Эдвин Балмер, Уильям Макхарг
Достижения Лютера Транта

ЧЕЛОВЕК В КОМНАТЕ

– Потрясающе, Трант.

– Больше, чем просто удивительно! Взгляните в лицо факту, доктор Рейланд, и это поразительно, невероятно, позорно, что после пяти тысяч лет цивилизации наши полицейские и судопроизводство не признают высокого уровня знаний людей более, чем первый фараон, правивший в Египте до строительства пирамид!

Молодой Лютер Трант нетерпеливо отодвинулся от стола, за которым Рейланд завтракал, и неловко закинул одну мускулистую ногу на другую. Неловко и с тем же мятежным нетерпением он запустил пальцы в свои густые рыжие волосы. Его странно разномастные глаза, один скорее серый, чем голубой, другой скорее голубой, чем серый, серьезно посмотрели на своего старшего товарища.

А под его правым глазом (более голубым) крошечное родимое пятно, обычно почти неразличимое, тускло светилось розовым в следствии его напряжения. На колене Трант держал "Чикаго Рекорд Геральд", и по мере того, как он продолжал, его палец скользил по абзацам.

– Послушайте! "В Джексон-парке найдено тело мужчины", шестеро подозреваемых, замеченных неподалеку от этого места, были арестованы. "Похищение или убийство Шлаака", трое мужчин арестованы за это с прошлой среды. "Процесс над Лоутоном продолжается", с вероятностью, что молодой Лоутон будет признан невиновным, восемнадцать месяцев он провел в заключении – восемнадцать месяцев неизгладимой связи с преступниками! И вот главное: "Шестнадцать человек задержаны по подозрению в соучастии в убийстве Бронсона, прокурора!" Вы когда-нибудь слышали о таком карнавале арестов? И добавьте к этому тот факт, что за девяносто три из каждых ста убийств никто никогда не наказывается!

Старый профессор терпеливо повернул свое румяное лицо, увенчанное лысым куполом черепа, к своему молодому собеседнику. В течение некоторого времени доктор Рейланд с тревогой отмечал растущее беспокойство своего блестящего, но вспыльчивого молодого помощника. Но пока он не отпустил его, доктор Рейланд намеревался удержать его в своей психологической лаборатории.

– Пять тысяч лет цивилизованности, – взорвался Трант, – и у нас все еще есть "третья степень"! Мы по-прежнему ставим подозреваемого лицом к лицу с его преступлением, надеясь, что он "покраснеет" или "побледнеет", "задохнется" или "заикнется". И если перед лицом этого грубого испытания мы обнаружим, что он подготовлен или закален настолько, что может предотвратить прилив крови к лицу или слишком заметный ее отлив, если он правильно надувает легкие и контролирует свой язык, когда говорит, мы готовы назвать его невиновным. Не так ли, сэр?

– Да, – терпеливо кивнул старик. – Боюсь, что это так. Что же делать, Трант?

– Что, доктор Рейланд? Почему, вы, я и каждый психолог в каждой психологической лаборатории в этой стране и за рубежом годами играли с ответом! В течение многих лет мы измеряли эффект каждой мысли, импульса и действия в человеческом существе. Ежедневно проводя простые лабораторные эксперименты, чтобы удивить нескольких пялящихся второкурсников, я доказывал то, что если применить их в судах и тюрьмах, можно окончательно доказать невиновность человека за пять минут или осудить его как преступника на основании его собственных неконтролируемых реакций. И даже больше того. Доктор Рейланд! Научите любого детектива тому, чему вы научили меня, и если у него будет хотя бы половина того упорства в поисках следов преступления на людях. что у него есть в отслеживании их следов на вещах, он может раскрыть половину дел, которыми заполнена полиция, за три дня.

– А вторую половину в течение недели, я полагаю, Трант? – порадовался пожилой мужчина энтузиазму собеседника.

– Доктор Рейланд, – ответил Трант более спокойно, – вы научили меня пользоваться кардиографом, с помощью которого можно прочесть влияние на сердце каждого действия и эиоции, как врач читает пульсовую карту своего пациента, пневмографом, который отслеживает мельчайшие показания дыхания; гальванометр, этот чудесный инструмент, который, хотя каждая черта и мускул человека бесстрастны, как смерть, выдаст его через потовые железы на ладонях. Вы научили меня, в ходе научного эксперимента, как человек, не заикающийся и не колеблющийся, и в совершенстве контролирующий свою речь и мимику, обязательно должен показать через свои мысленные ассоциации, о которых он не может знать, следы, которые любой важный поступок и каждое преступление должны оставить неизгладимый след в его разуме.

– Ассоциации? – доктор Рейланд прервал его в этот раз менее терпеливо. – Это всего лишь метод немецких врачей, метод Фрейда, который Юнг использовал в Цюрихе для диагностики причин подросткового безумия.

– Совершенно верно. – Трант проследил глазами за старым профессором, который встал и направился к окну. – Просто метод немецких врачей! Метод Фрейда и Юнга! Неужели вы думаете, что я, используя такой метод, не узнал бы восемнадцать месяцев назад, что Лоутон невиновен? Неужели вы думаете, что я не смог бы выделить среди этих шестнадцати человек убийцу Бронсона? Если когда-нибудь такая проблема возникнет у меня, мне не потребуется восемнадцать месяцев, чтобы решить ее. Я сделаю это меньше, чем за неделю.

Губы доктора Рейланда скривились от этого высокомерного утверждения.

– Здесь мы не сталкиваемся с подобными проблемами, Трант, – сказал он. Он посмотрел на тихую улицу университетского городка. – Самые большие вопросы, которые мы можем дать вам для решения, такие, как этот, – указал он, – Почему такая хрупкая девушка, как Маргарет Лори, выбегает из своей парадной двери чуть позже семи часов этим морозным утром без шляпы или куртки?

– И это тоже я мог бы решить, – ответил Трант. – Но в этом нет необходимост, так как она, похоже, приедет сюда и сама нам расскажет.

Что характерно – еще до того, как перестал звонить дверной звонок или слуга успел ответить, Трант открыл дверь. На лбу девушки, очень белом под массой темных волос, в ее широко раскрытых серых глазах, в напряженных линиях прямого рта и округлого подбородка он сразу же прочел нервозное беспокойство взвинченной женщины.

– Профессор Рейланд, – быстро спросила она, – вы знаете, где мой отец?

– Моя дорогая Маргарет, – старик взял ее за руку, которая сильно дрожала, – ты не должна так волноваться.

– Вы не знаете! – взволнованно воскликнула девушка. – Я вижу это по вашему лицу. Доктор Рейланд, отец не пришел домой прошлой ночью! Он не прислал ни слова.

Лицо Рейланда стало непроницаемым. Никто лучше него не знал, насколько велика была перемена в привычках доктора Лори, который подразумевал этот факт, поскольку этот человек был его самым близким другом. Двадцать лет доктор Лори был казначеем университета. За это время только трем событиям – его женитьбе, рождению дочери и смерти жены, было позволено нарушить суровую однообразность, в которую он превратил свою одинокую жизнь. Рейланд побледнел и притянул к себе дрожащую девушку.

– Когда вы видели его в последний раз, мисс Лори? – мягко спросил Трант.

– Доктор Рейланд, прошлой ночью он отправился в свой университетский офис на работу, – ответила она, как будто вопрос задал пожилой человек. – В воскресенье вечером. Это было очень необычно. Весь день он вел себя очень странно. Он выглядел таким усталым.

– Профессор Рейланд и я собираемся в кампус, – быстро заговорил Трант, когда девушка беспомощно замолчала. – Мы остановимся у его офиса. Харрисон может рассказать нам, что заставило его уйти. Нет и одного шанса из тысячи, мисс Лори, с ним что-то случилось.

– Трант прав, моя дорогая, – пришел в себя Рейланд. – Иди домой и не волнуйся.

Он натянул пальто.

Башенные часы Университетского зала только что пробили семь, и перед ними возвышалось само здание с пятьюдесятью окнами на востоке, мерцающими, как огромные глаза, в лучах раннего утреннего солнца. Только на трех из этих глаз веки были закрыты – ставни в кабинете казначея были закрыты. Трант не мог припомнить, чтобы когда-нибудь раньше видел закрытые ставни в Университетском холле. Они стояли открытыми до тех пор, пока многие петли не приржавели намертво. Он взглянул на доктора Рейланда, который вздрогнул, но снова чопорно выпрямился.

– Должно быть, произошла утечка газа, – прокомментировал Трант, принюхиваясь, когда они вошли в пустое здание. Но бледнолицый мужчина рядом с ним не обратил на это никакого внимания, когда они прошли вниз по коридору.

По обе стороны от них были двери с высокими фрамугами из матового стекла, и по мере того, как они приближались к двери кабинета доктора Лори, запах газа становился все сильнее. Доктор Рейланд неудачно попробовал открыть дверь, но Трант наклонился к замочной скважине и обнаружил, что она заткнута бумагой. Он ухватился за перекладину фрамуги, поставил ногу на ручку и, подтянувшись, оттолкнулся от фрамуги. Она сопротивлялась, но он выбил ее внутрь, и, когда ее стеклянные панели со звоном упали, пары осветительного газа вырвались наружу и вызвали удушье.

– Нога! – крикнул он своему дрожащему товарищу, вглядываясь в затемненную комнату. – Кто-то в гостиной!

Спрыгнув вниз, он тщетно навалился на дверь своим сильным плечом. Рейланд поспешил в читальную комнату через коридор и вытащил оттуда тяжелый стол. Вдвоем они ударили его углом по замку, он сломался, и, когда дверь снова повернулась на петлях, пары газа хлынули наружу, удушая их и выгоняя обратно. Опустив голову, Трант ворвался внутрь, распахнул одно за другим три окна и выбил ставни. Он запрыгнул на стол с плоской столешницей под газовыми светильниками в центре комнаты и выключил четыре форсунки, из которых лился газ. Метнувшись через холл, он открыл окна комнаты напротив.

Тут же сильный утренний ветерок пронесся по зданию, очищая газ перед ним. От сквозняка распахнулись двери. Осторожно, в тот момент, когда доктор Рейланд со слезами на глазах стоял на коленях у тела друга всей его жизни, Трант поднял с металлического подноса на столе множество обугленных бумажек, которые разлетелись по комнате, по полу и мебели, даже по кушетка, на которой лежала неподвижная фигура с осунувшимся белым лицом.

Рейланд встал и коснулся руки своего старого друга, его голос дрогнул.

– Он мертв уже несколько часов. О, Лори!

Через открытые окна открывался вид на дюжину читальных залов и лабораторий. Огромные здания, такие тихие сейчас, через несколько мгновений будут отзываться эхом от шагов сотен студентов.

Когда двое мужчин стояли рядом с мертвым телом того, в чьем ведении находились все финансы этого великого учреждения, их глаза встретились, и в глазах Транта был безмолвный вопрос. То краснея, то бледнея, Рейланд ответил на это:

– Нет, Трант, за этой смертью ничего не кроется. Было ли это намеренно или случайно, но ни секрет, ни позор не подтолкнули его к этому. Это я знаю.

В странных разномастных глазах молодого человека вспыхнули вопросами.

– Мы должны позвать президента Джослина, – сказал он.

Пока он разговаривал по телефону, доктор Рейланд смел осколки стекла с подоконника и закрыл дверь и окна.

В коридорах уже раздавались шаги, и комнаты вокруг быстро заполнялись, прежде чем Трант разглядел худую фигуру президента в накинутом на плечи пальто, который, сгибаясь от ветра, спешил через кампус.

Быстрый взгляд доктора Джослина, когда Трант открыл ему дверь, взгляд, который, несмотря на студенческую бледность его скуластого лица, выдавал человека действия, рассмотрел и понял все.

– Кто уложил там Лори? – резко спросил он через мгновение.

– Он сам лег там, – тихо ответил Рейланд. – Именно там мы его и нашли.

Трант дотронулся пальцем до царапины на обоях, оставленной острым углом кресла Дэвенпорта, угол все еще был белым от штукатурки. Очевидно, что кушетка было сильно сдвинуто со своего места, поцарапав обои.

Взгляд доктора Джослин скользнул по комнате, мимо стоящего Рейланда, встретился с прямым взглядом Транта и проследил за ним до стола поменьше рядом со столом мертвого казначея. Он открыл дверь в свой кабинет.

– Когда придет мистер Харрисон, – приказал он, – скажите ему, что я хочу его видеть. Офис казначея не будет открыт сегодня утром.

– Харрисон опаздывает, – прокомментировал он, возвращаясь к остальным. – Обычно он прибывает сюда к половине восьмого. Харрисон был секретарем и ассистентом доктора Лори.

– Теперь расскажите мне подробности, – сказал президент, поворачиваясь к Транту.

– Они все перед вами, – коротко ответил Трант. – Комната была наполнена газом. Эти четыре розетки светильника были включены на полную мощность. И кроме того, – он коснулся пальцами четырех наконечников для газовых горелок, которые лежали на столе, – эти наконечники были удалены, вероятно, с помощью этих плоскогубцев, которые лежат рядом с ними. Откуда взялся этот инструмент, я не знаю.

– Им здесь самое место, – рассеянно ответила Джослин. – У Лори была привычка мастерить.

Он открыл нижний ящик стола, набитый инструментами, гвоздями и шурупами, и бросил туда кусачки.

– Дверь была закрыта изнутри? – спросил Президент.

– Да, это пружинный замок, – ответил Трант.

Доктор Джослин выпрямился, и его глаза почти сурово встретились с глазами Рейланда.

– Рейланд, – спросил он, – ты был ближе к Лори, чем любой другой мужчина. Что послужило причиной этого?

– Я был близок с ним, – смело ответил старик. – Ты и я, Джослин, были почти его единственными друзьями. Мы, по крайней мере, должны знать, что не могло быть никакой реальной причины. Жизнь Лори была открыта, как полдень.

– И все же он сжигал бумаги. – президент спокойно указал на металлический поднос.

Доктор Рейланд поморщился.

– Кто-то сжигал бумаги, – мягко вставил Трант.

– Кто-то один? – Президент резко поднял голову.

– Весь этот пепел был в подносе. Я думаю… – Трант ограничился ответом. – Они разбежались, когда я открыл окна.

Джослин взял со стола нож для вскрытия писем и попыталась отделить обуглившийся пепел, оставшийся на подносе, чтобы прочесть хоть что-нибудь. Он рассыпался на тысячу кусочков.

Взгляд Транта охватил всю комнату и теперь оценивал Джослин и доктора Рейланд. Они перестали быть его доверенными людьми и друзьями, поскольку он включил их в качестве определенных элементов в деле. Внезапно он наклонился к кушетке, просунул руку под тело и вытащил скомканную бумагу. Это была недавно погашенный вексель на двадцать тысяч долларов, регулярно выписываемая на университет доктором Лори в качестве казначея.

– В чем дело, Джослин? – встрепенулся доктор Рейланд.

– Вексель. Я не могу припомнить его назначение. – президент уставился на бумагу. Внезапно его лицо побелело. – Где ключи Лори?

Он открыл ящик стола, но Трант направился прямо к кушетке и вынул ключи из кармана Лори.

Доктор Джослин отпер сейф у кушетки и из стопки книг, лежавших внутри, взял верхнюю.

– Рейланд, – сказал он жалобно, – попечители одобрили этот вексель на две тысячи долларов, а не на двадцать.

