупредить назревавший конфликт. Очень не хотелось оказаться без вины виноватым в не совсем простой ситуации, связанной, как я догадался, с изменением сценария открытия чеченского филиала.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – протянул руку, приветствуя первым того, от кого, на мой взгляд, всецело зависел дальнейший ход событий.

Застигнутый врасплох, он нехотя ответил на подчеркнуто дружеский жест, не забыв при этом изобразить на лице презрение к стоящему перед ним незнакомцу. Не обратив внимания на более чем холодное отношение к себе, продолжил.

– Как понимаю, это ваш протеже? – спросил я, взглядом указав на молодого чеченца. – Все знаю, понимаю его переживания. Докладываю: выполняю временную промежуточную задачу в статусе руководителя выездного отдела. Создание филиала в Грозном, как приказано заместителем министра внутренних дел России Страшко, отложено на неопределенный срок по причинам хорошо известным: нет соответствующих помещений, нет и инстанции, которая могла бы зарегистрировать его.

Генерал укоризненно посмотрел на своего спутника, мол, зря поднял излишний шум.

Оставшись вдвоем с Русланом Дагаевым, так звали несостоявшегося коллегу, подробно объяснил ему, почему руководство московского банка было вынуждено поменять сценарий открытия чеченского филиала.

– Президент сам лично обещал мне машину, сотовый телефон, – с обидой в голосе продолжал он настаивать на своем.

– Ничем помочь не могу, никаких указаний никто мне по поводу тебя не давал. Более того, даже ремонт в квартире произвожу на средства своего подразделения.

Запросы Руслана, не отличавшиеся скромностью, к тому же чрезмерно завышенные для будущего руководителя несуществующей организации, казались мне очень даже неуместными. Но меня они никаким боком не касались, что освобождало от каких-либо переживаний по данному поводу. Больше волновал нескрываемый интерес к факту открытия филиала военного в высоком звании генерала. Не мог уяснить для себя, хорошо это или плохо. Дело в том, что в восстановлении экономики и социальной сферы Чеченской Республики были задействованы пять министерств, а председателем специально созданной комиссии был назначен не кто иной, как Сосковец, вице-премьер Правительства России. Всем строительным организациям, которым предстояло принимать непосредственное участие в реализации федеральной программы, было предписано открыть счета для обслуживания именно в чеченском филиале. Объемам средств, запланированным для прохождения через них, мог позавидовать любой самый крупный московский банк. И мне очень даже хотелось знать, кто и какую роль отвел генералу в кампании федерального значения, и как мне с ним вести себя.

Забегая вперед, скажу: ни я, ни тем более Руслан и предположить не могли, что не пройдет и месяца-двух, как попадет в опалу Сосковец, ошельмованный средствами массовой информации, принадлежащими Березовскому, и вместо нашей финансовой структуры уполномоченным по выполнению задачи всероссийского масштаба будет назначена другая, подконтрольная всесильному олигарху. Да что мы! Такого поворота в событиях не ожидало и мое московское руководство. Не понял я сразу и то, какой серьезной опасности подвергал себя, став невольным участником борьбы за право распоряжаться бюджетными средствами. Только спустя некоторое время сумел сполна осознать, каким убийственным жаром дышала на меня другая война, война за чеченские деньги, невидимая и страшная, беспощадная в своей патологической корысти. И очень прискорбно, что им, выросшим в объемах за год почти вдвое, так и не суждено было дойти до Чечни и чеченского народа.

А тогда для себя решил, что в сложившейся помимо моей воли ситуации самым разумным было наладить дружеские отношения с тем, кто безосновательно и преждевременно проникся предвкушениями финансового рая и его высокопоставленным покровителем. И это не составило большого труда. Руслан оказался человеком в меру разумным и покладистым. Смирившись с тем, что надежды не всегда сбываются, он ни в чем не перечил мне, во всем соглашался. Тем более, что по приказу из Москвы немногим позже был вынужден назначить его своим заместителем по Чечне, о чем, впрочем, ни разу не пожалел. Вскоре искренними симпатиями ко мне проникся и генерал ГРУ Евгений Семенович Стаценко. Стал часто наведываться ко мне в офис. Где-то в глубине души даже жалел меня.

– Угораздило же тебя так сильно влипнуть, – сочувственно произнес он, придирчиво изучая результаты проведенного ремонта. – А вход в квартиру грамотно сконструирован, – решетка внутри, а не снаружи. Если взорвут, то она останется цела и будет серьезной преградой.

– Да не сможет никто даже подойти к дверям без моего ведома, – смеялся я в ответ, стараясь заглушить все сомнения и тревоги, которых с каждым днем пребывания в Грозном становилось все больше и больше.

– Это почему же? – спросил генерал, пристально вглядываясь мне в лицо.

– Дамка никого из чужих не пустит. Всех своих она уже знает. Причем даже им разрешает заходить в офис только с девяти утра до шести вечера. До того или после того, – только по моему приказу.

Дамкой звали маленькую неприглядного вида кривоногую дворняжку, которая громким лаем встретила нас у подъезда во время первого осмотра квартиры. Не переставая раздирать свое луженое горло, отчаянно бросалась именно под мои ноги со страстным желанием вцепиться в них своими маленькими, но очень острыми и ослепительно белыми клыками. Но со временем, поставленная мной на довольствие, как выражаются военные, она ответила такой любовью и преданностью, на которую способны только собаки. С восторгом встречала каждый раз после моего кратковременного отсутствия. И столько счастья слышалось в звонком собачьем лае, что иногда становилось искренне жаль ее: ведь рано или поздно нам придется расстаться.

На мою попытку пошутить генерал не среагировал. Продолжал смотреть в лицо с выражением не то подозрения, не то недоумения. Бывалого человека, достигшего генеральского звания в относительно молодом возрасте, изнутри терзали сомнения. С одной стороны, обвинить меня в беспечности он не мог: не производил впечатления глупого или безрассудного. С другой, – не знал ни одного из высокопоставленных военных чинов из федеральных структур, находящихся в Грозном в длительной командировке, кто пообещал бы мне безопасность и неприкосновенность. «Кто же стоит за ним, человеком сугубо гражданским, ни видом, ни поведением не похожим на отчаянного храбреца?» – этот вопрос легко читался на его угрюмом лице.

– Как ты здесь живешь без горячей воды, нормального туалета? – перевел он разговор на другую тему.

– В Грозном сегодня все так живут.

В ответ он многозначительно ухмыльнулся. Я уже знал, что генерал каждое утро приезжает из Моздока и вечером возвращается в прифронтовой город, чтобы с комфортом переночевать в гостиничном номере.

– А не опасно – беспрерывно мотаться в Моздок и обратно? Вас, наверное, сопровождает охрана?

– Водитель – вся моя охрана.

– Рискуете вы, Евгений Семенович, – сказал я, вспомнив о том, по какой причине комендантом Грозного мне с Новосельцевым было отказано в помощи выбраться из разрушенной столицы Чечни.

– Конечно, рискую. Но не могу без удобств, – парировал генерал, вызвав во мне восхищение соблюдением не жизненно важных принципов с отвагой, граничащей с безрассудством.

V

Надо отдать должное водителю служебной «Волги», который все-таки приехал за мной в условленное время. Вошел в отремонтированный офис гордой поступью. Ему было радостно, что ничего с ним в дороге не случилось. Не менее приятно было и от того, что, несмотря на протесты родственников, сдержал слово, данное своему шефу. Обо всем этом он мне не сказал ни слова. Просто знал, что по-другому быть не могло. Меня самого отговаривали родные и близкие, и даже не близкие, не делать глупостей и не совать голову в пекло.

Стеснительный по природе пожилой человек стал скороговоркой рассказывать о том, что произошло в филиале за время моего отсутствия. Из Москвы пригнали две бронированные «Нивы», груженные оргтехникой и большим количеством бланочной продукции. Коля, мой заместитель, разговаривал по телефону с Новосельцевым, который обещал оказывать нам всяческую поддержку и просил сообщить, что семье Володи из ростовского ОМОНа банк перечислил деньги, чтобы поддержать ее в связи с трагедией, которая случилась с кормильцем.

Решив все организационные вопросы, через неделю-полторы уже принимал посетителей: вел переговоры, формировал пакеты документов на открытие счетов. В большинстве своем клиентами становились турецкие строительные фирмы, хозяева которых договорились о своем участии в восстановлении разрушенного Грозного еще в Москве сразу после принятия Правительством России соответствующего постановления. Руководители их даже не пытались скрыть аффилированность к самым высоким инстанциям страны. Наоборот, стараясь лишний раз подчеркнуть это и продемонстрировать свое превосходство над визави, задавали вопросы, мягко говоря, неуместные для ситуации с банковским обслуживанием, которая сложилась не только в Чечне, но и на всем постсоветском пространстве. «Возможен ли перевод денег в течение одного рабочего дня? Можно ли снимать их с пластиковых карт в терминалах?» – спрашивали они. И я был вынужден терпеливо доводить до каждого, что никаких карт выдавать не буду, потому что нет их в практике даже головного банка. Пытался оправдаться за то, что на перевод средств через расчетный счет уходят иногда недели.

У меня не было никаких сомнений по поводу того, что руководители турецких строительных фирм, вполне прилично изъяснявшиеся по-русски, сами были прекрасно осведомлены о том, как работает в России банковская система. Они не могли не знать, что коммерсанты всей страны возят наличные в хозяйственных сумках, рискуя быть ограбленными бандитами, милиционерами или теми и другими, объединившимися для достижения единой цели. Но в ответ на мои «откровения» они почему-то демонстрировали подчеркнутое разочарование. А иные реагировали таким бурным недовольством, что иногда хотелось послать их куда подальше.

Проще было со своими. Начфин и его заместитель решили вопросы с открытием счетов для всех структурных подразделений МВД Чеченской республики буквально в считанные дни, что позволило вплотную приступить к осуществлению банковских операций. Проводил их по схеме, подсказанной самой ситуацией. В Грозном принимал документы на открытие счетов, платежные поручения, чеки на выдачу наличных. К концу недели отвозил их по месту расположения филиала. Возвращался в Чечню в понедельник, вторник.

