ШАМИЛЬ САДИГ, МУШФИГ ХАН

СЛЕДАМИ НАДЕЖД

детективный роман

Посвящается светлой памяти жертв трагедии в Ходжалы…

В каждом отчаянии заключена надежда,

в любом мраке кроется свет.

Г.Джавид

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Доехав до перекрестка возле станции метро «Ельмляр Академиясы», темно-синий BMW заметно сбавил скорость и свернул на улицу, на которой из-за студентов каждый день образовывалось столпотворение. Была суббота, но несмотря на это народа здесь было больше чем в любой другой части города. Чуть поодаль теснились машины, и эта теснота еще больше затрудняла движение по переполненной улице.

Стоял февраль, однако было не очень холодно. Все чаще можно было встретить молодежь, отказавшуюся от тяжелой теплой одежды и отдававшую предпочтение джинсам и не совсем подходившим к ним пестрым рубашкам. Водители, старавшиеся хоть и с трудом, вести машины по перегруженной улице, без труда могли бы запомнить черты лица прохожих. Некоторые «крутые» студенты, удобно устроившись в дорогих иномарках, наблюдали за людским потоком с особым интересом и вниманием. Оценивающие взгляды этих юношей, которые воспользовавшись хорошей погодой, держали открытыми стекла возле руля, исподволь скользили по девушкам, проходившим мимо них по тротуару. Девушки эти приехали из разных районов страны в главный вуз Азербайджана чтобы учиться, и получив образование, пополнить ряды интеллигенции республики. Хотя на самом деле, мало кто из них прилагал усилия для достижения основной цели. Они с самым неподдельным интересом присматривались к юношам – владельцам дорогих машин. Среди подружек подчас возникало своеобразное, соответсвующее их уровню соперничество, сводившееся к однотипным оценкам вроде «у моего парня такая машина»-«а у твоего – такая». Некоторые старались не осуждать этих девушек, и даже оправдывали их. В конце концов, почему у девушки, приехавшей из дальнего района не может быть любимого парня с машиной? Разве это так уж плохо?!

Как бы то ни было, цена этих машин превышала двадцати-тридцатилетнюю зарплату профессора Сабира Гашимова, часами читавшего лекции в университете, и приобщавшего молодежь к науке. Сабир муаллим конечно же человек высокообразованный. Он посвятил науке более 50 лет своей жизни, и еговоспитанники работают во всех уголках республики. Однако единственным интересным событием, происшедшим в личной жизни старого профессора за эти 50 лет, было его имя. Да-да, именно так! Дело в том, что родители при рождении назвали его Самолет. Сабир муаллим долгие годы был вынужден носить это имя, и представляясь в аудиториях университета, испытывал чувство огромной неловкости. Лишь после обретения Азербайджаном во второй раз независимости, во время смены паспортов, Гашимов, отказавшись от имени, данного ему в детстве, стал наконец «Сабир муаллимом». Поэтому, в год, когда вся интеллигенция Азербайджана отмечала двадцатилетие независимости страны, Сабир муаллиму предстояло испытать двойную радость.

Сабир муаллим радовался и по другому поводу – ему уже не нужно было подолгу томиться в ожидании автобуса на остановке перед станцией метро. Студентка профессора Айла подвозила его домой на своем джипе. Именно поэтому, в последнее время, чувствуя особую усталость, профессор не хотел долго простаивать на остановке. И даже садясь в автобус, Сабир муаллим оглядывался по сторонам – вдруг Айла проедет на своей машине… На самом деле Айла проезжала не каждый день, однако профессор всегда подсознательно ждал ее. Когда Айла впервые окликнула его из своего джипа, Сабир муаллим даже растерялся. Не желая обидеть девушку отказом, профессор, взрастивший много ученых, педагогов, преподававший в свое время родителям многих нынешних студентов, все же сел в машину, и выйдя из нее прямо перед своим домом, все еще оставался в оцепенении. В машине профессор сидел, глядя прямо в окно, чтобы не видеть выглядывавшие из-под мини юбки стройные ножки этой веселой, задорной девушки с блестящими глазами. Сабир муаллим вышел из машины в смятении еще и потому, что он крайне редко ездил в таких иномарках, не знал названий многих из них, и поэтому не мог даже определиться, как вести себя в машине. Вспотевший то ли от жары, то ли от смущения, профессор так и не открыл окно джипа. Да и как это сделать, ведь назначения кнопок на дверце автомобиля он не знал, а старых, хорошо знакомых ему ручек, со скрипом опускавших стекло на прежних, советских легковушках, здесь не было… И все же, не знавший как вести себя в первый день Сабир муаллим постепенно освоился, пообвык. Ему даже доставляло удовольствие ездить домой в кофортабельной машине. И как же было не радоваться этому!?

Известно, что у преподавателя с чистой совестью, чисты и карманы. И у Сабир муаллима дела обстояли именно так. Денег, которые профессор зарабытывал преподаванием в университете, на содержание семьи не хватало. Поэтому Сабир муаллим, забросив все остальные дела, начал заниматься частным репетиторством. С тех пор карманы профессора несколько «отяжелели», и в то же время совесть его по-прежнему была чиста. Неудивительно, что Сабир муаллим был исполнен благодарности за все эти радости, и ждал празднования двадцатилетия независимости страны с особым нетерпением.

* * *

Проехав мимо центральных ворот университета, BMW подъехал к его задним воротам, выходившим на проспект Метбуат. Слева, на тротуаре стояли три девушки, и сидевший за рулем человек явно почувствовал, что взгляд одной из них устремлен на него. Через ворота, которые для него открыл охранник, машина заехала во двор. Взглянув на мгновение в зеркало в салоне автомобиля, мужчина заметил, что девушка все еще смотрит ему вслед. Однако девушка его не видела, все ее мысли крутились вокруг машины серии МХ, да так, что она забыла даже подружек.

Остановив машину на открытой стоянке , расположенной в дальней части двора, водитель вышел из машины. В руках у него была книга в черной обложке. Быстро и незаметно оглянувшись вокруг, он уверенно зашагал в сторону основного двора университета. Это был серьезного вида человек лет 30-32, одетый в короткое черное пальто. Из-под расстегнутого пальто выглядывала тщательно отутюженная белоснежная рубашка. Черные брюки и блестящие туфли, гармонировавшие с ней завершали весьма эффектный облик этого незнакомца.

Подойдя к мемориальному комплексу, который был возведен в честь шехидов перед вторым учебным корпусом университета, мужчина на мгновенние замедлил шаг, и затем продолжил свой путь. Он взглянул на часы – до начала мероприятия оставалось около пятнадцати минут. Солнце, относительно слабое утром, теперь уже вовсю выглядывало из-за облаков, и радовало своим теплом, словно пытаясь утешить жителей страны с израненной душой. Во дворе университета студенты прогуливались по двое-трое, горячо спорили на самые разные темы. Молодые люди, сидевшие на скамьях чуть поодаль, напротив, с отрешённым видом и с подчеркнутым равнодушием ко всему окружающему крутили в руках мобильные телефоны, не забывая при этом затянуться сигаретой, которую небрежно держали в руках.

Незнакомец прошел еще дальше, и сел на одну их пустых скамеек под большими соснами напротив главного корпуса университета. Выражение его глаз подсказывало, что он напряженно размышляет о чем-то очень важном. Так оно и было. Этот человек был истинным патриотом: прекрасно зная прошлое своего народа, он думал о его будущем, со всей ответственностью осознавая свой гражданский долг. Окружающие знали его как Микаил муаллима. На самом же деле это был секретный агент особого отдела службы госбезопасности майор Микаил Гудратов, по прозвищу «Волк-одиночка». Этот отдел подчинялся непосредственно руководству республики и действовал в обстановке особой секретности. Гудратов был переведен сюда приказом руководства после последней успешной операции республиканского масштаба по представлению генерал-майора Камиля Азимова. Бывшим коллегам на прежней работе было сказано что он навсегда расстался с любимой работой. На самом же деле…

Гудратов отложил книгу на скамью, зажег сигарету. Задумчивость в его глазах сменилась явно ощущавшейся тревогой. Молодежь во дворе университета, чистота, порядок и вся красота вокруг – очень мало интересовали его сегодня. Возможно, это вообще было в его характере. Для своего возраста он повидал слишком много трудностей, так что жизненного опыта у него было немало… Гудратов вновь сверился с часами. Примерно через пять-шесть минут в большом актовом зале главного корпуса университета должно было проводиться мероприятие, посвященное девятнадцатой годовщине трагедии в Ходжалы…

1.

