Дмитрий Венгер
Перекрестки, души и цветы

В реальном мире фактов грешники не наказываются, праведники не вознаграждаются. Сильному сопутствует успех, слабого постигает неудача. Вот и все.

Оскар Уайльд «Портрет Дориана Грея»

Пролог

Капли воды периодично и гулко разносились в пустоте сумрака вновь и вновь, временами словно замирая где-то, а затем, набравшись в кувшине безмолвия, убыстряли бег, порождая чувство лживой надежды или веселья, но постепенно их ход замедлялся, и звук становился монотонным и унылым, бесчувственное эхо поглощало его. Оставался только свет, что проникал сверху, ровный, холодный и непоколебимый, заставляя отступить сумрак и одновременно давая возможность взять себя в черное кольцо окружения. Мужчина сидел в углу, устало и безнадежно опустив руки на колени. Время остановилось и ушло, как уходит человек, чья миссия завершена. Какая-то каменная отстраненность застыла в этих опущенных руках, безмолвие жизни, не как следствие смерти, а моментом торжества черного, едва уловимого духа. Оно выражало остановку живого и яркого света, бестелесного прихода чего-то невыразимого и серого в своей бесконечности. Таким, наверное, бывает дождь, пришедший давно и оставшийся навечно. Пелена холодная и пустая, со временем бесшумная и безграничная, бесформенная, как явление существования жизни без намека на слово. Тусклый свет настольной лампы освещал забросанный бумагами стол. Заметки, яркие изречения, любимые отрывки из книг и телепередач, любопытные мысли – колоритная очередь, ожидавшая своего появления в очередном романе. В полусумраке угла стояла доска для записей, мало чем отличавшаяся от рабочего стола, заваленного бумагой, однако порядок там все же прослеживался. Будучи писателем мистической и драматической литературы, хозяин этого беспорядка был человеком меланхолично-флегматичным, иногда даже излишне чувствительным и ранимым, что, впрочем, не мешало ему цинично и легко расправляться с любым персонажем. Писать он предпочитал от руки и только после проставления последней точки в витиеватом подтексте приступал к печати.

– А пролог получился недурно, – сказал он сам себе, устало потирая лоб, и, поежившись, пошел закрывать окно. На улице завывал ветер, а в стекло безнадежно билась голая ветка. Он замер, увидев в этом осеннем пейзаже едва уловимую тень чего-то важного – мысль, воплотившую для усталых глаз средоточие потустороннего и искомого, возможно, для книги или для него самого, некий призрачный фантом, обладание которым сделало бы его взор глубже и проникновеннее. – Я назову тебя «Бездна», – сказал он, обращаясь к лежавшей на столе рукописи, и, положив очки в футляр, выключил свет.

Глава 1. Осень и Феникс

– Пожалуйста, не убивай Джона, – взмолилась Мари, окуная его душу в зеленую тайгу своих глаз.

– Это еще почему?! – взбрыкнув, Ланс взглянул на нее.

– Для Эллин померкнет солнце, а они так счастливы! – резюмировала она.

Он обнял ее, прижав к себе.

– Но кого-то убить надо, может, Арчибальда? – попытался он возразить сиплым голосом дона Корлеоне, что, впрочем, неважно получилось.

– Зачем?! Не надо! Он такой забавный, прикольный, все оживляет светом своего юмора, пусть даже местами абсурдного. Этакий «Капитан Америка». Здравствуйте, мэм! Не нужно ли вам помочь с мытьем посуды? – смешно изменив голос, произнесла она, не забыв при этом отдать честь несуществующей мэм.

Ланс рассмеялся и поцеловал ее.

Прижавшись к нему спиной, Мари притихла, вертя кленовый листок и закрывая им солнце; листочек, вспыхнув, засветился.

– Знаешь, на кого похожа осень?

– На феникса, что возрождается из пепла. Это время перерождения природы, момент, пробуждающий к жизни ее безрассудство! – воскликнула она и заглянула ему в глаза, дабы удостовериться, понял ли он ее.

– Я тебя обожаю, мой пафосный философ!

Солнечные лучи приятно согревали, и Ланс закрыл глаза, оперевшись о дерево. Ее волосы источали приятный сладковатый аромат, словно наполняя этот момент безмятежной радостью и покоем. Он поневоле улыбнулся.

Освободившись от его объятий и подхватив ворох листьев, она закружилась, радуясь и смеясь, словно дитя.

– Хорошо!!

Он поневоле улыбнулся.

Осмотрев темный водопад ее волос, собравший огненные пятна безрассудства природы, он стал медленно вытаскивать их.

– Что молчишь? – спросила она.

– Любуюсь феей, которая забыла волшебную палочку, – ответил Ланс.

Ее задорный взгляд скользнул по его лицу, и, наклонив голову, она игриво поинтересовалась:

– И все же давай вернемся к твоему рассказу.

– Но ты же знаешь специфику моего повествования: смерть, слезы, разлука, жизненные кривы, переходящие в водочный штопор…

– Поэтому и хочу напомнить тебе о фениксе.

– Ты хочешь, чтобы я убил кого-то понарошку? – улыбнулся Ланс.

– Да.

– Тогда можно я убью Джона?

– В итоге обязательно должен быть счастливый конец!

– Типа такого: они жили долго и счастливо и умерли в один день?

– Да! И ты зря смеешься, – добавила она, несильно ударив его локтем.

– Смерть ужасна, потому что люди – не фениксы и после смерти в мир приходит не огонь и надежда, а тьма и несчастье. Печально, если книга закончится приходом ангела в черном капюшоне. – На мгновение мрачная скорбь тенью промелькнула на ее лице. Молча взявшись за руки, они побрели по тропинке вдоль озера.

– Еще эта роль, – пасмурно и как-то блекло произнесла она.

– Я приду на первую репетицию и умру вместе с тобой, чтобы тебе не было одиноко.

Тускло улыбнувшись, она прижалась к нему. Обнявшись, они постояли немного, пока порыв ветра не взбудоражил птиц, устроившихся на берегу, шумная стайка устремилась в небо.

