Таня Стар, Татьяна Рубцова, Александр Мартаков, Александр Каменецкий, Вера Вьюга, Галина Вайпер, Fenix Antureas, Дмитрий Миронов, Лами Данибур, Лёля Фольшина, Светлана Гончаренко (Алкея), Сергей Мельников, Улана Зорина, Юлия Комарова
Однажды детство кончилось

Вступление

Перед вами редкий сборник авторов ЛитРес Самиздат. Писатели собрали истории о детстве. Это те редкие, тем и ценные воспоминания, которые они трактуют с позиции прожитых лет. В рассказах встречается художественный вымысел и используются собирательные образы героев.

«Желаем получить массу приятных и разнообразных впечатлений! Мы старались для вас.» – Коллектив писателей.

Итак, читатель – в путь!

Когда-то писатели тоже были маленькими

Летта

Лами Данибур

Ей бы хотелось вернуться в детство,

В домик с рябиною у ворот,

К мальчику, жившему по соседству,

Может, он всё ещё ждёт…

Вот бы построить волшебный город,

Время с гармонией подружить –

Чтобы был каждый кому-то дорог,

И не опаздывал жить…

Как это странно всегда:

Вроде бы взрослые люди,

А в голове ерунда –

Мечтаем, как дети, о чуде! ¹

Всё вокруг цвело и пахло. Май – самый многообещающий в году! Во взрослом затюканном сознании вдруг просыпается бунтующий школьник, напевая: «Мы маленькие дети, нам хочется гулять ²» И вот тебе уже кажется, что трудности позади, впереди три месяца удовольствий. И хотя мозг настойчиво напоминает о заботах и обязанностях, но сердце трепещет в предвкушении, и хочется петь!

Да, ласковый май для каждого рождённого в СССР месяц победы, свободы и радости!

Без пяти минут лето сигналило, размахивая ярким флагом надежды, и, разменявшая пятый десяток, Виола строила планы на беззаветно любимое время.

Ей мечталось, как будет бессовестно встречать рассветы, просыпаясь раньше домашних, заниматься йогой, не забывая делать приветствие солнцу, потом смаковать завтрак, с радостью работать, бежать в тренажёрный зал, покорять свой километр в бассейне… послеобеденный сон, снова работа, уютные семейные вечера, прогулки в тиши сквера и непременно вылазка на моря и горы!

Её машина стояла на светофоре в ожидании зелёного сигнала, но даже пробка вовсе не раздражала, а помогала, позволяя налетаться в грёзах.

Да! Жизнь и вправду удалась! А погода шепчет!

Виолетта проехала ещё метров сто, удачно припарковалась, собираясь сделать пару важных звонков и побежать дальше, благо, планов было громадьё.

Радиодиджей, гнусаво, как будто его тянут за яйца, поздравил с Днём пионерии, и из колонок полились приятные звуки-брызги ностальгии:

Всем, всем, всем и каждому скажу:

Я, я, я секретов не держу.

Я, я, я не шкаф и не музей —

Хранить секреты от друзей!

Кто, кто, кто-то двойку получил,

Кто, кто, кто-то ноги промочил.

Он, он, он расскажет это сам

Сначала мне, а после вам.

Ля-ля-ля, жу-жу-жу,

Ля-ля-ля, жу-жу-жу.

По секрету всему свету

Что случилось расскажу! ³

Эта задорная песня выбила даму из фантазий и из реальности, оглушив эпизодом некогда волшебного детства.

Вспомнилось, как таким же благоухающим утром, только в прошлом веке в голубом платье и белом фартуке, а главное со значком Ленина на груди, Летта с двумя косичками, завязанными шикарными бантами, вышла из дома и направилась в школу.

Она перешла через широкую дорогу, оставив третий квартал позади, пробежала мимо любимой «Фирузы» и нырнула в старый парк, очаровывающий своей красотой и свежестью.

Выпячивая грудь, девочка с гордостью подставляла своего Ленина прохожим, и душа её кричала:

– Смотрите, какая я взрослая! Я – октябрёнок!

Улыбающиеся прохожие, казалось, всё понимали, радовались вместе с ней, и деревья одобрительно шумели листвой.

Выглядывая из тени аллеи, приветственно помахал афишами любимый кинотеатр «Тинчлик», где впервые в своей жизни она увидела панночку Наталью Варлей и влюбилась в её красоту, ужасаясь, насколько она страшно прекрасная.

Какое шикарное утро!

Одноклассница Иринка Гридина уже ждала у входа в школу, и они вместе пошли в любимый «Е» класс, где Елена Борисовна – самая-самая, распростёрла свои объятия родным ученикам.

В эту пятницу отличница и звеньевая Виолетта (практически точная копия Маши Старцевой ⁴) проверяла дневники своих подопечных шестерых мальчишек, потом отчитала по поводу успеваемости и объявила, что сегодня они как настоящие тимуровцы пойдут помогать ветеранам и пожилым.

– А где мы их возьмём? – спросил Юрка Цой, почесав затылок.

– Да где угодно! Пройдёмся по ближайшим домам, спросим у прохожих.

Спорить с этой неугомонной девчонкой, энергия которой билась через край, никто не отважился, все привычно подчинились и рванули за приключениями.

Солнце в зените блистало зеркальными кольцами в школьном бассейне, оставшимся за забором, а ребята уже бежали по тенистым улочкам в поисках нуждающихся.

– Здравствуйте! У вас в доме живут ветераны или одинокие пожилые люди?

– Зинаида Павловна Лужина.

– А какой у неё адрес?

– А вон, – второй подъезд, на первом этаже десятая квартира.

– Спасибо! Бежим, ребята!

Зинаида Павловна в это время как раз открыла дверь и мыла порог.

– Здравствуйте! Вы ветеран?

– Да, ребята, это я!

– А мы тимуровцы! Пришли помогать Вам!

– Ух-ты! Какие молодцы! Проходите скорее!

– Давайте мы полы помоем!

– Да вы что! Я практически уже закончила, садитесь чай пить!

Варенье из урюка и косточек – высшее наслаждение! Летта с мальчиками уплетала за обе щёки блинчики, запивая чаем, и радовалась тому, что осчастливила старушку, подбадривая мальчишек, мол, видите, как здорово кому-то помогать!

Попрощавшись, дети обняли ветерана, как родную, выслушав пожелания благополучия и успехов в учёбе, и больше часа шатались по улицам, здороваясь со всеми прохожими и желая удачного дня. В «Фирузе» купили самый вкусный в мире молочный коктейль и сжевали пачку супа, пока не разбрелись каждый в свой квартал.

Вернувшись домой, Летта погуляла с собачкой, а потом взяла папку и была уже готова послушно пойти в музыкалку, но скучное сольфеджио никак не клеилось с её весенним настроением, поэтому, забросив ноты подальше, отличница решила навестить своего непутёвого одноклассника и провести беседу с родителями.

Рафиков Ильнур – полутатарин-полуузбек, косолапый неуклюжий мальчишка, которому учёба давалась с неимоверным трудом, жил неподалёку. Его папа держал пасеку, и именно он открыл калитку.

– Здравствуйте, а Вы знаете, что Ваш сын двоечник и не заполняет дневник? – грозно спросила девочка. – А ещё он плохо читает, и совсем не умеет пересказывать.

– Хорошо-хорошо, Летта, я поговорю с ним! – опустив голову, краснея, произнёс такой же неуклюжий мужчина. – А пойдём-ка лучше пить чай?

Свежие вкуснейшие соты сочились мёдом, Летта в компании родителей и Ильнура сидела на айване в тени деревьев и чаёвничала, позабыв напрочь о двойках.

А после одноклассник проводил девочку до дома, обещая заполнить дневник и в очередной раз выслушал нравоучения.

Вечерело.

Поднимаясь по лестнице в свою квартиру, Летта предвкушала, как совсем скоро за ней прилетит бабушка и заберёт на каникулы в «Огни», где живут виноградники у подножия гор, где алые ковры маковых полей стелются в долинах, где огромный старый тутовник у дома и самый лучший в мире дедушка, настоящий аристократ, в костюме с иголочки, с тростью в руке, а пряный аромат его арабских духов дурманит, навевая чувство защищённости и заботы.