НЕОЖИДАННОЕ СОВПАДЕНИЕ, ИЛИ?

Азербайждан! Азербайджан!

О колыбель святая славных сынов

Нет милей Отчизны, нет ее родней!

От истока нашей жизни до скончанья дней!

Под знаменем свободы верши свой путь!

Тысячи нас, павших в бою

Защищавших землю свою

В час роковой встанем стеной.

В нерушимом ратном строю

Пусть цветут сады твои!

Созидай, мечтай, твори!

Сердце полное любви

Посвятили мы тебе!

Славься, славься гордой судьбой!

Край наш древний, край наш святой!

Каждый сын твой движим мечтой!

Видеть мирный свет над тобой!

О светлый край, заветный край!

Азербайджан! Азербайджан!

(пер. Сиявуша Мамедзаде)

Участники мероприятия, стоя исполняли государственный гимн – грандиозное произведение Узеира Гаджибекова и Ахмеда Джавада. Завершив пение, все расселись наконец по местам. После вступительного слова ректора один за другим начали выступать участники мероприятия. Сам собой напрашивался вывод: за все девятнадцать лет, прошедших со времени трагедии в Ходжалы эта незабываемая годовщина отмечалась по единому сценарию во всех учреждениях республики, а уже на следующий день жизнь как ни в чем ни бывало, продолжалась своим чередом. Этот день, для кого-то обычный, для кого-то считавшийся самой настоящей трагедией, с годами словно забывался…

– Дорогие соотечественники! Я хочу выступить не как старший преподаватель исторического факультета Бакинского Государственного университета, а как студент Рамиль, учившийся когда-то в этом университете, и потерявший в то время любимую девушку. Я прошу прощения у своих студентов, присутсвующих здесь…

Признание преподавателя университета, поднявшегося на трибуну для выступления привлекло внимание всех присутсвовавших в зале. Ему можно было дать лет сорок-сорок два. После этих слов он почувствовал комок в горле. Отпив воды из стакана, поставленного в углу трибуны, Рамиль Ибрагимов начал свое выступление…

* * *

Тот кровавый день 1992 года, когда армяне уничтожали азербайджанцев в Ходжалы, потряс меня также как и всех. Потряс очень сильно… В тот день я потерял самую светлую память студенческих лет – мою Айтекин.

Мы познакомились в 1990 году в университете, оба учились на историческом факультетете: я на третьем, она – на первом курсе. Мы очень сильно любили друг друга. Возможно это чувство основывалось на родстве наших характеров. Айтекин дорожила своей родиной, и всегда испытывала самые высокие, искренние чувства к родной земле. Вслушиваясь в ее речи, мне казалось, что я нахожусь на лекциях по истории. Шутя, я говорил: «Милая девушка, ты прямо живая летопись патриотизма,» Во время таких бесед между нами иногда разгорались споры, а однажды я резко спросил ее «тебе что, больше всех надо?» Она не разговаривала со мной целую неделю – очень сильно обиделась на меня из-за этих слов.

В то время мы были знакомы всего пять-шесть месяцев. Позже она поняла, что слова эти конечно же шли не из глубины души и простила меня. Любили мы друг друга безумно: дали обет быть вместе до самой смерти. В ее семье не знали о нашей любви. И уезжая в то лето к себе на родной город в Ходжалы, она дала мне слово что расскажет обо всем своей матери. Однако… Она покинула меня, осталaсь верна своей клятве. А вот я этого сделать не смог… Я женился, работал, стал отцом… Дочку свою назвал ее именем. Она учится в пятом классе, и очень любит уроки истории… Прямо как Айтекин. Когда я смотрю на нее, я думаю о том, что произошло девятнадцать лет назад, и за все последующие годы. Перед глазами проходят несчастные, обездоленные люди. Вспоминаю наши бои в Карабахе. День и ночь – я всегда живу с этими мыслями. И мысли эти внушают мне надежду… Следами этих надежд я хочу обойти весь свет и найти мою Айтекин. И не только ее. Я хочу найти ее брата Кянана, сестру Гюльджахан, ее старую бабушку, приехавшую в то лето к ним из Нахичевани… Хочу найти, собрать, всех наших матерей, сестер, юных жен, чьи честь и достоинство были поруганы… Хочу бить в набат, созывая аксакалов, у которых отняли достойную старость, детей без детской радости в глазах, молодых ребят с жаждой мести в душе. И еще… я хочу прочесть то самое письмо… Ответное письмо мне, в котором Айтекин пeредала мне радостную весть. Она обещала мне написать как только расскажет своей матери о наших отношениях, о нашей любви. Кто знает, рассказала ли? А если рассказала, то успела ли написать мне письмо?!

* * *

Выступление преподавателя университета оборвалось. Он не смог закончить свою историю, но и то что он успел рассказать, расстрогало всех присутсвующих. До глубины души. Ректор показал знаком, что сотояние выступавшего ухудшилось. Два студента приблизившись к трибуне, помогли профессору спуститься, и кажется даже вывели его из зала.

После потери своей любимой, Рамиль муаллим оставил учебу и ушел добровольцем на фронт. Он принимал участие в самых тяжелых сражениях, изумляя всех своим бесстрашием. Не раз ему доводилось встречатся лицом к лицу со смертью. В 1993 году в боях за Агдам Рамиль муаллим получил тяжелое ранение в голову. Несмотря на длительное лечение, которое продолжалось около двух лет, время от времени у него возникали проблемы со здоровьем. Врачи неоднократно предупреждали его о тяжелых последствиях, к которым могло привести любое нервное напряжение. Но как правило, Рамиль эти советы игнорировал.

* * *

Сразу же после окончания мероприятии майор Гудратов поднялся и направился к запасному выходу. Быстро спустившись по лестнице, он вышел во двор университета. Народу вокруг явно стало больше. После полуторачасового мероприятия эти люди выглядели еще более беззаботными. Казалось, все они выполнили ежегодную обязанность, выступив на официальном мероприятии. Гудратов видел это, но был поглощен совсем другими мыслями. Он зажег сигарету, и незаметно, очень профессионально огляделся. Явно чувствовалось, что он ищет кого-то глазами. В этом взгляде причудливым образом переплелись интерес, удивление и даже странное чувство восхищения. Кто же этот человек, которого тайный агент секретного отдела хотел отыскать во дворе? Рамиль муаллим, который выступил на собрании и расстрогал всех? Или ректор, открывший мероприятие вступительным словом? Да нет, вряд ли… Ректор в эти минуты вышел через другую дверь здания университета, и сев в черную машину с государственным номером, уехал по своим делам.

Машина ректора проехала в двух шагах от Гудратова, но майор не придал этому особого значения. Значит, он и в самом деле думал именно о Рамиль муаллиме.

В глазах Гудратова читалась решительность. Это выражение в его глазах появлялось всякий раз, когда он начинал какую-либо операцию, или же раскрывал очередное дело. Но что же явилось причиной столь острого интереса майора к Рамиль муаллиму?

* * *

Подходя к машине, которую он остановил за зданием университета, Гудратов достал пульт. Открыв дверцу машины, он положил книгу в черной обложке на заднее сиденье, туда же бросил свое пальто, уверенно завел машину и выехал за ворота.

– Мне нужна подробная информация о преподавателе исторического факультета университета Рамиль муалиме, возраст 40-42 года. Он выступал сегодня на приеме, старший преподаватель. Информацию представьте до вечера.

Дав поручение своим людям, Гудратов отключил телефон. Теперь темно-синий ВМW, который он вел, с большой скоростью ехал по проспекту Метбуат по направлению к поселку Бадамдар. Гудратов спешил домой. Судя по всему, то что он искал должно находиться либо в его кабинете среди книг, либо среди документов.

… Тот самый дневник… Прочитал ли его Гудратов до конца? Пытался несколько раз, однако не смог. Позже, когда понадобились материалы для очередного расследования, он все же прочитал этот дневник полностью. Написанное в этом дневнике леденило душу. Что же подтолкуло опытного сотрудника госбезопасности вновь перечитать тот дневник? Неужели девушка, написавшая тот дневник, который случайно попал ему в руки во время пребывания во Франции и есть?