Ночью накануне премьеры разразилась буря. Небо над Нью-Йорком вспарывалось молниями в лоскуты, дождь хлестал по мостовым, с изрядной настойчивостью смывая с них грязь, а с людей – грехи, излишние эмоции и копоть от мертвых нереализованных желаний. Мари не спала всю ночь. Дождавшись, когда Ланс уйдет писать свою книгу, она села на кровати, прижав к себе колени и положив на них голову, стала медленно раскачиваться, поглядывая в окно. Под рассветные сумерки она незаметно уснула. Утро принесло еще большую тревогу: мрачное небо наверху, черный город внизу и дождь. Последний в этом пейзаже являлся единственным позитивным успокаивающим изображением, под его доброжелательные мазки по стеклу и мерное постукивание ее нервы как бы теряли натяжение и пламя переживаний угасло. В углу стояли цветы – большой букет ярко-красных, почти бордового цвета роз. Букет, понятное дело, был от Ланса, который, видимо, еще не ложился и, пока она спала, успел сбегать за цветами. Мари негодующе поморщилась, будто ей в комнату запустили грязного немытого кота, намеревающегося прыгнуть ей на постель. Цветы, по мнению Мари, были символом незаслуженного успеха или, еще хуже, утешением на случай провала, элементом, чуждым ее внутреннему миру в этот день и в это утро.

– Ланс! – громко и истерично закричала она.

– Да, любимая? – отозвалась голова Ланса, просунувшись в дверной проем. Мари, не глядя на него, ткнула пальцем в угол, где стояли цветы.

– Убери их! – потребовала она. И позже добавила: – Пожалуйста.

– Но они для тебя, – не понял Ланс.

– Я их еще не заслужила, подаришь завтра, если… – требовательно прошипела Мария.

– Без «если»! Ты потрясающая актриса, и твой триумф уже ждет.

Подойдя ближе, он поцеловал ее.

– Все будет хорошо, моя сказочная фея, – добавил он шепотом и, наткнувшись на ее укоряющий взор, цветы все же забрал.

Несколькими часами ранее

Пришла ночь, время вдохновения, но беспокойные мысли, не давая творить, снова возвращали Ланса к ней, Мари. Былые отношения, что оставили в его жизни след, словно стремительно таяли, стираемые ластиком памяти, как залежавшийся зимний снег под ярким весенним солнцем по имени Мари. Давно забытое детское ощущение восторга и трогательности овладело им с тех пор, как они поженились. Притяжение овладело им: пронзающий взгляд зеленых глаз, обрамленных длинными ресницами, завораживал, а добрая очаровательная улыбка, располагая к общению, не могла не поведать о красоте души, что озаряла ее изнутри. Жизнь кипела и бурлила в ней полнотой эмоций и артистизма, лишь на некоторое время делая паузу. Мари позволяла себе немного покапризничать в эти дни затишья, словно отдыхая, оставаясь при этом чувственной и ранимой. Обладая удивительной способностью привлекать внимание без малейшего эгоизма, свойственного людям театра и кино, она словно вела собеседника за собой, увлекая в игру или цепь рассуждений, насыщая дискуссию той или иной эмоцией по своему выбору. «Встреча с тобой – лучшее, что случилось со мной», – сказал он. Эта счастливая эйфория порой пугала его, напоминая хрустальный шар, который нужно уберечь от смутно надвигающейся тени. За окном громыхнуло, и в стекла забарабанил дождь. Ланс любил дождь и вернулся к своей рукописи, перенося задуманное на экран ноутбука.

Глава 2. Мрачные тона

«Во имя сатаны – правителя земли, царя мира сего, я призываю силы тьмы поделиться своей адской мощью со мной. Откройте широкие Врата ада и выйдите из пропасти, дабы приветствовать меня, как вашего брата и друга. Я благоволю справедливости и проклинаю гниль. Всеми богами бездны я заклинаю все, что я испрашиваю, произойти. Выйдите же из пропасти, отзовитесь на ваши имена, сделав явью мои желания!» Человек неподвижно сидел на каменном полу подвального помещения, где-то глубоко под смрадной поверхностью города Нью-Йорка. Однако черная мантия и капюшон на голове все равно скрывали его лицо и обнаженное тело. Шепот заклятья, слетавший с его губ, причислял его к тем, кто останется в стороне от ведущих к своему неизбежному концу смертных. Ровным огнем горели свечи, освещая красную от крови перевернутую пентаграмму и кучу жертвенного крысиного мяса. Закончив ритуал, он с удивительной, нечеловеческой грацией распрямил плечи, отчего мантия его расширилась, обозначив фигуру прислужника тьмы, похожей на поднимающейся капюшон кобры. Человек провел ладонью по свечам, гася их, и вышел из помещения. Его желание воплотить ад на Земле постепенно оживало, готовясь материализоваться в реальном мире. Каждодневно созерцая эту толпу жвачных животных, бредущих по тротуарам, он первое время ненавидел их, затем это чувство злобы в его душе стало угасать, оставляя после себя брезгливую пустыню золы. Теперь же он смотрел на них и видел лишь средство достижения цели. К своим же братьям по вере он всегда относился с презрением, считая их лицемерными предателями, думающими только о себе. Им оказана высокая честь самим Князем тьмы, они же грызутся между собой либо растрачивают Его силу на глупые цели: больший заработок, лучшую должность, чужую жену или мужа со смазливой мордашкой, и никто при этом не заботится о своем Господине. Жалкие лжецы и лицемеры – мишура, суетящаяся под ногами его господина. «Как же я вас всех презираю – вас и ваши глупые желания. Лишь одно заслуживает цели – служить своему Хозяину, творить зло во имя зла, без всякой демагогии о “бумеранге” и прочей “покаянной ерунде”. А ад?! Ад на земле будет везде, он прекрасен, он приближает нас к временам, когда наш господин станет полновластным хозяином всего и даже неба». Приоткрыв жалюзи и увидев, как солнечный свет пробивается сквозь облака, он скривил губы: этот пейзаж его раздражал; глаза продолжали изучать улицу, оставаясь при этом холодными и прагматичными, как у мясника перед разделкой еще живого барана. Он не желал себе никаких благ или карьеры, все, что нужно, его господин даст ему, и даже женщину, но не красивую, размалеванную суку с гламурной обложки. Нет! Уродливую и вымученную, а потому надежную, получившую от этой жизни свой урок исцеляющей боли. Уродство и изъян же есть благо как внешнее, так и внутреннее, его нужно ценить, взращивать в себе, как ядовитый цветок, что дает силу и смелость. Так же стоит относиться и к болезням своим, ибо они есть оружие, которым можно убивать и калечить врагов своего господина и своих собственных. Колокольчик входной двери забренчал, этот противный пустой звук всегда означал одно – пришло время для лицемерия и лицедейства. С выражением неподдельной радости и восточного гостеприимства хозяин лавки обернулся к вошедшим, торговец заметил, с какой любовью мужчина смотрит на свою спутницу. Прогибаясь под зеленью цветов, свисающих с полок, она, мило улыбнувшись, вежливо поздоровалась с хозяином лавки, оценивая окружившее ее зеленое великолепие.