Ах, детство! Нельзя тебя вернуть и обратить время вспять! Жизнь скоротечна!

Нет больше хлебного города, две тысячи лет согреваемого звездой по имени Солнце… Нет дедушки, а тот самый Тимур, походить на которого Летта старалась, вырастил сына Плохиша.

Но любовь, проникшая с молоком матери, способность чувствовать и смаковать, как и тогда, живут и наполняют Виолу, и она радуется каждому дню, принимая его как подарок.

Буквально ещё пару секунд, и Виолетта вернётся в момент, выйдет из машины, нажмёт кнопку сигналки и летящей походкой побежит украшать собою мир.

Я виноват

Ламми Данибур

Эта беда случилась в старенькой школе довоенной постройки, где каждый друг друга знал и был у всех на виду.

И вроде как не со мной, но в памяти храню на дальней полке. И, думаю, каждый сопричастный хранит, как всякую ерунду.

Помню тот тёплый сентябрь, мне исполнилось десять. Вот она я в пионерском галстуке и с дипломатом наперевес. Учебный год только начался, не терпится познать новые предметы и нахватать пятёрок.

Немка Марь Паловна решительно влюбляет в дойч, а ведь до знакомства с ней я мечтала учить французский! Да, в те времена мы ещё умели мечтать! По-настоящему, с чувством! Мы умели доверять, верили в добро и справедливость, считали, что всегда будет солнце, небо, мама и, конечно же, вечная молодость!

В маленьком кабинете на первом этаже, где хранились пластинки, на стене висел немецкий алфавит, а в наглядных пособиях царствовал Шрайбикус, высокие окна выходили на пришкольный двор. Старая берёза, пережившая войну, закрывала ветвями забор, и можно было лишь увидеть дорожку в школьный сад с грядками и фруктовыми деревьями, где нас учили ухаживать за растениями, возделывать землю.

Сегодня я отличилась, немка торжественно вручила адрес Барбары Фишер – моей ровесницы из ГДР и попросила написать ей письмо, благословив дружбу между народами. Я ещё не знаю немецкого, а вот Барбара говорит на русском, потому что этот великий язык изучают во многих странах. Звенит звонок. С гордостью и с предвкушением складываю тетрадь и учебник, представляя, как однажды мы встретимся с немецкой подругой, когда станем совсем взрослыми и вспомним нашу детскую переписку.

Замечтавшись, не заметила, как 5 «А» вышел из кабинета, и «немцы» 6-го «Б» ввалились в класс. Моё место в первом ряду у окна хочет занять Наташка Дубровина, мы поприветкались, и, взяв свой красивый чёрный дипломат, я направилась к шкафу положить пособие. Мальчишки о чём-то спорят, смеются, девчонки тоже скучковаться успели, а я разглядываю стенд у дальнего окна, представляя себя в Берлине, в гостях у Фишер.

Вот Лёшка Ильин молча подошёл, кивком поздоровался со мной и осторожно сел к окну на последней парте первого ряда, обняв портфель и упулившись в жёлтую листву.

Я, наконец, впихнула книгу в тесный ряд и поспешила к выходу. Ещё три урока, и можно бежать домой писать письмо, я уже и текст почти придумала.

Счастливая Марь Паловна столкнулась со мной у двери и попросила поспешить. Ещё не больше минуты, и звенит звонок на урок. Добежав до биологии, я достаю учебник ботаники и, позабыв о Барбаре, спорю с Сашкой Беляком, кто будет дежурить в школе на следующей неделе.

Звенит звонок с урока. Проголодалась! Хочу успеть забежать в столовку, набрать булок. Засиживаюсь там с Надькой, допивая второй стакан компота, а звонка всё нет.

«Странно, может, был, но не услышали?» Выходим из столовой, гремит протяжный, тревожный звонок и голос завуча, призывающий всех срочно идти по домам.

Уроки на сегодня закончены. На входе скорая, милиция и толпа окружила школьный сад. Бледное, испуганное лицо Марь Паловны.

Любопытству нет предела.

– Да что там такое случилось? Кто-нибудь скажет?

– Лёха Ильин повесился в саду на яблоне.

– Как? Зачем?

– Не знаю!

– Все по домам! Пока ничего не известно.

Лёшка – обычный советский мальчик, одиннадцати лет, такой же как все, ничем не примечательный. Эдакий середнячок, только в последнее время замкнулся в себе, неразговорчив, да и в учёбе сдал.

Лёшка принял решение уйти из жизни, потому что виноват. Всё чётко спланировал и оставил записку, как инструкцию к исполнению.

Так в чём же Лёшка виноват? Давайте разберёмся!

Он был, как все, и плыл, как все ⁵. Мама, папа, я – счастливая семья! Ходил с батей на футбол и в лес за грибами, и на рыбалку. Собирались с роднёй за столом, ели, пили, пели застольные песни. Лёшка чувствовал себя счастливым и защищённым.

А потом разладилось. Отец уехал на Севера, подзаработал, нашёл себе «другую». Сначала скандалы, потом и вовсе развод. Собрался и ушёл. Навсегда.

Мать в отчаянии, бабушка переехала, помогала, как могла. И жили теперь они тоже втроём, но по-другому. Грустно жили. Тяжело было матери видеть своего ребёнка и вспоминать неудачный брак. А отец, как человек честный и правильный, писал письма сыну, рассказывая о своей новой жизни и благополучии.

Злые языки приносили весточки, мол, счастлив твой батя, и скоро будет у него новый сынок. Мама плакала. Бабушка ворчала.

«Всё это из-за меня! – думал Лёшка. – Что-то во мне не так! Иначе не бросил бы нас!»

И вот последнее письмо, где хвалился отец и радовался рождению сына, приглашая на летние каникулы Лёшку посмотреть на брата!

– Я поеду!

– Не позволю! – кричала мать. – Всю жизнь мне испортили! И ты такой же, как и он, бросишь меня!

Маялся Лёшка всё лето, не видел выхода, а тут вдруг нашёл решение! Убить себя! Тогда отец снова приедет, и они с мамой смогут увидеться! И всё вернуть!

Так и написал в своём завещании: «Я вас люблю! Тебя и маму! Прошу никого не винить! Я так решил! Я сам во всём виноват! Папа, хочу, чтобы меня не хоронили до тех пор, пока ты не приедешь попрощаться. Простите! Ваш сын, Алексей».

Спрятал листок в ящике стола, закрыл на замок. Принёс в школу верёвку, написал записку: «Я оставил письмо для отца дома в моей комнате под замком в ящике стола. Ключ в книге Жюля Верна «Завещание чудака». Положил записку в тетрадь, дождался урока на первом этаже (а это оказался иностранный) и приготовился.

Ровно через пятнадцать минут, как Мария Павловна на чистом немецком предложила всем сесть, Лёшка поднял руку и попросился выйти. Она, не задумываясь, отпустила его и продолжила урок. Ильин спокойный шагом вышел из школы в сад, достал верёвку, сделал петлю, залез на яблоню, обвязал ветку, спрыгнул с неё и повис буквально в десяти сантиметрах от земли. В саду никого не было, и только после звонка на перемену его заметили девчонки из 8 «А», у которых там планировался урок труда.

Через три дня Лёшку хоронили. Всей школой.

Помню убитых горем мать и бабушку. Помню рыдающую директрису в чёрном платке. Эту тучную женщину по кличке Свинья я привыкла видеть всегда сдержанной, властной, со строгим лицом, и только в тот день, беззащитная и потерянная, она еле ступала за гробом, благо, супруг, учитель географии, вёл её под руку, поддерживая и не давая упасть.

Помню Марь Паловну, мрачную, с опущенной головой, с печатью вины. Как будто на губах застыл немой вопрос: «Зачем отпустила? Зачем? Почему именно на моём уроке?»

Лёшку не засыпали землёй. Его накрыли плитой, и он остался ждать отца.

Только через две недели отец приехал на могилу. Попрощаться. Отпустить. Ответить на неудобные вопросы следователей. После этого Лёшку похоронили.

Отец и мать не увиделись. Побывав у сына, он сразу же поспешил на вокзал. Единственное, что связывало родителей, ушло, и пропасть между ними стала слишком непреодолима.