Объяснять что-либо простым совпадением было не в характере Гудратова. В его жизни вообще не было места случайностям. Как бы то ни было, добравшись до дома, нужно было срочно найти этот дневник, и еще раз самым внимательным образом перелистать страницы несчастной жизни той женщины. Айтекин, Рамиль, Гюльджахан, старая бабушка, приехавшая к ним из Нахичевани погостить, исторический факультет, годы, жизнь… Все это не могло быть лишь чередой случайных событий. Без всякого сомнения, это был дневник Айтекин – той самой Айтекин, любимой Рамиль муаллима, о которой тот говорил с такой душевной болью. Иначе быть не могло…

* * *

Гудратов искал тот самый дневник в своей комнате среди книг. Очнувшись от своих мыслей он вдруг понял, что давно уже находится дома. Дорога домой в своем авто, парковка, то как он вошел в свою квартиру – все это промелькнуло незаметно, словно во сне. Сейчас все его внимание было приковано к одной мысли – найти этот дневник. Гудратов отодвинул упавшие с полок книги, с какой-то боязнью развернул первую страницу тетради с пожелтевшей обложкой. Губы его пересохли от волнения. Не отрываясь, он читал казавшиеся ему знакомыми строки дневника. Тайный агент секретного отдела столкнулся с самой неожиданной случайностью в своей жизни. В самом деле, этот дневник, попавший несколько лет назад ему в руки, был написан той самой Айтекин…

2.

ВОСПОМИНАНИЯ ЗАЛОЖНИЦЫ

Дневник, который вам предстоит прочитать, возник из желания человека, женщины, матери, поведать о своей нелегкой судьбе, о тернистом пути и немыслимых истязаниях, когда смерть казалась избавлением. Когда сама мысль о смерти была сравнима мечтой о глотке воды путника, бредущего знойной пустыней. Это дневник женщины, которая не раз в слезах размышляла: стоит ли вести дневник? И желание писать все же оказалось сильнее.

Я ужасом и отвращением возвращалась в памяти в те ужасные дни, а вспоминая снова испытывала и ужас и отвращение, и вновь умирала морально. Все это могло бы быть прекрасным оправданием моему молчанию. Однако после долгих раздумий я все же решила написать обо всем пережитом. Я пишу с надеждой никогда больше не думать об этом и хоть как-то отдалиться от себя – той которая пережила все этот кошмар. Надеюсь, что настанет день, когда я смогу уничтожить этот дневник, или же напротив-вынести его на суд людской. В сущности, если у меня есть возможность писать этот дневник, хватает сил и решимости, я должна быть благодарна Аллаху. Говоря это, в глубине души я жалею себя и молю поверить в мою искренность… За что я славлю судьбу, о Боже?!

Может быть за то, что я как нераскрывшийся цветок, продолжаю жить несмотря на все пережитые оскорбления? Ведь нашем доме даже произносить слово «любимый» считалось неприличным для молодой девушки. Когда я, юная, застенчивая, думала о том, как я расскажу матери о своей любви, о том, с чего начать разговор, – у меня пылали щеки, сердце тревожно стучало, а уши горели огнем. И тот самый цветок…

Может быть я славлю судьбу за то, что потеряв после надругательства самое дорогое для мусульманки – невинность, моя душа все еще обитает в телесной оболочке женщины, в оболочке, которая дает возможность оскорблять целый народ, всю мою родную землю.

Или – благодарю судьбу за то, каждый раз, когда в комнату приходил незнакомый мужчина, я со страхом ждала кому меня представят мои «хозяева». Или благодарю за эту жажду мести, жившую в моей душе, и за ту надежду, которая всегда была со мной?

Не жду для себя оправданий от тех, кто прочитает мои воспоминания. Но надеюсь, что меня поймут. Также я надеюсь на то, что когда-нибудь, хотя бы издалека увижу того парня, которого любила, несмотря на то, что в течение пятнадцати лет мое достоинство растаптывалось ежечасно, ежеминутно. Я надеюсь, что девушка, над которой надругались самым жестоким образом, все же сможет когда-нибудь смело взглянуть в лицо тем, кто знал ее. Вопреки всему, надеюсь, на понимание тех, кто прочитает мой дневник.

Вспоминаю, как однажды в аудитории университета преподаватель говорил о годах репрессий. На наш вопрос – «Почему один поэт доносил на другого?» он ответил: «Давайте попытаемся их понять, однако оправдывать их не обязательно». Я первой выступила против такой позиции, и даже спросила:

– А как понять?

Преподаватель ответил:

– Понимайте как хотите, однако понять пытайтесь.

Так и я, прошу вас только об одном – если вы читаете мои записи, пытайтесь меня понять, как только можете. Да и я бы никогда не согласилась на то, чтобы азербайджанка, тюрчанка поведала об этом не то что читателям, но и своим близким… Я прекрасно понимаю это.

Дорогие соотечественники, простите меня за то что прочитаете. Ведь я – продажная женщина, а у нас говорят, что такие люди национальности не имеют.

Однако причиной решения обнародовать все что со мной случилось явилось желание еще раз показать истинное лицо армян всему миру, нашим отважным мужчинам, сынам. Я верю, что число людей прочитавших эти строки и осудивших меня за открытые и откровенные описания бесчинств, увиденных и пережитых мной – уменьшится, а число тех, кто поймет, каким зверьем были армяне – подлые, бесчестные, неблагодарные люди – увеличится во сто крат.

Пусть наши отважные сыны, читая эти строки, обратятся в карающий меч, в вулканы, сотрясающие горы; пусть призовут всю свою гордость и достоинство. И может быть тогда, сердца сотен наших девушек, существующих просто как тело, обретут радость, а души девушек, нашедших удобный случай для самоубийства наконец заветный покой…

И еще будьте уверены – читая мой дневник, вы поймете, что я все еще без устали следую следами своих надежд. Несмотря на все случившееся со мной, я живу. Живу, сама не зная зачем…

* * *

Вы скажите Ханчобану —

Не ходить ему в Мугань.

Ведь в крови лежит Мугань…

Унесли потоки Сару,

Черноокую красу…

Февраль 1992 года… Зима в тот год выдалась очень холодной. Наш дом находился на окраине города. Переехали мы туда недавно, часто не было газа или света, и поэтому мы никак не могли согреть необжитый дом. К счастью, наша бабушка эту зиму была с нами. Хотя, на самом деле приезд бабушки из Нахичевани был к несчастью. Ведь бабушка приезжала к нам не на всю зиму. Побыв с нами летом, она собиралась обратно в Нахичевань. Отец наш стал шехидом, и бабушка не хотела оставлять нас одних после его смерти. Но армяне атаковали Карабах все сильнее, и Ходжалы уже несколько месяцев был в блокаде. Поэтому возвращение бабушки к моему дяде превратилось в неразрешимую проблему. Мы жаловались на стужу, а бабушка приводила в пример свою деревню – «Вы холода не видели… Вот в Нахичевани слово скажешь, оно и замерзает в воздухе». Моему брату, шестилетнему Кянану эти слова очень понравились. Он выходил во двор, и вернувшись обиженно бормотал – «Говоришь, бабушка, слово мерзнет в воздухе?» Мы смеялись, а бабушка сердилась, иногда даже как ребенок обижалась на наш смех – «Вот погодите, дороги откроются, уеду, и больше сюда не вернусь. Прав был покойный ваш дед когда говорил – не дай нам Бог зависеть от детей» Мамакое-как успокаивала ее, и она быстро забывала свои обиды. Бабушка была словно живой книгой. Вспоминаю ее, и все хочу говорить о ней без конца.

В те тяжелые, дни мы каждую минуту были готовы бежать, звуки стрельбы все время сопровождали нас. Во дворе у нас было маленькое строение типа полуподвала, которое мы называли первым этажом. Окно этого помещения выходило во двор, и на самом деле мы использовали его как кухню. Бабушка называла его «алдамы». Когда мы прятались там, бабушка и мой маленький брат Кянан были единственными, кто веселил нас. Наверное потому что, бабушка была старой и мудрой, а – брат был ребенком. Именно они помогали нам отдалиться от страха, от понимания того, насколько серьезна была опасность.