– А у вас есть фиалки?

– Конечно, есть, и даже несколько видов. Вот «Сенполия Бархатная» у нее обратная сторона листа имеет красноватый оттенок, а здесь, – хозяин лавки указал на противоположный шкаф, – «Грота», была еще «Оса» и «Звезда», но их разобрали.

Женщина, присев на корточки, с интересом рассматривала маленькие синие и фиолетовые цветочки.

– Моя жена просто обожает цветы! – подал голос мужчина, со снисходительной улыбкой глядя на супругу.

– Как же можно их не любить? – не замедлила с ответом та, очевидно, определившись с выбором.

– Тогда, возможно, вас заинтересует одно очень интересное растение, а точнее цветок, – оживился хозяин лавки, а глаза его при этом сверкнули злорадным огнем.

Обменявшись взглядом со своим мужем, она дружелюбно улыбнулась.

– И что это за цветок?

– О, это изумительный цветок, который цветет один раз в жизни и, расцветая, умирает! – многозначительно глядя на девушку, продолжил хозяин лавки.

– Что же за редкость такая?

– Это гузмания, в честь испанского ботаника Гузмана. Впервые его описали в тысяча восемьсот шестьдесят втором году. Вот он, смотрите!

Торговец, плотоядно ухмыльнувшись, обнажил крупные, с трудом помещающиеся во рту зубы и удовлетворенно указал на небольшое растение, выглядевшее как воронкообразная розетка из длинных ярко-зеленых листьев до полуметра в диаметре, плотно прижатых друг к другу.

– Мы его тоже возьмем! А когда он зацветет? Хотя нет, я не хочу этого знать, пусть будет сюрприз!

– Поверьте, для вас это будет очень неожиданный сюрприз, – подытожил общение с покупателями торговец.

Когда же молодая пара покинула его лавку вместе с купленными цветами, напускная вежливость и радушие бесследно сгинули, уступив место холодному и кровожадному выражению акульего оскала, который свойственен этим монстрам перед началом трапезы.

– Я продал им свой «цветок смерти» – маленькую частичку ада. И они с аппетитом взяли ее, – оценивающе провожая молодых людей взглядом, произнес хозяин лавки.

Первая сцена

…Тихий, приморский городок, укутавшись в шедшую с моря туманную шаль, еще спал. Много испытаний выпало на его историю за последние годы: коммунизм и фашизм собирали здесь кровавые жатвы, теперь же, перечеркнув прошлое, но ничего не забыв, городок потихоньку ожил, развиваясь в сторону мирного будущего единой Европы. Мелкий солнечный дождь суетливо омывал узкие улочки, окна и торцы домов, что выстроились тесным строем. Дождь и солнце несли свое чудотворное благословение жизни, отдаленным эхом был слышен смех. В потоке солнечной влаги обозначились силуэты подростков, игривые поцелуи под дождем, бег наперегонки. «Ой!» – вскрикнула девушка, чувствуя, что парень вот-вот догонит ее, и, ловко скинув туфельки, побежала босыми ногами по мокрым камням мостовой, весело оборачиваясь к своему преследователю, словно дразня его. Но молодой человек не отставал, с ног до головы мокрый, в прилипшей к телу белой рубашке, он озорно смеялся, стремясь догнать свою возлюбленную.

Лица, счастливые и влажные от дождя, наконец оказались рядом, их губы встретились в сильном, чувственном, самозабвенном поцелуе, и, взявшись за руки, они кружили, любуясь друг другом…

Другая сцена

Празднично звонит колокол в церкви все в том же городке. Наша пара сделала осмысленный выбор быть в горе и в радости – всегда – вместе. Вокруг суетится фотограф, и теперь можно разглядеть венчающихся. Девушка с поразительно зелеными глазами и густой копной черных волос, падающих на узкие, хрупкие, «птичьи» плечи с выпирающими под подвенечном платье ключицами.

– Перепелочка ты моя! – звучит голос за кадром.

Молодой человек теперь статен и серьезен, глубоко посаженные карие глаза смотрят на девушку с вниманием, теплом и любовью. Фотограф делает кадр.

Другая сцена

Звон колокола меняется, теперь он долгий, как стук сердца в ожидании худой вести. Молодая женщина лежит на кровати, на руках младенец – девочка. Мужчина рядом, плачет, протягивая руки к ребенку. Краски меркнут, становятся черно-белыми. Колокол замедляет звон. Известие пришло. Младенец в руках мужчины, передача состоялась. Он будет заботиться о малышке и помнить о зеленоглазой любви, танцующей под дождем.

Прошло время. Старый театр с пестрыми афишами, тот же город. Маленькая девочка украдкой следит за репетицией спектакля, театр – ее второй дом, а отец – режиссер-постановщик. На сцене разгораются страсти, бурлит жизнь, и девочке кажется, что несуществующие зрители затаили дыхание.