Но жизнь продолжалась. У всех. Без Лёшки. А впереди нас ждали так много событий и потрясений, что эта история напрочь забылась, засыпанная пеплом иных воспоминаний.

С Барбарой Фишер я так и не встретилась. Успела обменяться только парочкой писем. Марь Паловна одна из первых подалась за кордон на историческую Родину. Замены ей не нашли, а через три года появился фаворит английский, поглотив также и мой некогда желанный французский язык.

Директриса, когда начался передел, почти не появлялась на людях, сидела в кабинете безвылазно. Тяжело заболела. Умерла. Её заменила какая-то выскочка и карьеристка.

А географ стойко держался и единственный в школе среди учителей-мужчин, кто не спился в тяжёлые времена голода и неопределённости.

Всё это было. С нами. Без Лёшки.

Первые потери

Улана Зорина

Солнце нещадно слепило. Рыжая девчонка, не обращая на него никакого внимания, до рези в глазах пялилась в траву.

– Ну, где же ты, Кузя? – едва слышно шептали губы, а на высоком лбу выступила испарина.

Уже в который раз Юлька корила себя: «Ну, зачем она привезла Кузю в деревню? Сидел бы себе дома и спокойно ждал. Нет, она, желанница, пожалела несчастного. Выпустила побегать в пушистую травку.

Издалека за ней внимательно наблюдала сестра.

Женя была старше на год и девять месяцев, и взрослые часто шутили, как хорошо они отпраздновали годик ребёнка. Юлька не совсем понимала о чём они, но тоже смеялась.

Вот, рядом зашелестела трава, весело закачались колосья. Юлька напрягла зрение. Она боялась двинуться с места, будто бы стояла на мине.

А чёрная пушистая мина, всё так же не находилась.

– Ну, что ты там застряла. Уже домой пора ехать. Мать с отцом сейчас выйдут, – нетерпеливо притопнула ногой Женя.

– Да иду я, – в отчаянии девочка заломила руки. – Кузя, миленький, ну где же ты?

Взгляд её упал на колонку. Где б ещё она увидела такой забавный анахронизм. Высокая железная каланча, протянув длинную руку вверх, терпеливо ждала, когда её кто-то опустит, потом ещё и ещё. И тогда она смиловистится, пару раз громко чихнёт и извергнет из крана тугую струю ледяной воды.

Ключевой, хрустальной, такой холодной, что аж зубы заломило от одного воспоминания.

А Кузи всё не видно.

Вот из низенького домика с покатой крышей вышли родители, а за ними и бабушка с дедушкой.

– Юля, садись в машину, – строго скомандовал отец. И та, не посмев возразить, печально вздохнула.

– Ладно, Кузя, раз ты так решил, оставайся на воле, – и сделала шаг назад. Широкий, чтоб ненароком не раздавить беглеца и…

Есть… Есть на свете закон подлости! Я точно знаю.

Едва она опустила ступню в зелёный ковёр, как её обдало жаром. Всё существо панически дёрнулось. Она ещё не перенесла вес тела на ногу, но остановиться уже не могла. Шестое чувство буквально вопило, впрыскивая адреналин в кровь и заставляя сердце лихорадочно биться о рёбра. Зрачки Юльки расширились, рот перекосило. Ещё ничего не случилось, но она уже знала, что это конец.

Даже Женя, увидев гримасу отчаяния на лице младшей сестры, затаила дыхание.

Взрослые тоже застыли. И лишь ленивый летний ветерок, всё также ерошил изумрудный покров.

Кряк....

Казалось, этот хруст слышно по всему миру.

Юлька стремительно отскочила, и, не веря себе, нависла над тем местом, где секунду назад стояла её нога.

Там, пуская из раскрытого рта пузыри, бился в конвульсиях маленький хомячок, а тусклая бусина его глаза таращилась вверх незрячим бельмом.

Так горько Юлька никогда не плакала. Ни ещё, ни потом.

Суровость на лицах родителей сменилась растерянностью. Об отъезде домой все позабыли.

Отец, прижавшись спиной к красной копейке, обескураженно топтался на месте. Он не понимал, что ему следует сейчас делать. Подгонять семью или успокаивать дочь.

Мать, подбежав к Юльке, печально качала головой и неумело уговаривала ту не реветь так. Не рвать себе сердце из-за глупенькой мышки. Обещала купить нового хомячка. Ещё лучше и красивее. Но Юлька не слушала и продолжала рыдать. Как мама не понимает? Зачем ей новый, другой, когда нужен этот… родной и любимый? Единственный Кузя.

Женя тоже склонилась над тушкой и внимательно наблюдала как жизнь покидает хрупкое тельце. И только бабушка сразу всё поняла и поспешно вернулась в дом.

Она принесла расстроенной внучке пустую коробку и положила туда замершего зверька. Дедушка копнул лопатой под высокой черёмухой и гробик опустили туда.

Домой ехали молча. Каждый думал о своём.

Юлька же, впервые так близко столкнувшись со смертью, уже никогда не будет тем беспечным ребёнком, выпускающим хомячка в траву.

Вот и кончилось детство в не полных двенадцать лет.

Злые слёзы утраты безжалостно жгли глаза, а в голове девочки рождались слова её первого рассказа. Короткого и косноязычного. Рассказа про крошечный тёплый комочек, так нелепо окончивший свою жизнь под ногой любящей хозяйки.

Когда они снова приедут в деревню, она прочитает свою прощальную оду над могилкой питомца.

А весной расцветёт черёмуха, наполняя воздух сладостным ароматом.

И ни у кого, кроме Кузи, нет такого замечательного обелиска.

Другого хомячка Юльке так и не купили. Зато папа подарил ей забавного щенка.

Чёрный, с рыжими подпалинами и висячими ушками. Это потом они гордо расправились и встали торчком, а пока болтались, как мягкие тряпочки. Пёс ещё не был похож на своих родителей, огромных немецких овчарок. Но уже гордо вскидывал лобастую голову и бешено вращал хвостом, когда слышал команду: «Гулять!»

Вместе со щенком ей вручили и паспорт. Там, рядом с графой с именами родителей, необходимо было вписать и его. Говорю имя, потому что Маркиз Крис де Кой.

Маркиз рос здоровым и весёлым псом. Конечно, в квартире такую собаку держать было очень сложно, но семейство справлялось. Единственное, что огорчало родителей, а Юльку заставляло всё время смеяться, это то, что Маркиз не всегда просился на улицу и его выпускали на балкон. Хорошо, что жили на первом этаже.

Так вот, этот шерстяной нахал, высовывал из дверей морду и справедливо считал, что и сам уже там. Так и дудолил на стены зала, искренне не понимая, за что его ругают.

Юлька серьёзно взялась за воспитание пса. И вскоре тот чётко выполнял все команды: «Сидеть!», «Лежать!», классическое «Дай лапу!», «Голос!», «Аппорт!», а также «Умри!» и «Живи!». Последние, Юлька увидела в каком-то фильме и сразу же захотела обучить им Маркиза.

Пёс прожил с семейством долгие годы. Помогал Юльке нянчить первого сына, а когда та легла в роддом со вторым ребёнком, случилась трагедия.

В ту роковую новогоднюю ночь, Женя, как всегда, повела Маркиза гулять. Ни о чём не думая, не переживая. И когда пёс отбежал от неё, весело играя с падающими ему на нос снежинками, раздался громкий хлопок. Маркиз упал и больше не двигался.

От шумной компании неподалёку раздался взрыв смеха и поздравления.

Испуганная Женя подбежала к Маркизу, но тот был уже мёртв. Девушка кинулась к гомонящим. Там её встретили пьяными выкриками. Гуляли менты. Один из которых и решил показать свою меткость.

– Иди, жалуйся! – пьяно выплюнул он, вальяжно развалившись на лавочке, а друзья поддержали смешками его браваду. – Скажу, что он кинулся на меня, а я защищался. Вон он какой, огромный. Был… Кому больше поверят: тебе или мне?

Так бесславно и закончил свою разудалую жизнь Маркиз Крис де Кенти Барталомео.