После смерти моего отца, ставшего шехидом в бою в первые же дни войны, мама перестала улыбаться. Глазах ее постоянно выражали глубокую скорбь. Она все время сидела скрестив руки, наблюдала за нами. Нам казалось, что она смотрит на нас, всех слушает нас, однако стоило задать ей вопрос, она словно очнувшись ото сна спрашивала:

– Что случилось? Что вы сказали?

Мы все понимали ее состояние, сочувствовали маме – все кроме моего маленького брата, который еще не понимал что такое настоящее сильное чувство.

Отец и мать поженились по большой любви, поэтому разлука с ним была для нее особо тяжелым испытанием. Мама сама была родом из Нахичевани, и вопреки тамошним традициям, и воле родителей вышла замуж за моего отца. Бабушка даже рассказывала, что дед однажды рассердившись сказал, что если мама выйдет замуж за Солтана и уедет в Ходжалы, он не будет считать ее дочерью. И первенец в нашей семье появился поздно – только через восемь лет, однако мои родители очень сильно привязались друг к другу. Поэтому мама хорошо знала что такое любовь и что такое тоска.. Мне казалось порой, что никто не умел печалиться так как моя мама. И все же в глубине ее переполненных скорби глаз всегда светилась надежда. Надежда на то что, печаль, горе пройдет, мы обретем счастье. Может быть мама, тоскуя вспоминала свои счастливые дни, соединяла в своих черных глазах любовь и печаль. Может быть поэтому скорбь так подходила моей маме…

Ты возьми гребенку в руки, косы причеши

Хной окрашенные косы, снова причеши

Косы поседели тихо, маму не жалея

Мама постарела, жизни не жалея…

Ходившие среди людей слухи ее очень беспокоили. Часто приговаривала:«Чем же все это кончится? Кто нибудь собирается помогать нам ? Аллах, помоги! Как удастся вывезти этих девочек отсюда целыми и невредимыми, принесу жертву в Ашшаб-ул-Каф». Бедная мама, что ей оствалось? Каждый новые слухи, каждый говорил что-то свое. Одни говорили что Ходжалы продан. Другие говорили: “Наша армия готовится прорвать блокаду”. Одни – в Баку думают, что Ходжалы оккупирован. Другие – русские снова на подходе.

В этих разговорах словно скрывалась надежда, мы все старались чем-то утешить, успокоить себя. Поэтому и мама и бабушка думали только об этом. С одной стороны страх смерти, с другой стороны холод, стужа, недостаток еды – все заставило нас как и всех словно свернуться в клубок. Да и весь городок жил точно так же.

Моей младшей сестре Гюльджахан тогда только исполнилось тринадцать лет. О чем бы мы не думали в то время, эта девчушка не отходила от зеркала, все время любовалась собой, приглаживала свои длинные светлые волосы. Иногда, зная что мы не видим ее, Гюльджахан явно заглядывалась на свою стать. Она и вправду была красива. Ее красота радовала глаз. Отец всегда говорил, что мы не похожи на нашу мать, и непонятно, откуда мы взяли эту красоту. Нам нравились его похвалы, однако желая поддержать маму, мы отвечали хором – а чем плоха наша мама? Но Гюльджахан была по-настоящему красива. И настолько же обаятельна. К великому сожалению…

Я же не знала, то ли думать о Рамиле, которого не видела уже полгода, или же утешать свою маму, то ли беседовать с бабушкой, чтобы она скучала или играть с Кянаном. Мама, хоть и продолжала нести на своих плечах все заботы о семье, однако это все больше походило на тяжелую походку смертельно усталого человека, передвигавшего из последних сил. Она должна была всех понимать, всех поддерживать, обдумывать – и все это не останавливаясь, и не складывая со своих плеч тяжелой ноши. Я же была не самым дельным помощником – хоть и желала от всей души ей помочь, но не имела на это сил. Я должна была всюду ходить с мамой, поддерживать ее. Но мысли мои были далеко, душа моя витала вдали от меня самой. Я знала что такое война, но не могла и представить себе, что когда-нибудь может быть еще хуже. Я думала о Рамиле. Кажется, в то время я даже об отце не вспоминала. Рамиль словно превратился в мое второе «Я». Своей гордостью, отвагой, всеми качествами, присущими азербайджанским мужчинам, он напоминал мне покойного отца. Вот уже сколько месяцев я ни писем не получала, ни поговорить с ним не могла. Утешалась, лишь глядя на его фотографию, и перечитывая его последнее письмо. И эту фотографию я постоянно перпрятывала то в шкаф, то в постель, или под ковер. Мне казалось, что моих земляков, сам Ходжалы спасет именно Рамиль. И если я расскажу ему о тех событиях, или хотя бы увижу его хоть раз, он придет к нам на помощь. Ждать пришлось долго…

Ночью я засыпала под звуки стрельбы, утром просыпалась, мысленно разговаривая с Рамилем. Каждый раз, вспоминая его, волновалась, не могла забыть как он впервые взял меня за руку, как он неожиданно поцеловав меня сказал:

– Я тебя люблю, – и как покраснел после этого.

В тот день я была очень взволнована. Но он был настолько нравственным парнем, увидев меня, застеснялся, повел себя так, словно совершил очень большой проступок. Все это остудило мой гнев, и мое волнение улеглось. В тот день мы расстались, не сказав друг другу ни слова. Казалось, оба совершили большой грех, и не знали, кто виноват больше. Всю дорогу, пока я ехала до общежития, я не отводила руки от щеки. Мне казалось, что все смотрят на именно меня, нас все видели, и кто-то скажет что нибудь нехорошее в наш адрес.

На следющий день Рамиль отыскал меня в библиотеке, и хотел сесть рядом, чтобы поговорить. Библиотекарша почему-то требовала, чтобы он сел в другом месте. А он в этой суматохе успел написать мне записку, и попросил прощения за свой вчерашний поступок. После всего этого я призязалась к нему еще больше. Рамиль был растерян в тот день. Настолько растерян, что в то самое время, когда сторонники Народного фронта, и он в том числе на волне патриотизма повторяли лозунг «Долой СССР», книга которую он второпях взял в библиотеке оказалась справочником по истории марксизма-ленинизма. Вспоминая об этом, я не могла удержаться от улыбки. Мама даже устроила мне нахлобучку – чего смеешься сама по себе.

Все эти мои думы были похоронены в ту ночь в Ходжалы. Вот уже сколько лет, вспоминая об этом, я не могу улыбаться, сердце не колотится, я словно стараюсь забыть обо всем. И вообще, это была не я! Но что поделаешь – человек не может убежать, отдалиться от самого себя. Если бы Всевышний наделил нас и этим даром… Даром отстраниться от всего тяжелого, от всего того, что не хочется вспоминать, отстраниться также, как мы способны отбросить ненужную, не любимую вещь.

Причиной всему стала та самая ночь, когда чистая, невинная улыбка застыла на моих губах. Та самая ночь, когда я видела кричащих, бегущих куда-то людей словно во сне. Не могу ни забыть, ни вспомнить со всей ясностью… И не желая вспоминать, не могу и забыть.

* * *

Я массировала ноги бабушки. Мама, вышедшая во двор чтобы принести дров успела крикнуть в окно – бегите. И в тот же миг раздались звуки стрельбы. Мама умолкла… Умолкла навсегда, глядя прямо в мои глаза, словно говоря «простите меня»… Казалось, что в то мгновение, находясь между жизнью и смертью она волновалась из-за того, что не могла нам помочь… Она словно чувствовала, что нас ждет… И страдала из-за того, что оставляет нас без опоры, страдала из-за своего бессилия.

Как бы сильно не страдала я из-за жестокого убийства своей матери, после я не раз благодарила Всевышнего за то, что он наградил ее именно такой смертью. Верю – если бы мама могла видеть, слышать мою благодарность Богу за ее смерть, она никогда не простила бы меня. Откуда ей было знать, несчастной что я благодарила Бога за то, что от избавил ее от многих страданий – она не видела, как ее шестилетний сын был расстрелян через половые органы, как он корчился в муках, прижавшись ко мне! Я благодарила Бога за то что, она не видела его криков, стонов! Откуда ей было знать, что ее дочери, для которых она с любовью покупала приданое, в надежде когда-нибудь проводить их из дома в свадебном наряде, будут изнасилованы тремя армянскими «дга»¹ и русскими солдатами на глазах у бабушки? Она не слышала криков о помощи своих дочерей, изнасилованных самым непотребным способом, и в те минуты моливших свою мать о помощи. Она не слышала, как унижали ее старую мать – «Что скажешь, старуха, может и тебе хочется, давай и тебя, старая карга?», и не видела как в нее разрядили полный «калашников» когда она бросилась спасать своих внучек. За это ли я благодарила Всевышнего?!