– Но он был погашен. Видите, он был обналичен! И это, – он указал на пепел на подносе, – если это тоже были векселя, фальшивые, в чем вы явного его подозреваете, он, должно быть, заплатил ими. Они были возвращены.

– Заплатили? Да! – голос доктора Джослин зазвенел обвиняюще. – Оплачено из университетских средств! Видите ли, сам Лори ввел их на номинальную сумму, когда он им платил. Здесь, – он быстро перевернул несколько страниц назад, – они указаны для сумм, которые мы санкционировали несколько месяцев назад. Общее расхождение превышает сто тысяч долларов!

– Тише! – Рейланд оказался рядом с ним. – Тише.

Наступало утро. В коридорах раздавались шаги студентов, проходящих в лекционные залы.

– Кто заполнил этот вексель? – Трант взял бумагу и внезапно задал этот вопрос.

– Харрисон. Таков был порядок. Подпись принадлежит Лори, и вексель обычный. О, не может быть никаких сомнений, Рейланд!

– Нет, нет! – возразил старик. – Джеймс Лори не был вором!

– А как еще это могло случиться? Наконечники, снятые из горелок, замочная скважина, заткнутая бумагой, ставни, которые никогда не закрывались в течение десяти лет, заперты изнутри, дверь заперта! Сожженные векселя, единственный из которых осталась подписанной его собственной рукой! Вы забыли, что завтра вечером состоится заседание попечителей, и тогда ему пришлось бы предварительно привести в порядок свои книги? Мы должны смотреть правде в глаза, Рейланд: самоубийство – на его счету не хватает ста тысяч долларов!

– Лютер! – Старый профессор повернулся, протягивая руки к своему молодому ассистенту. – Ты тоже в это веришь? Это не так! О, мой мальчик, как раз перед этим ужасным событием ты рассказывал мне о новом методе, который можно использовать для оправдания невиновных и доказательства вины. Я подумал, что это бахвальство. Я насмехался над твоими идеями. Но если твои слова были правдой, теперь докажи их. Сними этот позор с этого невинного человека.

Молодой человек подскочил к своему другу, когда тот пошатнулся.

– Доктор Рейланд, я оправдаю его! – страстно пообещал он. – Я докажу, клянусь, что доктор Лори не только не был вором, но… он даже не был самоубийцей!

– Что это за безумие, Трант, – нетерпеливо спросил президент, – когда факты так очевидны перед нами?

– Так просто, доктор Джослин? Да, – ответил молодой человек, – действительно, очевиден тот факт, что до того, как бумаги были сожжены, до того, как был включен газ или наконечники были извлечены из прибора, до того, как дверь захлопнулась и пружинный замок запер ее снаружи, доктор Лори был мертв и лежал на этой кушетке!

– Что? Что… что, Трант? – воскликнули Рейланд и президент вместе. Но молодой человек смотрел только на президента.

– Вы сами, сэр, прежде чем мы рассказали вам, как мы его нашли, видели, что доктор Лори не упал сам, а был уложен на кушетку. Он не такой уж и легкий, кто-то чуть не уронил его на кушетку, так как ее угол процарапал штукатурку на стене. Единственная не сгоревшая записка лежала под его телом, откуда она вряд ли могла бы исчезнуть, если бы бумаги были сожжены вначале, где она могла бы и была несомненно, но ее не заметили, если тело уже лежало там. Газ не будет травиться во время горения, поэтому наконечники, вероятно, были сняты позже. Вас, должно быть, поразило, насколько все это театрально, что кто-то продумал обстановку, что кто-то обустроил эту комнату и, оставив Лоури мертвым, ушел, закрыв пружинный замок.

– Лютер! – Доктор Рейланд встал, вытянув руки перед собой. – Вы обвиняетесь в убийстве!

– Подождите! – Доктор Джослин стоял у окна, и его глаза заметили быстро приближающийся лимузин, который, сверкая на солнце зеркальными стеклами, въезжал на подъездную дорожку. Когда он замедлил ход перед входом, президент повернулся к присутствующим в зале.

– Мы двое, – сказал он, – были ближайшими друзьями Лори – кроме нас, у него был еще только один друг. Когда вы позвонили мне сегодня утром, я позвонил Брэнауэру, просто попросив его немедленно встретиться со мной в офисе казначея. Он сейчас придет. Спустись вниз и подготовь его, Трант. С ним его жена. Она не должна подниматься.

Трант поспешил вниз без комментариев. Через окно машины он мог видеть профиль женщины, а за ним широкое, властное лицо мужчины с бородой песочного цвета, разделенной на пробор и причесанной на иностранный манер. Брэнауэр был президентом Попечительского совета университета, на этом посту он сменил своего отца. По меньшей мере полдюжины окружающих зданий были возведены старшим Брэнауэром, и практически все его состояние было завещано университету.

– Ну, Трант, в чем дело? – спросил попечитель. Он открыл дверцу лимузина и готовился спуститься.

– Мистер Брэнауэр, – ответил Трант, – доктор Лори был найден сегодня утром мертвым в своем кабинете.

– Мертвым? Этим утром? – мутная серость проступила под румянцем на щеках Брэнауэра. – Я собирался навестить его, еще до того, как получил известие от Джослин. В чем была причина смерти?

– Комната была наполнена газом.

– Удушье!

– Несчастный случай? – спросила женщина, наклоняясь вперед. Даже когда она побледнела от ужаса, вызванного этой новостью, Трант поймал себя на том, что удивляется ее красоте. Каждая черта ее лица была такой совершенной, такой безупречной, а манеры такими милыми и полными очарования, что при первом близком взгляде на нее Трант обнаружил, что понимает и одобряет брак Брэнауэра. Она была неизвестной американской девушкой, которую Брэнауэр встретил в Париже и привез обратно, чтобы она правила обществом в этом гордом университетском пригороде, где друзьям и коллегам его отца пришлось принять ее и… критиковать.

– Доктор Лори задохнулся, – повторила она, – случайно, мистер Трант?

– Мы… надеемся на это, миссис Брэнауэр.

– Нет никаких улик, указывающих на преступника?

– Ну, если это был несчастный случай, миссис Брэнауэр, то преступника не может быть.

– Кора! – воскликнул Брэнауэр.

– Как глупо с моей стороны! – Она мило покраснела. – Но прелестная дочь доктора Лори, какой шок для нее!

Брэнауэр тронул Транта за руку. После первого личного потрясения он сразу же вновь стал попечителем – попечителем университета, казначей которого лежал мертвым в своем кабинете как раз в тот момент, когда его счета должны были быть представлены Совету директоров. Он поспешно отпустил жену.

– А теперь, Трант, давай поднимемся наверх.

Президент Джослин машинально встретил пожатие Брэнауэра и почти кратко ознакомил президента попечительского совета с фактами в том виде, в каком он их обнаружил.

– Не хватает ста тысяч долларов, Джослин? Это самоубийство? – президент попечительского совета был возмущен этим обвинением.

– Я не вижу другого решения, – ответил президент, – хотя мистер Трант…

– И я мог бы оправдать его!

Лицо попечителя побелело, когда он посмотрел вниз на мужчину на кушетке.

– О, Лори, почему я откладывал встречу с тобой до последнего момента?

Он повернулся, роясь в кармане в поисках письма.

– Он прислал в эту субботу, – жалобно признался он. – Я должен был сразу же прийти к нему, но я никак не мог заподозрить такого.

Джослин прочитала письмо с выражением растущей убежденности на лице. Оно было написано четкой рукой мертвого казначея.

– Это объясняет все, – решительно сказал он и перечитал письмо вслух:

"Дорогой Брэнауэр! Я молю вас, поскольку у вас есть жалость к человеку, за плечами которого шестьдесят лет честной жизни, столкнувшемуся с бесчестьем и позором, прийти ко мне как можно скорее. Прошу вас, не откладывайте это позже понедельника, умоляю вас.

Джеймс Айджори."

Доктор Рейланд закрыл лицо руками, а Джослин повернулся к Транту. На лице молодого человека было выражение глубокого недоумения.

– Когда вы это прочли, мистер Брэнауэр? – наконец спросил Трант.

– Он написал это в субботу утром. Его доставили ко мне домой в субботу днем. Но я уехал на машине со своей женой. Я не получил его, пока не вернулся поздно вечером в воскресенье.

– Тогда вы не могли прийти намного раньше.

– Нет! И все же я мог бы что-нибудь предпринять, если бы подозревал, что за этим письмом скрывается не просто позор, но самоубийство.

– Позор, возможно, но не самоубийство, мистер Брэнауэр! – резко прервал его Трант.

– Что?

– Взгляните на его лицо. Оно белое и с четким профилем. Если бы он задохнулся, то посинел бы и распух. Прежде чем включили газ, он был мертв, убит…

– Убит? Кем?

– Человеком, который был в этой комнате прошлой ночью! Человеком, который сжег эти бумаги, заткнул замочную скважину, включил газ, устроил остальные эти театральные представления и ушел, оставив доктора Лори вором и самоубийцей, чтобы… защитить себя! Двое мужчин имели доступ к университетским фондам, вели эти записи! Один лежит перед нами и человек, который был в этой комнате прошлой ночью, я бы сказал, был другим, – он взглянул на часы, – человеком, который в девять часов еще не появился в своем офисе!

– Харрисон? – хором воскликнули Джослин и Рейланд.

– Да, Харрисон, – твердо ответил Трант. – Я определенно предполагаю, что он тот человек, который был в комнате прошлой ночью.

– Харрисон? – презрительно повторил Брэнауэр. – Невозможно!

– Насколько невозможно? – вызывающе спросил Трант.

– Потому что Харрисон, мистер Трант, – возразил президент попечительского совета, – лежит бес сознания в Элджине из-за автомобильной аварии в субботу днем. С тех пор он находится в больнице Элджина, почти без чувств.

– Как вы это узнали, мистер Брэнауэр?

– Я помог многим молодым людям получить здесь должности. Харрисон был одним из них. Из-за этого, я полагаю, он заполнил мое имя в строке "кого уведомить" удостоверения личности, которое он носил с собой. Врачи больницы уведомили меня об этом как раз в тот момент, когда я выезжал из дома на своей машине. Я видел его в больнице Элджина в тот день.

Молодой Трант пристально посмотрел в спокойные глаза президента попечительского совета.

– Тогда Харрисон не мог быть тем мужчиной, который был в комнате прошлой ночью. Вы понимаете, что это означает? – спросил он, побледнев. – Я предпочел, – сказал он, – чтобы он был Харрисоном. Это удержало бы как доктора Лори от того, чтобы стать вором, так и любого его близкого человека от того, чтобы стать человеком, который убил его здесь прошлой ночью. Но поскольку Харрисона здесь не было, сам казначей, должно быть, знал об этом преступлении, – он ткнул пальцем в погашенный вексель, – и скрывал это от своего близкого друга, который пришел сюда с ним. Вы видите, как ужасно это упрощает нашу проблему? Это был кто-то достаточно близкий к Лори, чтобы заставить его скрывать это как можно дольше, и кто-то достаточно близкий, чтобы знать о привычках казначея мастерить, так что даже в большой спешке он мог сразу подумать о газовых щипцах в личном ящике для инструментов Лори.

– Джентльмены, – напряженно добавил молодой ассистент, – я должен спросить вас, кто из вас троих был в этой комнате с доктором Лори прошлой ночью?

– Что? – прозвучал вопрос в трех разных интонациях из их уст – изумление, гнев, угроза.

Он поднял дрожащую руку, чтобы остановить их.

– Я понимаю, – продолжал он скороговоркой, – что, выдвинув одно обвинение и доказав его ложность, я теперь выдвигаю гораздо более серьезное, которое, если я не смогу его доказать, должно стоить мне моего положения здесь. Но я делаю это сейчас снова, напрямую. Один из вас троих был в этой комнате с доктором Лори прошлой ночью. Кто? Я мог бы сказать в течение часа, если бы я смог по очереди отвести вас в психологическую лабораторию и подвергнуть тестированию. Но, возможно, мне это и не нужно. До завтрашнего вечера я надеюсь, что смогу сказать двум другим, для кого из вас доктор Лори покрывал это преступление и тем, кто в ответ убил его в воскресенье вечером и оставил его нести двойной позор как самоубийцу.

Не оглядываясь, он выскочил из комнаты и, сбежав по ступенькам, покинул кампус.

В пять часов того же дня, когда Трант позвонил в дверь доктора Джослина, он увидел, что мистера Брэнауэра и доктора Рейланда провели в личный кабинет президента раньше него.

– Доктор Рейланд и мистер Брэнауэр пришли, чтобы выслушать отчет коронера, – объяснил Джослин. – Лори умер не от удушья. Завтрашнее вскрытие покажет причину его смерти. Очевидно, в комнате был еще один человек.

– Не Харрисон, – ответил Трант. – Я только что прибыл из Элджина, где, хотя мне и не разрешили с ним поговорить, я видел его в больнице.

– Вы сомневались, был ли он там? – спросил Бранауэр.

– Я так же проверил векселя, – продолжил молодой человек. – Все они были оформлены как обычно, подписаны доктором Лори и оплачены им лично, по истечении срока, из университетского резерва. Таким образом, я только еще больше убедился в том, что человек в комнате, должно быть, был одним из ближайших друзей доктора Лори. Я вернулся и увидел Маргарет Лори.

Глаза Рейланда наполнились слезами.

– Это ужасное событие повергло бедняжку Маргарет в прострацию, – сказал он.

– Я нашел ее такой, – ответил Трант. – Ее память временно уничтожена. Я мало что мог заставить ее вспомнить. Однако ей сообщили только о смерти ее отца. Кажется ли это достаточной причиной для такой прострации? Скорее всего, это указывает на какое-то обвиняющие знания в отношении трагедии отца и о том, кого он защищал. Если это так, то само ее состояние делает невозможным для нее скрыть эти обвиняющие ассоциации при допросе.

– Обвиняющие ассоциации? – Доктор Рейланд нервно поднялся.

– Да, который я намереваюсь обнаружить в данном случае с помощью простой ассоциации слов – метод Фрейда.

– Как? Что вы имеете в виду? – воскликнули Бранауэр и Джослин.

– Это метод для выявления скрытых причин психических расстройств. Это особенно полезно при диагностике случаев безумия или психического расстройства по недостаточно известным причинам.

– У нас есть прибор, хроноскоп, – продолжил Трант, пока остальные вопросительно выжидали, – которая при необходимости регистрирует время с точностью до тысячной доли секунды. Немецкие врачи просто произносят ряд слов, которые могут пробудить в пациенте образы, лежащие в основе его безумия. Те слова, которые связаны с неприятностью вызывают у субъекта более глубокие чувства и отмечаются более длительными промежутками времени, прежде чем может быть произнесено ответное слово. Характер слова, произносимого пациентом, часто проясняет причины его психического возбуждения или прострации.

– В этом случае, если у Маргарет Лори были основания полагать, что кто-либо из вас был тесно связан с проблемой ее отца, произнесение имени этого человека или упоминание чего-либо, связанного с этим человеком, должно выдавать легко регистрируемое и определенно измеримое беспокойство.

– Я слышала об этом, – прокомментировала Джослин.

– Отлично, – согласился президент попечительского совета, – если врач Маргарет не возражает.

– Я уже говорил с ним, – ответил Трант. – Могу ли я ожидать вас всех у доктора Лори завтра утром, когда я буду проверять Маргарет, чтобы выяснить личность близкого друга, который стал причиной преступления, в котором обвиняют ее отца?

Три самых близких друга доктора Лори по очереди кивнули.