Жене пришлось так и уйти ни с чем. Юльку решили не волновать, а сказали, что отправили Маркиза в деревню. Там ему пока будет лучше. А она, в заботах о малышах, и поверила.

Когда же узнала всё, долго не могла прийти в себя. Но было уже поздно что-то менять, писать заявления и расследовать.

Это и стало второй ощутимой потерей в Юлькиной жизни.

Не задохнуться

Сергей Валерьевич Мельников

Ветер ткнул кулаком в плечо, и я пошатнулся. Когда долго стоишь, почему-то кажется, что Земля потихоньку накреняется сама. Вроде не двигаешься, а постепенно из-за края крыши выползает дорога, тротуар, козырёк над подъездом… Козырёк не входил в мои расчёты, и я сдвинулся в сторону на несколько шагов.

Время падения равно квадратному корню из двойной высоты, делённой на ускорение свободного падения. Плюс – минус незначительная погрешность, связанная с влажностью, высотой над уровнем моря, направлением ветра. Масса тела и его очертания тоже имеют значение, но этим параметром можно пренебречь. Пятьдесят пять килограммов массы и вполне аэродинамическая форма не внесут серьёзных поправок в результат.

Итого две целых тридцать четыре сотых секунды, если округлить. Такая мелочь, мгновение, по сравнению с тем, что уже за спиной и вечностью впереди. Ветер, кстати, довольно сильный. Может изменить траекторию. Хорошо, что параллельно фасаду, а не навстречу. Не хватало влететь к кому-нибудь в окно или зацепиться за бельевые верёвки. Последний вариант добавил бы комизма в ситуацию, а мне этого не хотелось.

Опять порыв. Меня качнуло в сторону, и я раскинул руки, балансируя на краю. Лёгкая куртка захлопала за спиной чёрными крыльями. Ноябрьский ветер проветрил голову, хоть там и так было пусто. Он был холодным и свежим, и я впервые за последнее время смог глубоко вдохнуть.

Два месяца назад что-то случилось, что-то совсем для меня непонятное. Кожа, обтягивающая сердце, вдруг стала тонкой, нервы вылезли наружу, начала просачиваться кровь. Горячими струйками она касалась синапсов, они запаниковали, закричали, что горят, и мозг поверил. Мозг подумал, что огонь выжег кислород, и я задохнулся. Но это не сразу, сначала я совсем ничего не заметил.

Просто расформировали спортшколу, и в наш класс пришла новенькая. Я окинул её равнодушным взглядом и опустил глаза обратно под стол, где на карандаше крутил кассету с карандашной надписью «Кино».

Потом в плечо воткнулся локоть.

– Димыч, смотри, нравится? – зашептала в ухо Саблина.

Я ещё раз поднял глаза. Да, красивая. Необычно красивая. Смуглая кожа, ямочки на щёчках. Чёрные, ехидные, надменные глаза. Каштановые волосы закручены в небрежную причёску без залитых лаком начёсов. В расстёгнутом вороте голубой, почти мужской рубашки, загорелая кожа над острым белым краешком лифа.

Рядом Аннушка, классная, смотрит недобро. Все взрослеющие ученики попали под колпак. Только начинало темнеть, и она выходила на охоту. Бродила с блокнотом по паркам, заходила в кафе. Напялив красную повязку, дежурила на дискотеках. И писала, писала на листочках в клеточку, где, кого, с кем и во сколько видела, чем занимались и в каком состоянии находились. На первом классном часу нового учебного года она тыкала загнутым бордовым ногтем в нашу весёлую компанию и шипела:

– Я всё про вас знаю, я по глазам вашим вижу, когда вы начинаете этим заниматься! Похотливые павианы!

А мы сидели и ржали, бравируя своим тайным знанием. Видимо, крыша у классной отъехала напрочь. Буду справедлив: она ни разу не ошиблась, и с этого момента никому из нас легко не было, она постаралась.

Сейчас Аннушка, поджав губы, злобно зыркала исподлобья на бесстыдно красивую и недопустимо свежую новую ученицу.

– Ну чё, как тебе? – не унималась Саблина.

– А тебе?

– Ну, Ди-им, ну, я ж не по девочка-ам. Но ваще красивая, скажи? Такая… М-м-м…

Я ещё раз посмотрел. Любовь с третьего взгляда? Да хрен вам. У меня кассета домоталась, и я воткнул её в плеер.

– Саблина! – рявкнула тут Аннушка.

Что «Саблина!» уточнить не успела: зазвенел звонок. Я надел наушники и пошёл из класса, споткнулся о насмешливый взгляд, втянул в лёгкие её выдох. Наверное, в этот момент я и начал карабкаться к своей крыше.

Саблина, ну, какого хрена, а? Всё ж хорошо было…

Дома мама с надменно поджатыми губами и телевизор «Электрон-738» со скуластой ряхой в тёмных очках.

– Где был?

– Бродил.

– А, – подбородок покрылся ямками – крайняя степень скепсиса. – С Аннушкой твоей виделась…

«Ландон, гуд бай! У-у-у»

– Зачем?

– Позвонила. Говорит: «Приходите в школу, если вам небезразлична судьба вашего сына», – мама попыталась изобразить дрожащие интонации Аннушки, но не слишком похоже.

Я вздохнул, закинул голову на спинку дивана, чтобы не видеть. Слушать тоже не хотелось, но тут ничего не поделать.

– Пришла. Она мне блокнот свой тычет. Говорит: «Вчера на «Ивушке» ваш сын зажимался с девушкой, и явно старше его возраста».

Я молчу.

– Я ей сказала: я в личную жизнь своего сына не лезу, и вам не советую.

Я молчу.

– Дим, она не просто так тычет этой книжкой. Она почти прямым текстом говорит, что лишит тебя медали, и пролетишь ты мимо института, как фанера над Парижем.

Я молчу.

– Неужели ты не можешь немного потерпеть? Поступишь в институт и гуляй себе… Тут осталось всего ничего.

Я повернул к ней голову, посмотрел, как на человека, сморозившего несусветную глупость.

– Мам, она больная на всю голову. Чего ты её слушаешь?

– Знаешь, нельзя так говорить! Она всё-таки твой классный руководитель!

– Она озабоченная маньячка!

– Она о твоём будущем думает больше, чем ты сам!

– Я не знаю, о чём она думает, и знать не хочу! – опять, как всегда, подкатило удушье.

От этой хрущёвки с четырёхметровой кухней, с пыльным зелёным ковром на стене с прицепленным к нему камчатским крабом. От высасывающих воздух разговоров, из которых торчат обиды на «биологического», как нитки из кресла, в котором она сидит.

– Ну-ну. Сам-то ты подумать не можешь, нечем уже. Верхняя голова отключилась. Как течной сукой потянуло, бежишь, из штанов выпрыгиваешь. Я тоже видела тебя с какой-то курицей с начёсом. Страшная, как моя жизнь.

Я втянул воздух. Где-то под горлом завибрировала ярость. Чтобы не ляпнуть лишнего, я поднялся и вышел из комнаты.

– Какой-то ты неразборчивый! Получше не мог найти? – крикнула она мне в спину. – Такой же гулящий, как папаша твой! Кобель!

Я аккуратно закрыл за собой дверь, хлопать ей было бы слишком мелодраматично, и упал на кровать. Спасибо, батя, за прощальный подарок: нажал кнопку, и больше не слышны крики из большой комнаты.

«Я хочу быть кочегаром, кочегаром, кочегаром»

Да кем угодно, лишь бы не тут.

Только закрыл глаза, трясёт за плечо маленькая рука. Брат, Витя, девять лет, тридцать один килограмм мелких пакостей. Он меня ненавидит, а я его люблю. Я и маму люблю. Фишка у меня такая: любить без взаимности.

Я глазами спрашиваю: «Что тебе?».

Он показывает: наушники сними.

Не хочу. Просто не хочу. Сниму и услышу снаружи ещё что-то, что слышать мне не надо. К чёрту вас всех, честно. И я машу рукой молча, отворачиваюсь к стене, к тёмно-зелёным обоям с золотыми ромбами, тоскливыми, как вся эта часть моей жизни.

«Вечер наступает медленнее, чем всегда,

Утром ночь затухает, как звезда.

Я начинаю день и конча-а-ю но-о-чь.