Режим обслуживания вполне устраивал руководство МВД ЧР. До меня все операции с финансовым обеспечением министерства проводились в подразделении ЦБ, расположенном в Моздоке. И каждая доставка денежных средств на заработную плату и хозяйственные нужды оборачивалась трудноразрешимой проблемой. Перевозку их на машине по военным дорогам работники финчасти считали слишком рискованной. Чтобы делать это по воздуху, нужен был вертолет, которого у местных милиционеров не было.

Что касается безопасности работы выездного отдела, Шарани был уверен, что она гарантирована мне федералами. Омоновцы со всех концов страны, с первых дней взявшие надо мной шефство, часто забегали по утрам в офис, чтобы спросить, как дела. И мне была приятна их опека. В знак благодарности всегда предлагал им выпить по сто граммов, зная, что именно в это время суток у них невыносимо «горели колосники», которые необходимо было залить. А спиртного у меня всегда было предусмотрительно очень много, благо стоило оно без акциза сущие копейки. Водку в соседних республиках в девяностые годы не производили и не разливали в бутылки только самые ленивые.

Несмотря на все предупреждения моего нового окружения быть предельно осторожным, сам я в первое время считал, что риски слишком преувеличены. Большинство боевиков были загнаны в горы, где и затаились. Лишь изредка, умело используя «зеленку», устраивали партизанские набеги на колонны федералов или места их дислокации. Сам же Грозный, где еще недавно редко можно было встретить гражданское лицо, по истечении короткого времени стал стремительно наполняться возвращающимися к мирной жизни людьми. Они ходили свободно, без всякой опаски быть невзначай расстрелянными кем-нибудь из противоборствующих сторон.

Не увидел особой опасности и в передвижении по дорогам мятежной республики. Две «Нивы», предоставленные филиалу головным банком, изнутри были облицованы пуленепробиваемыми стальными листами. Пуленепробиваемыми были и стекла. Насколько заверил вице-президент, мы одними из первых в стране стали обладателями российских броневиков из экспериментального выпуска, налаженного на малом предприятии при «АвтоВАЗе», что было очень похоже на правду. Каждое появление бронированного первенца отечественного автопрома в людных местах у простых обывателей вызывало умиление. Прохожие смотрели на чудо техники широко раскрытыми глазами, не понимая, что за гибрид сошел с конвейера Волжского автомобильного завода. Среди них наверняка были потенциальные грабители, которые не раз задавались вопросом, какими безопасными способами можно изъять ценный груз. И мне казалось, что ответа на него они никогда не найдут. Не из гранатомета же расстреливать броневик, если автоматной очередью достичь желаемого было невозможно?

Конечно, все эти мои досужие рассуждения были от полной неосведомленности в вопросах безопасности деятельности службы инкассации. Потому я старался сдерживать себя в оценке воображаемых мной достоинств машин. Фантазии же Али, моего нового водителя, бесстрашного, как мне казалось, парня, не имели по этому поводу разумного предела. Каждому встречному, пожелавшему удовлетворить свое любопытство и в Чечне, и в нашем родном городе, он красочно описывал, какими чудесными возможностями обладают броневики.

«Одним нажатием кнопки из люка на крыше выдвигается крупнокалиберный пулемет с укороченным стволом, – рассказывал он многочисленным зевакам. – Нажатием на другую выбираю сектор для стрельбы. Третьей – открываю огонь по заданной цели. В случае погони нажимаю на четвертую кнопку для создания дымовой завесы. Откуда дым выходит? А через глушитель. В него вмонтирована специальная трубка, которая не видна снаружи».

«И тебе верят?» – спрашивал я, не скрывая скептического отношения к его изощренным выдумкам. В ответ он открывал свои белые ровные зубы в обаятельной улыбке.

– Если бы сказал, что в машине установлена ракета с ядерной боеголовкой, то все равно нашелся бы тот, кто поверил или захотел поверить, – отвечал водитель.

И мне очень даже нравилось его умение искусно лгать, потому что сам был готов принять за чистую монету эту прекрасную ложь.

Тем не менее, нас обоих больше устраивало то, что нам на встречу к границе с Ингушетией в предварительно назначенное время всегда подъезжали два БТРа с бойцами внутренних войск. Передвижение по Чечне в сопровождении мощной охраны заставляло забывать про все страшилки, услышанные от большого количества доброжелателей. Что касается Али, каждое такое действо, которое он мог раньше видеть только в кино, приводило его в неподдельный мальчишеский восторг. Ощущение собственной значимости настолько сильно овладевало им, что лицо его озарялось счастьем.

В отличие от своего предшественника, поспешившего уволиться от греха подальше, он даже не пытался отговаривать меня, когда однажды пожелал сесть за руль, не имея ни водительских прав, ни опыта управления автомобилем. Наоборот, свысока, насмешливо стал наблюдать за всеми моими неумелыми манипуляциями с вождением. И откровенно поднимал на смех, когда, не зная правил, уступал дорогу любой выезжающей на трассу технике, даже если она выползала из проселка. Мои оправдания со ссылкой на врожденную вежливость и вовсе вызывали у него гомерический хохот.

Впрочем, совсем скоро я стал вполне уверенно чувствовать себя на водительском месте, и только в редких случаях уступал его Али, что его очень даже устраивало. Единственное, что он оставил за собой, – это управление спецсигналами инкассаторской машины: мигалкой и сиреной. Невзирая на мое недовольство, всегда включал их при въезде в Грозный, при виде множества прохожих, удивленными взглядами провожающих бронированное чудо с эскортом из двух БТРов.

VI

Но спустя некоторое время активных передвижений по дорогам воюющей Чечни и близлежащих территорий уверенность в нашей безопасности улетучилась как легкий утренний туман. Однажды нас не встретили в назначенное время. Простояли мы в томительном ожидании до получаса. Не выдержав подозрительно любопытных взглядов двух милиционеров на пограничном посту, я вышел из машины и подошел к ним, чтобы каким-то образом предотвратить возможный в таких случаях инцидент. Али при этом приказал пересесть на водительское сидение и в случае непредвиденных обстоятельств ехать на большой скорости обратно домой.

– Постараюсь задержать их, пока ты будешь разворачиваться, – сказал я, даже не задумываясь, каким образом это буду делать.

Пожилой старший сержант ответил на мое приветствие добродушной улыбкой, что несколько успокоило меня. Но чувство тревоги вновь вернулось, когда посмотрел в лицо его молодому напарнику. Он с хитроватым прищуром глаз бросал чрезмерно любопытные взгляды попеременно то на меня, то на броневик.

– Что везем? – спросил, протянув руку для приветствия.

– Документы. Что еще можно везти вдвоем без оружия.

– А если проверим.

– Не имеешь права.

– А кто мне запретит? Ты что ли?

Он подошел к двери со стороны водительского сиденья, снял с плеча автомат, передернул затвор и прицелился в голову Али.

– Ты что делаешь? – возмутился я и устремился в его сторону.

Не успел сделать и двух шагов, как милиционер нажал на спусковой крючок. Хлесткая очередь прошила тишину, пройдя над крышей автомобиля, – он успел вовремя вздернуть вверх ствол автомата.

– Что за дурацкие шутки. Рехнулся что ли?

– Смотри, смотри, как испугался! В штаны уже, небось, наложил. Ха-ха! – громко засмеялся постовой над тем, как водитель, мгновенно побледнев от страха, машинально закрыл лицо рукой.

Приблизился к ненормальному вплотную и был готов к любым решительным действиям, до конца не понимая, какими они должны быть. Секунд десять мы стояли друг против друга. Крепко сжав руки в кулаки, я с трудом сдерживал кипевшую во мне ярость. Милиционер же в отличие от меня был абсолютно спокоен. Нагло ухмыляясь в свои густые усы, медленно перекинул автомат на плечо, будто давая знать, что со мной он справиться без оружия одной рукой. Ситуацию разрешил пожилой. Для начала встал между нами, затем схватил напарника за руку и принялся оттаскивать подальше от меня, при этом грубо отчитывая его на ингушском языке. А тот, не оказывая особого сопротивления, плелся за ним, нарочито вяло суча ногами и продолжая также вызывающе смотреть на меня.

– Уезжайте, не стойте здесь. Не положено! – крикнул пожилой.

Я вновь сел за руль броневика, нисколько не сомневаясь, что дальнейшее ожидание сопровождения крайне опасно.

– Придется ехать навстречу, другого выхода у нас нет, – ответил я на немой вопрос перепуганного водителя, с трудом придав голосу спокойствия и уверенности.

Но не успели мы отъехать от милицейского поста и двух-трех километров, как впереди показалась легковая машина, наполовину спрятанная в лесополосе. Когда сравнялись, увидел в ней четырех взрослых мужчин. Меня очень удивило то, что они были одеты не по сезону тепло и почти одинаково. На них были плотно застегнутые черные кожаные куртки, шеи были повязаны мохеровыми шарфами, а головы покрывали ондатровые шапки, давно потерявшие форму. Однако подозрение вызывали прежде всего одновременно обращенные в нашу сторону горящие взгляды, потому как не увидел в них дежурного кратковременного желания удовлетворить праздное любопытство. Довольно быстро сообразил, что на обочине они ждут именно нас, и что ожидание не показалось им слишком долгим.

Чутье не подвело меня. Проехав мимо, посмотрел в боковое зеркало и увидел, как машина стремительно развернулась на трассе и помчалась нам вслед.

– Все! Это они! – закричал Али, и его смуглое лицо вновь посерело от накатившей на него бледности.