Трант пришел пораньше, чтобы установить хроноскоп в спальне для гостей рядом с спальней Маргарет Лори на втором этаже дома покойного казначея.

Инструмент чем-то напоминал брасовский колокольчик, очень изящно закрепленный на оси, так что нижняя часть, которая была тяжелее, могла медленно раскачиваться взад-вперед, как маятник. Легкая, острая стрелка шла параллельно этому маятнику. Гиря, когда она была запущена, раскачивалась взад и вперед по дуге круга, указатель раскачивался рядом с ней. Но указатель, начав раскачиваться, может быть мгновенно остановлен электромагнитом. Этот магнит был соединен с батареей, а провода от него вели к двум приборам, используемым в тесте. Первая пара проводов соединялась с двумя кусочками стали, которые Трант, проводя тест, держал между губами. Малейшее движение его губ, чтобы произнести слово, разорвало бы электрическую цепь и начало бы раскачивать маятник и указатель рядом с ним. Вторая пара проводов вела к чему-то вроде телефонной трубки. Когда Маргарет отвечала на вопрос, он замыкал цепь, и мгновенно электромагнит зажимал и удерживал указатель. Шкала, по которой перемещается указатель, показывает с точностью до тысячных долей секунды время между произнесением предполагаемого слова и первым связанным с ним словом-ответом.

Трант настроил и протестировал этот инструмент, прежде чем ему пришлось повернуться и впустить доктора Рейланда. Вскоре к ним присоединились мистер Брэнауэр и президент Джослин, а мгновение спустя вошла медсестра, поддерживая Маргарет Лори. Сам доктор Рейланд с трудом узнал в ней ту самую девушку, которая вбежала к нему в комнату для завтрака всего лишь накануне утром. Вся ее жизнь была сосредоточена на отце, которого так внезапно забрали.

Трант кивнул медсестре, и та удалилась. Он посмотрел на доктора Рейланда.

– Пожалуйста, убедитесь, что она понимает, – мягко сказал он.

Пожилой мужчина склонился над девушкой, которую положили на кровать.

– Маргарет, – нежно сказал он, – мы знаем, что сегодня утром ты плохо говоришь, моя дорогая, и что ты не можешь ясно мыслить. Мы не будем просить тебя о многом. Мистер Трант просто скажет вам несколько слов медленно, по одному слову за раз, и мы хотим, чтобы вы ответили – вам нужно только говорить очень спокойно, все, что угодно, любое слово, моя дорогая, которое придет тебе в голову в первую очередь. Я буду держать этот маленький рожок над вами, чтобы говорить в него. Ты понимаешь?

Большие глаза закрылись в знак согласия. Остальные нервно придвинулись ближе. Рейланд взял приемный барабан на конце второго набора проводов и поднес его к губам девушки. Трант поднял металлические наконечники, прикрепленные к пусковым проводам.

– Мы можем начать прямо сейчас, – сказал Трант, усаживаясь за стол, на котором стоял хроноскоп, и, взяв карандаш, расчертил блокнот для произнесенных слов, ответов слов-ассоциаций и время до ответа. Затем он зажал мундштук между губами.

– Одежда! – четко произнес он. Маятник, отпущенный магнитом, начал раскачиваться. Стрелка закачалась рядом с ним по дуге вдоль шкалы.

– Юбка! – Мисс Лори слабо ответила в барабан у своих губ.

Ток мгновенно поймал указатель, и Трант отметил результат таким образом:

1. платье – 2,7 секунды – юбка.

– Собака! – Трант заговорил и снова запустил указатель.

– Кошка! – ответила девушка и остановила указатель.

Трант написал:

2. собака – 2,6 секунды – кошка.

Слабая улыбка появилась на лицах мистера Брэнауэра и доктора Джослина, но Рейланд знал, что его молодой ассистент просто устанавливает нормальное время ассоциаций Маргарет с помощью слов, не связанных, вероятно, с каким-либо расстройством в ее сознании.

– Дом, – сказал Трант и прошло пять и две десятых секунды, прежде чем он смог написать "отец". Рейланд сочувственно пошевелился, но другие мужчины все еще смотрели, не видя никакого значения в увеличении времени ответа. Трант подождал мгновение.

– Деньги! – внезапно сказал он. Доктор Рейланд с трепетом следил за качающейся указкой. Но "кошелек" от Маргарет остановил его прежде, чем он зарегистрировал больше, чем ее обычное время для невинных ассоциаций.

3. Деньги – 2,7 секунды – кошелек.

– Записка! – внезапно сказал Трант и "письмо" он написал снова за две и шесть десятых секунды.

Доктор Джослин нетерпеливо заерзал, а Трант бесцеремонно придвинул свой стул поближе к столу. Ножки стула заскрипели по твердому деревянному полу. Маргарет вздрогнула, и, когда Трант говорил ей очередные слова, она просто повторила их. Доктор Джослин снова пошевелился.

– Ты не можешь продолжить, Трант? – спросил он.

– Нет, если мы не сможем заставить ее снова понимать, сэр, – ответил молодой человек. – Но я думаю. Доктор Джослин, если бы вы продемонстрировали ей, что мы хотим от нее, а не просто попытались объяснить еще раз, мы могли бы продолжить. Я имею в виду, когда я скажу следующее слово, не могли бы вы взять трубку у доктора Рейланда и произнести в него какое-нибудь другое слово?

– Очень хорошо, – нетерпеливо согласился Президент, – если вы думаете, что это принесет какую-то пользу.

– Спасибо вам! – Трант снова надел мундштуки.

– Октябрь! – назвал он только что закончившийся месяц.

Указатель заработал.

– Чтение! – ответил президент за одну и девять десятых секунды.

– Спасибо. А теперь мисс Лори, доктор Рейланд!

– Кража! – сказал он, и девушка ответила "железо" за две и семь десятых секунды.

– Хорошо! – воскликнул Трант. – Если вы поможете ей еще раз, я думаю, мы сможем продолжить. – Четырнадцатый! – сказал он Президенту. Джослин ответила "пятнадцатый" ровно через две секунды и передала трубку обратно. Все смотрели на мисс Лори. Но Трант снова небрежно заскрежетал стулом по полу, и девушка просто повторила следующие слова. Рейланд не смог заставить ее понять. Джослин пыталась помочь. Брэнауэр скептически покачал головой. Но Трант повернулся к нему.

– Мистер Брэнауэр, я полагаю, вы сможете мне помочь, если займетесь делом доктора Джослин. Прошу прощения, доктор Джослин, но я уверен, что ваша нервозность помешает вам сейчас помочь.

Брэнауэр на мгновение заколебался, скептически, затем, улыбаясь, согласился и взял трубку. Трант снова надел мундштуки.

– Удар! – сказал он.

– Ветер! – тихо ответил Брэнауэр.

Трант машинально отметил время – две секунды, поскольку все были сосредоточены на следующем испытании с девушкой.

– Книги! – сказал Трант.

– Библиотека! – сказала девушка, теперь способная связать разные слова за минимальное время в две с половиной секунды.

– Я думаю, мы снова в пути, – сказал Трант. – Если вы будете продолжать, мистер Брэнауэр. Удар! – воскликнул он, чтобы запустить указку.

– Схватки, – ответил Брановер менее чем через две секунды; и снова трубку передали к девушке. На "скрыть" она сразу ответила "спрятать". Затем Трант быстро протестировал следующую серию:

Маргарет, скрыть – 2.6 – спрятать.

Брэнауэр, падать – 2.1 – осень.

Маргарет, вор – 2,8 серебро.

Брэнауэр, двадцать пятый – 4.5 – двадцать шестой.

– Джослин! – Трант внезапно попробовал произнести понятное проверочное слово. До этого он проговорил девушке "вор", теперь он назвал друга ее отца, президента университета. Но "друг" она смогла связать за две и шесть десятых секунды. Трант откинулся на спинку стула и написал эту серию без комментариев:

Маргарет, Джослин – 2,6 – друг.

Брэнауэр, жена – 4.4 – Кора.

Маргарет, секрет – 2.7 – Алиса.

Трант удивленно поднял глаза, на мгновение задумался, но затем поклонился мистеру Брэнауэру, чтобы тот снова повел девушку, сказав "рана", на что он написал ответ "нет" через четыре и шесть десятых секунды. Трант немедленно провел второй прямой и понятный тест.

– Брэнауэр! – многозначительно бросил он девушке, но "друг" она снова смогла сразу ассоциировать. Как только что Президент Попечительского совета взглянул на Джослин, теперь Президент университета кивнул Бранауэру. Трант быстро продолжил свой список:

Маргарет, Брэнауэр – 2,7 – друг.

Брэнауэр, нож для вскрытия писем – 4,9 – письменный стол.

– Отец! – Трант назвал следующее слово. Но из этого не вышло никакой ассоциации, так как эмоция была слишком глубокой. Трант, осознав это, кивнул мистеру Брэнауэру, чтобы тот начал следующий тест, и написал:

Маргарет, отец – никаких ассоциаций.

Брэнауэр, Харрисон – 5,3 – Кливленд.

Маргарет, университет – 2,5 – учеба.

Брэнауэр, брак – 2.1 – жена.

Маргарет, экспозиция – 2,6 – камера.

Брэнауэр, брат – 4,9 – сестра.

Маргарет, раковина – 2,7 – кухня.

Брэнауэр, крушение – 4.8 – воздушный шар.

– Рейланд! – Наконец Трант обратился к девушке. Это было так, как если бы он откладывал суд над своим старым другом так долго, как только мог. И все же, если бы кто-нибудь наблюдал за ним, то заметил бы сейчас быструю вспышку его разноцветных глаз. Но все взгляды были прикованы к качающейся стрелке хроноскопа, которую Маргарет не смогла остановить при упоминании лучшего и старейшего друга своего отца. Одну полную секунду он качался, две, три, четыре, пять, шесть

Молодой ассистент по психологии собрал свои бумаги и встал. Он подошел к двери и позвал медсестру из соседней палаты.

– Это все, джентльмены. Не спуститься ли нам в кабинет?

– Ну, Трант? – нетерпеливо спросила президент Джослин, когда все четверо вошли в комнату внизу, которая раньше принадлежала доктору Лори. – Вы ведете себя так, как будто обнаружили какую-то зацепку. Что это?

Трант осторожно закрывал дверь, когда удивленное восклицание заставило его обернуться.

– Кора! – воскликнул мистер Брэнауэр. – Ты здесь? О! Вы пришли навестить бедняжку Маргарет!

– Я не мог оставаться дома, думая о том, как ты так мучил ее сегодня утром! – Красивая женщина окинула их лица тревожным вопросительным взглядом.

– Я рассказал Коре кое-что о нашем тесте, Джослин, – объяснил Брановер, ведя жену к двери. – Теперь ты можешь подняться к Маргарет, моя дорогая.

Казалось, она сопротивлялась. Трант задумчиво уставился на нее.

– Я не вижу причин отсылать миссис Брэнауэр, если она хочет остаться и услышать с нами результаты нашего теста, который доктор Рейланд собирается нам дать. – Трант повернулся к старому профессору и протянул ему листы, на которых он написал свой отчет.

– Скорее, доктор Рейланд, пожалуйста! Не могли бы вы объяснить нам, о чем они вам говорят?

Руки доктора Джослин сжались в кулаки, а Брэнауэр придвинулся к жене, в то время как Рейланд взял бумаги и внимательно их изучил. Но старый профессор поднял озадаченное лицо.

– Лютер, – воззвал он, – для меня это ничего не значит! Обычное ассоциативное время Маргарет для нейтральных слов, как вы установили в начале, составляет около двух с половиной секунд. Она не превысила этого ни в одном из слов с обвинительными ассоциациями, которые вы ей приписали. Исходя из этих результатов, я должен сказать, что с научной точки зрения невозможно, чтобы она даже догадывалась, что ее отец виновен. Ее ответы ни на что не указывают, если только… если только, – он сделал мучительную паузу, – потому что она ничего не могла связать с моим именем, которое, по вашему мнению, подразумевает…

– Что вы так близки с ней, что при вашем имени, как и при имени ее отца, эмоция была очень глубокой. Доктор Рейланд, – перебил молодой человек. – Но не смотрите только на ассоциации Маргарет! Расскажите нам вместо этого, результаты доктора Джослин и мистера Брэнауэр!

– Доктора Джослин и мистера Брэнауэра?

– Да! Ибо они показывают, вы это можете подтвердить, бессознательно, но научно и совершенно неопровержимо, что доктор Джослин никак не мог быть мошенником, никоим образом не связаны с этими векселями, часть из которых должна была быть выплачена четырнадцатого октября, но что мистер Брэнауэр имеет далеко не невинную связь с ними и с двадцать пятым числом месяца, когда были выплачены остальные!

Трант повернулся к попечителю.

– Итак, мистер Брэнауэр, вы были тем человеком в комнате в воскресенье вечером! Вы, чтобы спасти негодяя Харрисона, брата вашей жены и настоящего вора, убили доктора Лори в его кабинете, сожгли фальшивые векселя, включили газ и выставили его самоубийцей и вором!

Во второй раз за двадцать четыре часа Трант поразил доктора Рейланда и президента университета. Но Брэнауэр безобразно рассмеялся.

– Если вы не могли пощадить меня, вы могли бы, по крайней мере, избавить мою жену от этого последнего бредового обвинения! Пойдем, Кора! – скомандовал он.

– Я думал, вы могли бы держать себя в руках, мистер Брэнауэр, – ответил Трант. – И когда я увидел, что ваша жена хочет остаться, я подумал, что мог бы оставить ее, чтобы убедить даже президента Джослина. Видите? – он спокойно указал на миссис Брэнауэр, когда она, бледная и дрожащая, упала на стул. – Не думайте, что я бы сказал это таким образом, если бы эти факты были для нее новыми. Я был уверен, что единственным сюрпризом для нее будет то, что мы их знали.

Брэнауэр наклонился к жене, но она выпрямилась и пришла в себя.

– Мистер Брэнауэр, – продолжил затем Трант, – если вы извините случайные ошибки, я сделаю более полное заявление.

– Во-первых, я должен сказать, что, поскольку вы держали ваши отношения в секрете, этот Харрисон, брат вашей жены, был негодяем до того, как приехал сюда. Тем не менее вы обеспечили ему должность казначея, на которой он вскоре начал воровать. Это было очень просто. Доктор Лори просто подписывал векселя, Харрисон их оформлял. Он мог оформлять их стираемыми чернилами и исправлять после того, как они были подписаны, или любым другим простым способом. Достаточно того, что он действительно собрал их и украл сто тысяч долларов. Когда векселя были предъявлены к оплате, этот вопрос был поставлен перед вами. Вы, должно быть, обещали доктору Лори, что возместите убытки, потому он заплатил по векселям и внес платеж в свои книги. Затем пришло время, когда книги должны быть представлены для аудита. Лори написал это последнее обращение к вам с просьбой больше не откладывать урегулирование вопроса. Но до того, как письмо было доставлено, вы с миссис Брэнауэр поспешили в Элджин, чтобы повидаться с этим Харрисоном, который был ранен. Вы вернулись в воскресенье вечером и прочитали записку доктора Лори. Вы пошли к нему и, будучи не в состоянии произвести оплату, там, в его кабинете, вы нанесли ему смертельный удар.

Но Брановер набросился на него с диким криком.

– Дьявол! Ты лжешь! Я не бил его!

– С помощью удара? О, нет! Вы не подняли на него руку. Но его сердце было слабым. Когда вы отказались выполнить свое обещание, что означало его гибель, он рухнул перед вами – мертвый. Хотите ли вы сами продолжить это заявление сейчас?