Как же хочется ей сейчас, став взрослой, сыграть в этом спектакле. Вот она уже видит себя на сцене, свет софитов, горячая кровь под актерским гримом шекспировских страстей. Аншлаг, овации, свет повсюду…

Успех! Головокружительный успех! Отец в зале, улыбается, тоже кричит: «Браво!»

Кто-то несет цветы?! Но кто? Это Ланс? Отец? Мари снова видит отца, теперь он за кулисами. Улыбается, улыбается с гордостью, кажется, плачет. Зал встает, оглушительные овации. Мари плачет всей душой, и от радости, и от печали.

– Мама была бы счастлива! Ты актриса, дочка!

Мари смахивает слезы с глаз, отца уже нет, а вокруг только грохот аплодисментов и свет, который повсюду.

Глава 3. Падение

Лучи раннего солнца пробивали путь сквозь жалюзи кабинета. Выключив настольную лампу, Ланс устало протер глаза. «Надо прочесть новую главу Мари», – мелькнула мысль, и, открыв дверь в спальню, он удивился столь раннему подъему своей музы. Из открытого окна вливался свежий воздух, и небесная бирюза островками выглядывала сквозь белизну осенних облаков; город пробуждался, шурша шинами и хлопая дверцами отъезжающих авто. Выйдя во двор, он увидел Мари на качелях. Озаренная солнечным светом, она с детским восторгом раскачивалась все сильнее, словно взлетая в небо навстречу своему персональному солнцу.

– Привет, не стала тебя отвлекать. Написал новую главу?

– Угу, – кивнул Ланс.

– Тогда качай.

Налетевший порыв ветра распушил ей волосы, и, смеясь, она откинула голову назад, словно паря в круге солнечного света. Ланс невольно залюбовался ею, но внезапно зашевелившееся где-то под ложечкой липкое чувство страха вновь подняло голову, назойливо напомнив о себе. Он осознавал, что вместе с ее триумфальным успехом придет и очередная разлука, что уведет Мари еще дальше, выше к славе! Будет ли она любить его как прежде и захочет ли быть с ним здесь, в Нью-Йорке? Машинально толкая качели вперед, он все больше погружался в эти тягостные думы и оттого тускнел, становясь частью незатейливого пейзажа детской площадки. Мари, чья телепатическая способность чувствовать его не раз заставляла удивляться, тревожно спросила:

– Ну что тебя гнетет?

На душе стало еще сквернее.

– Ничего, – солгал Ланс, отводя глаза в сторону, как бы заинтересовавшись проехавшей мимо полицейской машиной.

Спрыгнув с качелей, она с ловкостью кошки поднырнула под его руку, заглянув в глаза.

– Врешь, – вынесла она свой вердикт.

– Может, пойдем в наше кафе, позавтракаем? – начал менять тему разговора Ланс, погасив эмоции.

Она, улыбнувшись и плутовски сощурив глаза, шепнула ему на ухо:

– Не-а, пойдем домой.

Устыдившись своих мыслей и потеряв нить внутреннего диалога, Ланс, утонув в зеленом омуте ее глаз, в очередной раз понял, что без нее пропадет.

Мари, как и все дети, рожденные от любви, купалась в ней с детства, несмотря на то что рано потеряла мать. Отец боготворил свою суженую и, будучи однолюбом, так и не женился второй раз, отдавая все тепло своей души малышке. Он всегда был для нее другом, советчиком, воспитывая в ней в то же время самостоятельность в выборе поступков и суждений. И у нее от него никогда не было тайн, отец всегда находил ответы и приходил на помощь в самые сложные моменты, когда бы она к нему ни обратилась, как в детском возрасте, так и потом. Он являлся для нее олицетворением неиссякаемой любви, надежности и заботы, невольно закладывая в ее подсознание образ будущего супруга, тех качеств, что так ценились Мари. И, наверное, поэтому сильная половина человечества оценивалась ею сквозь призму отцовских достоинств, отметая отношения с молодыми сексуально озабоченными ровесниками, не дотягивающими до этой планки, и внимание женатых мужчин, видящих в ней лишь смазливую мордашку и способ отвлечься от семейной рутины… Как ни странно, но их встреча, предначертанная свыше, явилась обоим как откровение. Устав от любовных ласк, они лежали и просто смотрели друг на друга, и в этом магическом безмолвии застывшего времени была чарующая глубина, которую Ланс не хотел отпускать. На ум отчего-то пришли строчки старого русского романса, что когда-то пела ему мама:

– «День и ночь роняет сердце ласку, / День и ночь кружится голова, / День и ночь взволнованною сказкой / Мне звучат твои слова», – стал тихо напевать он себе под нос, глядя на Мари.

– «Только раз бывают в жизни встречи, / Только раз судьбою рвется нить, / Только раз в холодный зимний вечер / Мне так хочется любить!»¹ – продолжила она и, нежно коснувшись его щеки, потянулась за поцелуем. – Не грусти больше, – прошептала Мари. – Я в душ.

– А я на кухню готовить завтрак. Как тебе брокколи и яичница с беконом?

– И тостами! – крикнула его любовь уже из ванной.

– Хорошо. Тосты с персиковым джемом, как ты любишь?

– Да, – прозвучал ответ Мари сквозь шум льющейся воды…

О приглашении на юбилей издательства с последующей книжной выставкой он помнил, но старался не думать, и потому получение конверта с красными полосками раздосадовало. Конечно, там два пригласительных, но допустить ее поездку в мировую столицу кинематографа Ланс не хотел. Мари, получившая после последнего спектакля славу начинающей перспективной актрисы, по приезде в Лос-Анджелес оказалась бы под вниманием различных продюсеров и режиссеров, прессы, что неминуемо влекло бы стопроцентное расставание. Так что, приложив все свои скромные артистические способности, он сделал вид, что приглашение только одно и там, в издательстве, видимо, что-то напутали. Более того, что Мари предложили роль в новом спектакле. Потому, когда пришло время, она молча собрала ему вещи. Напоследок они решили посидеть в одном из летних кафе, благо до вылета оставалась еще уйма времени, не заставляя смотреть на часы.