Два-а-дца-а-ть че-е-ты-ы-ре-е кру-у-га-а про-о-о…»

Батарейки сели, и я заснул, а утром рядом со мной лежал плеер с открытой крышкой. Я сел и зарылся босыми ногами в ворох серпантина из коричневой магнитной ленты. Там же валялись все мои четыре кассеты Sana с выпущенными кишками. Я посмотрел на брата, он выпучил глаза и бросил на пол бабушкины портняжные ножницы. С истошным воплем: «Мама, он меня бьёт!» – мелкий засранец вылетел из комнаты. Я поднял с пола кассету с карандашной надписью «Кино». Из неё уныло свисали два коротких конца ленты. Малой постарался, чтобы я не смог восстановить свою маленькую фонотеку.

Он вовремя убежал. Стиснув кулаки, я вылетел за ним и наткнулся на маму. Она каменной стеной перегородила вход в комнату, где сидел в кресле мой младший братик и верещал: «А чего он сам слушает, а мне не даёт? Я его попросил: дай послушать, а он даже наушники не снял!».

По его розовым щекам катились слёзы размером со спелый крыжовник. Он орал, запрокинув голову, и всё его лицо сейчас состояло из распахнутого рта и торчащих кверху ноздрей.

– Это что, причина его бить? – Мама начала снизу, перейдя к концу короткой фразы на две октавы выше.

– Я его не бил, – попытался защититься я.

– Не бил? – «л» в конце зазвенело металлом. – А это что? Ребёнок рыдает!

– Ребёнок рыдает, потому что этот ребёнок изрезал мне всю плёнку в кассетах!

– Может его убить за это?

– Мама, я не тронул его пальцем!

– Он твой брат!

– Да, мама, он мой брат! – я сорвался на крик. – А я его брат! И я тоже твой сын!

– Не смей повышать на меня голос! – взвилась она.

Я натянул кроссовки и пулей вылетел из дома. Я не хотел хлопать дверью, но сквозняк из подъезда вырвал и припечатал её к косяку вместо меня.

– К чему этот дешёвый театр?! – проорала она мне вслед.

Я бежал по улице и повторял, отмахивая шаги: «И-ди-те-вы-все-к-чёр-ту».

У школы я услышал короткий свист и нырнул в кусты. Залез на трубу, перепрыгнув через длинные ноги Тимура. Мы ткнулись кулаками.

– Чё, как?

– С матушкой посрался.

– Чё так?

– Мелкий кассеты изрезал ножницами. Все четыре.

Тимур присвистнул:

– По баксу, по двенадцать… это под полтос выходит. Я б ему голову отвинтил. Нахрена башка, если в ней мозгов нет.

– Я его пальцем не тронул. А матушка наехала, что я его бью. Только ему верит.

– Добрый ты. А мне, прикинь, моя предъяву кидает: завязывай, а то уйду.

Я скривился. Больная тема.

– А ты чё?

Ничё, не хрен мне условия ставить. Пусть валит.

– Слушай, Тим, ты б, правда, завязывал, а? Видел торчков на районе? Таким же станешь.

Он спрыгнул с трубы, нагнулся надо мной: длинный, худой, руки в карманы. Страусёнок-переросток.

– Я – не торчок. У меня мозги есть, понял? Я в любой момент завязать могу, просто не хочу. Ты представить себе не можешь, что я вижу, что чувствую, какие мысли мне в голову приходят. Я – хренов гений! У меня мозг работает на все сто, а не на одну десятую, как у остальных! А потом приход заканчивается, и мозг гаснет, отключается постепенно. Как лампочки, одна за другой, пока опять не станет темно. И вот я такой же тупой урод, как ты. И с этим надо жить до следующего прихода.

– И чё ты трёшься тогда с таким тупым уродом, как я?

– Потому что я люблю тебя! – завопил он мультяшным голосом и запрыгнул на трубу рядом. – И потому, что остальные ещё тупее и уродливее.

– Тим, ты врёшь себе, ты не сможешь остановиться.

– А я останавливаться не собираюсь. Давай со мной, сдохнем вместе.

– Жить надоело?

– А чё в этой жизни хорошего, а? Я Ирке знаешь, что сказал? Уходи! Уйдёшь, – я повешусь! Пусть живёт потом с этим.

– Ты совсем дебил?

Тим махнул рукой, блеснули заклёпки на засаленном кожаном браслете.

– Прикалываешься? На хрен мне из-за какой-то дуры вешаться? Ладно, Димон, на уроки пора. Пошли ко мне после школы, дам тебе одну кассету, пользуйся, пока не разбогатеешь.

Я аж подскочил, затряс его тощие плечи:

– Бли-и-н, Тим, спасибище, человечище!

– Ладно, ладно, – проворчал он со смущённой улыбкой, – развёл гомосятину.

Первой была физ-ра. Наши девчонки сбились в стайку, шептались о чём-то, поблёскивая глазами на новенькую, а она в стороне делала разминку. Нагибалась, наклонялась, вращала корпусом. Каждое движение её было закончено и совершенно.

– Вот! – торжествующе простёр к ней ладонь физрук. – Спортивная школа! Учитесь, тюфяки! Берите пример с Саши!

Значит, её зовут Саша… Саша легко касалась ладонями асфальтовой дорожки стадиона. Во время наклонов маечка немного задиралась и приоткрывала полоску загорелой кожи с выцветшим еле заметным пушком. А физрук уже делился радостью с нашими девчонками. Девчонки радовались без энтузиазма.

– Смотрите, какой прогиб! – восторженно восклицал он им, тряся рукой в направлении новенькой.

Девчонки обжигали взглядами «эту фифу из ДЮСШа ⁶», но ей было пофиг. А мне нет, и до конца урока я не сводил глаз с новенькой, у которой появилось имя, красивое имя Саша. Не Саня, не Александра, не, упаси кто-нибудь, Шура… Саша.

Тихий посвист выдернул меня в кусты. Таким киношный злодей звал змею на кормёжку ⁷. Но мне нужно было что-то важнее еды. Мне нужен был шум в наушниках, который с гарантией заглушал бы звук человеческого голоса на повышенных тонах. Бабушкины ножницы в руках братика лишили меня единственного убежища, в котором я мог спрятаться.

Тимур уже ждал, серьёзный и неулыбчивый.

– Надо сначала в одно место заскочить.

– Да хоть в десять.

Мы выбрались через дыру в заборе и свернули в частный сектор. У добротного дома за стеной из бута Тим тормознул:

– Постой тут, ладно? Не фиг тебе там светиться. Две минуты.

Он завернул за угол и скоро вернулся с какой-то бутылкой, завёрнутой в газету.

– Чё это? – спросил я.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – огрызнулся Тим.

Я не стал настаивать. Мы перебежали дорогу перед жёлтым носом троллейбуса и завернули во двор, завешенный бельём.

Тим жил в старой двухэтажке, каких много в нашем городе. Строили их пленные немцы после войны, восстанавливая полностью разрушенный город. Сами разваляли, сами отстроили, всё справедливо.

В подъезде пахло краской и жаренной рыбой. На втором этаже, не выпуская свёртка из-под мышки, Тим открыл дверь. Поставил бутылку на тумбочку в прихожей и бросил:

– Я сейчас.

Пока он рылся где-то у себя в комнате, я развернул газету, и сразу увидел цифры 646 ⁸ на этикетке.

– Тим, ну ё моё, а?! – крикнул я вглубь квартиры.

Он высунулся из комнаты, посмотрел на моё недовольное лицо, на развёрнутую бутыль.

– Не тошни, ладно? – скривился он. – Будешь пробовать? Нет? До свиданья.

Тим сунул мне в руку кассету.

– На! Там какая-то фигня записана, типа «Ласкового мая». Можешь стереть. Сходи в звукозапись, запиши, что хочешь. Всё, давай, увидимся.

– Слышь, Тимур… А если я соглашусь, начну с тобой ширяться, сторчусь из-за тебя, тебе как, нормально будет? Совесть не замучает?

– С чего бы? – рассмеялся он. – Я не заставляю, я предлагаю. Соглашаться или нет – дело твоё. Нравится тебе тупарём по жизни быть – будь, я-то чё?