Его супруга взяла себя в руки.

– Это не так! Нет! – возразила она. – Нет!

Бранауэр повернул к президенту Джослин изможденное лицо.

– Это правда? – строго спросил президент.

Брановер закрыл лицо руками.

– Я расскажу вам все, – быстро сказал он. – Харрисон, этот парень каким-то образом узнал, что он брат моей жены. Он всегда был безрассудным, диким, но она, Кора, не останавливай меня сейчас, любила его и привязалась к нему, как… как сестра иногда привязывается к такому брату. Они были одни в этом мире, Джослин. Она вышла за меня замуж только при условии, что я спасу и защищу ее брата. Он потребовал здесь должности. Я колебался. Его жизнь была одним долгим скандалом, но никогда прежде он не был нечестен с деньгами. В конце концов я поставил условием держать наши отношения в секрете и послал за ним. Я сам впервые обнаружил, что он подделал векселя. Я пошел к Лори. Он согласился оставить Харрисона в офисе, пока я не смогу его тихо убрать. Он оплатил векселя из университетского резерва, только что собранного, после моего обещания возместить их. Дэвид потерял всякую возможность спекулировать акциями. Я не мог сразу заплатить эту огромную сумму наличными, но бухгалтерские книги должны были быть проверены. Лори, который ожидал от меня немедленного возмещения, ни разу не дал против меня показаний. Я нарушил наше соглашение, его сердце не выдержало, я не знал, что оно слабое, и он рухнул на кушетку… мертвый.

Доктор Рейланд застонал, заламывая руки.

– О, профессор Рейланд! – воскликнула миссис Брэнауэр. – Он рассказал не все. Я последовал за ним тогда!

– Вы следили за ним? – воскликнул Трант. – Ну, конечно!

– Я думала… Я сказала ему, – взорвалась жена, – это случилось по воле Провидения, чтобы спасти Дэвида!

– Тогда это вы предложили ему оставить нож для вскрытия писем в руке Лоури в качестве доказательства самоубийства!

Брэнауэр и его жена оба вновь уставились на Транта с ужасом.

– Но вы, мистер Брэнауэр, – продолжал Трант, – не будучи женщиной, у которой есть драгоценный брат, которого нужно спасти, не могли подумать о нанесении раны. Вы подумали о газе. Конечно! Именно эта странная мысленная ассоциация преступника с известием о предполагаемом самоубийстве впервые вызвала у меня подозрения.

Он повернулся, как будто дело было закончено, но встретился с озадаченным взглядом доктора Джослин. Достигнутая цель была очевидна, но для президента университета дорога, по которой они пришли к ней, была темной, как всегда. Брэнауэр увел свою жену в другую комнату. Затем он вернулся.

– Доктор Джослин, – сказал Трант, – с научной точки зрения невозможно, как скажет вам любой психолог, чтобы человек, который связывает первую предложенную ассоциацию за две с половиной секунды, как Маргарет, заменил другую, почти не удваивая временной интервал.

– Понаблюдайте за ответами Маргарет. "Железо" последовало за "украсть" так же быстро, как "кошка" последовала за "собакой". "Серебро", о котором женщина в первую очередь думает в связи с кражей со взломом, было первой ассоциацией, возникшей у нее с "вором". Я сразу увидел ее невиновность и продолжил допрос, чтобы избежать более формального допроса остальных. Я проскрежетал стулом по полу, чтобы потревожить ее нервы, и втянул вас в проверку.

– Первые два ваших испытания. Доктор Джослин, показал, что вы не имели никакого отношения к векселям. Дата, когда половина из них подошла к сроку погашения, ничего для вас не значила. "Октябрь" предполагал только чтение и "четырнадцатый" позволил вам просто связать следующий день с совершенно неожиданным для вас числом. Я заменил вас на мистера Брэнауэра. Я объяснил эту замену как получение результатов от людей с низкой психической устойчивостью. Я не упоминал об этом как о еще более верном результате, когда испытуемый полностью контролирует свои способности, даже подозрителен и пытается не выдать себя. Мистер Брэнауэр явно думал, что сможет оградить себя от того, чтобы выдать мне что-либо. Теперь обратите внимание на его ответы.

– Двадцать пятое, день, когда должны были прийти большинство векселей, значил так много, что потребовалось вдвое больше времени, прежде чем он смог прогнать свою первую подозрительную ассоциацию, просто сказав "двадцать шестое". Я уже говорил вам, что подозревал, что его жена, по крайней мере, знала о чем-то неправильном. Ему потребовалось в два раза больше необходимого времени, чтобы произнести "Кора" после упоминания "жена". Он выдал первую ассоциацию, но хроноскоп безжалостно зафиксировал, что ему нужно все обдумать. "Рана" затем вызвала замечательную ассоциацию "нет" в конце четырех и шести десятых секунды. Раны не было, но что-то сделало так, что ему пришлось все обдумать, чтобы понять, не подозрительно ли это. Когда я впервые увидел нож для писем на столе доктора Лори, я подумал, что если человек пытается представить это как самоубийство, он, по крайней мере, должен был подумать о том, чтобы использовать кинжал перед газом. Теперь обратите внимание на следующий тест, "Харрисон". Любой невинный человек, не переусердствовав, сразу же ответил бы на имя Харрисона первой ассоциацией возникшей в мозге. Мистер Бранауэр, конечно, подумал о нем первым и мог бы ответить за две секунды. Чтобы выбросить это из головы и подумать о президенте Харрисоне так, чтобы вызвать, казалось бы, "невинную" ассоциацию "Кливленд", ему потребовалось более пяти секунд. Затем я попытался найти связь этого Харрисона, предположительно с миссис Брэноуэр. Я пытался сделать это дважды. Второе испытание, "брат", заставило его задуматься еще раз практически на пять секунд, прежде чем он смог решить, что "сестра" – это нейтральное слово. Поскольку первые слова "удар" вызвали "ветер" только через две секунды, а "удар" так же быстро вызвал "схватки", я знал, что он не мог нанести удар доктору Лори и мои последние слова действительно показали, что Лори, вероятно, рухнул перед ним. И с меня хватит.

Доктор Джослин быстрыми шагами расхаживала по комнате.

– Это так просто. Брановер, университет в большом долгу перед вашим отцом. Вскрытие убедительно покажет, что доктор Лори умер от сердечной недостаточности. Остальные факты являются личными для нас самих. Вы можете вернуть эти деньги. О их отсутствии я расскажу только доверенным лицам. В то же время я представлю им ваше заявление об уходе из Правления.

Он повернулся к Транту.

– Но эта секретность, молодой человек, лишит вас известности, которую вы могли бы приобрести благодаря действительно замечательному методу, который вы использовали в этом расследовании.

– Это не имеет значения, – ответил Трант, – если вы дадите мне короткий отпуск в университете. Как я уже упоминал вчера доктору Рейланду, прокурор Чикаго был убит две недели назад. Шестнадцать человек, один из них, несомненно, виновен, задержаны, но преступника среди них опознать невозможно. Я хочу снова попробовать научную психологию. Если мне это удастся, я уйду в отставку и продолжу расследование преступлений – по-новому!

БЫСТРЫЙ ПАТРУЛЬ

Капитан полиции Кроули, рыжеволосый, бдительный и храбрый, явился в полицейский участок Норт-Сайда на час позже обычного и в очень плохом настроении. Он вызывающе посмотрел на ряд патрульных, репортеров и назойливых людей, без единого слова оттолкнул локтем своего дежурного сержанта и ворвался в свой личный кабинет. Обычная стопка утренних газет, обрушивающихся на него язвительными колонками на первой полосе, покрывала его стол. Он просмотрел их, крякнув, затем смахнул их на пол и позволил себе тяжело опуститься на стул.

– Он должен быть виноватым! – огромный кулак отчаянно ударил по столешнице. – Это должен быть он! – решительно повторил хриплый голос.

Он договорил последнее слово, когда дверь распахнулась, только для того, чтобы произнести его более решительно, когда капитан узнал дежурного сержанта.

– Канлан? – рискнул предположить дежурный сержант. – Ребята сказали мне, что он снова у вас в участке на Харрисон-стрит.

– Да, он у нас.

– Вы еще ничего из него не вытянули?

– Нет, ничего… пока!

– Но вы думаете, что это он?

– Кто сказал что-нибудь о размышлении? – Кроули взглянул и увидел, что дверь закрыта. – Я сказал, что это должен быть он! И это должно быть, так или иначе, верно!

За месяц до этого Рэндольф Бронсон, городской прокурор, из-за чьего безнаказанного убийства Кроули попал под огонь критики, осмелился попытаться поймать и отправить в тюрьму шестнадцать человек, которые составляли самую печально известную и опасную игорную шайку в городе. Стало ясно, что некоторые из шестнадцати не остановятся ни перед чем, чтобы убрать прокурора с дороги. Поэтому начальник полиции поручил Кроули особо следить за безопасностью Бронсона в участке Норт-Сайд, где работал молодой прокурор. Но Кроули потерпел неудачу, потому что в течение двенадцати дней после предупреждения, однажды рано утром, Бронсон был найден мертвым в квартале от своего пансиона убитым. Кроули не смог найти ключ ни к одному из шестнадцати. Он смело и с уверенностью арестовал их всех сразу, но после жесточайшей "третьей степени" был вынужден их отпустить. Теперь, в отчаянии, он снова арестовал Канлана.

– Конечно, – сказал дежурный сержант, – Канлан или кто-то еще скорее всего причастен к этому, независимо от того, сам он это сделал или нет. Но если вы еще не получили информацию о Канлане, может быть, вы захотите поговорить с парнем, который ждет в приемной.

– Кто он? Что он знает?

– Его зовут Трант, он говорит, что окончил университет. И он говорит, что может вычислить нашего человека.

– Кто он – студент?

– Он говорит, что какой-то перфессор.

– Профессор! – Кроули встал вполоборота.

– Не такого рода, Эд. – дежурный сержант согнул одну руку и похлопал себя по бицепсу. – У него этого предостаточно, и у него тоже есть волосы, – сержант взглянул на рыжую голову Кроули, – такие же рыжие, как и у тебя, кэп.

– Пригласи его сюда.

Кроули быстро взглянул на Транта, когда тот вошел. Он увидел молодого человека с волосами, действительно такими же густыми и рыжими, как у него и с фигурой, для его более среднего роста, такой же мускулистой, как у любого полицейского. Он увидел, что серо-голубые глаза молодого человека не совсем совпадали – правый был заметно более голубым, чем другой, а под ним был маленький розовый шрам, который заметно краснел при малейшем румянце на лице.

– Лютер Трант, капитан Кроули, – представился Трант. – В течение двух лет я проводил эксперименты в психологической лаборатории университета…

– Повелитель психов! Еще один ясновидящий!

– Если человек, убивший Бронсона, является одним из шестнадцати человек, которых вы подозреваете, и вы позволите мне изучить их должным образом, я могу сразу вычислить среди них убийцу.

– Изучить их должным образом! Святые на Небесах, сынок! Я тебя так скажу – эта банда нуждалась в крепкой выпивке, когда мы закончили их допрос и ни одно слово или движение не выдало виновного!

– Такие люди конечно просто так себя не выдадут! – горячо ответил Трант. – Потому что они могут держать язык за зубами и контролировать свои лица, а вы больше ни на что не смотрели! Но пока вы изучали их, если бы я или любой другой опытный психолог приложили гальванометр к их ладоням или…

– Хиромант, храни нас Господь! – воскликнул Кроули. – Послушай – даже не мечтай, что ты нам нужен. Вчера мы поймали нашего человека, Канлана, и к вечеру выбьем из него признание. Сержант! – позвал он, когда дверь открылась, чтобы впустить мужчину. – вы знаете, кого вы пропустили – хироманта!

Но вошел не сержант.

– А-а! Инспектор Уокер!

– Доброе утро, Кроули, – услышал Трант тихий ответ позади себя, когда обернулся. Гигант в форме инспектора полиции почти заполнил дверной проем.

– Пойдемте со мной, молодой человек, – сказал он. – Мисс Эллисон проходила со мной здесь снаружи, и мы слышали кое-что из того, что вы говорили. Мы хотели бы услышать больше.

Трант взглянул на умное лицо инспектора и последовал за ним. За дверью ждала молодая женщина. Когда инспектор указал Транту на тихую комнату в задней части здания, она последовала за ним. Инспектор Уокер запер за ними дверь. Девушка села за стол в центре, и когда она повернулась к Транту, она подняла вуаль над своими каштановыми вьющимися волосами и приколола ее поверх шляпы. Он сразу узнал в ней девушку, с которой Бронсон обручился всего за неделю до того, как его убили. На нее обрушились все ужасы, а также горе от убийства Бронсона, и Трант не удивился, что тень этого события была видна на ее милом лице. Но он прочел там и иной взгляд – опасный взгляд вызова.

– Я шла с инспектором Уокером, чтобы встретиться с капитаном Кроули, – объяснила девушка Транту, – когда я подслушала, как вы говорили ему, что думаете, что этот… Канлан… не мог убить мистера Бронсона. Я надеюсь, что это так.

Трант посмотрел на Уокера.

– Отцом мисс Эллисон был судья Эллисон, самый честный человек, который когда-либо сидел на скамье подсудимых в этом городе, – ответил Уокер. – Его дочь знает, что она не должна пытаться помешать нам наказать человека, который убивает, но ни один из нас не хочет верить, что Канлан – человек сделавший это. Итак, что ты там говорил Кроули?

– Я пытался рассказать капитану Кроули о простом тесте, который должен немедленно доказать вину или невиновность Канлана и, если необходимо, затем найти виновного. Я проводил эксперименты по регистрации и измерению эффектов и реакций эмоций. Человек, находящийся под влиянием страха или стресса от вины, всегда должен подавать признаки. Закаленный человек может контролировать все признаки, на которые обычно смотрит полиция, он может контролировать мимику, не допустить, чтобы его лицо заметно покраснело. Но ни один человек, даже закаленный или обученный контролировать себя, не может предотвратить многие незначительные изменения, которые научными средствами поддаются измерению и уверенно выдают его. Ни один человек, как бы он ни был готов, если взять простейший тест, не может контролировать работу потовых желез на ладонях своих рук, которые всегда увлажняются под воздействием эмоций.

– Испуганный человек потеет, это так, – согласился Уокер.

– Итак, психологи изобрели простой способ регистрации эмоций, проявляющихся через железы на ладонях, – продолжил Трант, – с помощью гальванометра. У меня есть один в коробке, которую я оставил дежурному сержанту. Это всего лишь устройство для измерения изменений силы обычного электрического тока. Испытуемый держит в каждой руке по металлическому контакту, подключенному к батарее. Когда он хватается за них, слабый и незаметный ток проходит через его тело или, если его руки очень сухие, возможно, вообще нет течения тока. Затем он подвергается допросу и знакомится с обстоятельствами или предметами, связанными с преступлением. Если он невиновен, объекты не имеют никакого значения для его сознании и не вызывают никаких эмоций. Его лицо ничего не выдает, как и его руки. Но если он виновен, то, хотя ему все еще удается контролировать свое лицо, он не может предотвратить выделение влаги из желез на ладонях. Поймите меня правильно, я не имею в виду количество влаги, заметное глазу, но этого достаточно, чтобы создать электрический контакт через металлы, которые он держит, достаточно, чтобы очень четко зафиксироваться на гальванометре, движущаяся стрелка которого, перемещаясь по шкале, безжалостно выдаст его!