– Чувствую себя паршиво, – сказал Ланс.

– Вижу, – ответила она, – только не нужно так расстраиваться. Это всего лишь на пару дней!

– Будем надеяться, – мрачно буркнул он.

– Но ты же почти закончил книгу?

– За последние две недели не написал ни слова.

– Странно! Это я так влияю?

– Не глупи, – быстро ответил Ланс, понимая, что определенная доля истины в этом присутствует. Он так боялся потерять Мари, что энергия вдохновения просто исчезала под мрачностью неба в его душе.

– Тем более что моя поездка и моя книга – разные вещи, – продолжил Ланс, старательно уводя разговор в другую плоскость.

– А если у тебя спросят о твоем новом шедевре, что скажешь?

Ее вопрос попал в точку, заставив его погрузиться в себя, и диалогом завладело молчание.

– Буду говорить, что это большая тайна, – улыбнулся он, выйдя из положения, и они заговорили о какой-то ерунде, вроде содержания корицы в пенке кофе.

Ланс не хотел, чтобы она ехала в аэропорт. Во-первых, это их первая разлука, а вторым стало ощущение, висевшее над ним, как дамоклов меч, что он, возомнивший о себе великого писаку, на самом деле не способен ни на что, кроме вранья. Однако настоять на своем у Ланса не получилось, и она все-таки поехала.

– Знаешь, как я тебя люблю? – заигрывала Мари в присущей только ей манере.

– Знаю, – ответил он и, улыбнувшись, прижал к себе. Отстранившись, она обняла его лицо ладонями, словно пристально вглядываясь в его душу. И чтобы она не догадалась о его страхе и лжи, Ланс скорчил смешную физиономию, скосив глаза и высунув язык. Она рассмеялась, и все закончилось поцелуем.

– Твой рейс, – прошептала она, услышав объявление на посадку.

– Угу, – нехотя пробубнил он, сжимая ее в объятьях и запоминая запах темного водопада волос, ниспадавших до пояса.

– Пока, – сказала она, поправляя ему галстук и ворот рубашки.

– Пока.

– Как прилетишь, позвони! – крикнула она вслед. Ланс, обернувшись, послал воздушный поцелуй, после чего она скрылась в бурлящей толпе аэропорта Ньюарк.

Глава 4. Жизнь

Издательство, с которым Ланс работал и на чье мероприятие летел, было одним из самых крупных в США. Гостиница находилась недалеко, всего в двух кварталах от мест торжеств. Первое из них – юбилей издательства, а второе – Международная книжная выставка. Он предусмотрительно забронировал себе номер еще до получения приглашения. От обилия именитых лиц и сопровождающих их фаворитов пестрело в глазах, а воздух был буквально пропитан надменностью и талантом. Зайдя в номер, Ланс прилег, чтобы прийти в себя после перелета, так как летать он не любил. Повернув голову, бросил взгляд на телефон и набрал Мари. Долгие гудки, после чего предложение оператора позвонить позднее. Он пожал плечами, вспоминая ее насыщенный график, в котором превалировали репетиции, различные тренинги и деловые встречи. Положив телефон обратно на столик, он еще некоторое время позволил себе понежиться на кровати, после чего пошел собираться. До праздничного вечера оставалось чуть меньше двух часов. Оказавшись на месте и оценив взглядом многоликость собравшихся гостей, Ланс решил поискать своих благодетелей. Мимо, умело маневрируя в толпе, проплыл официант, сделав ему знак, он взял коктейль. «Весьма неплох», – подумал он, смакуя содержимое, время от времени кивая знакомым лицам. Пространством владел оживленный гул. Звенели с привычным «чин-чином» бокалы, сопровождая светские церемонии, встречались приятные и не очень собеседники, имели место рукопожатия – почтенные, фамильярные, пренебрежительные. Милая, с волосами, похожими на мокрую солому, девушка что-то вбивала в голову молодому человеку, похожему на аиста, и тот ушами цвета спелого помидора терпеливо ее выслушивал.

– И он мне это сказал! Ты представляешь?! Сколько пафоса! Да что там говорить, сплошной пафос! – твердила одна гламурная дива своей не менее гламурной подруге.

– Да я сама в шоке, – ответила та и, сняв с коктейльной соломинки оливку, бросила на Ланса кокетливый взгляд, который, впрочем, ничего не обещал.

Остановившись возле одного из небольших рекламных щитов, он заметил холеное, похожее на бобровую мордочку лицо главного редактора Стива Лоуренса. Смокинг от Silvano Lattanzi смотрелся на нем великолепно, позволяя обладателю держаться с нарочитой важностью. Сверкнув браслетом новеньких швейцарских Maurice Lacroix и белоснежной беззаботной улыбкой, он по-отечески похлопал Ланса по плечу.

– Рад тебя видеть, Ланс.

– Спасибо за приглашение.

– А где же твоя муза? Побоялся, что уведут?

Не подав виду, Ланс пригубил бокал, напустив на себя беззаботный вид.

– Увы, у нее не получилось, репетиция в новом спектакле, – почти солгал он.

– Жаль. Ты уже успел с кем-нибудь познакомиться? У нас сегодня много новых лиц! – не унимался Стив, из которого бурным фонтаном била деловая активность.

– Нет, не успел, – вяло, без интереса ответил Ланс.

– О, не беспокойся! – воскликнула бобровая мордочка, не заметив отсутствия азарта к новым знакомствам. – Это легко исправить! – и с мягкой непринужденностью светского льва потащил Ланса в гущу гостей. Многих из них Ланс нашел весьма занимательными и применил бы в качестве будущих персонажей. Джон Гутенберг, остановив свой хмурый блуждающий взгляд, решил завести их обоих в море философского диспута.