– Ладно, – махнул я ему, – пойду тупенький, пока ты в гения не превратился. Слышь, а ты, как умные мысли в голову полезут, в тетрадку их записывай, потом почитаем. А то обидно: все твои гениальные озарения пропадают впустую.

Тим воздел перст к оклеенному пенопластом потолку:

– А это идея! Ща, найду тетрадку. Видишь, не такой ты и тупенький. Всё, вали, у меня времени мало. Давай, пока.

Он вытолкал меня в подъезд и захлопнул дверь. Выкинул в облако подгоревших пескарей и пентафталевой краски. За соседней дверью женский голос визгливо вопил:

– Как ты меня достал, алкаш проклятый!

И невнятное бормотание в ответ, временами взрыкивающее, и сразу за этим женский голос взлетал ещё выше. Сверху слишком бодрым шагом промчался дед, сверкнул золотой коронкой. Над майкой-алкоголичкой вьются седые волосы. Пробежал вниз по ступеням, стуча стоптанными тапками по заскорузлым пяткам. Хлопнула дверь ниже. Угрюмая тётка выставила ведро с арбузными корками в подъезд и спряталась обратно. Стая дрозофил встревоженно взвилась и вернулась к трапезе. Из ведра несло кислым с тухлым.

Этот с рыбалки пришёл, те арбуз не доели, тот рыгает вчерашней водярой и за новой мчится, аромат обновить, и во всём этом смраде ни грамма кислорода. Я натянул наушники и вжал тугую кнопку.

«Я люблю вас, де-е-вачки. Я люблю вас, ма-а-льчики

Как жаль, что в этот вечер звёздный тает снег»

Ну, твою ж мать, хорошо хоть в наушниках! Надо срочно записать что-то нормальное.

Хватая ртом воздух, я вылетел из подъезда и столкнулся с тем же дедом. Он бежал обратно бодрой иноходью опытного физкультурника. В правой руке – бутылка «Русской», в левой – батон.

– А? – потряс он бутылкой в воздухе, мигая правым глазом.

А что «а»? Порадоваться? Выпить с ним? Как же хочется куда-то на север, в мороз, уничтожающий все запахи. Вдыхать свежий студёный воздух, в котором чистый снег и кислород, и ничего больше. И чтоб ни души вокруг, только я и белизна до горизонта.

Но вокруг залитый солнцем южный двор, бельё пахнет «Новостью», от загончика с курями тянет помётом, из зелёного ящика «для пищевых отходов» – тухлятиной, с Толстого бензином и пылью. И я бегу отсюда почти в панике. Я хочу воздуха, чистого, не вонючего, а его нету, закончился весь в городе, если и был когда-то.

«Но не растает свет от ваших глаз, и нет

желаний скучных, будем вместе много лет»

Надрывается гнусавый голос в моих наушниках. «Нау» запишу, пока мозги из ушей не вытекли.

«У меня есть рислинг

и тока-ай,

новые пластинки,

семьдесят седьмой Акай»

Я лежал на боку, на покрывале из чего-то, что, кажется, называется габардином, носом упираясь в стенку, в старые тёмно-зелёные обои, втягивая запах бумаги и картофельного клейстера. Два угла в этой комнате располосованы на высоту до метра. Я часто там стоял, наказанный, уткнувшись носом в эти обои, и детским ногтем протыкал их там, где в самом углу за ними была пустота. В эти же обои я утыкался лбом и носом четыре года назад, когда запачкался. Всю жизнь был чистым, а стал грязным, мылся два раза в день, чтобы ничем не пахнуть, яростно оттирал свои трусы и носки, чтобы никто не заметил моей грязи, тщательно ополаскивал ванну и раковину, чтобы никакие мыльные следы не напомнили обо мне. Но грязь попала внутрь, забила дыхательные пути, и я начал задыхаться.

После развода с отчимом мама искала себя. В процессе поисков всплывали разные люди.

Фермер, разводивший коз, с коричневой кожей и глазами алкаша в завязке.

Хромой красавчик с работы, которого мамины подруги называли Жоффреем и алчно закатывали подведённые стрелками глаза.

Ещё один был, хороший дядька, высокий и богатый, который никогда не лез под кожу… Хорошо помню его грустные семитские глаза, когда мама указала ему на дверь.

По этому последнему пути прошли они все, и очень быстро. Никто надолго не задержался.

А ещё был московский мент. Невысокий, коренастый, с кривыми ногами, о них многозначительно хмыкала мамина подруга. Он приходил с пистолетом, хотя, вроде как их должны сдавать, когда не на службе. Пистолет – это первое, что он мне дал подержать. Выдернул обойму, проверил ствол, потом протянул мне. Я взял его и чуть не уронил: он оказался неожиданно тяжёлым.

– Ну как?

Я закивал головой:

– Кру-у-то!

Круто, конечно, за двенадцать лет своей жизни я таких игрушек в руках не держал.

– Научить тебя целиться?

Смысл спрашивать? Он встал за мной на одно колено, сжал мою руку на рукояти. Сюда смотри, с этим совмещай. Всё ясно-понятно. Его щетина колола мою щёку, на которой щетина появится не скоро. Я тогда подумал: может, всё срастётся, и у меня появится отец, наконец, и будет у нас счастливая семья с довольной мамой, которая больше никогда не будет ни орать, ни цедить сквозь зубы.

Вечером он пришёл ко мне и сел на край кресла-кровати. Что-то рассказывал про Москву, свою квартиру, коллекцию холодного оружия, изъятого у преступников. Пистолет в кобуре лежал рядом на табуретке. Рассказывая, он хлопал меня по колену, потом перебрался на бедро, потом соскользнул на внутреннюю сторону. В комнату заглянула мама:

– О чём вы тут шушукаетесь? – спросила она.

– Это наши, мужские разговоры, правда? – подмигнул он мне, а я был настолько парализован страхом, что даже кивнуть не мог.

Мама ушла, а его рука жирным пауком скользнула мне в трусы, и я просто перестал дышать. Жалкий мелкий трус, я даже не пытался сопротивляться. Он уехал через неделю, я остался.

За эту неделю я разучился дышать и стал часто мыться. Я думал рассказать маме, но просто посмотрел ей в глаза и заткнулся навсегда. Когда там отражался он – там тепло и весело, когда я – хрустит подмёрзший наст. Я промолчал.

И с тех пор в моей крови трупный яд. Чёрные струйки расплываются, но не смешиваются, как бы сердце не пыталось их разбултыхать, как бы ни процеживала кровь селезёнка. Грязь покрывает меня снаружи, грязь внутри, грязь облепила моё горло, и через него с трудом, со свистом еле проходит воздух. И я тру кожу мочалкой, полощу горло тёплой водой, а отмыться не получается. Я ходячий труп, гул, во мне уже есть мертвечина, и когда я это понял, я подумал: а почему не завершить начатое, к чему тянуть?

«Это так просто: сочинять песни.

Но я уже не хочу быть поэтом, но я уже не хочу»

Саша была чистой. Её волосы не хрустели липким лаком, она не накрывала окружающих плотным облаком поддельного «Пуазона». Девочки собирались в стайку, смешивали свои атмосферы, состоящие из удушливых запахов духов, лака «Прелесть», польской помады. Шевеля носиками и скаля зубки, плели из колючих разговорчиков тусклые кружева – ворохами. А она была всегда одна, вокруг неё – расстояние. Сплетни и злоба растворялись, не долетая. Вокруг Саши был чистый воздух, и меня невыносимо к ней тянуло. Пройти по касательной, сделать глоток, удержать в лёгких. Она провожала меня насмешливым взглядом, плевать.

Перед алгеброй она сидела с открытой тетрадкой и рисовала на зелёной обложке ромашки. Домашка была не сделана. Я сел на стул напротив и спросил:

– Помочь?

– А можешь? – спросила она с лёгкой усмешкой, как всегда.

Я вырвал лист из своей тетради и быстро порешал все уравнения. Она вскинула бровь и спросила:

– Как ты дошёл до такой жизни?

Я хмыкнул – «Обращайся!» и ушёл. Выскочил во двор, за кусты, залез на трубу с торчащими клочьями теплоизоляции. Мне нужно было побыть там, где никого нет, но появился Тимур, и я впервые не был рад его видеть.