Инспектор скептически покачал головой.

– Я понимаю, что это ново для вас, – сказал Трант. – Но я рассказываю вам отнюдь не о теории. Правильно используя гальванометр, мы можем сегодня утром определить, научно и неопровержимо, убил ли Канлан мистера Бронсона или нет, и позже, если это не он, кто из остальных является убийцей. Можно мне попробовать?

Мисс Эллисон, еще более бледная, чем прежде, встала и положила руку на рукав Транта.

– О, попробуйте, мистер Трант! – воскликнула она. – Попробуйте… сделайте что-нибудь, что может остановить их при демонстрации на этом игроке, Канлана и миссис Хотин, я хочу, чтобы мистер Бронсон… – она замолчала и повернулась к инспектору.

Уокер снова посмотрел на Транта, а психолог нетерпеливо посмотрел на полицейского.

– Я не могу поверить, что это Канлан, – сказал Уокер.

До сих пор на Транта производила впечатление главным образом огромная фигура инспектора, но когда Уокер заговорил об игроке, которого Кроули, чтобы спасти свое лицо, пытался отправить на казнь, Трант увидел в инспекторе что-то похожее на сентиментальность. Ибо он был необычной аномалией полицейского управления, офицером, родившимся и выросшим среди преступников, за которыми он должен следить.

– Я отвезу вас к Канлану, – наконец согласился инспектор. – Поскольку с ним все в порядке, вы не сможете навредить и, возможно, сможете помочь. Все знают, что Канлан выставил бы Бронсона, но не так, я уверен, не таким образом. Я родился в подвале напротив дома Канлана. Если бы на мистера Бронсона напали средь бела дня, с детективами по бокам от него, и все они были бы избиты или убиты, я бы первым подошел к Канлану и сказал: "Джейк, ты арестован". Но Бронсон не был убит таким образом. Человек, который убил его, подождал, пока в доме не воцарится тишина, пока охранники Кроули не уснут, а затем каким-то образом, как – это большая загадка, чем само убийство, вывел его одного на улицу в два часа ночи и убил его в темном дверном проеме.

– Но я проведу вас к Канлану не только для того, чтобы помочь спасти его от Кроули. – Уокер внезапно выпрямился, когда его глаза встретились с глазами девушки. – Это также для того, чтобы помочь мисс Эллисон. Ибо единственный ключ, который Кроули или кто-либо другой имеет к человеку, который убил Бронсона, связан с тем, как таким образом вытащить Бронсона из дома. Кроули обнаружил, что миссис Хотин, на которую Канлан имеет влияние из-за ее карточных долгов перед ним, живет в нескольких домах от места, где было найдено тело Бронсона. Кроули утверждает, что он может доказать, что миссис Хотин была хорошо знакома с Бронсоном и… – инспектор заколебался, взглянув на девушку.

– Версия капитана Кроули, – закончила мисс Эллисон, – основано на обвинении в том, что после того, как Рэндольф, мистер Бронсон, вернулся в свои комнаты после встречи со мной в тот вечер, он снова вышел два часа спустя, чтобы встретиться с этой… этой миссис Хотин. Пока капитан Кроули может осудить кого-то за это преступление, его, похоже, не волнует, как он клевещет и очерняет имя убитого человека – так же мало, как он заботится о тех, кто остался, кто любит его.

– Я понимаю, – сказал Трант. Его взгляд на мгновение задержался на инспекторе, затем снова на девушке. Он с удивлением почувствовал, когда его глаза встретились с ее глазами в тот короткий момент, как внезапно эта проблема, которую он поставил перед собой, чтобы решить, превратилась из научного исследования и нахождении виновного в спасение, хотя и с помощью той же науки, репутации человека, который больше не может защищать себя и честь женщины, преданной памяти этому человека.

– Но прежде чем я смогу осмотреть Канлана или помочь вам каким-либо другим способом, мисс Эллисон, – мягко объяснил он, – я должен быть уверен в имеющихся фактах. Не слишком ли с моей стороны просить вас пройтись по ним вместе со мной? Нет, инспектор Уокер, – он предвосхитил возражение крупного полицейского, когда Уокер начал говорить, – если я должен помочь мисс Эллисон, я не могу пощадить ее сейчас.

– Пожалуйста, не щадите, мистер Трант, – храбро взмолилась девушка.

– Спасибо. Мистер Бронсон, я полагаю, все еще жил на Супериор-стрит в пансионе для холостяков?

– Да, – ответила девушка. – Его управляющая миссис Митчелл, очень респектабельная вдова с маленьким мальчиком. Рэндольф работал с ней в течение шести лет. Однажды она попала в большую беду, и он был добр к ней. Он часто говорил о том, как она по-матерински заботилась о нем.

– По-матерински? – спросил Трант. – Сколько ей лет?

– Двадцать семь или двадцать восемь, я думаю.

– Спасибо. Как давно вы знали мистера Бронсона, мисс Эллисон?

– Чуть больше двух лет.

– Хорошо, и очень близко, как долго?

– Почти с самого начала.

– Но вы были помолвлены с ним только за неделю до его смерти?

– Да, мы объявили о нашей помолвке всего за два дня до его смерти.

– Инспектор Уокер, за какое время до убийства мистера Бронсона кто-либо из шайки мог убрать его со своего пути?

– По крайней мере, за две недели.

– Конечно, это подходит к версии Кроули, как и к любой другой, – задумчиво сказал Трант, – то, что через два дня после объявления о его помолвке впервые кто-то смог застать его наедине. Но это стоит отметить, инспектор. Мистер Бронсон заходил к вам в тот вечер, мисс Эллисон? Между вами все было как обычно?

– Полностью, мистер Трант. Конечно, мы оба осознавали постоянную опасность, в которой он находился. Я знал, как и почему его нужно было охранять. Приставленный к нему человек из городской полиции был с ним весь день в центре города и человек капитана Кроули пришел с ним к нам домой. Мистер Бронсон вернулся с ним в свой пансион ровно в половине одиннадцатого.

– Он добрался до пансиона, – продолжил отчет инспектор Уокер, – незадолго до одиннадцати и сразу же направился в свою комнату. В двенадцать тридцать в здание вошел последний пансионер. Человек Кроули немедленно запер входную дверь на цепочку и сделал все быстро. По его словам, он пошел на кухню перекусить и, возможно, заснул, хотя и отрицает это. Однако до тех пор, пока не было найдено тело Бронсона, мы убедились, что никакой тревоги ни внутри, ни снаружи не было.

– Нет никаких сомнений в том, что мистер Бронсон был в доме, когда входную дверь запирали?

– Нет. Последний пансионер, направляясь в свою комнату, увидел Бронсона, сидящего за столом и просматривающего какие-то бумаги. Он все еще был одет, но сказал, что немедленно ляжет спать. Полтора часа спустя, без каких-либо указаний на то, как он ушел, без какой-либо видимой причины, кроме той, которую указал Кроули, патрульный обнаружил тело Бронсона на тротуаре в квартале к востоку от его пансионата. Он был ранен в лоб и убит на месте человеком, который, скорее всего, ждал его в вестибюле маленькой гальванической мастерской.

– Скорее всего, инспектор? – задал вопрос Трант.

– Да, он выбрал этот магазин, потому что это было самое темное место в квартале.

– В какое время это было точно? – спросил Трант. – В газетах пишут, что нападение было совершено в десять минут третьего, что часы в его кармане сломались и остановились при падении ровно в десять минут третьего. Это правла?

– Да, – ответил инспектор. – Часы остановились в 2.10, но, несмотря на это, точное время убийства должно было быть ближе к двум, чем на десять минут позже, потому что часы мистера Бронсона бежали вперед.

– Что? – вскрикнул Трант. – Вы говорите, его часы бежали вперед? Я никогда не слышал об этом!

– Два дня назад было обнаружено, – объяснил инспектор, – что записи показывают о том, что патрульный, который обнаружил тело Бронсона, позвонил из ближайшей патрульной будки в пять минут третьего. Если нападение было совершено незадолго до этого, патруль должен был опережать график по крайней мере на десять минут, так что, в конце концов, у нас есть время лишь приблизительно.

– Я понял. – Трант повернулся к девушке. – Странно, мисс Эллисон, что такой человек, как мистер Бронсон, носил часы, показывающие неправильное время.

– Он этого не делал. На его часах всегда было правильное время.

– Как и в тот вечер?

– Конечно, да. Я помню, что перед уходом он сравнил свое время с нашими часами.

Трант взволнованно вскочил.

– Что? Что? Но все же, – успокоил он себя, – будь то в два или в десять минут третьего, главный вопрос остается тем же. Вы тоже, мисс Эллисон, можете ли вы назвать какую-либо возможную причину, по которой мистер Бронсон мог выйти из дома?

– Я тысячу раз пыталась за эти ужасные две недели придумать какую-нибудь причину, но не смогла. Наш дом находится в другом направлении, чем то, которое он выбрал. Автомобильная трасса в город – это еще один вариант. Он не знал никого в этом направлении, кроме миссис Хотин.

– Вы знали, что он знаком с ней?

– Конечно, мистер Трант! Однажды он осудил ее за магазинную кражу, но, как и все, кого его должность заставляла наказывать, он наблюдал за ней после этого, и, когда она пыталась вести честный образ жизни, он помог ей, как помог сотне подобных ей, мужчинам и женщинам, хотя его враги пытались дискредитировать и опозорить его, обвиняя его в ложных мотивах. О, мистер Трант, вы не знаете, вы не можете понять, какая темнота и ловушки окружают человека в положении, которое занимал мистер Бронсон. Вот почему, хотя мы знали и любили друг друга уже два года, он так долго ждал, прежде чем сделать мне предложение. Я благодарна, что он заговорил об этом вовремя, чтобы дать мне право защищать его сейчас перед всем миром! Они отняли у него жизнь, но они не отнимут у него доброго имени! Нет! Нет! Они этого не сделают! Помогите мне, мистер Трант, если можете, помогите мне!

– Инспектор Уокер! – напряженно сказал Трант. – Я понимаю, что все шестнадцать участников банды предъявили алиби. Был ли Канлан из них одним из лучших или худшим?

Инспектор колебался.

– Один из худших, – неохотно ответил он. – К сожалению, должен сказать, самым худшим.

К его удивлению, глаза Транта торжествующе сверкнули.

– Мисс Эллисон, – сказал он спокойно и решительно, – я не ожидал, что, пока не проверю Канлана, смогу заверить вас, что он невиновен. Но теперь я думаю, что могу с уверенностью обещать это, при условии, что вы уверены, что часы мистера Бронсона показывали правильное время, когда он уходил от вас в ту ночь. И, инспектор Уокер, если вы также уверены, что убийца ждал в вестибюле гальванической мастерской, то очень скоро мы действительно сможем предоставить Кроули лучшего, или, скорее, худшего, человека, чтобы отправить его под суд вместо Канлана.

И снова Трант осознал, что инспектор-гигант оценивает не непонятное заявление, которое он сделал, а самого Транта. И снова Уокер казался удовлетворенным.

– Когда я могу поехать с вами на Харрисон-стрит, чтобы доказать это, инспектор?

– Я провожу мисс Эллисон домой, а через час встречусь с вами на Харрисон-стрит.

– Вы сразу же сообщите мне результат теста, мистер Трант?

– Сразу же, мисс Эллисон.

Трант взял шляпу и выбежал из здания.

Полицейский участок на Харрисон-стрит в Чикаго, является штаб-квартирой первого полицейского подразделения в третьем городе мира. Но ни Лондон, ни Нью-Йорк, два более крупных города, ни Париж, чье население в два с половиной миллиона человек сейчас не достигают уровня Чикаго, не имеют полицейского подразделения, более сложного, разнообразного и озадачивающего космополитическим разнообразием арестованных, чем это первое из Чикаго.

Но из всех дюжин различных материалов, ежедневно поступающих в участок на Харрисон-стрит, в течение двух недель ни один не оспаривал дело против Джейка Канлана, гонщика и игрока, повторно арестованного и задержанного за убийство Бронсона. Трант оценил это, поскольку со своим гальванометром и батарейками в чемоданчике он проложил себе путь в участок среди патрульных, детективов, репортеров и любопытных. Но сразу же он заметил инспектора-гиганта Уокера.

– Ты опоздал. – Уокер провел его в боковую комнату. – Я потратил время, рассказывая Суини, – Уокер представил его одному из двух мужчин внутри, – и капитану Кроули, как вы собираетесь осуществить свой план. Мы ждем вас уже целый час!

– Мне очень жаль, – извинился Трант. – Я просматривал подшивки газет непосредственно перед и после убийства. И я должен согласиться, капитан Кроули, – признал Трант, – что у Канлана была такая же веская причина, чтобы убрать Бронсона с дороги. Но я обнаружил одну удивительно важную вещь. Вы видели это? – Он вытащил из кармана сложенную газету и протянул им. – Я имею в виду этот абзац внизу первой страницы.

Капитан с жадностью прочитал его, затем откинулся назад и рассмеялся.

– Конечно, я это видел, – смеялся он. – Это старая подделка Йохансона, Суини, и он думал, что это ключ к разгадке!

Инспектор взял газету. Заголовок гласил: "Угрожающий Бронсону побег из тюрьмы", а под ним был такой короткий абзац:

Джеймс Йохансон, печально известный убийца со Скотного двора, которого городской прокурор Бронсон приговорил к пожизненному заключению три года назад, сбежал из тюрьмы сегодня рано утром и, как полагают власти, направляется в этот город. Его судебный процесс запомнится драматичным и эффектным обвинением прокурора осужденным человеком после вынесения приговора и его угрозой освободиться и кое-что сделать для Бронсона.

– Вы видите дату публикации? – сказал Трант. – Это вчерашний пятичасовой выпуск накануне убийства Бронсона! Сообщается, что Йохансон сбежал, и сразу же Бронсон был убит.

Кроули снисходительно хихикнул.

– Так вы думали, что до вашей хиромантии вы могли бы обмануть нас этим? – издевался он. – Вы могли бы лучше заставить нас подождать немного дольше, молодой человек, и вы бы узнали, что Йохансон не мог этого сделать, потому что он никогда не убегал. Это был неудачный побег подлого вора Джонсона, который сбежал, и он был на пути обратно в тюрьму Джолиет до наступления ночи. В Новостях перепутали имена, вот и все, сынок.

– Я выяснил и это тоже, прежде чем прийти сюда, капитан Кроули, – тихо сказал Трант, – и то, что Йохансон никогда не сбегал, и то, что все вечерние газеты, кроме "Ньюс", написали имена правильно. Даже "Ньюс" исправили свое сообщение в более позднем издании. И я не говорил, что сам Йохансон имеет к этому какое-то отношение. Но либо вы должны утверждать, что это странное совпадение, что в течение восьми часов после того, как в городе распространился отчет о том, что Йохансон сбежал и собирался убить Бронсона, Бронсон действительно был убит, либо вы должны признать то, что человек, который собирался убить Бронсона, видел эту статью, и, не зная, что это неверно, выбрал ту ночь, чтобы убить прокурора, чтобы возложить вину на Йохансона. – Он взял свой чемодан. – Но давайте проверим Канлана.

– Я не сказал Джейку, что вы собираетесь с ним делать, – сказал Уокер, ведя троих к камерам внизу. По кивку Кроули Суини принес с собой сумку из верхнего офиса.