– Почему, как вы думаете, драматические произведения еще не исчерпали своей привлекательности? – спросил он и, не дав Лансу ответить, продолжил: – Почему, например, поэзия, имевшая такой большой успех в античное, средневековое и более позднее время, мало интересует нынешнее поколение? Ведь аналогичные события происходили и происходят и с другими жанрами. Не боитесь ли вы, что ваш жанр психологической драматической литературы начнет уступать другим, таким как детектив или сатира?

– Ну и вопросы у вас! – решил отшутиться Ланс.

Тут в разговор вмешался Дирк Бишоп, начинающий писатель драматичных произведений. Это был подвижный молодой человек с искрящимся взглядом и доброй улыбкой.

– А какая разница почему? Главное, что за это платят! – и он похлопал себя по правому карману, где незамедлительно что-то звякнуло.

Гутенберг, поморщившись от реплики молодого писаки, сделал пренебрежительный жест, словно отгонял муху.

– Это все несерьезно, – добавил он. – На мой взгляд, мы слишком легко забываем то, что причиняет нам боль. А если бы человечество помнило про свою боль, я не имею в виду социальную прерогативу в стремлении к идеализму, я лишь говорю о разумности человеческих действий, то оно вынесло бы немало уроков из собственной истории.

– А разве это не так? – решил поддержать разговор Ланс.

– О, нет. Вспомните о бесчинствах во время Второй мировой войны, войн во Вьетнаме, Афганистане и посмотрите на мир сегодняшний. Нет, человечество определенно лишено здравого ума.

– Вполне вероятно, вы и правы, – парировал Дирк, – только как же внутренний мир человека? Нельзя же все бразды правления отдавать только разуму.

Воспользовавшись паузой, Ланс взял у проплывающего мимо официанта пару коктейлей, один себе, другой Дирку, и тот, учтиво кивнув, взял его.

– Вы что же, хотите поговорить о внутреннем мире Гитлера или Сталина? – парировал Гутенберг, и в его голосе прозвучали металлические нотки.

– О, вы о чем…

– Максимум террора в минимальное время против наименьшего количества объектов, – продолжил он, перебив Дирка.

– Увы, но это не внутренний мир! – вмешался Ланс. – Это реализм фантасмагорий политических операций. Вы, конечно, скажете, что во всем виноваты политики! И действительно, очень легко на них все свалить. Но позвольте предупредить ваши слова. Политики – это вершина социальной иерархии, да, это безусловно. Ну а как они ими становятся?! При поддержке масс! На мой взгляд, если у штурвала страны деспот и тиран, значит, народ хотел его там видеть, явно или «по Фрейду», но хотел.

Гутенберг, задумавшись, начал поглаживать усы платком.

– То есть вы сводите все к выбору, который делает отдельно взятый человек. А как же память о боли?

– Память у всех разная, и боль тоже. Что больно для вас, для меня может быть малоощутимым, и наоборот. А что касается этого же понятия, но на большом формате, то суть сводится к тому, что человечество всегда хочет хлеба и зрелищ. И от этого никуда не деться, природа у нас такая, – закончил Ланс под аплодисменты Дирка.

– Я вижу, вы развлекаетесь, – по-доброму заметил Лоуренс. Подкравшись сзади, он выглядел очень довольным, кошачьи глазки цвета виски уже блестели от принятого спиртного.

– Мы довольно интересно закончили весьма любопытный спор, – ответил Гутенберг, сохранив на лице маску беспристрастия.

– Что ж, очень хорошо, что гости нашего праздника приятно проводят время, – промурлыкал Лоуренс. – Ланс, я могу с тобой поговорить?

– Конечно, – слегка удивившись, ответил тот. – А где Джесси?

– Она задерживается по семейным обстоятельствам. Так вот, о чем это я? Ах да. Как твое творчество?

– В норме, – солгал Ланс.

– Я имею в виду, сможешь ли ты закончить чуть пораньше и к конкретной дате? Видишь ли, решили выпустить юбилейную серию книг, так сказать, особого образца, – закончив, он посмотрел на Ланса, и в его захмелевшем взоре мелькнула искра деловой трезвости.

– Хорошо, я постараюсь, – ответил Ланс, ощутив, как что-то нервно дернулось внутри него.

Распахнув двустворчатые стеклянные двери, он вышел в относительно прохладный и пустой холл, набрал номер Мари.

Оператор вещал, что абонент недоступен. Странно. Может, телефон разрядился. Позвонив на домашний, он не услышал ничего, кроме долгих глухих гудков.

– Вот теперь можно начинать нервничать, – пробубнил он.

– А вы почему скучаете? – послышался зазывающий кокетливый голос великолепной Виктории, которую не так давно представил Лоуренс, оставив род ее деятельности в компании загадкой.

– Никак не могу дозвониться до своей жены, – грубо буркнул Ланс.

– О, какая неприятность. А может, она тоже занята? – прошептала Виктория, подходя ближе.

– Боюсь, что у вас с ней разные жизненные приоритеты, – процедил тот и, убрав ее руку со своей шеи, вышел на улицу, вновь набирая номер.

Первый гудок, второй, третий…

– Алло.

– Алло, Мари. Почему у тебя…

– Извините, это не Мари, – ответил грудной мужской голос. Опешив, Ланс переложил телефон к другому уху.

– Я врач из Центральной больницы Нью-Йорка. Ваша жена у нас.

– А что случилось? Я не понимаю!

– Автокатастрофа на автобане, ведущем из аэропорта к мосту Вест-Ривер. Она в операционной, мы делаем все, что можем.

– Как…

– Приезжайте как можно быстрее. Мы…

– Да, я понял, уже выезжаю. Такси! – что есть силы заревел Ланс, срывая голос, замахав руками. Машина, моментально среагировав, вынырнула из дорожного потока и остановилась.

– В аэропорт! И как можно быстрее!

– Вас понял, – ответил таксист, трогаясь с места.