И сколько же раз я проклинала того же Всевышнего за то что дал он такое раздолье силам зла в этом мире! Корила его за то, что не может править миром справедливо, закрывает глаза на злые дела – и отвергала и мир, созданный им, и его самого. А спустя несколько часов я вновь прославляла Его – того самого, о ком говорила, что не может Всевышний распахивать дверь перед теми, кто наслаждается , причиняя муки, издеваясь над другими. Уму непостижимо…

* * *

Все созданное Им также противоречиво, как и он сам… Я не была атеистом, но время от времени все же высказывала крамольные мысли… А бабушка, павшая жертвой злодеев, и до последнего вдоха полагавшаяся на Бога, говорила в ответ – Бог испытывает своих любимых чад… Но не такой любви хотела я от своего Бога… Лучше бы он не любил меня вовсе… И не ненавидел… И вообще не дал бы мне жизнь…

Это равносильно тому, что влюбленный юноша, желая испытать свою любимую на верность, раздев, предлагает ее другому мужчине, и после этого ожидает от нее верности. Он хочет видеть как она борется, хочет остудить этим свою ревность. И неожиданно происходит самое страшное, непоправимое. Любимая, чувство которой он хотел испытать на прочность, преисполняется ненавистью и к нему, и к его любви. Конец любви, начало ненависти…

Надеюсь, что Всевышний, не желающий моей смерти даже после всего того, что я повидала в жизни, все еще испытывает меня…

3.

ГОРЬКОЕ СОЖАЛЕНИЕ

Зимний ветерок, найдя путь из-за чуть полуоткрытой двери, проник в комнату, и принес с собой холод с улицы. Словно уставший после ночной борьбы, и наконец победиший ветер теперь разгуливал по комнатам. Прямо по коридору впереди была расположена одна большая комната. Слева по сторонам от зала, связанного с главным входом бросались в глаза плотно закрытые двери двух других комнат. Давно рассвело. Было воскресенье, поэтому обитатели дома все еще тихо спали. На диване в конце зала лежал усталый хозяин дома, уснувший здесь с вечера. Укрытый толстым, теплым одеялом, он спал не переодевшись, в рабочем костюме.

Дверь в соседнюю комнату открылась. Вышедшая оттуда женщина, на цыпочках, чтобы не разбудить мужа прошла через коридор и направилась в кухню. Только поставив чайник на плиту для заварки, она увидела как кто-то вышел в коридор.

– Доброе утро, Рамиль! Все-таки разбудила я тебя? – В голосе Нармины звучали особые нотки, предназначенные только для мужа.

– Я давно проснулся, нужно идти по делам. Поставь пожалуйста чай, я должен скоро выехать.

– Какие дела в воскресенье? Ты хотя бы предупредил меня с вечера, я бы разбудила тебя пораньше, – сказав это, Нармина, словно внезапно вспомнив что-то, быстро добавила: – И вечером ты пришел поздно. Мы же совсем не видим тебя, ни поговорить, ни спросить о чем-то. В такой холод пришел, и уснул не укрывшись. Хорошо что, ночью я посмотрела…

– Ладно, давай поскорее, я должен идти.

Увидев, что у мужа нет настроения, Нармине тоже расхотелось говорить. Лишь подумала, что когда муж вернется, нужно будет вызвать его на разговор, и выяснить причину его такого состояния. Если все было именно так как догадывалась Нармина, то Рамиль опять всю ночь вспоминал Айтекин. Как и каждый год. Она налила мужу чай. Поставила на стол пред ним. Кажется Рамиль всего этого не заметил. Подперев лицо ладонями, уставившись на неизвестную точку в стене, Рамиль погрузился в думы. Его состояние передалось жене, сидевшей рядом. Нармина тоже задумалась о чем-то.

* * *

Они поженились двенадцать лет назад. Будучи оба хорошо воспитанными, культурными людьми они хорошо понимали друг друга. До женитьбы они вместе работали, и за время совместной работы между ними установились теплые отношения, напоминавшие однако, больше дружбу, нежели любовь. Возможно, так было и теперь. Во всяком случае, став женой Рамиля, Нармина стала ощущать это еще сильнее. Позже со слов свекрови Самая хала², она узнала, что Рамиль женился по настоянию матери. Что он любил девушку по имени Айтекин, и она погибла в Ходжалы, и поэтому он не мог ее забыть. Со стороны могло показаться, что вся любовь Рамиля к Айтекин может уложиться в эти два-три предложения. Однако Нармина была образованной, развитой и самое главное умной женщиной. Она хорошо понимала мужа, и никогда не осуждала его. Каждый раз, в годовщину трагедии в Ходжалы она старалась как-то его утешить, доказать ему, что она рядом, она с ним, разделяет все его чувства всей душой, всем сердцем. Конечно же, Рамиль тоже прекрасно понимал ее. И когда через год после их свадьбы, у них родилась дочь Айтекин, между ними затеплилось и чувство.

* * *

Рамиль, тебе чай обновить? А то он уже остыл… Очнувшись от своих мыслей, Нармина обратилась к мужу, все еще погруженному в свои раздумья…

– Да нет, выпью так. Ты иди спать, не беспокойся. – Кажется он хотел спокойно подумать о чем-то, оставшись один. – Выпив одним глотком остывавший чай, Рамиль спустился во двор.

Вчера, после мероприятия посвященного 19 годовщине трагедии в Ходжалы, Рамиль пошел на Аллею Шехидов. Ему хотелось побыть одному. Он ходил там дотемна. Потом придя домой, не поднимаясь наверх, долго сидел во дворе, куря сигарету за сигаретой. Думал о юности, о своей несчастной любви. А утром, спустившись во двор, и увидев окурки в пепельнице, поразился сам себе… Судя по количеству окурков, он выкурил за ночь две пачки сигарет. Рамиль подвинул стул к ореховому дереву, сел. Слабый вначале ветерок заметно усилился, словно гордясь своей силой. А Рамиль вспоминал вчерашний день, и странный сон, увиденный им в эту беспокойную ночь.

* * *

Воспоминания унесли его в прошлое, в те дни, когда восемнадцать лет назад он услышал страшную весть. В тот день Рамиль потерял одного из своих друзей – Адиля. Адиль погиб в Кельбаджаре, и армяне не вернули даже его тела…

Март 1993 года. Только закончился Новруз байрам. Да и нельзя было сказать, что закончился. Но шла война, и поэтому боевой настрой вытеснил в душах людей праздничное настроение. Повидавшись со своим другом Адилем, Рамиль пришел в университетский городок. С Адилем он познакомился здесь же. Адиль учился на биологическом факультете, но хорошо знал и Рамиля, который был одним из активных студентов университета. Адиль был моложе Рамиля, и учился тогда на первом курсе. Несмотр на разницу в возрасте, они хорошо понимали друг друга. Теплые отношения между ними постепенно переросли в крепкую дружбу. Возможно, это было связано с общими жизненными обстоятельствами. Ведь они оба, оставив образование, добровольно направились на фронт.

В тот день они прогуливаясь сели на скамейку во дворе университета. Долго беседовали.

– Через два-три дня еду в Кельбаджар. За родных переживаю, как трудно они живут. Правда, отец работает. Но я все же хочу взять небольшую площадь для брата под магазин. Пока он будет в школе, мама присмотрит за работой, после занятий он ее заменит. Проживут как-нибудь…

– Рамиль прервал его на полуслове:

– Адиль, ты что? Слава Аллаху, они живут худо-бедно. Зачем тебе это? Ты сам будь осторожен, береги себя, хватит.

– Нет, я хочу уехать спокойно. Поэтому…

Адиль не стал продолжать. Кажется он был растерян, но Рамиль почему-то этого не почувствовал.