Трант приучил себя избегать определенных ожиданий и все же, когда он столкнулся с человеком внутри, он почувствовал мимолетное удивление. Ибо сначала он мог видеть в Канлане только дородного, тихого человека, небрежно одетого в одежду, сшитую знатным портным. Но когда его глаза стали видеть яснее, он увидел, что дородность была не дряблой плотью, а огромными мускулами, тонко покрытыми жиром, что пухлые оливковые щеки скрывали квадратную бойцовскую челюсть, и что его спокойствие было расслабленностью успешного, выросшего в городе животного, не связанного никакими законами, кроме его собственных – но животное, достаточно сильное, чтобы предпочесть честный бой. Его тяжелые веки поднялись, чтобы вяло наблюдать, как Трант открыл свой чемоданчик и достал инструменты для теста.

Гальванометр состоял всего лишь из небольшого циферблата со стрелкой, предназначенной для регистрации на шкале электрического тока с точностью до сотых долей миллиампера. Трант прикрепил два провода к крепежным элементам прибора, цепь, включающая одноэлементную батарею. Каждый провод соединен с простым стальным цилиндрическим электродом. Держа по одной в каждой руке и слегка увлажняя ладони для улучшения контакта, легкий ток проходил через тело и поворачивал тонкую стрелку над шкалой, чтобы зарегистрировать изменение тока. Уокер и даже капитан Кроули теперь более ясно видели, так, если это факт, что влага должна выступать из желез на ладони под воздействием эмоций, изменения в величине тока, проходящего через человека, держащего электроды, должны регистрироваться на циферблате, и субъект не может этого видеть, чтобы скрыть его эмоциональную перемену при воздействии с определенными объектами. Канлан, ничего не понимая, но заверенный кивком Уокера, что тест был честным, протянул руки к электродам.

– Ты ошибаешься, друг, – тихо сказал он. – Я не понимаю вашей игры. Но я не боюсь, если это будет по-честному. Конечно, мне не жаль, что он мертв, но… я этого не делал!

Трант быстро взглянул на циферблат. Ток, настолько слабый, что он должен быть совершенно незаметен для Канлана, зарегистрировался на циферблате и, отметив его, стрелка осталась неподвижной.

– Итак! – скомандовал он, затем одернул себя. – Нет, подождите.

Он порылся в кармане. Убрав газету, которая была у него там, все еще сложенная на рассказе о побеге заключенного Йохансона, он огляделся в поисках места, куда бы ее положить, а затем положил ее на колено Канлана. Он достал из кармана маленький пузырек, откупорил его, как будто хотел смазать механизм гальванометра, но пролил его на пол. Удушающий, тошнотворный запах бананового масла пропитал камеру и когда Канлан улыбнулся его неуклюжести, Трант достал из кармана часы и, под пристальным взглядом игрока, все еще наблюдавшего за ним, медленно перевел их на час вперед. Стрелка циферблата гальванометра, на виду у всех, неподвижно стояла на своем месте. Молодой психолог с удовлетворением взглянул на него.

– Ну, в чем задержка с шоу? – Кроули нетерпеливо усмехнулся. – Начинайте.

– Начинаем, капитан Кроули? – Трант победоносно поднялся. – Я уже все закончил.

Они уставились на него, как будто сомневаясь в его здравомыслии.

– Вы сами видели, что стрелка устойчиво стоит на месте, – продолжил Трант. – Инспектор Уокер, – он повернулся к дружелюбному старшему офицеру, осознав безнадежность объяснений для Кроули, – Я, конечно, понимал, когда просил вас привести меня сюда, что, даже если мой тест окажется для меня убедительным, я едва ли мог надеяться, что полиция примет его. Я сообщу мисс Эллисон, что Канлан не мог иметь никакого отношения к преступлению против мистера Бронсона, но я понимаю, что могу оправдать Канлана в глазах полиции, только предоставив капитану Кроули, – Трант поклонился изумленному офицеру, – настоящего убийцу вместо него.

– Вы говорите, что уже провели тест, Трант? – Ошеломленно возразил Уокер. Но прежде чем Трант успел ответить, Кроули грубо оттолкнул его в сторону и наклонился к сумке, которую принес Суини.

– Конечно, он этого не сделал, Уокер!– ответил он с отвращением. – Он не осмеливается и блефует. Но я покажу ему, и на его собственной машине, если в этом вообще что-то есть!

Капитан наклонился и, вытащив из открытого саквояжа фотографию места, где было совершено убийство, развернул ее перед лицом Канлана. Мгновенно, когда и капитан, и инспектор повернулись к стрелке гальванометра Транта, маленький прибор показал реакцию. По шкале циферблата они ползли все выше и выше, поскольку пот, вызванный картиной с рук игрока, соприкоснулся с электродами в его ладонях, и ток потек по его телу.

– Смотрите! Так что не все это было ложью! – Кроули торжествующе указал на прибор. Он снова наклонился к сумке и поднес фотографию тела убитого адвоката к глазам подозреваемого. Невозмутимый Канлан все еще сохранял твердость мышц лица, и румянец не выдавал его, но снова, когда Кроули, Суини и Уокер взволнованно уставились на стрелку гальванометра, она подпрыгнула и зарегистрировала более сильный ток. Кроули с победоносным ворчанием поднял окровавленное пальто убитого адвоката и потер рукавом щеку Канлана. При этом, а также снова и снова при каждом предъявлении предметов, связанных с преступлением, безжалостный маленький гальванометр показывал все возрастающую реакцию. Трант пожал плечами.

– Джейк, теперь у нас есть преимущество перед тобой! – Кроули грубо взял игрока за подбородок своими крепкими кулаками и откинул его голову назад, пока его бегающие глаза не встретились с его собственными. – Тебе лучше признаться. Ты убил его!

– Я этого не делал! – поперхнулся Канлан.

– Ты лжец! Ты убил его. Я все равно это знал. Если бы ты был ниггером, тебя бы уже давно линчевали!

Впервые с тех пор, как Кроули взял испытание в свои руки, Трант, наблюдая за стрелкой гальванометра, вздрогнул от удивления. Внезапно он взглянул на оливковое лицо Канлана, обрамленное вьющимися черными волосами, и улыбнулся. Стрелка снова подскочила выше, завершив триумф Кроули. Они вышли из камеры и вернулись в маленький офис.

– Итак, я доказал его на вашей собственной машине, – открыто радовался Кроули, – понятно вам, четырехкратный патентованный хиромант!

– Вы доказали, капитан Кроули, – тихо ответил Трант, – то, что я уже знал, что на ваших предыдущих допросах с Канланом, и, вероятно, с остальными также, вы разрушили ценность тех вещей, которые у вас есть для любого надлежащего теста, снова и снова демонстрируя их с угрозами. Вот почему я должен был сделать тест, который я сделал. Я еще раз говорю вам, что Канлан не убийца Бронсона. И я рад, что могу сказать мисс Эллисон то же самое, как я ей обещал, в самый первый момент.

Он снял телефонную трубку и назвал номер Эллисонов. Но внезапно трубку вырвали у него из рук.

– Еще рано, – скомандовал инспектор Уокер. – Вы ничего не скажете мисс Эллисон, пока мы не узнаем больше об этом деле.

– Я пока не прошу вас освобождать Канлана, инспектор, – тихо сказал Трант. Кроули оскорбительно рассмеялся. – Даже так – пока я не докажу вам, что я достойный человек на своем месте.

Он достал из кармана газету.

– Я пока не могу с уверенностью назвать его имя, но, выбирая наиболее вероятных из них из того, что я прочитал, я советую вам повторно арестовать Кейлиса.

Кроули, бросившись в кресло, разразился громким смехом.

– Он выбрал Кейлиса, Суини, ты слышал это? – Кроули ахнул. – Это относится к тому же разряду, что и остальные ваши заявления, молодой человек. Послушайте, мне жаль, что я не могу вам помочь, – продолжал он насмешливо, – но, видите ли, Кейлис был единственным из всех шестнадцати, кто не мог убить Бронсона, потому что он был со мной, разговаривал со мной, в участке с половины второго в то утро, за полчаса до убийства, до половины третьего, через полчаса после!

Трант взволнованно вскочил на ноги.

– Он был здесь? – эмоционально спросил он. – Почему вы не сказали мне об этом раньше? Инспектор Уокер, минуту назад я сказал, что не уверен, кто из остальных пятнадцати убил Бронсона, но теперь я говорю – арестуйте Кейлиса, убийца Кейлис!

Капитан Кроули и Суини снова уставились на него, как будто считая его сумасшедшим.

– Я бы попытался объяснить, инспектор Уокер, – сказал Трант, – но поверьте мне, я не хочу никого обидеть, когда говорю, что, по моему мнению, сейчас это было бы абсолютно бесполезно. Но… – он заколебался, когда инспектор холодно отвернулся. – Инспектор Уокер, сегодня утром вы сказали, что знали Канлана с самого его рождения. Сколько в нем негритянской крови?

– Откуда вы это знаете? – воскликнул Уокер, в изумлении уставившись на Транта. -Его всегда принимали за белого. Он на одну восьмую ниггер. Но об этом знают даже не три человека. Кто вам рассказал?

– Гальванометр, – тихо ответил Трант, – точно так же, как он сказал мне, что он невиновен, а проверка Кроули бесполезна. А теперь, не могли бы вы немедленно снова арестовать Кейлиса и задержать его, пока я не смогу наложить на него гальванометр?

– Я так и сделаю, молодой человек! – пообещал Уокер, все еще глядя на него. – Даже только из-за этой негритянской крови.

Но у Кроули был еще один шанс.

– Скажите, вы, – перебил он, – примерно час назад вы блефовали, что человек, убивший Бронсона, почерпнул эту идею из газеты Ньюс, Суини следил за этими парнями за несколько недель до убийства. Суини знает, какие газеты они читают. – Он повернулся к детективу. – Суини, какую газету постоянно читал Канлан?

– Ньюс.

– А Кейлис – что он никогда не читал?

– Ньюс, – ответил детектив.

– Ну, что ты можешь на это сказать сейчас, сынок? – Кроули качнулся назад.

– Только спасибо, капитан Кроули, за эту дополнительную помощь. Инспектор Уокер, я готов выдвинуть обвинение против Кейлиса на основании того факта, что он был с Кроули в два часа. Одного этого достаточно, чтобы повесить его, и не как соучастника, а как исполнителя, который сам выстрелил. Но поскольку очевидно, что еще был соучастник, и то, что только что сказал Кроули, делает это более определенным, возможно, мне лучше убедиться в этом соучастнике, а также получить наилучший ответ на эту загадку, которая заключается в том, почему и как Бронсон покинул свой дом и пошел в том направлении в то самое время, прежде чем я сообщу мисс Эллисон новости, которых она ждет.

Он взял свою шляпу и оставил их смотреть ему вслед.

Час спустя Трант выпрыгнул из машины на северной стороне и поспешил по Супериор-стрит. В двух кварталах к востоку от автомобильной дороги он узнал по знакомым фотографиям в газетах украшенный фресками и некогда модный фасад пансиона Митчелла, где жил Бронсон. Он видел это в первый раз, но, едва взглянув на него с любопытством, он направился к месту, в квартале к востоку, где было найдено тело адвоката. Он внимательно отметил про себя характер зданий по обе стороны улицы.

Между двумя старыми особняками была бакалейная лавка, за следующим домом – табачная лавка, затем еще один пансион и мастерская гальваники, перед которой было найдено тело. Маленький магазинчик, сильно пахнущий маслами и кислотами, используемыми в гальванопластике, был одноэтажным. Трант отметил удобный вестибюль на одном уровне с дорожкой и положение уличного фонаря, который будет освещать любого приближающегося, скрывая темной тенью того, кто ждет в вестибюле.

Физическое расположение было таким, каким он видел его десятки раз в газетах, но когда он огляделся, истинный ключ к тайне смерти Бронсона предстал перед ним, увеличенный в сотни раз по своей четкости. Он с самого начала чувствовал, что тот, кто ждал там, в вестибюле, и нанес удар, который убил Бронсона, будет немедленно привлечен к ответственности в рамках научного расследования. Но другой вопрос, как убийца мог так уверенно ждать там, зная, что Бронсон выйдет из своего дома один в это время ночи и пройдет этим путем, был менее простым для решения.

Он бросил взгляд за пределы магазина на дом, где, как сказал ему инспектор Уокер, жила сомнительная миссис Хотин. За этим он увидел вывеску – вывеску доктора О'Коннора. Он развернулся и вернулся к дому, где жил Бронсон.

– Передайте миссис Митчелл, что мистер Трант, который работает с инспектором Уокером, хочет поговорить с ней, – сказал он горничной, и у него была минута, чтобы оценить гостиную, прежде чем вошла хозяйка дома.

Бледный, кареглазый мальчик лет семи, с бледными щеками и золотистыми волосами, скрылся за портьерами, когда вошел Трант. Комната была совсем не типичной для пансионата. Её орнамент и расположение демонстрировали отпечаток решительной, если не культурной, женской индивидуальности. На стенах не было обычных выцветших семейных портретов, и совершенно отсутствовали старинные безделушки, свидетельствующие о былом аристократизме. Поэтому он не удивился, когда вошла хозяйка этого дома, красивая в эффектном стиле, поразившая его спокойной сдержанностью энергии и силы.

– Я всегда готова принять любого, кто приходит на помощь бедному мистеру Бронсону, – сказала она.

Маленький мальчик, который убежал при приближении Транта, подбежал к ней. Но даже когда она сидела, обняв ребенка, Трант тщетно пыталась примерить не нее ту атмосферу материнства, о которой говорила мисс Эллисон.

– Я наслышан об этом, миссис Митчелл, – сказал Трант. – Но поскольку вам столько раз приходилось рассказывать неприятные подробности полиции и репортерам, я не буду просить вас об этом снова.

– Вы имеете в виду, – она быстро подняла глаза, – что вы принесли мне новости вместо того, чтобы прийти и спрашивать о них?

– Нет, мне нужна ваша помощь, но только в одном конкретном случае. Вы, должно быть, знали привычки и потребности мистера Бронсона лучше, чем кто-либо другой. Недавно вы, возможно, подумали о какой-то возможной причине его ухода таким образом и в такое время, кроме той, которая была у полиции.

– О, как бы я хотела, мистер Трант! – воскликнула женщина. – Но я не могу!

– Я видел вывеску доктора, доктора О'Коннора, сразу за местом, где он был убит. Как вы думаете, возможно ли, что он собирался к доктору О'Коннору, или вы никогда об этом не думали?

– Я думала об этом, мистер Трант, – ответила женщина немного с вызовом. – Сначала я пыталась надеяться, что это могло быть причиной его ухода. Но, как я должна была сказать детективам, которые спрашивали меня об этом некоторое время назад, я знаю, что мистер Бронсон так сильно не любил доктора О'Коннора, что не мог пойти к нему, какой бы острой ни была необходимость. Кроме того, доктор Кармичал, который всегда его лечил, живет за этим углом, в другой стороне. Она указала направление автомобильной дороги.

– Я понимаю, – задумчиво признал Трант. – И все же, если мистер Бронсон не любил доктора О'Коннора, он, должно быть, встречался с ним. Это было здесь? – Он наклонился и взял за руку бледного маленького мальчика. – Возможно, доктор О'Коннор приходит навестить вашего сына?

– О, да, мистер Трант! – с готовностью вставил ребенок. – Доктор О'Коннор всегда приходит ко мне на прием. Мне нравится доктор О'Коннор.