* * *

– Доктор Конорс, пройдите в третье отделение, – услышал он, едва войдя в помещение больницы. Ощущение тревоги и неотвратимости скоблило грудь, не давая возможности вздохнуть, а суматоха, царившая в больнице, лишь добавляла нервозность. Столкновение двух набитых людьми автобусов на мосту Вест-Ривер стало крупнейшей автокатастрофой года. Во всех новостях по телевизору и радио только и говорили об этой ужасающей трагедии, показывая куски искореженного металла и работу спасателей, водолазов, пытающихся добраться до второго автобуса, оказавшегося под мостом. Причиной этого происшествия пресса предусмотрительно объявила человеческий фактор, ссылаясь на результаты следствия, которое, учитывая поднявшуюся шумиху, уже началось. Увидев знакомое лицо в белом халате, он вцепился в него глазами, стараясь не потерять в бурлящей толпе.

– Как она? Она жива? – с глазами, полными ужаса, спросил он, ухватившись за локоть доктора.

– Пройдемте, – сухо ответил он, опуская глаза.

– Что с ней?

– Мы сделали все, что смогли, чтобы спасти ей жизнь. Она в коме.

Боль в сердце, мучительная и резкая, сковала его так, что он едва поспевал за доктором. Стараясь восстановить дыхание, он сделал медленный вдох, держась правой рукой за стену. Но разъедающие надежду тревога и неизвестность, смешавшись с запахом больницы, который он ненавидел с детства, подкашивали ему ноги. Увидев ее, он, обессиленный, опустился на колени. Сжавшись в комок, он держал ее за руку, целуя пальчики, недавно вертевшие кленовый лист. Радостные, счастливые воспоминания были похожи на кусок металла, искореженного бессмысленным поворотом судьбы.

– Будет жить? – прошелестел вопрос.

– Аппарат искусственного дыхания поддерживает ее. Может прийти в себя через день, год, а может не прийти никогда. Если вы верите в Бога, молитесь, если не верите, самое время начать… – и, сочувственно сжав ему плечо, доктор вышел. Он остался сидеть возле груды больничной техники, от которой теперь зависела жизнь самого дорогого ему человека. Он ждал чуда, надеялся на него. Она очнется вот-вот… или в следующий час, это точно произойдет…

– Я так люблю тебя, ты не можешь меня здесь оставить, – целовал он ее руку, не в силах сдерживать слезы. Он просил, просил… Но все оставалось неизменным.

Холод и пустота, поселившись надолго, постепенно вытеснили из души боль, скатившуюся последней слезой по щеке прощальным прикосновением надежды.

Прошло 3 года

Трезвонил будильник, огласивший начало еще одного безрадостного дня. Белый свет, проникая сквозь зашторенное окно, освещал сумрак квартиры. Растирая по небритому лицу остатки сна, он сел на кровати, вслушиваясь в пустоту. Из крана капала вода. Опустив босые ноги на холодный пол и поежившись, он нехотя побрел на кухню. Включил автоответчик, чуть не споткнувшись о пустые разбросанные бутылки. Утреннее лекарство – остатки вчерашнего виски – дожидалось его на столе. Спиртное немного выветрилось, но ему все равно, жадно припадая к бутылке, он выпил все залпом. Автоответчик, радостно прожужжав, запустил запись последнего звонка.

– Привет, Ланс! Это Джессика Шиллер, надо встретиться! Буду ждать тебя в нашем кафе сегодня в полдень. И, Ланс, если у тебя готова рукопись, возьми ее.

Раздался предупредительный гудок, и запись закончилась. Он остановился, пристально глядя на телефон, будто собирался уличить его во лжи, но, не услышав больше никаких записей, поникнув, пошел в ванную. Джессика Шиллер была его литературным агентом вот уже почти 10 лет. Строгая, деловая, с типично нордическим характером, она с первого же дня знакомства не нравилась Лансу, который предпочитал более женственных представительниц слабого пола. Но постепенно его негативная оценка под натиском пунктуальной и выдержанной Шиллер отступила, сменившись на дружественный, нацеленный на определенный результат тип общения.

Панорамные окна открывали посетителям кафе завораживающий вид на оживленный временем ланча Манхэттен. Джессика, облаченная в строгий деловой костюм, разбавленный элегантным шелковым платком, заняла столик напротив входа. Искусно наложенный макияж подчеркивал ее глаза, как наиболее красивую часть лица, и старался скрыть чуть выступающую верхнюю челюсть пастельного тона помадой. На ушах поблескивали под цвет бирюзовой ткани платка клипсы.

– Хорошо выглядишь, – пробубнил Ланс, присев за столик.

Она довольно улыбнулась, обнажая верхние зубы.

– Рада, что ты снова пишешь. Я заказала тебе эспрессо.

– Спасибо. Книга почти готова, осталось только «закруглить углы».

– Здорово! – удивленно воскликнула она. – Так о чем она?

– О мрачном и темном мире… – отстраненно ответил он.

– Ужасно темное и, зная тебя, периодически жаждущее кровопускания, что бы это могло быть? – улыбнулась она, закатив глаза.

– Тебя послушать – так я какой-то маньяк, – угрюмо, немного обиженно процедил он.

Она, кокетливо рассмеявшись, сделала пару глотков кофе.

– Учитывая, что последние книги у тебя, мягко говоря, пессимистичны, то так подумать можно. А если честно, – воскликнула она, слегка повысив тембр голоса, – ты не боишься превратиться в жалкого, опустившегося циника с унылой физиономией?

Ланс усмехнулся и, посмотрев на нее глубоким проникновенным взглядом, ответил:

– Думаю, мне это не грозит.

– М-да… Может, тебе взять отпуск, завести домашнее животное или хотя бы цветы, как любила она? Нужно надеяться на лучшее, а не смаковать худшее. Когда Мари придет в себя, вряд ли она будет в восторге от того, во что ты превратил свою жизнь.

– Может, не будем об этом?.. – виновато отводя глаза, ответил он, вспомнив, как беспечно он дал умереть маленькому цветочному садику Мари. – Ты возьмешь рукопись или нет?

Она сделала еще пару глотков кофе и внимательно посмотрела на него.