Он плюхнулся рядом и сунул мне общую тетрадь.

– Что это? – спросил я.

– Гениальные озарения, – угрюмо буркнул он.

Первая страница была изрисована мелкими кошками, среди них надпись:

«Я иду по улице с односторонним движением».

Две черты вниз, продранные до следующей страницы. В правом углу:

«Столб идёт за мной. Влево и вправо».

Я перевернул страницу.

– Это всё?

– Да. Гениально, скажи?

– Котики милые, – ответил я, возвращая тетрадь.

Тим, зло сопя, засунул её за ремень:

– Я помню, что это за столб, – сказал он. – Я тебе его даже показать могу. На нём ржавый обруч, растяжка какая-то. Я иду по Голубца против движения, а он выскакивает на дорогу. Я вправо – он вправо. Я влево – он влево. Дорога с односторонним движением, а ему какое дело? Он что кирпич? Он столб! Стой себе, где стоишь.

– Бред, – пожал плечами я.

– И никакого смысла, – согласился Тим.

– А кошки?

– А кошки – просто кошки. Кассету записал?

– Да, «Нау». Хочешь? – я протянул ему наушники.

– Не, – замотал он головой, – я эту херню наркоманскую не слушаю, – и заржал, так ему весело стало.

Дома все были заняты. Мама стояла столбом, сунув руки под мышки и сверкала глазами. По квартире метался её очередной «не оправдавший надежд» Романчиков с злобно перекошенным лицом и собирал вещи. Он не первый и не последний. Я закрылся в комнате. Там уже сидел, забившись в угол, брат и сосредоточенно чиркал ручкой в блокноте. В коридоре возня, сбившийся на фальцет голос Романчикова:

– Я хочу попрощаться с детьми!

Ледяное мамино:

– Они твои, что ли?

Он всё-таки вошёл. Невысокий, похожий на певца, исполнявшего «Живи, родник, живи», вставившего себе золотой зуб.

– Ребята, так случилось, что мы с вашей мамой не сошлись характерами.

Я вежливо кивнул, малой продолжал чиркать ручкой.

– Я ухожу, но вы всегда можете ко мне обратиться. Если захотите увидеться, вы знаете, где мой гараж.

Я не очень понимал, почему у меня может возникнуть желание с ним увидеться. Он у нас жил пару недель.

В первый вечер попытался научить меня жарить картошку.

Во второй мама с гордостью заявила, что я хорошо знаю английский, и даже переписываюсь с настоящей американкой. Он так обрадовался, засверкал золотом: «Надо отправить ей твою фотографию, чтобы видела, что товар не лежалый», – заявил он.

Борясь с рвотными позывами, я скрылся в своей комнате и врубил в наушниках на полную громкость UDO.

На третий день он посоветовал мне носить вещи в нагрудных карманах, чтобы казалось, что у меня атлетическая грудь. Надо рассказывать, почему я избегал с ним общаться?

Сейчас день, наверное, пятнадцатый – надеюсь, больше не увидимся. Я ещё раз вежливо кивнул. Меня так учили: если нужно для душевного комфорта собеседника – ври. Спросил глазами: «Всё?». Он вздохнул, я надел наушники. В маленькой хрущобе стало чуть просторнее.

На следующий день из кустов свистнули, но это был не Тим. На нашей трубе сидел длинный Брыкин и его мелкий дружок Паспарту. Перед ними набивал мяч Малхосян. Стукнулись кулаками.

– В курсе уже? – спросил хмурый Брыкин.

– В курсе чего?

– Твой дружок-торчок кони двинул.

Я замотал головой:

– Чушь. Мы только вчера тут сидели.

– Больше не посидите. Повесился.

– Гонишь?

Брыкин пожал плечами. Малхосян оставил мяч, подошёл ко мне.

– Это правда, Димон! Мне очень жаль…

Он хлопал меня по плечу, заглядывая участливо в глаза. Я поймал его взгляд и поверил.

Тимур Дзагоев сдержал обещание. Пацан сказал – пацан сделал.

Я зашёл ещё к «В-эшкам» в глупой надежде увидеть его ухмыляющуюся кавказскую физиономию. Увидел: на тумбе у входа стоял его портрет с чёрной траурной лентой. Я повернулся к классу, и все что-то начали искать в своих сумках.

Мне кажется, я начал читать мысли, или люди перестали их прятать. Я ходил в пригашенном состоянии по коридорам школы, цеплял отдельные фразы и целые диалоги: «…Кем надо быть, чтобы вот так, в петлю…» – «…Бедная мать …знаешь, кто она? Психиатр! Прикинь? Сапожник без сапог…» – «…Ирку знаешь? Сисястая такая, из десятого бэ. Да ну, знаешь ты её, с кучей фенечек на руках. Соска его…» – «…Шутишь? Она с торчком трахалась. Нормальная баба с наркетом свяжется? По-любому ханку не поделили…»

Ярость поднималась кипящим мутным потоком. Добралась до забитого горла, и я задохнулся. Приехала скорая, купировала приступ. Меня отпустили домой. Но я пошёл не к себе, а к нему. На детской площадке в дыре под железной ракетой я заметил знакомые кеды. Занырнул внутрь. Там стояла Ирка с сигаретой и тряслась, будто держала оголённый провод. Она повисла на моей шее, рыдая и повторяя:

– Я не виновата! Дим, я не виновата!

А я гладил её по голове и говорил:

– Я знаю.

А думал: «Сука, свалил, а нам в этом жить. И с этим жить. Мудак ты, Тимур Дзагоев!».

На большой перемене Саша подошла ко мне. Как обычно, со своей слегка высокомерной улыбкой, сказала:

– Дим, хочешь со мной сидеть?

Я не сразу понял, о чём речь.

– За одной партой, – пояснила она.

Я потерялся.

– Я… не против.

– Пошли к Аннушке? – я кивнул и пошёл за ней.

Не знаю, что там Аннушка думала, когда старательно натягивала на лицо презрение. Может, решила, что «таких, как мы», лучше локализовать в одном месте, а не размазывать равномерно по классу. Она согласилась. Определила нам третью парту в среднем ряду. Не обижайся, Саблина!

Саблина вздохнула:

– Я всё понимаю. Друзья?

– Конечно, – ответил я и не соврал.

Мне стало и легче, и трудней. Вокруг Саши раздвигались стены и поднимались потолки. Её личное пространство защищала колючка под напряжением, сюда никто не лез. Рядом с ней был кислород, которым я дышал. В какой момент влюблённость стала зависимостью? Практически сразу.

Соседка по парте – это что-то намного более интимное, чем просто одноклассница. От случайных прикосновений в меня били разряды. Я следил за ручкой в смуглых пальцах, выводившей буквы не слишком аккуратным почерком, вместо того чтобы писать самому. Когда на её глаза падала прядь тёмно-каштановых волос, я мечтал набраться смелости и убрать её, чтобы не мешала смотреть на меня. Может, тогда в глазах появится что-то ещё, кроме обычного снисходительного разрешения быть рядом. А потом я шёл домой и слова сами собирались в стройные ряды с созвучными окончаниями. Я записывал их на листочках в клеточку своим, гораздо более аккуратным почерком и прятал под матрас кровати. Когда-нибудь я, может, покажу ей их. Может…

Ночью в окно моей с братом спальни влетел камень, потом ещё один. Третий вынес стекло на кухне. Брат сел в кровати, закутавшись в одеяло, как маленькое до смерти перепуганное привидение. Я осторожно выглянул в разбитое окно. Двор заливал лунный свет, никого живого там не было. Я вбежал в большую комнату. Мама в халате кинулась ко мне:

– Что это? Что случилось?

– Кто-то бросает камни в окна, – ответил я.

В этот момент за её спиной в окно влетел булыжник. Я выключил свет и выскочил на балкон. Внизу Романчиков кинул ещё один камень в окно маминой спальни. Он увидел меня и бросился к дороге. Там стояла его «ласточка», как он называл свой 412-й москвич. Завёлся и с рёвом и тарахтением рванул прочь.

А на следующий день жизнь стала похожа на голливудский боевик.