Оружия у нас тогда, действительно, не было, – ингушским милиционерам я сказал чистую правду. С ним сложилась странная ситуация. В Чечне мы могли спокойно, как любой другой товар, купить автомат или пистолет и зарегистрировать в региональном МВД. Но там предупредили, что за пределами республики нас могут привлечь к уголовной ответственности за ношение, что, естественно, заставило меня отказаться от авантюры. Но даже имей мы оружие, не знаю, как на счет Али, лично я не представлял себе, каково стрелять в человека. Потому в сложившейся ситуации не нашел ничего более разумного, кроме как давить до отказа на газ и удирать по разбитой от многолетней бесхозности дороге. И тут же понял, что водитель из меня никакой, в чем, впрочем, никогда не сомневался мой шофер. Не сговариваясь, мы на ходу быстро поменялись местами. Привычными движениями включив мигалку и сирену, он до упора нажал на акселератор, и я с удовлетворением увидел в боковое зеркало уже с правой стороны, как висевшая на хвосте «шестерка» постепенно удалилась на приличное расстояние. Бронированная «Нива» оказалась очень даже скоростной, спидометр показывал 160 километров.

– Только бы дотянуть до Горагорска, там нас не тронут, – думал про себя. – А, может, и тронут… Тогда надо ехать в объезд по проселочной дороге. У «Нивы» с усиленным движком должны быть преимущества на бездорожье. А если начнут стрелять? Пули все равно догонят. Броня выдержит. А если попадут по колесам? Они обыкновенные. Нет, надо ехать через Горагорск, среди людей стрелять не посмеют. А почему не посмеют? Бандитам все равно.

Мысли бешено крутились в моей голове, цепляясь друг за друга, заставляя лихорадочно работать мозг. Доехали до развилки. Надо было принимать решение.

– Через Горагорск или в объезд? – поторопил с ним и Али.

– Езжай в объезд, – скомандовал я.

Надежды на броневик с усиленным движком было больше, чем на то, что бандиты не посмеют убивать в окружении мирного населения. И еще думалось, что они вряд ли смогут попасть по колесам из окон машины, мчащейся по бездорожью.

Али практически не сбавил скорость, когда «Нива», резко повернув влево, ушла в стремительный полет к низине балки, где дорога представляла собой сплошные препятствия из глубоких ям и огромных колдобин. Броневик периодически подбрасывало, и он с глухим ударом жестко приземлялся на все четыре колеса, клюя носом засохшую грязь. Когда он замедлил ход на подъеме, водитель, включив первую скорость, нажал на акселератор до отказа. Взглянув опять в зеркало, обнаружил преследователей стоящими на краю склона рядом со своим средством передвижения. Со страхом ждал, что еще немного, и начнут стрелять по ползущей вверх по другой стороне балки мишени, очень удобной для поражения. Но преследователи вдруг лихорадочно стали садиться обратно в свою машину, быстро развернули ее и мгновенно скрылись за пригорком. Взглянув на дорогу вверх по склону, все понял: в конце подъема стоял БТР, на броне которого сидело несколько омоновцев с зелеными банданами на головах.

– А мы вас давно приметили. – Протянул мне руку для приветствия тот же самый пожилой майор, который всегда командовал нашим эскортом, и продолжил, как ни в чем не бывало. – Надо было сразу долбануть по ним. Но они висели у вас почти на хвосте, боялись зацепить. Ну что поехали? Вы впереди, мы – за вами.

Что-то странное творилось в моем учащенно бившемся сердце. Прежде всего, был несказанно рад, что все обошлось. Но в то же время на дно моей грешной души плотным комком упало чувство глубокой тревоги, которое не обещало быть кратковременным. До меня окончательно дошло, что нахожусь на войне.

Не могло не насторожить и то, что навстречу к нам приехал только один бронетранспортер. Но ни за это, ни за непростительное опоздание предъявлять претензии у меня не было законных оснований. Письменного договора с милиционерами не было, да и не могло быть, так как батальон ОМОН не представлял собой коммерческую организацию. Сопровождение организовывалось на дружеских добровольных началах.

Решил, что самым разумным в данной ситуации было заставить себя успокоиться.

– Ничего из ряда вон выходящего не произошло, – стал уверять себя.

Сел за руль, завел двигатель, включил скорость. А когда тронулись в путь, на сердце стало почти легко, – управление машиной оказалось лучшим способом ухода от дурных мыслей.

VII

Рассказал Шарани о случившемся. Он понял, что настало время лично самому подключиться к решению проблемы транспортировки денег. И нашел вариант, который, по его мнению, мог гарантировать прямой контроль с его стороны за неукоснительным соблюдением всех необходимых условий безопасного передвижения по Чечне. На границе с Ингушетией в условленное время нас стали встречать на «УАЗе» вооруженные оперативники МВД ЧР.

Но и от их услуг мне пришлось вскоре отказаться. Поводом для такого решения послужило предупреждение пожилого служивого из постоянной группы сопровождения. В очередную поездку после того, как я завершил нудную процедуру сдачи денег в кассу, он отвел меня в сторону, доверительно и с искренним сочувствием предупредил: «Будьте предельно осторожны».

Недоуменно посмотрел на него.

– Представь себе такую картину, – продолжал он говорить тихим голосом, – мы обстреливаем броневик за километр-два от места встречи, переворачиваем его, вас убиваем, деньги забираем, затем вызываем по рации представителей финчасти и сообщаем, что на машину совершено нападение неизвестными, и что мы опоздали, или вы приехали задолго до условленного времени. Как ты думаешь, такое возможно?

– Теоретически исключить подобное нельзя, – ответил уклончиво, дабы не обидеть ненароком добросовестного милиционера. А он и не собирался обижаться. На лице читалось чувство исполненного долга и гордости за совершенный честный поступок. То и дело во время беседы заговорщически переглядывался со стоящими неподалеку коллегами, что свидетельствовало о том, что все они в курсе темы нашего разговора.

Признаться, поначалу отнесся к предупреждению милиционера не очень серьезно. Мне казалось, что то, о чем он предупреждал, может случиться с кем угодно, но только не с нами. То ли по наивности, то ли ввиду переполненности души благими намерениями, или какой другой причине, никак не хотелось верить, что с нами могут поступить так, как я не сделал бы ни за какие коврижки на свете. Но, чем больше вникал в суть сказанного добросовестным служивым, тем глубже понимал всю опасность взваленной на себя по собственному желанию миссии. В конце концов надо было быть идиотом, чтобы не считаться с тем, что совершают налеты на инкассаторские машины даже на шумных улицах вполне мирных городов!

Но именно эта банальная истина заставила меня не искать помощи на стороне. Был уверен, что у себя дома мне не найти специализированную службу, руководство которой согласилось бы периодически отправлять своих сотрудников в зону боевых действий. Не стал звонить и в Москву с мольбой о помощи. Знал, что не последует в ответ предложение по альтернативному варианту выполнения обязательств перед клиентами выездного отдела.

Если в начальный период работы филиала у меня были лишь подозрения по поводу финансовой самодостаточности головного банка, то со временем перестал строить какие-либо иллюзии на этот счет. Дело в том, что наш президент, поддавшись на уговоры своего ближайшего окружения, выдал кредит на большую сумму печально известному в России Лернеру, который благополучно и безвозвратно вывез заемные деньги за пределы страны. В отличие от руководителей других крупных банков Москвы, с которыми ему удалось провернуть одновременно такую же аферу, он не смирился с существенной для банка потерей, вступил в неравный бой с аферистами и был застрелен у порога головного офиса.

Окончательно дошло до меня, что вышестоящая организация стоит на грани банкротства, когда мне периодически стали звонить вице-президенты, взывая о помощи в закрытии очередной финансовой бреши. В общем, все говорило о том, что нужно надеяться только на себя и самому искать способы безопасного передвижения по Чеченской Республике, что я и сделал: перестал информировать Шарани по телефону о времени встречи с оперативниками на пограничном посту. Но это нисколько не уменьшило количество неприятностей на дороге. Наоборот, их стало больше. Я вдруг с ужасом обнаружил, что опасность для нас представляют не только потенциальные грабители разных мастей, но и федералы на многочисленных блокпостах. Они не очень считались с сопровождавшими нас чеченскими милиционерами. Останавливали броневик и нарочито долго проверяли документы. Последним это не нравилось, и они открыто проявляли недовольство. Однако без них проверки стали проводиться с еще большей бесцеремонностью. В лучшем случае военные заставляли подолгу стоять в ожидании завершения ими подозрительных переговоров по рации. В худшем – не отказывали себе в желании вылить на нас накопившуюся за день агрессию.

А однажды остановили машину не обычным поднятием вверх жезла, а автоматной очередью в воздух. Ударив резко по тормозам, я открыл настежь дверь и с удивлением увидел три ствола, направленных прямо на меня.

– Что случилось? – сердито спросил старшего в группе, изрядно пьяного.

– Еще раз включишь свой матюгальник, прикажу, чтобы долбанули по машине из гранатомета, – пригрозил он, имея в виду включенную водителем сирену.

Даже предположить не мог, что работающие спецсигналы броневика могут вызвать такое сильное раздражение. Мне самому не нравилась дурная привычка Али включать их. Но правдой было и то, что в мальчишеской выходке водителя не было ничего криминального. Как бы там ни было, был вынужден клятвенно заверить, что больше так делать не буду. И впоследствии старался держать слово. Медленно подъезжал к блокпосту, останавливал машину даже без требования, вежливо предъявлял документы. Однако опять не угадал. На одном из них во время обмена любезностями с офицером к нам подошел контрактник с банданой на голове, не очень трезвый, и оттого в игривом настроении.

– Что деньги везут?

– Не знаю, – ответил тот, вчитываясь в командировочное удостоверение.

– А давай узнаем. Грохнем их, а бабки, если они есть в машине, разделим.

К сожалению, офицера не возмутила наглость контрактника. Он ответил на его предложение снисходительной улыбкой, которая не оставила никаких сомнений, что кто-нибудь когда-нибудь обязательно воспользуется хорошим шансом легко и быстро разбогатеть. Потому был вынужден искать такие пути-дороги, по которым можно было добраться до Грозного, минуя блокпосты федеральных войск, одновременно не попадаясь на глаза боевикам. Принимая пространство и время за условия передвижения, стал менять маршруты и часы выезда. Причем делал это спонтанно, принимая решения на ходу по подсказке внутри меня затаившегося лукавого, страстно желавшего обмануть судьбу.