– И все же я согласен с вами, миссис Митчелл, – Трант спокойно поднял глаза, чтобы встретиться с неожиданно взволнованным взглядом женщины, – что мистер Бронсон вряд ли собирался лично проконсультироваться с доктором О'Коннором таким образом, да еще и в половине второго.

– В два, мистер Трант, – поправила женщина.

– Точнее, десять минут спустя, если вы имеете в виду время, когда часы были остановлены!

Женщина поднялась внезапно, волнистым движением, как у испуганного тигра. Как будто в тихой гостиной прозвучали нотки страсти и тревоги. Трант тихо поклонился, когда она позвонила горничной, чтобы проводить его. Но когда он остался наедине со служанкой в холле, его глаза внезапно вспыхнули.

– Скажите мне, – быстро спросил он, – в ночь, когда был убит мистер Бронсон, было что-нибудь не так с телефоном?

Девушка заколебалась и как-то странно посмотрела на него.

– Ну, да, сэр, – сказала она. – На следующий день должен был прийти человек, чтобы это исправить.

– Неисправность была внутри… я имею в виду, мужчина работал в доме?

– Да, сэр.

Гоничная открыла дверь. Трант остановился с легким восклицанием и взял только что доставленную газету. Он развернул ее и увидел, что это был пятичасовой выпуск "Ньюс".

– Это газета миссис Митчелл, – спросил он, – та, которую она всегда читает?

– Да, сэр, – снова ответила девушка.

Трант сделал паузу, чтобы подумать.

– Расскажите миссис Митчелл все, о чем я вас спрашивал, – наконец решил он и поспешил вниз по ступенькам обратно в полицейский участок.

В комнате, где, по словам дежурного сержанта, его ожидал инспектор Уокер, Трант обнаружил Кроули и Суини с большим офицером и четвертым человеком, незнакомым ему. Незнакомец был худощавым и темноволосым. У него было худое, тщеславное лицо, но поразительной красоты, с большими ленивыми карими глазами, полными детской невинности. Он подкрутил усы и с любопытством смерил Транта взглядом, когда тот вошел.

– Так это тот самый парень, – насмешливо спросил он Кроули, – который заставил тебя думать, что я послал двойника поговорить с тобой, пока я ходил за Бронсоном?

– Инспектор, вы не прикажете вывести Кейлис из комнаты на несколько минут? – попросил Трант в ответ.

Инспектор сделал знак Суини, который вывел заключенного.

– Где твой соучастник? – спросил Кроули, ухмыляясь.

– Я вам сейчас расскажу, – прервал его Трант. – Я хочу проверить Кейлиса так, чтобы он не знал, что пытаются сделать что-то необычное. Капитан Кроули, можно нам взять стул с медными подлокотниками из вашего кабинета?

– Зачем? – спросил Кроули.

– Я покажу вам, когда он у меня будет.

По кивку Уокера Кроули принес стул. Это было глубокое деревянное кресло с высокой спинкой и высокими подлокотниками, на каждом подлокотнике было по медной ручке, расположенной так, что человек, сидящий в кресле, почти неизбежно положил бы на них ладони. Когда капитан внес кресло, Трант открыл свой чемодан и достал гальванометр, батарейки и провода. Отрезав цилиндрические электроды, которые Канлан держал в руках во время утреннего испытания, Трант провел провода под каждым подлокотником кресла и соединил с соответствующей латунной ручкой. Он соединил их с батареей, которую спрятал под стулом, и с циферблатом гальванометра, который поставил за стулом на стол, спрятав его за шляпой.

Он сел в кресло и сжал ручки кресла в ладонях. Когда его руки были сухими, никакой ощутимый ток не проходил через его тело от ручки к ручке, чтобы зафиксироваться на циферблате.

– Напугай меня! – внезапно приказал он инспектору.

– Что? – нахмурил брови Уокер.

– Напугай меня и следи за стрелкой.

Уокер, не совсем понимая, пошарил в ящике стола, внезапно выпрямился, держа в руке взведенный револьвер, и направил его в голову Транта. В тот же миг стрелка гальванометра прыгнула по шкале, и Кроули с Уокером оба уставились на него.

– Спасибо, инспектор, – сказал Трант, поднимаясь со стула. – Прибор работает очень хорошо, мои ладони не могли не вспотеть, когда вы наставили на меня пистолет, прежде чем я понял, что он не заряжен. Теперь мы проверим Кейлиса, как мы проверили Канлана.

Инспектор подошел к двери, забрал Кейлиса у Суини и подвел его к стулу.

– Садитесь, – сказал он. – Мистер Трант хочет с вами поговорить.

Карие глаза, по-детски внимательные и настороженные, следили за Трантом, и Кейлис нервно схватился за две удобные ручки на подлокотниках своего кресла. Уокер и Кроули, стоя там, где они могли наблюдать как за Трантом, так и за циферблатом гальванометра, увидели, что стрелка стояла там, где она была и у Транта, прежде чем Уокер приставил револьвер к его голове.

Трант спокойно достал из кармана газету, содержащую ложное сообщение о побеге Йохансона, и, оглядевшись, как будто ища, куда ее положить, как он делал во время допроса Канлана, положил ее, с сообщением о Йохансоне сверху, на колени Кейлиса. Уокер подавил восклицание, Кроули испуганно поднял глаза. Игла, которая оставалась неподвижной, до того, как газета была положена на колено Канлана, перескочила через чашу весов.

Кейлис не подал никакого признака беспокойства – его руки все еще нервно сжимали медные ручки, его лицо было спокойным и бесстрастным. Трант достал из кармана маленький пузырек, наполненный банановым маслом, и вылил его содержимое на пол, как он сделал этим утром. И снова Уокер и Кроули изумленными глазами наблюдали за движением стрелки прибора. Трант достал из кармана часы и, как и утром, перед лицом Кейлис перевел их на час вперед.

– Что это за трюки? – презрительно спросил Кейлис.

Но Уокер и Кроули, с раскрасневшимися лицами, склонившиеся над движущейся иглой, не обратили на это внимания. Трант встал между Кейлис и дверью.

– Теперь вы видите, – торжествующе крикнул Трант полицейским, – разницу между демонстрацией ложного сообщения о побеге Йохансона невиновному человеку и демонстрацией его человеку, которого он послал совершить убийство. Вы видите разницу между тем, как воздействует запах бананового масла на человека, которого с ним ничего не связывает, и перед преступником, который ждал в вестибюле магазина электрогальваники и никогда в жизни не сможет снова понюхать банановое масло, не вспоминая об убийстве. Вы также видите разницу, капитан Кроули, между переводом часов вперед перед человеком, которому они не могут напомнить ничего криминального, и переводом их на час вперед перед человеком, который после того, как убил Бронсона, не в два, а чуть позже часа, присел у тела и установил часы по крайней мере на час вперед, затем убежал, чтобы спокойно поговорить с вами, чтобы установить неопровержимое алиби на время, которое он так точно определил для убийства!

Капитан полиции Кроули, побагровевший от первой вспышки гнева, что убийца сделал из него марионетку, угрожающе повернулся к Кейлису. На мгновение, словно застыв от напряжения, вызванного обвинением, Кейлис сидел словно парализованный. Сейчас, внезапно перейдя от состояния абсолютной безопасности к полному отчаянию, он встретился глазами с Кроули, побелев как бумага, затем, когда его сердце снова начало колотиться, его кожа стала пурпурной. Его красивое, тщеславное лицо превратилось в лицо демона, его детские глаза вспыхнули и он прыгнул к Транту. Но когда двое полицейских встали, чтобы остановить его порыв, он повернулся и прыгнул к окну. Но прежде чем он успел рывком открыть его, сильная рука Уокера схватила его и подтянула обратно.

– Я думаю, это, – выдохнул Трант, взяв себя в руки, осматривая теперь слабого и бессильного пленника, – должно убедить даже капитана Кроули. Но это было совершенно не обязательно, Кейлис. С того момента, как миссис Митчелл показала вам в "Ньюс" сообщение о побеге Йохансона, и вы подумали, что можете безопасно убить Бронсона, заставив ее отправить его к вам, до того, как вы сразили его, перевели его часы вперед и помчались к Кроули за своим алиби, мое дело было завершено.

– Она… она… – руки Кейлис сжались в кулаки, – бросила меня… но ты… подловил ее? – закричал он мстительно.

Уокер и Кроули в изумлении повернулись к Транту.

– Миссис Митчелл? – спросили они одновременно.

– Она твоя жена, Кейлис? – спросил Трант с нажимом.

– Да, моя жена, – вызывающе прошипел мужчина, – восемь лет назад в Сент-Луисе, пока этот проклятый Бронсон не разогнал банду и не отправил меня за решетку на три года, и она подумала, что он, должно быть, привязался к ней и хочет жениться на ней, потому что он помогал ей, пока… пока она не узнала!

– Ах, я подумал, что она была твоей женой, когда увидел тебя после мальчика, но, конечно… – Трант осекся, услышав стук в дверь.

– Мисс Эллисон в своем экипаже снаружи, сэр, – офицер, который постучал, отдал честь инспектору Уокеру. – Она пришла повидаться с вами, сэр. Она говорит, что вы не прислали ни слова.

Уокер перевел взгляд с съежившегося Кейлиса на Транта.

– Нам больше не нужен Кейлис, инспектор, – сказал Трант. – Я могу рассказать мисс Эллисон все факты прямо сейчас, если вы хотите, чтобы она их услышала.

Дверь, которая закрылась за Кроули и его сопровождающим, почти сразу же открылась, чтобы впустить инспектора и мисс Эллисон. С ее светлым, милым лицом, озаренным надеждой, которая сменила былой страх и тревогу утра, Трант едва узнал ее.

– Инспектор сказал мне, мистер Трант, – она протянула к нему обе руки, – что у вас есть для меня хорошие новости, о том, что Канлан невиновен, и поэтому Рэндольф не собирался выходить, как… как они сказали, когда его убили.

– Нет, он вышел не из-за этого! – ответил Трант с триумфом. – Вместо этого он отправился из милосердия с поручением мисс Эллисон, чтобы вызвать врача для маленького ребенка, который, как ему сказали, внезапно и опасно заболел. Телефон в доме был сломан, поэтому он выбежал, не думая об опасности. Я рад, что могу рассказать вам об этом прекрасном, смелом поступке, когда я должен также рассказать вам ужасную правду о том, что женщина, которой он помог и защитил, была той, кто в приступе ревности, когда она обнаружила, что он просто был добр к ней, послала его на смерть.

– Миссис Митчелл? – заплакала от ужаса девушка. – О, только не миссис Митчелл!

– Да, миссис Митчелл, для которой он так много сделал и чье прошлое он защищал самым благородным образом, даже от вас. Но поскольку она была женой преступника, которого мы только что поймали, я рад верить, что этот человек сыграл на ее старых страстях, потому что какое-то время он сохранял свою прежнюю власть над ней, и она выполняла его приказы, не думая о последствиях.

– Я сказал вам сегодня утром, инспектор Уокер, что не могу объяснить вам свои выводы из проверки Канлана. Но сейчас я должен дать вам полное объяснение. Вы помните, что я прокомментировал тот факт, что преступление, которое вас озадачило, было совершено в течение столь короткого времени после того, как стало известно о помолвке мистера Бронсона, что я предположил возможную связь. Но это, в лучшем случае, было только косвенным доказательством. Первое, что меня поразило, было то обстоятельство, что мужчина ждал в вестибюле магазина электрогальваники. Я был уверен, что очень острый фруктово-эфирный запах бананового масла, разбавляющего вещества, используемого шлифовщиками при приготовлении лаков, должен быть навсегда тесно связан с преступлением в сознании человека, который ждал в этом вестибюле. Ни для кого другого этот запах не мог ассоциироваться с преступлением. Поэтому я знал, что если бы я мог протестировать всех шестнадцать человек, то выбрать убийцу было бы детской забавой. Но такой тест был бы громоздким. И следующее обстоятельство, которое вы мне сообщили, сделало это ненужным. Я имею в виду факт "быстрого патруля", который, как смогла мне сказать мисс Эллисон, вообще не мог опережать график. Я понял, что часы, следовательно, должны были быть переведены по крайней мере на десять минут вперед, а возможно, и намного больше. Кто между половиной одиннадцатого и двумя часами мог это сделать и по какой причине? Единственной убедительной версией было то, что убийца подстроил это заранее, надеясь, что труп не найдут до утра, и его единственной целью могло быть обеспечить себе алиби на два часа.

– Поэтому я удивил вас, заверив вас, еще до того, как увидел Канлана, что он невиновен, потому что у Канлана не было никакого алиби. Я доказал его невиновность к собственному удовлетворению, продемонстрировав ему, не вызвав вообще никакой эмоциональной реакции, сообщение в "Ньюс", которое, я был совершенно уверен, должно было иметь какое-то отношение к преступлению, распространив запах бананового масла и переведя часы вперед в его присутствии. Предметы, которые при проверке использовал Кроули, были настолько тесно связаны с преступлением в сознании Канлана, что, хотя он и невиновен, они вызвали реакцию, на которую я не обратил внимания, кроме одной реакции, которая, после угрозы Кроули, рассказала мне о негритянской крови Канлана. Что касается остальных, они просто напугали Канлана, как ваш пистолет напугал меня, и как они напугали бы любого невинного человека при тех же обстоятельствах. Мои же собственные тесты могли вызвать реакцию только у виновного человека.

– Я думаю, теперь вы понимаете, – быстро продолжил Трант, – в этом человеке я был практически уверен, когда Кроули рассказал мне об алиби Кейлиса. Вы только что видели, как на него подействовали те же тесты, которые я проводил на Канлане, и убедительные доказательства, которые дал гальванометр. Тот факт, что сам Кейлис никогда не читал "Ньюс", только усилил мою уверенность в том, что в этом деле был еще один человек, человек, который мог либо обмануть, либо вывести мистера Бронсона из дома. Итак, я отправился туда, недалеко нашел табличку "Доктор" и узнал, что этот доктор лечил не Бронсона, а маленького мальчика Митчелла, что в тот вечер в доме был сломан телефон, чтобы оправдать отправку Бронсона к доктору, и что миссис Митчелл читает "Ньюс".

– Его, конечно, послала миссис Митчелл, – почти раздраженно остановил его Уокер. – В шести кварталах отсюда Кроули уже должен был ее схватить.

Мисс Эллисон взяла себя в руки и встала. Она вцепилась в рукав инспектора.

– Инспектор Уокер, вы должны… – и она запнулась.

– Никто из нас не должен говорить, как она должна быть наказана, мисс Эллисон, – сочувственно сказал Трант. – Мы должны доверить все двенадцати мужчинам, которые будут судить этих двоих.

Но ее пытливому взгляду показалось, что Трант чего-то ждет. Внезапно зазвонил телефон. Уокер взял трубку.

– Это Кроули, – закричал он. – Он говорит, что миссис Митчелл сбежала. Ты мог бы задержать ее, – обвинил он Транта, – но ты позволил ей уйти!

Трант стоял, неподвижно глядя в лицо мисс Эллисон. К ним ворвался дежурный сержант.

– Миссис Митчелл снаружи, инспектор! Она сказала, что пришла сдаться!

– Я полагаю, вы именно на это и рассчитывали, – Уокер снова повернулся к Транту. – Но не делайте этого снова, – предупредил он, – ради вашего будущего!

КРАСНОЕ ПЛАТЬЕ

– Еще одно утро… и ничего! Прошло три дня, и ни слова, ни знака от нее! Ни малейшего намека на местоположение!