– Все помогают тебе, а ты все недоволен. Ну ты совсем не меняешься…

На самом деле Рамиль и сам несколько раз помог Адилю деньгами. Да и Адиль тоже сделал Рамилю много хорошего. Иначе быть не могло, они были настоящими друзьями, и в тяжелые дни должны были находиться рядом. Но на этот раз слова друга оставили в душе Адиля очень тяжелый осадок..

Сам Рамиль в тот день ничего не почувствовал. Узнал обо всем через три дня. Вернувшись домой днем, увидел свою мать Самая хала очень расстроенной.

– Что случилось, мама? Почему ты расстроена?

– Адиль отправился в Кельбаджар. Сейчас там очень тяжелое положение. Волнуюсь за бедного ребенка. Аллах ему в помощь.

– Да подожди мама. Как это уехал? Откуда ты узнала? И почему он уехал не повидавшись со мной? – словно пытаясь все понять в один миг, Рамиль засыпал мать вопросами.

– Он приходил повидаться с нами. Сказал, что сильно обижен на тебя… Самая была в подавленном состоянии. И сына не могла винить. Знала, что как только выздоровеет, он тоже отправится в зону боевых действий. Поэтому, не договорив, Самая-хала зашла в дом.

О том, что его ближайший, любимый друг обижен на него, Рамиль узнал лишь в тот самый день, после его отъезда. Он хотел сначала написать другу, но подумав, что письмо проблему не решит, отказался от этой идеи. А позвонить Адилю, услышать его гоолс, успокоить, найти нужные слова для примирения не было возможности. Хотя бы потому, что он не знал точно где Адиль. Решил подождать день-другой. Ведь связавшись с семьей друга, он мог узнать номер военчасти, в которой тот служил, и поговорить с ним.

Весть от Адиля пришла через два дня… Вернее весть не от него, а о нем… Та самая ужасная весть. В ночь на первое апреля в боях за Кельбаджар Адиль подорвался на мине…

Рамиль очнулся от раздумий, почувствовав как сигарета обожгла ему пальцы. Сигарета обгорела до самого фильтра. Отбросив окурок, Рамиль поднялся со стула, и закурив очередную сигарету, отошел за дом – туда, где его никто не мог видеть. Потому что вспоминая все произошедшее восемнадцать лет назад, Рамиль плакал. Плакал, всхлипывая как ребенок.

* * *

Звонок на мобильный телефон оторвал Гудратова от чтения книги в черной обложке. Гудратов взял телефон:

– Слушаю.

– Господин майор, получены сведения относительно того преподавателя – послышался в телефоне голос.

– Есть ли что-либо, противоречащее вчерашним сведениям?

– Пока нет.

– Пошлите пожалуйста новые сведения в виде документа на мою электронную почту. Посмотрю попозже.

– Слушаюсь, господин майор.

* * *

Закончив телефонный разговор, Гудратов вновь взял в руки книгу в черной обложке. Казалось, он только теперь заметил, что книга была черного цвета. Спроси его кто-нибудь про цвет книжной обложки, Гудратов возможно и не ответил бы. Но Гудратов не мог быть настолько невнимателен. Однако черный цвет книги его и в самом деле его внимания не привлек, хотя для профессионала это было нетипично. То есть он видел цвет книги, знал его, но никогда раньше не связывал описанные черные судьбы, черные дни с цветом книг. Точно также он не связывал цвет обложки и с черной судьбой Карабаха. А человек, написавший эту книгу, вне всякого сомнения, сознательно выбрал именно черный цвет. После последней операции Гудратов ознакомился со многими документальными материалами, книгами, связанными с событиями в Карабахе. Однако именно эта книга, попавшая в его руки особенно заинтересовала его. Возможно, потому что, он был под впечатлением от прочитанного им дневника девушки по имени Айтекин, взятой в заложники армянами.

Говоривший сам с собой Гудратов, найдя себе оправдание, немного успокоился. Внимательно присмотревшись, на его лице в тот момент, можно было заметить чувство гордости. Гудратов был из тех людей, которые не выдают своих чувств, эмоций. При этом он конечно же был живым человеком, и также как и все люди мог радоваться, грустить, сердиться, даже плакать. Однако на этот раз проверяя сам себя, секретный агент на мгновение не смог скрыть довольства собой. Службу Родине он всегда считал своим священным долгом. Вот и сейчас… Да что там говорить. Гудратову и в самом деле было чем по настоящему гордиться, чему радоваться.

Несмотря на интерес к тетради Айтекин, Гудратов старался избежать этого чтения. Ужасы войны были знакомы ему не понаслышке, и он, сначала во время прохождения учебы в академии, и позже, во время службы в органах национальной безопасности, всегда старался осмыслить, глубоко осознать все увиденное. Этот опытный оперативник едва достиг среднего возраста, но уже немало сделал для безопасности своей страны. Теперь же, когда он читал дневник Айтекин, в его душе боролись два чувства – желание разобраться в судьбе этой девушки и нежелание вновь вспоминать ужасы войны. Ведь если только первые страницы дневника причиняли ему столько страданий… На мгновение он мысленно вернулся к общественно-политической обстановке в Азербайджане в начале 90-х…

В то время Азербайджан только недавно объявил о выходе из состава СССР и провозгласил свою независимость. Экономическая ситуация была крайне тяжелой. Пришедшие к власти люди, при всем своем искреннем патриотизме были некомпетентны, и это создавало очень серьезные политические проблемы. В то же время, Россия, не желая допустить независимости Азербайджана, старалась использовать все средства давления на молодую республику, не выводила отсюда советские военные части. Кроме того, Россия откровенно поддерживала армян уже с конца 80 годов, оказывала им помощь, снабжала их оружием и боеприпасами. С самого начала конфликта все азербайджанцы были дальновидно разоружены – у них были отобраны даже охотничьи ружья. Этими мерами центр якобы хотел установить дружбу между народами. И только позже выяснилось, что у армян все их оружие осталось нетронутым. Это помогло Армении в течение двух лет с легкостью оккупировать несколько районов Азербайджана.

Ведь армянская сторона была вооружена самым современным оружием из России, тогда как азербайджанцы были лишены даже охотничьих винтовок.

Именно проблемы такого рода, большие и малые, послужили причиной трагедии в Ходжалы, происшедшей в 1992 году. Ходжалы защищал единственный батальон самообороны, не имевший никакой бронетехники. Этот батальон поддерживался бригадой минометчиков из двадцати человек. При поддержке 366 моторизованного полка, расквартированного в то время в Ханкенди, армяне в ночь с 25 на 26 февраля перешли в наступление на Ходжалы. Вражеские танки, бронетранспортеры быстро вошли в город. Начались уличные бои. Бойцы батальона самообороны, возглавляемого национальным героем Тофигом Гусейновым отважно сражались против врага. Именно эти бойцы, задержав врага, помогли многим людям вырваться из окружения. Командир, не желая попасть в плен, покончил с собой…

Айтекин конечно же не знала об этом… В доме не было мужчин, и скорее всего, их семья, заперевшись в доме ждала… Ждала то ли врага, то ли подмоги из Баку…

«Однако случилось первое – самое страшное и совсем нежданное…» – вслух произнес Гудратов. Именно тогда вся судьба Айтекин превратилась в сплошную ночь, долгую и темную…

* * *

Как для любого азербайджанца, тема Ходжалы была для Гудратова очень болезненной. И каждый раз , вспоминая о тех событиях, Гудратов мысленно возвращался в те годы, вспоминал процессы, происходившие в то время в республике. Самые тяжелые картины, увиденные им самим, рассказы, услышанные от солдат и пленных – все это постоянно представало перед его глазами. В памяти оживала хроника, снятая на пленку нацинальным героем Чингизом Мустафаевым, Шамилем Сабироглу и другими самоотверженными операторами.