Но все мои попытки исключить любые встречи на своем пути были тщетны. После долгих блужданий по проселкам все равно оказывался на каком-либо из участков трех действующих трасс, ведущих в столицу Чечни. В конечном итоге остановил выбор на дороге, которую больше всего боялись федералы и местная милиция. Она проходила через пригородный поселок Долинск, прозванный в народе Бермудским треугольником, потому что именно в его окрестностях пропадали люди вместе с машинами и без них. На ней располагался единственный блокпост непосредственно перед въездом в Грозный. Как правило, его охранял вменяемый контингент, и рядом всегда было многолюдно.

Что касается боевиков или их подручных, которых я давно научился отличать от простых обывателей, обнаружил закономерность, которая заключалась в том, что они поздно просыпались после долгих ночных бдений и высыпали на трассу где-то к полудню. Моя задача заключалась в том, чтобы проскочить поселок до вступления ими в «активную» фазу времяпровождения. И если не удавалось по каким-либо не зависящим от меня причинам, приходилось сворачивать на неизвестные мне неприметные поросшие травой от отсутствия постоянного движения дороги. Блуждая по косогорам и буеракам, оттягивал время, чтобы подъехать к злосчастному месту ближе к вечеру, когда вызывавший вполне обоснованные страхи люд, развеяв скуку, разбредался по своим большим и маленьким делам.

Множество рейсов, которые сделал по только мне известному принципу, завершившихся без особых происшествий, окончательно убедили в правильности принятого мной решения.

VIII

В конце маршрута, выбранного в качестве основного, всех въезжающих в Грозный встречала зловещая надпись, которую задолго до командировки в Чечню не раз видел в телевизионных хрониках чеченской войны. Сделанная большими буквами на всю длину стены, выстроенной из стандартных бетонных плит, она «гостеприимно» зазывала непрошеных гостей: «Добро пожаловать в ад!» Долгое время смотрел на нее как на обыкновенную мальчишескую забаву. Одновременно был абсолютно уверен, что злобное предупреждение, скорее всего, появившееся перед самым началом активных боевых действий, не имеет ко мне никакого отношения, так как среди тех, к кому было адресовано, меня не могло быть по определению.

Не причислял себя и к предприимчивой когорте дельцов различной масти, у которых, как только приступили к восстановлению разрушенного, вдруг проснулся повышенный интерес к воюющему региону. То, что случилось в Чечне, казалось трагической ошибкой, которая произошла, и ничего с этим уже невозможно было поделать. Разве что постараться внести хоть какую-то лепту в смягчение страданий, которые выпали на долю мирных жителей мятежной республики.

Но со временем с большим сожалением обнаружил, что надпись начала действовать на меня с какой-то завораживающей силой. Каждый раз, покуда не оставалась позади бетонная стена, по чьей-то неведомой воле стал читать ее, не переставая, будто заучивая наизусть, хотя запоминать было нечего. И никак не мог уяснить для себя, почему она вдруг стала так сильно беспокоить меня.

А однажды обнаружил, что на вновь образованном за бетонными плитами кладбище стремительно выросло количество черных холмиков. Могилы прямоугольной формы были уложены на взгорье с поразительным соблюдением пространственных отношений и форм. Создавалось впечатление, что кто-то тщательно экономит площадь. И мрачная по трагизму картина пробудило в душе ощущения чего-то страшного и непоправимого, которое обязательно должно случиться со мной.

Из глубины памяти всплыло событие, на которое в свое время не обратил особого внимания. Как-то один из моих сокурсников из тбилисских курдов-езидов оказался в чрезвычайно затруднительном положении. Женившись на гражданке недружественного Советскому Союзу государства, он лишился не только студенческого и комсомольского билетов, но и крыши над головой. А так как я умудрялся подолгу жить один в четырехместной комнате в общежитии, попросился ко мне постой на короткое время, покуда ему не выдадут разрешение на окончательный и бесповоротный выезд из страны. Несмотря на вполне реальные риски потерять репутацию политически благонадежного студента, не отказал ему. В знак благодарности однокурсник отвел меня то ли к дальней родственнице, то ли подруге матери, которая обладала даром предсказывать будущее.

– К сорока годам окажешься ты между жизнью и смертью, – пророчествовала старуха-ассирийка после того, как я, выпив чашечку кофе, вверил ей судьбу, искренне посмеиваясь про себя над тем, кто привел меня для прохождения испытания гаданием на кофейной гуще. – Если останешься на этом свете, то жить тебе долго.

Тогда, в беспечные студенческие годы, воспринял все происходящее как нелепость, на которую согласился только потому, что не хотелось обидеть однокурсника. Молча выслушал ворожею, хотя ее комментарии к пророчеству чуть не вызвали смех. «Вижу всадника, поднимающегося по склону, – говорила она, пальцем указывая на темное пятно, в котором мое бурное воображение никак не хотело лицезреть хотя бы подобие человека, сидящего верхом на лошади. – Склон – твоя жизнь. Где-то посередине путь всадника почти прерывается, едва заметна тоненькая нить».

В общем, особых впечатлений на меня гадание не произвело. А тут будто обухом по голове ударило: «Ведь мне скоро сорок!» И перед глазами предстала ленинградская коммуналка в центре города во всех деталях ее обустройства: низкий круглый столик на трех ножках, маленькие стульчики при нем, покрытые коричневым лаком, на полу – квадратные коврики, плетенные из толстых искусственных нитей, на стенах – такие же плетенки круглой формы, напоминающие солнце… Увидел хозяйку отдельной комнаты – старую-престарую женщину со смуглым лицом, изрезанным глубокими морщинами, обрамленным иссиня-черными жесткими волосами в короткой стрижке, густо разбавленными такой же жесткой сединой.

Молнией в голове пронеслась мысль: «Пора поменять маршрут». Был почему-то абсолютно уверен, что неспроста вспомнил о событиях давно минувших дней и что проигнорировать их нельзя. Потому в следующую транспортировку денег на развилке дорог на границе с Чечней, не доезжая до пограничного блокпоста, остановил машину. Спросил у Али, в какую сторону ехать, – на Знаменку или Горагорск.

Мой водитель был беспечен до безобразия.

– Да как хотите, – лениво и с полным безразличием в голосе ответил он.

Впрочем, дельного совета от него и не ждал. На удивление быстро справившись со страхами, которые вселились в него после короткого нелицеприятного знакомства с ингушскими милиционерами, и последовавшей затем погони, – скорее всего, не случайной, он вновь надолго вошел в роль бесстрашного человека, не боящегося перевозить в воюющую Чечню огромные деньги. Но на меня от его слов вдруг накатила непомерная усталость, усталость до изнеможения.

Но стоять долго в раздумьях было опасно. Солдатик на блокпосте стал слишком часто посматривать в нашу сторону, будто ожидая, что последует за нашей подозрительной остановкой. Сворачивать в сторону уже было нельзя. Подъехал к шлагбауму, через открытый люк в двери предъявил ему документы. А он, даже не осмотрев их толком, вернул обратно, с удовольствием поднял препятствие в виде длинной трубы с веревкой на конце. Столь необычно легкое прохождение поста удивило и огорчило одновременно: «Может, я не прав, может, напрасны все мои страхи, и ничего общего с реальностью они не имеют?» Но маршрут я уже поменял. Двинулся по направлению станицы Знаменской, далее – по проселкам объехал Толстой-Юрт и ушел на перевал к Первомайскому. На этой грейдерной дороге, недалеко от Грозного, осенью 94-го бесславно закончился поход на город оппозиции действующей дудаевской власти, о чем наглядно свидетельствовало большое количество подбитой бронетехники.

Перед въездом в Первомайский – крутой подъем. После него все страхи остаются позади, так как поселок является пригородом более или менее безопасной столицы республики.

Мне всегда нравилось, что бронированная «Нива» легко взбирается вверх по крутому склону: без надрыва, без необходимости дополнительного нажатия на акселератор.

Где-то в середине подъема из-за холма вдруг, откуда ни возьмись, вынырнула на полусогнутых странная длинноволосая фигура в милицейской форме с автоматом наперевес. За ним появилась вторая – уже с ручным пулеметом. Первая слегка вытянула вперед руку, давая понять, что надо остановиться. Когда подъехал к милиционерам вплотную, увидел небритые изможденные лица, засаленные грязные волосы, свисавшие почти до плеч, густо покрытых серой дорожной пылью. У того, что с автоматом, сквозь жесткую рыжую щетину пробивались больших размеров ярко красные прыщи. «Что-то не похожи они на служителей закона, – мелькнуло в голове. – Вооружены странным образом. Да и место, выбранное для милицейской проверки документов, не самое подходящее».

Решение было принято мгновенно. Чуть притормозив, вновь включил первую передачу и резко нажал на газ. Машина, заревев, рванула вверх по склону.

– Остановите машину, остановите, он прицелился! – исступленно закричал Али.

Нажал на сцепление и тормоз одновременно. Со скорости не снял. В боковом зеркале со стороны водителя появилась осторожно крадущаяся фигура автоматчика. Чуть поодаль увидел пулеметчика. Когда первый вплотную приблизился к машине, открыл люк в дверях, просунул в него документы.

– Щеколду, щеколду закройте, – опять засуетился Али. Лицо у него было бледное, как полотно. Он сильно нервничал, меня же почему-то охватило чувство абсолютного безразличия. Стал нарочито медленно и шумно закрывать щеколду, похожую на габаритный амбарный засов. «Милиционер» испуганно вздрогнул. Несомненно, подумал, что внутри кто-то передернул затвор оружия. Ему в тонированные фальшь-окна задней части броневика ничего не было видно.

Секунд 10-15 он делал вид, что проверяет документы. Так и не посмотрев мне в лицо, протянул их обратно через люк. Я отпустил сцепление и нажал на газ. Еще через минуту мы ехали по ровной дороге Первомайска.