– Знаешь, ты относишься к той избранной категории писателей, чьи творения, что бы они ни написали, будут распроданы, тем более у тебя уже есть свой бренд.

– Спасибо, – сказал он, расплатившись за кофе, который не пил, тем самым подытожив этот неприятный, но нужный для него разговор.

– А ты все-таки подумай о домашнем животном, – бросила она ему напоследок.

Глянув на себя в зеркальном отражении лифта, Ланс поморщился и накинул капюшон куртки. Накрапывал дождь. Повседневную рутину больницы он давно перестал замечать. Проходя по до боли знакомым коридорам, он бывал здесь каждый день, менял букеты ее любимых цветов, бережно подправляя одеяло, читал стихи, рассказывал про свои книги…

Зайдя в очередной раз к жене, он узнал то, что меньше всего хотел слышать, то, что подрывало его внутреннюю веру. Грегор Ньютон, пожилой афроамериканец, который лежал в соседней палате, являясь, как и Мари, жертвой этой ужасной катастрофы, был отключен от аппаратуры. Ланс за эти мучительные три года привык к нему, как к члену своей семьи. Окно открыто, и холодный воздух проникал в палату, забрасывая звуки живущего своей жизнью города. Ледяной всеобъемлющий ужас ворвался в его душу через плохо закрытую надеждой дверь. Находясь рядом с этим чудом всей его жизни, а теперь еще и последним бастионом, который он готов был защищать до последнего, сдерживая разгулявшееся в сердце отчаяние, он просидел до вечера.

Другая сторона

Она лежала, повернувшись в сторону глухой стены. Уже немолодая, но еще и не старая женщина с темными, разбросанными по грязному подобию подушки волосами. Хрупкие, узкие плечи, покрасневшие от холода пальцы, которые Она инстинктивно старалась согреть во сне дыханием. Накинутые вместо одеяла старый плащ и твидовый пиджак мало спасали от нарастающего холода. Ее история началась со смерти матери, такой ранней, что туман времени давно поглотил ту ее жизнь, поперхнувшись ее болью. Позднее умер и отец, закрыв запретный ларец памяти окончательно. Маленькая девочка, которой теперь снился теплый камин и праздничный стол. Что Ее могло ждать впереди? Если бы не ее твердое желание стать счастливой и, вопреки всему, самой жизнерадостной, воплотив мечту своей матери о сцене. Проснувшись, Она поняла, что окончательно замерзла. Нащупав потерявшими чувствительность пальцами какие-то вещи, Она в суматохе, трясясь от непреодолимого холода, начала надевать на себя все, что только можно. Взяв с пола любимые сапоги ее матери, она бережно, стараясь не порвать окончательно потрескавшуюся от времени кожу, натянула их. Затем встала и нажала на выключатель. Тусклый желтый свет нехотя осветил старость и убогость комнаты, а большая дыра в полу, чуть дальше кровати, в виде червоточины, зловеще зияла, навевая ужас. Сквозь распахнутые двухстворчатые двери дул промозглый ветер, нагоняя в комнату осеннюю листву. По углам стояла ветхая, помнящая еще далекое прошлое дома мебель, простенький стол у дальней стены с кувшином воды и мутным стаканом – вот все, что здесь было. Подняв какую-то вещь, Она отряхнула ее, бросила на кровать и вышла к предрассветным сумеркам. Утренний туман, окружавший все вокруг, заставил ее поежиться и покрепче запахнуть плащ. Нужно идти…

* * *

Поправив ей подушку, он еще некоторое время наблюдал за приборами, скачками линии ее жизни на мониторе, нежно поцеловал и, потерев красные от слез глаза, вышел в коридор. Проснувшаяся ярость и неистовство сжимали его сердце. «Затаскаю по судам, если они только посмеют тронуть ее!» Пройдя до конца освещенного больничным светом коридора, он собрался с мыслями и вошел в ординаторскую.

Глава 5. Сумасшествие

…Вскоре туман начал таять, распускаясь сероватой дымкой, появилась темная мутная гладь реки, но Она лишь посмотрела на нее пустым безразличным взглядом. Внезапно услышав стон, Она, оглянувшись, никого не увидела. Сделала первый шаг – стон повторился, второй, третий – стон начал нарастать, перешел в крик, отбросив ее к крутому оврагу. Почва ускользала у Нее из-под ног. Судорожно цепляясь руками за землю, траву, какие-то ветки, Она сползала вниз, пока не упала на каменистый берег, неудачно подвернув ногу при падении. Разбухшее, невероятной белизны тело молодой женщины покачивалось в воде, на мгновенье Ей показалось, что утопленница приподняла голову, всматриваясь в Нее. Она не стала отвечать ей взглядом и, отвернувшись, медленно вошла в туман, разглядев невдалеке лестницу. Через некоторое время Ей начали попадаться люди, кого-то Она теряла из виду на фоне постепенно меняющегося рельефа, кто-то исчезал в тумане сам, но были и те, кто, как и Она, шел на Запад. Одной женщине на лицо лет тридцать, но на голове неряшливая копна седых волос и ужасающе пронзительный взгляд, который она бросила на Нее. Однако выражение ужаса сменилось, лицо скукожилось, как у сбитого столку ребенка, готового вот-вот заплакать, затем все эмоции стерлись с ее лица, и, отвернувшись, женщина пошла позади Нее. Резко обозначившийся из тумана мужчина, которого Она, очевидно, знала, но не могла вспомнить имени, направился к Ней. У него мелкое лицо с глубоко посаженными мышиными глазами. С безразличием он поднял голову, а рука, которую он протянул, была холодной. Он постоял, без тени любопытства глядя ей в глаза, а потом, все так же опустив голову, пошел рядом, время от времени исчезая в тумане. Другие шли дальше, где-то в стороне, туман проявлял их темные силуэты и сразу же поглощал по частям, будто разжевывая. Сильное, свербящее чувство чего-то мрачного силилось в ее голове, но она старалась не думать об этом, продолжая идти…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 «Только раз бывают в жизни встречи», 1924, Борис Фомин и Павел Герман.

Вернуться