Однако самым невыносимым были рассказы людей, освобожденных из заложников. Их воспоминания. Как например воспоминания Хадиджи, потрясшие Гудратова до глубины души. Он наткнулся на них случайно, перелистывая как-то книгу Сабира Шахтахты «Хазангюль из Ходжалы». С тех пор, каждый раз во время церемонии поминания тех событий, рассказанное Хадиджей вновь звучали в его мозгу. И каждый раз этот голос, звучавший так горестно, скорбно, морально уничтожал его, заставлял бешено колотиться его сердце. И как бы тяжело ему не было, секретный агент слушал этот голос. Слушал тайно. Слушал, потому что этот голос запал ему в душу. Он не мог избавиться от этой тяжкой ноши, да и не пытался. Он обязан был нести ее. Обязан был переживать, смущаться слушая этот голос, ненавидеть врага, стыдиться самого себя, и осуждать себя, насколько хватало душевных сил. Потому что за все годы, прошедшие с того дня, будучи гражданином, он, Гудратов не сделал ничего , что могло бы послужить ему утешением. И теперь, он вновь, невольно слушал голос Хадиджи…

* * *

Я родилась 2 декабря 1968 года в городе Ходжалы. Покинула я Ходжалы когда мне было двадцать три года. В ночь с двадцать пятого на двадцать шестого февраля 1992 года город Ходжалы был окружен армянскими захватчиками. В Ходжалы уже семь-восемь месяцев не было электричества – прервали армяне. Город со всех сторон обстреливался из танков и бронетраснпортеров. Жители бежали кто куда. Женщины, старики, дети – все были в панике, искали прибежища. Однако это было невозможно – вокруг все было словно в огне. Мы тоже выбежали из дома. По соседству жил парень, он служил в национальной армии. Он сообщил нам, что армяне вошли в город, идут уличные бои, и мы немедленно должны бежать. В ту ночь тот парень попал в плен к армяном. О дальнейшей его судьбе нам ничего неизвестно. Мы всей семьей побежали в сторону леса. Между Ходжалы и лесом протекает речка Гар-Гар. В морозную зимнюю ночь мы кое-как перешли ее и добрались до леса. Согласно своему первоначальному плану армяне перекрыли также и эту дорогу, но это случилось уже после нашего бегства. Армяне убивали всех, кто не успел покинуть город, брали людей в плен. Мы были в лесу уже трое суток, именно там армяне захватили нас. Когда нас взяли в заложники, мать моя скончалась там же от разрыва сердца. Армян было двое. Одетые в военную форму, обросшие с большими животами, они напоминали горных медведей. Пахли они отвратительно – ужасный смрад от спиртного, сигарет и пота. С тяжелыми оскорблениями, они отобрали у нас все ценные вещи, и ушли со словами – «Вы все равно замерзнете в лесу». После их ухода мы все собрались вокруг тела нашей матери. Казалось, в какой-то миг мы забыли даже о ее смерти. Мы не могли оставить ее, но и нести с собой усталые, в холод, мы тоже не смогли. Прижавшись от холода друг к другу мы согревали руки дыханием, растирали детям лица, чтобы слезы не замерзали на щеках. Под утро нам удалось развести костер. Зря мы это сделали. Моя шестнадцатилетняя сестра Лятафет покончила с собой , бросившись в огонь. Отец не выдержал потери мамы и сестры. Он всегда был нам опорой, сам решал все наши проблемы, защищал и оберегал нас. Его честь и достоинство страдали от бессилия, беспомощности. Он никак не мог найти выхода из тяжелого положения, и его сердце тоже не выдержало. Он тоже навсегда остался в том лесу…

Три сестры с тремя детьми мы остались в том лесу совсем одни. Но мы должны были идти куда-то ради детей – не ждать же нам армян. Мы дошли до какого-то незнакомого села. Присели отдохнуть – и тут же провалились в глубокий сон. Проснувшись утром, мы увидели, что находимся рядом с армянским кладбищем. Старшая сестра начала нас торопить, сказав, что мы ошиблись дорогой, и должны бежать оттуда. В этот момент мы увидели трех-четырех армян, идущих в нашу сторону. Увидев, что мы хотим бежать, они открылы огонь. Они говорили по азербайджански, поэтому мы вначале и не подумали, что это армяне. Нас завели в какую-то комнату. В ушах у моей сестры в ушах были серьги. Один из армян, увидев серьги, достал нож и хотел отрезать ей уши, но она сама сняла серьги и отдала их ему. Другой спросил нас кто мы. Мы сказали, что мы дети шофера Гасана. Он узнал моего отца, но тут же добавил, что все равно, нам надеяться не что. «Не важно, кто вы, вы все турки». Нас привезли в Агдам, поместили в больницу. Наутро, очнувшись, я увидела, что у меня ампутированы были обе ноги…

* * *

Не любивший поддаваться чувствам Гудратов, иногда все же не справлялся с самим собой. Казалось, он только сейчас вспомнил, что расследует очень важное дело. Вновь открыв тетрадь, он не забыл налить себе чай. Как всегда спокойно поставив чай на стол, сел поудобнее. Несмотря на любую усталость, Гудратов никогда не читал лежа, или прислонившись к чему-то, облокотившись. И в этот раз, сидя выпрямившись на стуле, он вновь начал перелистывать дневник…

4.

ГОРЬКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ О СЧАСТЛИВЫХ ДНЯХ

Твои огромные карие глаза восхищают каждого, кто впервые видит тебя. Эти глаза, чистые как родниковая вода, озорные, живые, сводят с ума. Красоту завершают длинные черные ресницы, такие густые, и естественные… Точно так же весенняя зелень завершает таинственную, непостижимую красоту родника. А брови напоминают новую луну. И подобно тому, как полумесяц окружает себя звездами, так и твои брови охраняют твои глаза.

Ямочки на щеках словно зеркало твоих смеющихся глаз. Пухлые губки придают твоему облику еще больше очарования. Они словно говорят — целуй, люби меня. Твои волосы, кажущиеся то черными, то светлыми – просто чудо природы. Кажется Аллах окрасил и глаза и волосы одной краской. Когда ты собираешь волосы, чуть небрежно приспустив их, никто не сможет устоять перед твоей красотой, кому угодно продаст свою душу... Аллах наделил тебя всей существующей в мире красотой, и я говорю это от всей души... Высокая шея, красивые плечи, грудь, тонкая талия — все это придает тебе особую женскую привлекательность. В тебе соединяются чистота и обворожительность. Когда я смотрю на тебя, я теряю голову от желания…

Такое вот письмо написал мне Рамиль в день женского праздника – 8 марта. Как сейчас помню – в 1991 году. Дал письмо мне и строго-настрого велел читать его, когда я буду дома одна… Читая эти строки я долго смеялась над моим Рамилем. Как бы сильно он не любил меня, он никогда не мог восхвалять меня так сильно, как ему хотелось. То ли от нехватки слов, то ли из-за традиций тех мест, где я выросла. То ли от того, что мало читал. Настоящий азербайджанский мужчина. Когда я говорила ему это, он сердился: «Чем тебе не угодили азербайджанские мужчины?» и приводил в пример «гезаллямя» из «Деде Коргуд», который мужчины говорили женщинам:

Красавица в пурпурном одеянии

Ступающая, не касаясь земли,

С щеками, словно снег, окропленный кровью,

С нежным ротиком с миндаль,

С черными, словно нарисованными бровями,

С толстыми, длинными косами…

И говорил – видишь, какими были наши мужчины? «Ступает не касаясь земли…» – есть такой мужчина-романтик у других народов?

Я понимала, что восхваляя меня, Рамиль конечно предпочел бы говорить словами Физули, которыми тот описывал Лейли. Сам он не говорил этого, но я же все понимала. И все же слышать от него все это было очень приятно.

Я и в самом деле была очень красива. Еще учась в школе, я уже ясно осознавала это. В округе мальчишки хоть и не совсем открыто, но всегда обращали на меня внимание, а в параллельном классе из-за меня даже происходили драки. Подруги ревновали меня, а я от всего этого кокетничала еще больше. Своей красотой я словно бросала всем вызов. Всегда ценила свою внешность, не обесценивала ее. Никогда я не унижала свое достоинство. Не робела, не пасовала ни перед кем. Я умела поставить на место мальчишек, говоривших пошлости, волочившихся за мной.

Были у меня и свои прихоти. Отец очень любил меня – ведь я была первым ребенком в семье и поэтому я выросла именно такой – смелой и гордой. Отец называл меня «хыналы кеклик» – «нарядный жаворонок». Мало кто из отцов может лелеять , холить дочь так, как это делал мой отец. Ласкал меня как только мог. Я уже выросла, а он причесывал мои волосы, завязывал бантики, целовал мои глаза. А один раз он даже покрасил мне ногти лаком. Мама рассказывала об этом всем и каждому. Однажды я спросила отца: почему он называет меня именно «хыналы кеклик». Он ответил, что жаворонок одна из самых прекрасных птиц.