Что это было? Опять удача?! Чтобы лишний раз удостовериться, что не милиция нас останавливала, решил найти ответ на волнующий вопрос у заместителя министра МВД ЧР по тылу Абу Магомадова.

– Какой пост? Нет там никакого поста! – повысил он голос. – Сколько можно тебе говорить, – езди через Толстой-Юрт. Нельзя же быть таким беспечным.

Но беспечным я, конечно, не был. Просто не отнесся должным образом к слухам о том, что на дорогах орудуют банды из бывших заключенных, которые с началом войны оказались на воле в силу наступившего безвластия. И зря. Должен был догадаться, что рано или поздно встреча с ними должна была состояться. И она состоялась. Слава Богу, без трагических последствий. Но кто мог подумать, что спасут наши жизни и сберегут чужие деньги всего лишь неторопливые манипуляции с щеколдой, грубо приваренной к двери со стороны водителя.

IX

Первая попытка взятия боевиками Грозного едва не застала нас врасплох. Мы с Али сладко спали в неотапливаемой квартире, укутавшись в теплые одеяла, когда рано утром громко постучали в железную дверь. Открыв ее, увидел своего заместителя по Чечне Руслана Дагаева.

– Быстро одевайтесь! Надо немедленно покинуть город! – скомандовал он без предварительных приветствий и объяснений.

Выражение крайней степени тревожности на его лице дало мне понять, что нам следует без вопросов быстро выполнить команду. Не прошло и десяти минут, как мы уже проезжали поворот на Старопромысловское шоссе. Сворачивать на него, как обычно делал, было уже нельзя, так как по нему в сторону центра быстрыми темпами двигалась большая плотная толпа вооруженных до зубов бородатых людей. И опоздай мы на эти десять минут, завтракать пришлось бы в их недружелюбной компании, если вообще пришлось бы завтракать.

Следом мы подверглись еще одному испытанию. Спустя неделю-две после панического бегства из Грозного у самого въезда в город напоролись на пикет.

– Закрой двери на щеколду, не открывай никому ни при каких обстоятельствах, а если со мной что случится, включай сирену и добирайся любой ценой до первого блокпоста.

Другого способа спасти содержимое инкассаторской машины в подобных ситуациях не видел. Али принял команду, как обычно, – без особых эмоций. Тем более, что пикеты были не редким явлением на чеченских дорогах, и всегда мне удавалось благополучно преодолевать препятствия, чаще всего образуемые женщинами зрелого возраста. Детская непосредственность, с которой обращался к ним, заставляла их думать, что я такая же жертва войны, как и большинство жителей Чечни. По этой, или другой причине они всегда шли мне на встречу и в виде исключения позволяли проезжать через неумело выстраиваемые заслоны из обломков бетонных блоков, кирпичей и обгрызенных с двух сторон толстых бревен.

Но на сей раз меня смутило слишком большое скопление людей, чего раньше никогда не видел. Причем большинство составляли мужчины, среди которых превалировали юноши лет шестнадцати-семнадцати. Вычислив тех, кто, на мой взгляд, могли играть в представлении роль негласных старших, направился к ним. Не дошел. В мгновение ока оказался в плотном кольце воинственно настроенной молодежи. Надо было как-то сдержать агрессивный настрой юнцов, нужно было что-то говорить им.

– Я не военный, воевать сюда не приехал. Делаю работу, которая помогает облегчить вам жизнь. – Стал терпеливо внушать им благоразумие.

Но тщетно, толпа продолжала наседать, не проявляя ни капли понимания.

– Я балкарец. Мы вместе с чеченцами были сосланы в Казахстан. – Предложил второй аргумент, пытаясь как за соломинку ухватиться за то, что могло проронить в неокрепшие души хотя бы маленькие зерна благосклонности.

Но молодежь не слышала меня. Еще мгновение, – и уже вдыхал полной грудью зловоние, исходящее из уст пикетчиков, охваченных бессмысленной яростью. «Видно, на этот раз уже не спастись», – решил я. Но тревожная мысль, едва посетившая, вдруг была прервана спасительной фразой.

– А ты докажи, что ты балкарец.

Один из мужчин, возрастом гораздо старше основного контингента пикетчиков, стоявший в стороне с демонстративным безразличием к происходящему, вдруг стал пробираться ко мне, бесцеремонно расталкивая в разные стороны младших помощников. Оказавшись на расстоянии двух шагов, вновь повторил свое требование.

– Пожалуйста, вот мой паспорт. – Произнес я, с трудом сдерживая волнение.

– Саборде, саборде!¹ – прикрикнул он на молодых пикетчиков, которые никак не хотели мириться с тем, что их лишают удовольствия расправиться со мной, и продолжали напирать.

Незнакомец молча принял из моих рук документ и начал листать его. Ему было лет под сорок, более осмысленное выражение лица, но не без налета враждебности. Но по мере того, какую информацию он получал из записей в паспорте, лицо его постепенно светлело. Вдруг неожиданно для меня наполнилось доброжелательной широкой улыбкой, от чего в моем сердце затеплилась надежда, что невысокий, плотного телосложения человек с сильно загоревшим лицом может стать тем, кто даст мне возможность остаться в живых. И она не обманула. Он за руку с трудом вырвал мое обмякшее тело из плотной массы воинственно настроенных юнцов.

– Дорогу через Толстой-Юрт знаешь? – спросил он, когда мы оказались на некотором расстоянии от разъяренной толпы.

Утвердительно кивнул головой, все еще не веря в благополучный исход и по-прежнему находясь в плену ощущений безнадежности своего положения.

– Тогда разворачивайся и дергай отсюда, иначе ни за что не ручаюсь. – Подтвердил он мои опасения.

Искренне поблагодарив спасителя, направился в сторону машины.

– Постой!

Я остановился. Чувство тревоги вновь накатило на меня.

– Кого-нибудь из Карабулака знаешь? Там живет несколько семей балкарцев, среди них есть у меня друзья. Карабулак и Мукры, где ты родился, находятся в одном районе.

– Не знаю. Я был маленький, когда нас вернули на родину, – выдохнул я облегченно.

– Ладно, иди!

У машины терпеливо дожидался окончания нашего разговора долговязый мужчина. Легко отогнав от нее подростков, тщетно пытавшихся заглянуть вовнутрь через назеркаленные фальшь-окна, он сразу же приступил к доверительной беседе со мной.

– Мы вовсе не бандиты, – стал уверять. – Но из села забрали одиннадцать ребят с подозрением в убийстве двух солдат. Что нам оставалось делать? Пикет – единственная возможность как-то повлиять на ситуацию, добиться, чтобы отпустили невиновных. Понимаю, что затея бессмысленная, ну, а вдруг… Ты, наверное, вращаешься в высоких кругах, может, замолвишь за них словечко. Они действительно не виновны. Их взяли просто потому, что кого-то надо было наказать.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал я, хотя не знал, чем мог быть полезным.

В качестве подтверждения, что сказанное не пустые слова, пригласил еще одного благожелательно отнесшегося ко мне участника пикета в офис выездного отдела, где в спокойной обстановке могли бы обсудить с ним все волнующие его вопросы. В ответ он одарил меня снисходительной улыбкой. «Ты что, идиот, или прикидываешься? А, может, хочешь заманить в ловушку?» – явно читалось на смуглом лице, изрядно потрепанном частым употреблением спиртного.

– Ладно, езжай. Но помни, мы еще встретимся.

Что он сдержит слово, нисколько не сомневался. Через несколько дней перехватил нас на обратной дороге. С ним были еще двое. В одном признал своего земляка по Казахстану. Из обращений к нему подельников узнал, что зовут его Асхабом. Лицо второго мне также было знакомо, потому как он был в той же компании пикетчиков и запомнился тем, что, будучи намного старше своего окружения, тем не менее, проявлял не меньшую, если не большую, агрессию по отношению ко мне. Выделялся он из злобной толпы всем своим существом – высокого роста, почти на голову выше всех остальных, крепкого телосложения. И очень примечательное лицо. Оно, казалось, было высечено из камня. В отличие от своих друзей, которые с удовольствием приветствовали меня как старого знакомого, по чеченскому обычаю обняв за талию, он не стал утруждать себя соблюдением элементарных форм вежливости. Молча смотрел на меня исподлобья, не желая расстаться с маской злобы и непримиримости.

Я так и назвал его для себя – Непримиримый, хотя на тот момент даже подумать не мог, что именно ему придется сыграть не самую лучшую роль в моей дальнейшей судьбе.

– Чем ты можешь помочь нам, ты же банкир? – спросил Асхаб.

Ко мне так часто обращались с подобными просьбами, что научился отказывать с такой степенью тактичности, что большинство просителей покидали мой кабинет с чувством искренней благодарности. Но тут была совсем другая ситуация. Тут заданный вопрос вдруг показался таким сложным, что долго не мог подобрать в уме ответ. Прекрасно осознавал, что его ожидают те, для кого, как я полагал, не писаны не только банковские, но вообще никакие законы. Мешал сосредоточиться и Непримиримый. Он по-прежнему с ненавистью смотрел на меня. А, увидев мое кратковременное замешательство, одарил ехидной злой улыбкой. И мне составило большого труда, чтобы, взяв себя в руки, войти в привычную роль банкира.

– Могу выдать кредит по льготным процентным ставкам, для чего надо открыть счет в банке, определить залоговую базу. – Сказал то, что с чего начинал разговор со всеми, кто приходил в мой кабинет с надеждой получить заем, будучи готовыми не возвращать его с приращениями под множеством надуманных предлогов.

Долговязый скептически улыбнулся, на лице Асхаба появилось выражение сильной обиды. А Непримиримый вдруг заходил кругами как на ринге, в страстном желании достать банкира прямым сильным ударом. Но никак не мог сделать это, потому что первые двое активно стали закрывать нового знакомого своими телами. Я понял, что бить меня не будут, убивать тем более, несмотря на глубокую неудовлетворенность всех троих моим ответом.