По дороге из моей школы к дому по одной стороне тянется ряд частных домов. В основном старых, с окнами почти на уровне земли. Один из них, заброшенный, рухнул, заборы повалили и затоптали. Участок зарос бурьяном выше человеческого роста, а сбоку осталась протоптанная тропинка на параллельную улицу.

Когда я возвращался из школы, заросли зашевелились. Я увидел Романчикова с перекошенным лицом, в его руках – литровая стеклянная банка с прозрачной жидкостью. Может быть, меня спас погром прошлой ночью. Человек, перебивший все окна в нашей квартире выскакивает на меня из-за кустов с непонятно чем наполненной ёмкостью. Я увернулся, закрылся курткой, и она приняла на себя удар. Выплеснув содержимое, Романчиков швырнул банку мне под ноги и скрылся в зарослях. Скоро с параллельной улицы послышался рёв мотора.

Я стоял в абсолютно охреневшем состоянии и смотрел на осколки под моими ногами.

– Ну ни хрена себе, страсти, – присвистнул кто-то.

Я посмотрел на остановившегося рядом мужчину.

– Да-а, куртку можно выкинуть. На тебя хоть не попало?

– Что это было? – спросил я, стягивая свою модную варёнку.

Он пожал плечами.

– Не знаю, может кислота из аккумулятора. Она не такая концентрированная. От неразбавленной куртка не спасла бы.

Эх, моя варёночка. Дешёвую джинсовую куртку мадэ ин Индия я вываривал сам в огромном ведре. Ворочал её деревянными щипцами, пока она не выцвела и не пошла пятнами. Почти фирм´а на вид получилась. А теперь и она ушла в страну вечной охоты вслед за кассетами. «И Тимуром», – всплыло в голове…

Я пришёл домой и продемонстрировал маме свою спину.

– И где ты так умудрился? – презрительно бросила она.

– Романчиков твой попытался меня облить кислотой. Я вот не пойму: а чего я? Это ж ты его выгнала, оттопталась, как обычно.

Ноздри у мамы раздулись, она набрала полную грудь воздуха и зашипела:

– А-а, ну ты ж хотел, чтобы твою мать родную кислотой облили, да? Жалко, что не получилось?

Я вытаращил на неё глаза: ты с какой планеты, вообще? Что можно ответить на это и на каком языке? Не было смысла что-то возражать, я вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь.

«Эта музыка будет вечной, эта музыка будет вечной, если я заменю батарейки…»

Ирку затравили. Настолько, что в школе появилась её угрюмая мать. Долго перетирала что-то с классной «Б-эшек», потом забрала документы из школы. Ирка поймала меня после уроков. Смущаясь, клюнула влажными губами в щёку.

– Димка, ты – единственный нормальный человек в этой школе, – сказала она, блестя красными глазами.

А я просто пожелал ей больше не вляпываться в дерьмо. Прикольно так-то: для Тима не такой тупой и уродливый, как остальные; для его Ирки – единственный нормальный из всех. Я просто в топе среди людей со сбитыми набекрень мозгами. Король психов.

Ирка ушла вдаль по аллее нетвёрдой походкой: сутулая, отяжелевшая, а я думал: нашла б ты себе занятие, которое будет настолько огромным, что вытеснит нескладную фигуру Тимура Дзагоева из твоей головы. А что это будет – плетение фенечек или выращивание детишек абсолютно пофиг. Не сможет – будет вечно помнить его «Если ты уйдёшь, я повешусь!». Сказанное злое слово может отравить всю жизнь.

На следующий день я пришёл из школы, а у нас гость. В обшарпанном кресле сидел незнакомый мент и курил сигарету. Мама показала мне на диван:

– Присядь. Это – Томас Ионасович. Расскажи ему всё про нападение.

Я рассказал. Мент почиркал в блокнотике. Совместными усилиями мы вспомнили номер его оранжевой «ласточки». Я объяснил, как найти гараж. Предложил показать, но он сказал:

– Нет, не надо.

Я ушёл к себе, а Томас Ионасович не торопился. Он рассказывал маме ментовские байки, мама восхищённо смеялась.

Вечером ей позвонили, она бросила в трубку: «Сейчас, бегу», – и правда убежала.

Вернулась поздно, когда я уже спал и общаться ни с кем не собирался. Села на край моей кровати и щёлкнула ночником. Я протирал глаза, а она грустно на меня смотрела.

– Я в милиции была. Они его поймали.

– Кого «его»? – не сразу въехал я.

– Романчикова.

– И что?

– Меня завели к нему в камеру. Он был сильно избит. Говорят, оказал сопротивление при задержании. Увидел меня и на колени упал, умолял его простить. По-настоящему на коленях ползал, представляешь?

– Простила?

Мама посмотрела на моего спящего брата и вздохнула.

– Томас дал мне дубинку. Говорит: отведи душу.

Редкий случай: говорила она с трудом, выдавливая из себя слово за словом. Обычно было наоборот.

– Я вчера очень сильно за тебя перепугалась. Подумала: а вдруг ты не успел бы увернуться? Вдруг у этого урода всё получилось бы? А ты у меня такой красивый…

Она погладила меня по щеке, я смущённо отстранился: «Ну, мам!»

– Я, когда в милицию шла, хотела его убить. А он такой жалкий оказался, елозит передо мной по полу, рыдает. Весь в соплях, в крови… Я не смогла его ударить. Томас сказал, что он уедет из города и больше никогда здесь не появится. Сказал, нам больше нечего бояться.

– Хорошо, конечно, – хмыкнул я. – А может он за стёкла разбитые денег даст, и за мою испорченную куртку?

– Уже дал. Купим тебе новую, лучше этой.

– Лучше кассеты. Куртка у меня есть.

– Совсем свихнулся со своей музыкой, – устало вздохнула мама. В голосе прорезались привычные сварливые нотки и затихли.

– Ладно, посмотрим, может, и на то, и на то хватит.

– Спасибо, мам.

Я замолчал, вопросительно глядя на неё, она не уходила. Сидела и смотрела на меня.

– Мам, мне в школу рано вставать.

– Да-да, – встрепенулась она. – Спи, сынок. – И вышла, тихонько прикрыв дверь.

Романчиков на самом деле больше не всплывал.

Ой, какая сопливо-приторная сцена-то ночью была. Я даже подумал, что мне это приснилось. А, может, правда это был сон?

Я пришёл домой из школы, и никаких ментов у нас в квартире не было. Была мама. Рядом с ней на журнальном столике стояла пепельница с дымящейся сигаретой, а возле – стопка листков, вырванных из тетрадки, и я сразу понял, что это за листки.

– Что это? – она постучала пальцем по моим стихам.

Я молча попытался их забрать, но она отодвинула меня:

– Нет, подожди! Сядь! Сядь!.. – крикнула она, и я опустился на диван. А что мне оставалось? Не драться же с ней.

– Значит, вместо учёбы у тебя голова забита этой дрянью? Ты уже скатился на четвёрки. Что дальше? Тройки? Двойки? Второй год? Вместо того, чтобы готовиться к институту, ты эти писульки пишешь? Стишки сочиняешь?

Я привычно молчу. Тускло светят лампочки в пластмассовой люстре. Злорадно хихикает младший брат. В глазах пляшут чёрные точки, и я думаю: только не приступ, не надо сейчас. А воздух густой и пыльный, и с трудом проталкивается сквозь сжавшееся до игольной толщины горло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата из песни «Город в пробках». Автор текста и музыки Трофим

Вернуться

2

Песня из кинофильма «Приключение Электроника» 1979. Автор Елена Антоновна Камбурова

Вернуться

3

Песня из к/ф «По секрету всему свету», слова М. Танича, музыка В. Шаинского

Вернуться

4

Героиня фильма «Приключения Петрова и Васечкина»

Вернуться

5

Цитата из песни «Однажды мир прогнётся под нас», автор: Андрей Макаревич

Вернуться

6

Детско-юношеская спортивная школа

Вернуться

7

Тихий тоскливый свист из к/ф «Шерлок Холмс и доктор Ватсон», поставленного по повести «Пёстрая лента» Артура Конан-Дойля

Вернуться

8

646 растворитель используется для приготовления самодельного наркотика

Вернуться