– А почему же она прекрасна?

В ответ, отец рассказал мне легенду – «Хыналы кеклик». Эту легеду я никогда не забывала, и всякий раз, проходя мимо зеркала, вспоминала несравненную красоту девушки из той легенды, и подтверждала ласковое имя, данное мне отцом.

И в университете я нравилась многим. После признания мне в своих чувствах, Рамилю не раз приходилось из-за меня выяснять отношения с другими парнями. Это продолжалось до тех пор, пока я не ответила ему согласием, и мы стали всюду бывать вместе. Когда мы шли рядом, Рамиль все время выискивал кого-то глазами, следил за тем, чтобы никто не посмел взглянуть на меня. Это придавало мне еще больше уверенности в своей красоте. Ведь я была любима, я была под защитой. Рядом был человек, счастливый одним только пребыванием рядом со мной. Любуясь собой в зеркале я всегда повторяла одну и ту же фразу – «Красота спасет мир».

Тогда я еще не знала, что моя красота очень скоро не спасет, а напротив, уничтожит меня, будет медленно подтачивать изнутри. И никто, кроме меня самой, не увидит пепла от сжигавшего меня огня, не услышит моих стенаний.

* * *

Cобытия в нашем доме разворачивались стремительно. Всегда отличавшаяся своим независимым и сильным, напористым характером, теперь я была потеряна, не представляла себе что делать дальше. Я остолбенела, словно увидела призрак, привидение. Даже крики Гюльджахан, ее мольбы – и те не подействовали на меня так сильно. Словно это все должно было произойти, а я должна была это созерцать…

Пришла я в себя лишь тогда, когда армянский офицер учинивший все это зверство, позвал трех других солдат и велел им обыскать дом. Пока двое были заняты обыском, один из офицеров показал на меня с сестрой и что-то сказал им по армянски отдал какой-то приказ. Судя по его мимике, он велел куда-то нас отвезти. Показав на меня, офицер добавил еще что-то. Я и представить не могла, что после часто буду сталкиваться с этим лейтенантом. Я все еще надеялась на чью-то помощь. Поэтому не могла ничего возразить, когда армяне увозили нас. Я склонила голову перед своей судьбой, смирилась ней. Я не проронила ни слезинки, стояла как окаменевшая. Гюльджахан напротив, рыдала, металась между маминым телом и лежавшим в крови Кянаном, А офицеры, застегивая свои ремни, издевательски смеялись, словно успокоившись после всего содеянного…

Один из офицеров, тостопузый, с типичным армянским носом-кажется он был старше того, который показал на меня – сильно разозлился на Гюльджахан. Даже навел на нее автомат. Однако первый офицер снова сказал что-то по армянски. И громко захохотав, тот опустил автомат. Подталкивая в спину, солдат вывел нас из дома. Гюльджахан сотротивляляась, и они вышвырнули ее из дома, ударив дулом автомата. Только тут я наконец ясно поняла, что должна защитить сестру, что я нужна ей. Я подняла Гюльджахан, упавшую лицом на ступеньки, прижала к себе. Нас так и выволокли из дома… Из того самого дома, который мы только начали обживать, и с которым едва успели сродниться. Выволокли босыми, полураздетыми…

В ту ночь я подумала, что сам Аллах отвернулся от нас. И не только от нас – от самой природы. Сопровождавший нас солдат знал азербайджанский язык, и постоянно повторял: «Вам и этого мало. Вы еще увидите что сделает с вами Сафарян. Хорошо что у вас есть красота, иначе вас тоже отправили бы в ад. Благодарите вашего мусульманского Аллаха».

Услышав эти слова, я впервые в жизни подумала о том, что моя красота может помочь мне именно таким способом. И я возненавидела свою красоту, которой когда-то гордилась. Ту самую красоту, которая со временем должна была спасти меня.

5.

ДЕНЬ, КОГДА НАШЕЛСЯ ДНЕВНИК

Гудратов читал совершенно не замечая, как летит время, и вдруг понял что прочитал всю тетрадь до конца. Он включил дисплей телефона, посмотрел на часы. Было около шести утра. Значит у него оставалось всего два часа для сна. Однако ни уснуть, отдалившись от своих мыслей, ни разобраться в мучивших его подозрениях он так и не смог. Усталый, он вдруг осознал, что читает эту тетрадь во второй раз. Первый раз прочитал сразу же, как только она попала ему в руки, и вот теперь…

Отдельные страницы дневника, написанного Айтекин, девушкой взятой в заложники, опытный оперативник читал и раньше по несколько раз. Но после мероприятия в университете в связи с 19 годовщиной трагедии в Ходжалы все написанное в этой тетради тянуло его к себе, подталкивало к раскрытию какой-то неведомой, и очень загадочной истории. Гудратов интуитивно ощущал это. Сомнений, подозрений становилось все больше, и он все больше хотел довериться своим чувствам. И сейчас, смертельно усталый, он почему-то начал укорять сам себя. Ведь пока кто-то, следуя следами надежд, пытался обрести свободу, воссоединиться со своей любовью, Гудратов бился над своими подозрениями. Хорошо ли это? Да, да! Он как всегда рассуждал предельно четко и логично. Быть начеку в самых обычных ситуациях во имя интересов государства и безопасности страны было предписано ему самой судьбой. Это был его священный долг.

Он вновь открыл тетрадь, которую положил на стол, закончив чтение. Открыл ее на последних страницах, пробежал глазами строчки. Его внимание было полностью приковано к тем самым загадочным, необъяснимым строкам. Страницы, написанные в конце дневника Айтекин, заставляли Гудратова серьезнее, глубже подумать о том самом преподавателе университета, Рамиле.

Работая в прежнем отделе, опытный оперативник Гудратов не раз получал сложные задания от своего начальника, генерал-майора Камиля Азимова. Эти задания не уступали друг другу ни по степени сложности, ни по степени опасности. Однако после перевода в секретный отдел подобных заданий стало меньше. У Гудратова появилось больше свободного времени, и теперь, переборов все свои сомнения он был готов на все, чтобы раскрыть истинную суть тех событий. Если он не ошибался, то в Армении готовился план,согласно которому подосланные в Баку подрывные силы должны были выполнить здесь какое-то очень серьезное задание. И выполнение этого задания, независимо от его масштабов, могло представлять серьезную опасность для страны. Чисто по человечески, Гудратову было очень тяжело поверить в прочитанное. Из записей в тетради можно было сделать один вывод – Айтекин не могла этого сделать, да и не сделала бы… Ведь она была азербайджанкой, и безумно любила и свою родину, и частичку этой родины – Рамиля. Как же могла она согласиться, пойти на это? Судя по тетрадке, она была умна, и могла найти другие пути, чтобы спастись самой и спасать других!?

Гудратов почувствовал, что полностью вымотан. Даже чай, всегда прояснявший голову, не помогал. Поэтому, выключив свет, Гудратов зажег очередную сигарету и спустился во двор. Он надеялся, что немного прогулявшись на воздухе, сможет поспать. Но тут ему почему то вспомнился тот самый старик Вася, сторож ресторана во Франции, передавший ему дневник Айтекин. Усталый после бессонной ночи, Гудратов невольно выругался… Луна, словно желая убедиться в том, что это произнес действительно он, выглянула из-за облаков, и залила мягким светом все вокруг. Замедлив шаг, Гудратов присел на скамью около дерева. Наверное вспоминал тот самый день, когда ему передали дневник.

* * *

Это произошло в прошлом году, когда Гудратов был во Франции. Возможно в то время Гудратов назвал бы это случайностью. Теперь, же опытный оперативник был уверен, что передача дневника была спланирована заранее. Тайный агент секретного отдела смог это уточнить примерно через полгода. Тем не менее, Гудратов и теперь не мог до конца разобраться в своих сомнениях, прийти к определенному выводу. Безусловно, все указанное в конце тетради нужно было расследовать. Возможно, эта операция, основанная на личном мнении Гудратова была обречена на провал. И он напрасно потерял бы и время и нервы. Получив тетрадь, Гудратов сразу же по приезде в Баку доложил о происшедшем своему начальнику. И даже получил специальное задание связанное с этим случаем. Однако проведенное расследование зашло в тупик, и расследование было приостановлено.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.