А что я мог предложить им? Посулить некоторую сумму из личных средств, чтобы поскорее закончить нелицеприятный разговор? Но она вряд ли их могла удовлетворить. Количество нулей в ней оказалась бы гораздо меньше, чем они могли ожидать от банкира. Но и пообещать безвозвратный кредит и не выполнить обещание тоже не мог. В таком случае одна из следующих поездок в Грозный могла стать последней в моей и Али жизни.

– Ладно, езжай… Мы подумаем. Когда обратно? Как обычно в понедельник – вторник? – Долговязый заговорщически подмигнул мне: мол, они все знают.

– Ты как-нибудь заезжай к нам, поговорим в более непринужденной обстановке, – продолжил Асхаб мирную беседу, одновременно не забывая периодически закрывать меня своим телом от Непримиримого.

Всунув мне в руку листок бумаги с адресом, по которому мне следовало явиться, новые знакомые попрощались со мной. Двое вполне дружелюбно, одарив крепким рукопожатием, третий, – с неизменной злобой пройдясь по всему телу презрительным взглядом.

«Нормально», – ответил я на немой вопрос Али, с нетерпением ожидавшего конца трудных переговоров с боевиками. Но, признаться, нормального было мало не только в том, что мы все чаще и чаще стали попадать в нестандартные ситуации. Само положение в столице Чечни после попытки взятия ее мятежными войсками в марте 96-го года нормальным никак нельзя было назвать. Оно резко изменилось. По ночам под окнами офиса все чаще слышались выстрелы, топот бегущих ног боевиков. А чиновники из федерального центра и высокое военное начальство даже на малые расстояния в черте Грозного перестали ездить без сопровождения БТР.

X

Начальник гаража МВД Чеченской Республики, случайно оказавшийся в бухгалтерии во время очередной сдачи мной денег в кассу, спросил меня: «Скажи мне, зачем ты так сильно рискуешь жизнью? Честное слово, не могу понять тебя!»

Его звали Руслан, как многих из представителей северокавказских народов. Несмотря на то, что мы редко встречались, отношения между нами сложились вполне доверительные, в чем я был абсолютно уверен, потому как причин думать по-другому не было.

– Такова моя работа, – ответил я, складывая в папку документы, подготовленные для меня Иситой, главным бухгалтером финчасти. Она заплаканными глазами внимательно сопровождала каждый листок бумаги, дабы ни один из них не выпал из моих неуклюжих рук. Не прошло и пяти минут, как мне с трудом удалось успокоить ее. Дело в том, что, увидев меня, ввалившегося в бухгалтерию с мешками денег, она почему-то вдруг расплакалась навзрыд.

– Что случилось? – не на шутку встревожился я. А она никак не могла остановить из глубины идущие рыдания, пухленькими ручками размазывая по лицу слезы, льющиеся нескончаемым потоком. Немного придя в себя, с трудом произнесла: «Мне сказали, что тебя убили».

– Значит жить мне долго и, главное, счастливо, – пошутил я, на что она несколько раз подряд произнесла: «Дай Аллах, дай Аллах!»

Подошел ее муж Магамед, следователь следственного управления МВД ЧР, дружески обнял меня.

– Что ты плачешь, Исита, – поддержал он шутливый тон разговора, – таких как он не убивают. Он же блаженный. Который раз прошу его дать кредит, говорю, в долгу не останусь, а он делает вид, что не понимает, о чем речь. И вот, что удивительно, мне искренне хочется верить, что он действительно не может взять в толк, чего от него хотят.

Руслан слушал наш разговор и снисходительно улыбался. Я уже знал, что он принимал участие в похоронах телохранителя Дудаева, который погиб вместе с генералом во время очередных его переговоров по сотовому телефону с кем-то из своих многочисленных знакомых за пределами Чечни. С того момента, как их накрыли ракетой, прошло совсем немного времени, но уже по Грозному упорно поползли слухи, что опальный глава республики не погиб, благополучно покинул страну.

– Телохранителя действительно похоронили? – спросил я, чтобы сменить тему разговора.

– Без сомнения. Я же говорил, что мы с ним из одного села, – чуть ли не с обидой ответил Руслан.

– А как насчет Дудаева?

– Не знаю. Могу только поделиться слухами. Говорят, предать его тело земле поручили трем старикам, взяв слово, что никому не скажут место захоронения, дабы исключить надругательство над телом покойного. Говорят также, что, когда кому-то взбрело удостовериться в истинности гибели генерала, и он попросил стариков поклясться на Коране, что именно его тело завернули в саван и опустили в могилу, те отказались.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Ничего не думаю, потому что все рассказы якобы очевидцев – пустая болтовня. А вот тебе настоятельно советую летать в Грозный вертолетом, как твой родственник – начальник следственного отдела Регионального Управления по борьбе с организованной преступностью.

Руслана явно нельзя было отнести к любителям праздных разговоров. Потому поспешил закрыть и эту тему: дал обещание серьезно отнестись к его предложению.

Признаться, мне и раньше приходила в голову мысль воспользоваться услугами РУБОПа. Но были сомнения, и вполне существенные. Не частной вертушкой летали в Грозный и обратно сотрудники управления, и неизвестно, как среагировало бы на самовольный поступок родственника его высокое московское начальство, случись нечто из ряда вон выходящее. Я не забыл еще первый перелет из Моздока в Северный, когда борт, в котором летел заместитель министра Страшко, оказался под прицельным огнем во время посадки. И чем дольше пребывал в Чечне, тем больше убеждался, что дырка от пули в днище вертолета была сделана не случайным метким стрелком.

…Получив от Шарани под роспись новенькую рацию «Моторола» из партии, которую только-только доставили из Москвы, и тепло попрощавшись с людьми, еще год назад даже не подозревавшими о моем существовании, но ставшими такими близкими, направился к себе в офис.

В подъезде наткнулся на двух женщин, живших в том же доме. В приподнятом настроении от выпитого спиртного в сопровождении двух молодых, подтянутых, с военной выправкой, людей, также находившихся подшофе, они поднимались на второй этаж, где была квартира одной из них. Громко поздоровавшись, обе в один голос пригласили чуть позже присоединиться к ним.

«А почему бы нет?!» – подумал я. Внутреннее напряжение, которое всегда испытывал при переезде из родного города в Грозный, чаще всего приходилось снимать водкой. Днем компанию составляли командированные в Чечню сотрудники федеральных министерств и ведомств или приятели, служившие в различных структурных подразделениях местной милиции. Ночью могли заскочить на огонек знакомые, которых не без оснований подозревал в тесных связях с чеченским сопротивлением. Последних гнало к гостеприимному очагу страстное желание тайком отвести души и взбодрить тела. Многим из них, как я понял, с трудом удавалось переносить тяготы новой жизни по строгим религиозным канонам рядом с боевиками или в их среде.

Как первые, так и вторые были прекрасно осведомлены о моем неразборчивом гостеприимстве. И после изрядной доли, принятого на грудь, всегда находились самые большие ревнители правды, кому не удавалось сдержаться в желании упрекнуть меня. Засветло журил кто-нибудь из федералов, с наступлением ночи корил меня запанибратские отношения с первыми какой-нибудь страстный поборник идеи непримиримой борьбы с захватчиками. В ответ на безобидные выпады отшучивался: мол, в этой непонятной войне каждый несет свой крест.

Но после тренировочного штурма Грозного претензии дневных и ночных гостей приобрели более жесткий характер. Они перестали реагировать на мои шутки снисходительными улыбками. Смотрели на меня исподлобья, с трудом сдерживая злость. А иногда им не терпелось открыть мне мое истинное лицо, но не могли, потому что я, по их мнению, слишком искусно умел скрывать его. Потому федералы, недоумевая, почему ситуация в Чечне стала складываться далеко не в их пользу, стали чаще вспоминать, что я такое же лицо кавказской национальности, как и чеченцы. Причастные к боевикам также не были оригинальны в своих умозаключениях. Зная, что по работе я в основном связан с МВД ЧР, коллаборационистами, которые «стреляют им в спину», спешили зачислить меня в агенты спецслужб.

Памятуя о происшедших метаморфозах во взаимоотношениях с множеством знакомых и прикинув в уме возможный сценарий ночной посиделки в кругу незнакомых молодцов с военной выправкой, отказался принять приглашение соседок.

– Что, не нравится наша компания? – съязвила одна из них. – Чтоб ты знал, они работают в ФСБ, и я расскажу им, с кем ты по ночам якшаешься.

Я не знал, что ответить на злобный выпад пьяной женщины. Да и желания реагировать на него никакого не было. Тем более в состоянии, когда внутреннее напряжение было вдвойне усилено рыданиями Иситы по поводу моей безвременной кончины. Больше волновала реакция на него ее кавалера. А тот мельком взглянул на меня, одарил едва уловимым кивком головы, будто давал знать, что и без нее все про меня знает.

В целом, не выказав особого неудовольствия по поводу моего отказа, все четверо весело и дружно потопали дальше вверх по ступенькам.

Одна пара все-таки не стала лишать себя удовольствия побыть со мной в одной компании. Поздно ночью мужчина и женщина, с трудом держась на ногах и источая изнутри ослабших тел едкий запах перегара, нежданно-негаданно завалились в мой офис. Наверное, соседке очень захотелось продемонстрировать пылкую любовь к ней красавца офицера. А тот, пьяный в стельку, как только переступил порог, бросился перед ней на колени, стал неистово клясться в вечной любви и верности.

– Голубушка моя, но что мне сделать для тебя? Я люблю тебя, – твердил он беспрестанно, что давало явные представления по поводу количества выпитого им спиртного. Но произносил он каждое слово на удивление четко, что несвойственно для чрезмерно пьяного человека. И можно было усомниться в высокой степени нетрезвости пылкого любовника, если бы предмет его воздыханий действительно стоил такого обилия страсти. Она была далеко не первой молодости и имела весьма потрепанный вид. Не красило ее, помимо состояния крайнего опьянения, и нарисованное на лице выражение безмерной радости от столь откровенных признаний молодого человека довольно приятной наружности. То и дело она бросала на меня самодовольные взгляды, будто говорила: «Смотри, смотри! Ты пренебрегал мной. А вот какие мужчины признаются мне в любви, не то, что ты – хилый интеллигентик». А я думал в ответ: «Да, действительно, нет некрасивых женщин. Просто мало выпито водки».

Офицер на мгновение посмотрел на меня, и я увидел вполне осмысленное лицо: нетрезвым он не был. Но продолжал куражиться. Потом оба покинули мой офис, так и не объяснив, зачем приходили. Он, – шатаясь из стороны в сторону, с трудом держась на ногах, она – на седьмом небе от счастья. На память о мимолетной встрече он подарил мне кассету с песенным творчеством солдат, прошедших срочную службу в Чечне.

– Здесь совсем другие песни, – доверительно сказал он. – Это не то, что написано в Афганистане. Ты обязательно послушай. «Таня, Таня, – поется в одной из них, она мне больше остальных нравится. Моя милая Таня. В глубине темных глаз раненной девочки я увидел всю боль и страдания Чечни».

Я остался один со своими горькими думами, с которыми в последнее время все труднее становилось справляться. Достал из вмонтированного в стену шкафа початую бутылку водки, налил полстакана и выпил до конца маленькими глотками, с трудом превозмогая горечь горячительного напитка. Али, спавший в соседней комнате, появился у дверей. «Вы слишком много пьете, – сказал он и тут же добавил, будто извиняясь. – Но, признаться, никогда не видел вас пьяным. По крайней мере, в Грозном».

XI

Несмотря на все сомнения, которые оправданно или неоправданно заставляли меня отказаться от намерений воспользоваться услугами РУБОПа, при очередной доставке денег в Чечню мне все-таки пришлось обратиться за помощью к брату. На слишком большую сумму был выписан чек начфином, – целых семь с половиной миллиардов рублей. В переводе на свободно конвертируемую валюту – один миллион двести тысяч долларов. В физическом объеме, по моим предварительным прикидкам, – как минимум, семь мешков весом до десяти килограммов каждый. Везти тяжелый в прямом и переносном смысле груз привычным способом не решился. Позвонил родственнику. Тот сообщил, что собирается отправить в Грозный вертолет, но ни дня, ни часа, назвать не может. Это означало, что мне надо заказать указанную сумму в расчетно-кассовом центре ЦБ, сложить деньги у себя в хранилище и ждать звонка.

Двое суток безвылазно просидел на работе. Ночами с винчестером, заряженным патронами двенадцатого калибра, каждые час-два спускался к кассовому узлу, расположенному на цокольном этаже, чтобы проверить состояние контрольного замка, опечатанного сургучом. Вооруженная охрана молча наблюдала за мной, не рискуя отговорить от чрезмерной бдительности. На третий день, когда был почти готов отвезти деньги обратно в РКЦ, чтобы не искушать судьбу и тех, кто был осведомлен о количестве денег в хранилище, раздался долгожданный звонок.

…Первый раз при транспортировке ценного груза чувствовал себя абсолютно спокойно. Даже представить не мог, как же все-таки приятно, когда рядом с тобой около десятка вооруженных спецназовцев. Некоторые из них оказались даже хорошими знакомыми. Вот долетим до Ханкалы, вертелось в голове, сядем на вертолетную площадку МВД РФ, – она у ведомства своя. Ребята помогут донести семь с половиной мешков до штабной палатки, доложат обстановку военным, а те, как положено, непременно предоставят БТР для сопровождения до здания МВД Чечни. На душе было легко и свободно. Только одно портило радужное настроение и то чуть-чуть: обратно из Грозного придется добираться на попутках.

Но то, что случилось с нами в Ханкале, оказалось непостижимым для моего исстрадавшегося, но все еще здорового рассудка. Вертолет медленно приземлился, открылась настежь боковая дверь… Но ребята, на которых так надеялся, даже с мест не привстали. Молча наблюдали, как торопливо, будто спасаясь от погони, поднималась на борт пара старших офицеров с дорожными сумками в руках. Оказывается, вся эта бравая компания прилетела в столицу Чечни только для того, чтобы забрать своих людей, отбывших на войне положенный им по командировочным удостоверениям срок.

– А как же мы? – спросил я в недоумении.

– А что у вас в мешках? – первый в очереди на посадку на секунду остановил взор на сваленных в кучу и запечатанных сургучом инкассаторских мешках.

– Деньги.

– Е-е-шкин кот! – воскликнул он, слегка взявшись обеими руками за голову, которая, казалось, еще немного и слетит с толстой покрытой гусиной кожей шеи.

Даже не взглянув на меня, поспешил к свободному сидению в конце «салона», ясно давая понять, что мои проблемы его не касаются. Спецназовцы по-прежнему сидели, тупо уставившись в пол. Мне с Али ничего не оставалось, как начинать выбрасывать мешки наружу. Как только закрылась за нами дверь, вертолет плавно поднялся в воздух, винтами нагоняя на нас воздушные потоки, наполненные прохладной влагой. И мы остались вдвоем один на один с миллионом с лишним долларов.

Ханкала представляла собой огромных размеров поляну, расположенную у подножья гор. На западе от вертолетной площадки, построенной вблизи палаточного городка, виднелись очертания холмов, покрытых густым лесом. На востоке и север-востоке едва проглядывались контуры разрушенных многоэтажных зданий Грозного. А на юге край поляны и вовсе тонул во мраке густого тумана.

Моросил дождь, усиливаемый частыми порывами холодного ветра, который дул с разных сторон. Водитель разложил мешки кругом, сел в середину, пригласил и меня последовать его примеру. Перекинув через плечо винчестер, примостился рядом. Не успел прикурить и как следует затянуться, откуда не возьмись, появились солдатики срочной службы: «Сигаретки не будет?»

– Почему не будет? Конечно, есть.

– А что у вас в мешках?

– Деньги.

От услышанного Али вдруг потерял дар речи. Впился в меня испуганными глазами и, казалось, что вот-вот еще немного начнет страстно переубеждать ребят в правдивости моего ответа. Не успел. Служивые мгновенно среагировали на мою «шутку» безудержным и продолжительным хохотом. Водитель с удовольствием присоединился к ним, разбавив громкий хор нервным едва слышным смешком.

На смену им подошли еще двое, – также за сигаретами. Потом еще и еще. Одна пачка уже была пустая, открыл вторую. А падкие на халяву пацаны все подходили и подходили, прикурив, задавали все тот же вопрос: что в мешках? Только одному из десятка двух срочников пришло в голову пощупать тару: «Книжки, блокноты, что ли?»

– Скоро выборы президента России. Бюллетени привезли, – наконец, нашел я более подходящий ответ.

Но вскоре понял, что продолжать и дальше испытывать судьбу в такой манере было очень даже глупо. Наверняка, мог найтись тот, кто окажется не таким доверчивым, и которому вдруг взбредет в голову наглядно удостовериться, что в мешках ничего ценного нет.

Надо было что-то делать. Но что? До первой палатки метров пятьсот-шестьсот. Далековато, чтобы оставить водителя наедине с ценным грузом. Не был уверен, что у него хватит выдержки вести без меня непринужденную беседу с очередным чрезмерно любопытным солдатом. Опять же сомневался и в том, что военные в ближайшей палатке обязательно встретят меня с радостью и готовностью поспешить на помощь. Будь я в сопровождении спецназовцев, они еще могли отнестись ко мне с некоторым пониманием. Но в ситуации, когда подходит к ним гражданское лицо и рассказывает «сказку» про зарплату сотрудникам МВД ЧР, которых они откровенно недолюбливают, предсказать итог разговора было очень трудно.

Я ждал, а чего, даже сам не знал. По наитию чувствовал, что бездействие в данном случае лучше, чем опрометчивые, спонтанно принятые необдуманные решения. Али, насквозь промокший, и оттого подрагивающий от холода, умоляюще посмотрел на меня. Я чувствовал себе комфортней; на мне был бушлат, подаренный Страшко. И тут вспомнил про рацию, которая всегда находилась во внутреннем кармане телогрейки. Мне так и не довелось воспользоваться непривычным для меня средством связи с тех пор, как получил его у Шарани. Там же, во внутреннем кармане, находилась бумажка с его позывными и позывными Руслана, начальника гаража. Включив ее, стал набирать начфина. В ответ – тишина. Наверное, он, как и я, просто-напросто забыл о существовании у него компактного средства связи.

Рация во время переключения на нужную мне волну неприятно шипела, и сквозь режущий слух звуки из нее периодически вырывалась одна и та же фраза: «Горец-один, Горец-один, ответьте Горцу-два».

«Шарани, я в Ханкале, приезжай за мной», – твердил я, тщетно пытаясь перебить «горцев» и донести до начфина, что нахожусь в отчаянном положении. Но он не слышал меня. Мои мучения с рацией продолжались более двух часов. От туч, низко нависших над землей, стало рано темнеть, и я по-настоящему начал тревожиться за исход избранного впервые способа доставки денег.

Совсем уже отчаявшись, решил набрать позывные Руслана. На всякий случай, без всякой надежды на положительный результат. И он ответил, причем услышал его настолько отчетливо, будто он находился совсем рядом, всего в нескольких шагах.

– Я в Ханкале, на вертолетной площадке МВД. С грузом. Забери меня отсюда. Срочно! – сказал почти открытым текстом.

– Я тоже в Ханкале. Не вижу тебя. Ты видишь меня? Я в желтом Уазике… Все, все… Вижу вас, подъезжаю…

В кабине, кроме Руслана, сидели еще трое милиционеров, потому разместились мы в ней с большим трудом, положив на колени несколько мешков, которым не нашлось места в багажном отсеке.

– Сегодня не думал в Ханкалу наведываться. Завернул только потому, что проезжал мимо. Уже неделю никак не могу получить БРДМ для министерства. – На лице Руслана было такое выражение, которое обычно появляется, когда человек недоумевает, удивляется, переживает и радуется одновременно. – Ну, ты даешь… В рубашке, наверное, родился.

– Нет, мама говорила, что таким же как все, голеньким.

Сидевший рядом с водителем милиционер в ответ на мою неудачную шутку покачал головой из стороны в сторону. Затем, не сдержав распирающее изнутри негодование, что-то сказал Руслану по-чеченски и добавил на русском, чтобы и мне было понятно.

– А если бы не мы сегодня были в машине, а кто-нибудь из новобранцев… Стольких случайных людей взяли на работу в милицию в последнее время! Какие из них работники… Записались только, чтобы деньги получать.

Когда доехали до места назначения, у Шарани, который встретил нас возле кассы, под которую был приспособлен туалет, на лице нарисовалось точно такое же выражение, как у Руслана. А когда рассказал ему о том, как удалось выбраться из Ханкалы и, главное, сколько времени мы торчали на вертолетной площадке в ожидании неизвестно чего, кажется, он и вовсе потерял дар речи.

XII

Обратно добирались на рейсовом автобусе. Сели в него на импровизированном вокзале, который спонтанно образовался рядом с самым крупным в республике рынком, также стихийно созданным под открытым небом спустя короткое время после завершения в Грозном активных боевых действий. Кажущаяся пустячность неудобства возвращения домой на общественном транспорте на самом деле обернулась для меня настоящей пыткой. Преимущества передвижения на инкассаторской машине заключались в том, что мои водительские навыки будучи, мягко говоря, не совсем достаточными даже для управления легковым автомобилем, заставляли концентрироваться именно на самом процессе вождения. И он отвлекал настолько, что забывал обо всем. Более того, испытывал даже некоторое удовольствие от сидения за рулем. А тут – монотонный гул работающего движка, повидавшего виды и лишенного какого-либо комфорта старенького советского автобуса, сосредоточенные мрачные лица пассажиров, отправившихся в неблизкий путь за медицинскими и социальными услугами, которых на родине не стало в одночасье.

Одним словом, атмосфера в салоне была угнетающая, что не могло не сказаться и на моем настроении. Очень не хотелось верить, что моя попытка изменить способ доставки денег не гарантировала самое главное для меня – безопасность. И дело было не в родственнике, который не дал указания подчиненным сопроводить меня хотя бы до штабной палатки, как подумалось поначалу. В воздухе он еще мог обеспечить неприкосновенность груза. А на земле… На земле ему было неизвестно, какой сюрприз мог ожидать спецназовцев. И рисковать их жизнями, вовлекая в действия, не санкционированные начальством, он не имел право. Не к теще же на блины отправлял людей, а на войну. И само понятие «с оказией» никак не укладывалось в логику, всецело подчиненную законам военного времени.

…Я ехал в автобусе, всецело погруженный в невеселые мысли. И чем дольше думал, тем больше убеждался, что выхода из сложившейся ситуации, который мог удовлетворить меня, нет. Оттого тяжелыми волнами накатывала невыносимая усталость.

Отсутствие ответов на множество роящихся в голове вопросов не давало покоя. Чтобы хоть как-то избавиться от них стал с благоговением вспоминать радости тихой размеренной советской жизни в мирной среде знакомых, малознакомых и совсем незнакомых людей. Все в ней, или практически все, было предопределено волей родителей, старших по возрасту, вышестоящего начальства. Практически всегда в трудных ситуациях появлялся человек, готовый и способный подставить плечо. Никогда не задумывался, плохо это или хорошо. Только изредка посещала мысль, что прогнозируемость всего и вся делала повседневность менее интересной. Но как же трудно оказалось жить по-другому, – в условиях полной неопределенности и постоянной необходимости делать выбор, принимать решения. И даже думать нельзя, что не справишься.

Перед въездом в родной город милиция попросила всех пассажиров выйти из автобуса для проведения тщательного досмотра. Заставили выворачивать карманы. Из сумок, больших и маленьких, вытряхивалось их содержимое. Бесцеремонность, с которой проводилась проверка, вызвала у меня раздражение. Так как кроме папки с банковскими документами с собой у нас ничего не было, – все оружие предупредительно оставили в офисе, и придраться блюстителям порядка было не к чему, посчитал нужным вступить с ними в перепалку из-за произвола, который они учинили без санкции прокурора. Не потому, что имел склонность скандалить по поводу и без него. Очень хотелось эмоциональной встряски, чтобы таким образом избавиться от замучивших тягостных дум.

К удивлению, старший в группе не стал парировать в привычной для правоохранителей грубой форме. Принялся терпеливо объяснять, что «вся гадость идет из Чечни – оружие, боеприпасы, наркотики». «Уже устали бороться со злом, разросшимся до неимоверных размеров!» – завершил он вполне аргументированное внушение. И я был вынужден согласиться, так как прекрасно знал, что на рынке в столице Чечни и других более или менее крупных городах можно купить практически все, начиная от крупнокалиберных пулеметов, заканчивая минами и гранатами.

…Выходные посвятил детям, чего уже давно не делал, всецело погруженный в работу. В первый день гуляли в парке, во второй – пошли купаться на речку. По пути домой увидели группу детей младших классов чеченских школ, вывезенных из воюющего региона и расселенных на базах отдыха курортного города. Они шли стройными рядами во главе с «пионервожатой» и громко на всю улицу без устали выкрикивали: «Джохар! Нохчи чу!»

– А что они делают? – спросила дочка.

– Маршируют, – ответил я, памятуя о том, что дети мои с распространенным в советское время явлением познакомиться не успели.

Впрочем, нам и раньше и не раз приходилось видеть подобное. И никогда непривычное для них зрелище не вызывало у моих детей большого интереса. А тут с удивлением обнаружил, что они впали в необъяснимое для меня беспокойство. Сынок смотрел на шествие ребят с какой-то непонятной настороженностью. А дочка почему-то сильно испугалась, прижалась ко мне и тихо прошептала: «А они нас не убьют?»

– Что ты, моя хорошая, – поспешил успокоить ее. – Это бедные обездоленные войной ребятишки. К ним уже давно не приходит Дед Мороз с подарками, не водит с ними хороводы вокруг елки Снегурочка.

Тут же вспомнил, как однажды отвел дочку на новогодний утренник, организованный для детей дошкольного возраста республиканской профсоюзной организацией. Любящему отцу было нелегко оставить маленькое беззащитное создание в кругу детворы, когда устроители праздника попросили родителей покинуть площадку и подняться на балконы, расположенные по всему ее периметру. Я не был в числе первых, кто безропотно откликнулся на просьбу, потому, когда сделал это, ряды непосредственно у балюстрады уже были заняты. С трудом пристроился на третьем-четвертом, протиснувшись бочком. Снедаемый переживаниями за дочурку, встал на цыпочки, с еще большим трудом отыскал ее в густой толпе детворы. Отрешенная от праздничной суеты, она стояла, сжавшись в комочек от испуга. Вдруг повернулась именно в ту сторону, где стоял я, мгновенно обнаружила меня в гуще беспокойных родителей. Наши взгляды встретились, она успокоилась, робко влилась в хоровод…

Понедельник наступил быстро и некстати. Не было никакого желания выходить из дому. Не потому, что уже несколько лет не пользовался законными трудовыми отпусками. С раннего утра внутри меня вдруг обнаружился протест против всего того, чем я занимался последние годы. Кредиты, проценты, невозвраты, просрочки, выбивания долгов, – все в российской банковской деятельности было настолько просто и бесхитростно, что меня начал бесить весь этот антураж вокруг элементарного ростовщичества, причем практикуемого в условиях чуть ли не полного отсутствия соответствующего законодательства. Я не понимал, к чему такое огромное количество людей, занятых в сфере, которая не имела ни четких целей, ни однозначной программы, ни диверсифицированной деятельности. Доходы извлекались главным образом за счет выданных кредитов. При этом основная доля кредитных ресурсов большинства банков формировалась из вкладов населения. Загруженность многих сотрудников солидных столичных финансовых структур была минимальной. А иные на высоких должностях и с большими зарплатами и вовсе представляли собой балласт из функционально ненужных и профессионально непригодных людей…

Приехал на работу без опоздания. Сел за стол, на котором не было ни единой бумажки. Мои подчиненные уже привыкли обходиться без меня в выполнении несложных банковских операций, тем более что право первой подписи уже давно передал своему заместителю. Они заходили ко мне в кабинет по очереди, чтобы просто засвидетельствовать свое почтение руководителю, постоянно пребывающему в командировках. Но мне их визиты были неприятны. Последней каплей, переполнившей терпение, стало посещение начальника службы безопасности.

– Какие будут указания? – спросил человек, от которого никакого толка не было, как и от всей возглавляемой им службы в целом. В Чечню с деньгами послать его не мог, – не был уверен, что ему будет по силам выполнение очень даже непростой миссии. Да и не согласился бы он подвергать свою жизнь риску, скорее уволился. Проводить целенаправленную работу с должниками банка он тоже не был способен. Впрочем, сотрудникам остальных подразделений филиала также грех было жаловаться на чрезмерную загруженность.

Я резко встал из-за стола с одной лишь мыслью поскорей уехать в Чечню, и непременно одному. Брать с собой Али не было никакой необходимости. Во-первых, заказов на наличные не поступило ни от одного из чеченских клиентов. Значит, ехать предстояло порожняком, и выдался редкий случай, когда можно ответить на приглашение новоявленного земляка. Ну не мог же я заявиться к нему с полными инкассаторскими сумками!

Во-вторых, наконец-то до меня дошло со всей очевидностью, что нет другого выхода, кроме как поехать по указанному Асхабом адресу. Долгое время не мог уяснить для себя, то ли подчиниться тем, кто почувствовали себя реальной силой, то ли обратиться за помощью к местным милиционерам. По поводу второго, более предпочтительного, были серьезные сомнения. Дело в том, что с весны правоохранители сами перестали понимать, что в действительности происходит в Чечне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Спокойно, спокойно (чеченск.)

Вернуться