Могущественный человек у окна сжал руки. Затем он повернулся лицом к своему доверенному секретарю и неуверенно посмотрел на нее. В десятый раз за это утро и в пятидесятый раз за последние три дня Уолтер Элдридж, молодой президент крупнейшего чикагского магазина галантереи "Элдридж и Компания", застопорился, не в состоянии продолжать дело.

– Не обращайте внимания на это письмо, мисс Вебстер, – приказал он. – Но скажите мне еще раз – вы уверены, что никто не приходил ко мне, и приносил никаких сообщений о моей жене, я имею в виду об Эдварде… об Эдварде?

– Нет, я уверена, никто не приходил, мистер Элдридж!

– Пришлите ко мне мистера Мюррея! – сказал он.

– Рэймонд, нужно сделать что-то более эффективное! – воскликнул он, когда его шурин появился в дверях. – Невозможно, чтобы дальше дела оставались в таком состоянии! – Его лицо посерело. – Я собираюсь передать это в руки полиции!

– Полиции! – воскликнул Мюррей. – После того, как газеты обошлись с вами и Изабель, когда вы поженились? Вы с Изабель снова в газетах, и полиция раздувает из этого публичный скандал! Конечно, есть еще кое-какой частный способ! Почему бы не привлечь этого парня Транта. Вы, должно быть, следили из газет за тем, как он добился немедленных действий в связи с загадочным убийством Бронсона, после того как полиция была бессильна в течение двух недель. Этот человек подходит для таких дел, Уолтер! Где мы можем узнать его адрес?

– Попробуй в Университетском клубе, – посоветовал Элдридж.

Мюррей поднял трубку настольного телефона.

– Он член клуба, он там. Что мне ему сказать, – тут Элдридж вступил в разговор.

– Да! мистер Трант? Мистер Трант, это Уолтер Элдридж из "Элдридж и компания". Да, это личное дело – нечто случилось в моей семье. Я не могу рассказать вам об этом по телефону. Если бы ты мог прийти ко мне сюда… Да! Возомжно преступление.

Его голос сорвался.

– Ради Бога, приди и помоги мне!

Десять минут спустя посыльный провел Транта в личную комнату молодого президента. Если бы психолог никогда не видел портрета Уолтера Элдриджа в газетах, он мог бы с первого взгляда понять, что это человек, приученный концентрировать свое внимание на важных вещах, и он так же быстро распознал, что бледные, благородные, но слабые черты спутника Элдриджа принадлежали зависимому, подчиненному человеку.

Элдридж нервно вскочил на ноги, и Трант осознал, что он оценивает его с проницательностью человека, привыкшего быстро судить о другом и действовать в соответствии с его суждением. И все же первым заговорил Мюррей.

– Мистер Элдридж хотел обратиться в полицию сегодня утром, мистер Трант, – покровительственно объяснил он, – по делу самого деликатного характера, но я, я Рэймонд Мюррей, шурин мистера Элдриджа, убедил его послать за вами. Я сделал это, полагаясь как на вашу деликатность в защите мистера Элдриджа от публичного скандала, так и на вашу способность напрямую помочь нам. Мы понимаем, что вы не обычный частный детектив.

– Я психолог, мистер Элдридж, – ответил Трант пожилому человеку, сдерживая раздражение от манер Мюррея. – Я всего лишь сделал несколько практических применений простых психологических экспериментов, которые должны были быть включены в полицейскую процедуру много лет назад. Независимо от того, смогу я помочь вам или нет, вы можете быть уверены, что я сохраню ваше доверие.

– Тогда это тот самый случай, Трант. – Мюррей быстро перешел к делу. – Мой племянник, Эдвард Элдридж, старший сын Уолтера, был похищен три дня назад.

– Что? – Трант переводил взгляд с одного на другого в явном изумлении.

– После дела Уитмена в Огайо, – продолжил Мюррей, – и похищения Брэдли в Сент-Луисе на прошлой неделе, когда они получили описание женщины, но пока никого не поймали, газеты предсказывали эпидемию похищения детей. И это началось в Чикаго с похищения сына Уолтера!

– Меня совершенно не удивило то, что мальчик может пропасть, – ответил Трант. – Но меня удивило, мистер Элдридж, что никто об этом не слышал! Почему вы сразу не придали этому наибольшую огласку? Почему вы не позвонили в полицию? Что заставило вас ждать три дня, прежде чем позвать хотя бы меня?

– Потому что семья, – ответил Мюррей, – с самого начала знала, что именно миссис Элдридж похитила ребенка.

– Миссис Элдридж? – недоверчиво вскрикнул Трант. – Ваша жена, сэр? – обратился он к пожилому человеку.

– Да, мистер Трант, – с несчастным видом ответил Элдридж.

– Тогда зачем вы вообще послали за мной?

– Потому что за три дня мы ничего от нее не добились, – ответил шурин, прежде чем Элдридж успел ответить. – И, судя по вашим способностям, мы подумали, что вы могли бы каким-то образом узнать от нее, где спрятан ребенок.

Молодой президент "Элдридж и компания" не находил себе место, выслушивая весь этот рассказ. Но Трант с любопытством повернулся к Мюррею.

– Миссис Элдридж случайно не ваша сестра?

– Нет, не нынешняя миссис Элдридж. Моя сестра, первая жена Уолтера, умерла шесть лет назад, когда родился Эдвард. Она отдала свою жизнь за мальчика, которого вторая миссис Элдридж…

Он выжидательно посмотрел на Эджриджа, который в это время нервно и быстро передвигался по кабинету.

– Изабель, моя вторая жена, мистер Трант, – выпалил Элдридж с горечью от необходимости объяснять незнакомому человеку свои самые сокровенные чувства, – как я думаю, всему миру известно, она была моим личным секретарем, моей стенографисткой, в этом офисе. Мы поженились чуть больше двух лет назад. Если вы вспомните, как обошлись с ней тогда газеты, вы поймете, что будет означать, если это дело станет достоянием общественности! Мальчик… – он заколебался. – Полагаю, я должен разъяснить вам обстоятельства. Семь лет назад я женился на Эдит Мюррей, сестре Рэймонда. Год спустя она умерла. Примерно в то же время умер мой отец, и мне пришлось заняться бизнесом. Миссис Мюррей, которая была в доме во время смерти Эдит, была достаточно добра, чтобы остаться и позаботиться о моем ребенке и моем доме.

– А мистер Мюррей? Он тоже остался?

– Рэймонд учился в колледже. После этого он, естественно, пришел ко мне домой. Два года назад я женился на своей второй жене. По желанию миссис Элдридж, как и по моему собственному, Мюрреи остались с нами. Моя жена даже лучше, чем я, понимала, что ее образование едва ли позволило бы ей сразу приступить к своим общественным обязанностям: газеты настроили общество против нее предвзято, поэтому миссис Мюррей осталась, чтобы подготовить ее к обществу.

– Как я понял – уже более двух лет. Но тем временем миссис Элдридж взяла на себя заботу о ребенке?

– Моя жена была… не в своей тарелке с мальчиком. – поморщился Элдридж от прямого вопроса. – Она нравилась Эдварду, но… я сотни раз заставал ее плачущей из-за своего неумелого обращения с детьми, и она была довольна тем, что миссис Мюррей продолжала присматривать за ним. Но после рождения ее собственного сына…

– Так-так! – выжидательно произнес Трант.

– Я ничего не буду скрывать. После рождения ее собственного сына я вынужден признать, что отношение миссис Элдридж изменилось. Она стала настаивать на том, чтобы взять на себя заботу об Эдварде, а его бабушка, миссис Мюррей, все еще сомневалась, стоит ли доверять Изабель. Но, в конце концов, я согласился передать моей жене ответственность за все и полный контроль над Эдвардом. Если бы все пошло хорошо, миссис Мюррей должна была переселиться в свой старый дом и покинуть нас, когда, это было во вторник днем, три дня назад, мистер Трант, моя жена увезла Эдварда со своей горничной на автомобиле. Это был шестой день рождения мальчика. Это был первый раз в его жизни, когда он покинул дом, чтобы уехать на значимое расстояние без своей бабушки. Моя жена не вернула его обратно.

– Почему она так и не вернула его… Что случилось с мальчиком, мистер Трант, – Элдридж наклонился к личному ящику для бумаг. – Я хочу, чтобы вы сами определили на основании имеющихся здесь доказательств. Как только я понял, насколько это личное дело, я попросил своего секретаря, мисс Вебстер, записать показания четырех человек, которые видели, как забирали ребенка: моего шофера, горничной миссис Элдридж, мисс Хендрикс и миссис Элдридж. Шофер, Моррис, работает у меня уже пять лет. Я уверен, что он говорит правду. Более того, он явно предпочитает миссис Элдридж всем остальным. Горничная, Люси Кэрью, также была исключительно предана моей жене. Она тоже правдива.

– Показания третьего лица, мисс Хендрикс, явно свидетельствуют против моей жены. Мисс Хендрикс выдвигает прямое и неотвратимое обвинение, это практическое доказательство. Ибо я должен честно сказать вам, мистер Трант, что мисс Хендрикс – самый образованный и умный свидетель из всех. Она видела все это гораздо ближе, чем кто-либо другой. Она – человек с безупречным характером, богатая старая дева, живущая со своей замужней сестрой на углу улицы, где произошло похищение. Более того, ее свидетельство, хотя и более подробное, подтверждается во всех важных деталях как Моррисом, так и Люси Кэрью.

Элдридж протянул первые страницы.

– Противоречит этому, мистер Трант, заявление моей жены. Мой дом выходит окнами на парк и является вторым домом от угла улицы. Однако на этой пересекающейся улице нет подъездной дорожки, ведущей в парк. Есть входы на расстоянии полутора кварталов в одну сторону и более двух кварталов в другую. Но извилистая дорожка внутри парка подходит к фасаду дома на расстояние четырехсот футов и отделена от него зеленой полосой парка.

– Я понимаю.

Трант с жадностью взял страницы с показаниями. Элдридж подошел к окну и стоял, переплетая шнур занавески в напряжении. Но Мюррей скрестил ноги и, закурив сигарету, внимательно наблюдал за Трантом. Трант прочитал показания шофера, которые были датированы Элдриджем как взятые во вторник днем в пять часов. Они гласили следующее:

"Миссис Элдридж сама позвонила мне около часа дня, чтобы подготовить машину к половине третьего. Миссис Элдридж, ее горничная и хозяин Эдвард спустились и сели в машину. Мы проехали через парк, затем спустились по берегу озера, проехали почти до реки и повернули обратно. Миссис Элдридж сказала мне возвращаться медленнее, мы возвращались почти сорок минут, в то время, как спускались менее двадцати. Добравшись до парка, она захотела ехать еще медленнее. Она была очень нервной и нерешительной. Она останавливала машину три или четыре раза, пока указывала на разные предметы Эдварду. Она заставляла меня петлять по разным дорогам. Внезапно она спросила меня, который час, и я сказал ей, что сейчас только четыре, и она велела мне немедленно ехать домой. Но на изогнутой парковой дороге перед домом и примерно в четырехстах футах от него двигатель заглох. Я несколько минут пытался починить его. Миссис Элдридж все спрашивала, как скоро мы сможем продолжить поездку, но я не мог ей сказать. После того, как она спросила меня три или четыре раза, она открыла дверь и выпустила хозяина Эдварда. Я думал, что он подойдет, чтобы посмотреть что я делаю – несколько других мальчиков столпились вокруг меня незадолго до этого. Но она послала его через лужайку парка к дому. Я был занят своим движком. Через полминуты раздался крик горничной. Она спрыгнула и схватила меня. Женщина убегала с мастером Эдвардом, бежала с ним по поперечной улице к автомобильной дороге. Мастер Эдвард плакал и сопротивлялся. Как раз в этот момент мой двигатель заработал. Мы запрыгнули в машину и поехали по парковой дорожке так быстро, как только могли, к тому месту, где женщина подобрала мастера Эдварда. Это заняло не более двух минут, но женщина и мастер Эдвард исчезли. Миссис Элдридж указала мне на мальчика, который бежал вверх по улице, но когда мы добрались до него, оказалось, что это был не мастер Эдвард. Мы на большой скорости проехали весь район, но не нашли его. Я думаю, мы могли бы найти его, если бы миссис Элдридж сначала не послала нас за другим мальчиком. Я не очень хорошо видел женщину, которая похитила мастера Эдварда. Она была маленькой."

Элдридж развернулся и устремил на молодого психолога встревоженный вопросительный взгляд. Но без комментариев Трант взял в руки показания горничной. В нем говорилось:

"Миссис Элдридж сказала мне после ланча, что мы поедем в автомобиле с мастером Эдвардом. Мастер Эдвард не хотел идти, потому что это был его день рождения, и он получил подарки от своей бабушки, с которыми он хотел поиграть. Миссис Элдридж, которая была взволнована, заставила его пройти. Мы проехали через парк, спустились по Лейк-Шор-драйв и снова вернулись. Мне показалось , что миссис Элдридж становилась все более взволнованной, но я подумала, что это потому, что это был первый раз, когда она гуляла с мастером Эдвардом. Но когда мы почти вернулись к дому, машина сломалась, и она разволновалась еще больше. Наконец она сказала хозяину Эдварду, что ему лучше выйти и бежать домой, помогла ему выйти из машины, и он пошел. Мы могли видеть его всю дорогу и могли наблюдать вплоть до крыльца дома. Но прежде чем он добрался туда, из-за угла выбежала женщина и начала убегать с ним. Он закричал, и я тоже закричала, схватила миссис Элдридж за руку и показала. Но миссис Элдридж просто сидела неподвижно и наблюдала. Затем я вскочила, и миссис Элдридж, которая вся дрожала, протянула мне руку. Но я проскочила мимо нее и выпрыгнул из машины. Я снова закричала, схватила шофера и указала на убегающую женщину. Как раз в этот момент завелся двигатель. Мы оба вернулись в машину и поехали по подъездной дорожке в парке. Все это произошло так быстро, как вы можете себе представить, но мы не увидели ни хозяина Эдварда, ни женщину. Миссис Элдридж не плакала и вообще не капризничала. Я уверена, что она не кричала, когда женщина схватила Эдварда, но она продолжала быть очень взволнованной. Я очень ясно видела женщину, которая унесла хозяина Эдварда. Она была невысокой блондинкой, на ней была шляпка с фиолетовыми цветами и сшитое на заказ платье фиолетового цвета. Она выглядела как леди."

Трант отложил показания горничной в сторону и быстро поднял глаза.

– Есть одна чрезвычайно важная деталь, мистер Элдридж, – сказал он. – Были ли свидетели допрошены отдельно? – то есть, никто из них не слышал показания, данные кем-либо другим?

– Ни один из них, мистер Трант.

Затем Трант взял свидетельство мисс Хендрикс, которое сообщало:

"Случилось так, что я смотрела в окно библиотеки, хотя я не часто смотрю в окно, опасаясь, что люди подумают, что я наблюдаю за ними, когда я увидела автомобиль, в котором находились миссис Элдридж, Эдвард, горничная и шофер, остановившийся на краю парковой дорожки напротив библиотеки дома Элдриджа. Шофер вышел и начал что-то делать с передней частью машины. Но миссис Элдридж нетерпеливо огляделась по сторонам и, наконец, посмотрела на угол улицы, на котором стоит наш дом и почти сразу я заметила женщину, спешащую по перекрестку к углу. Она, очевидно, только что вышла из трамвая, потому что шла со стороны автомобильной дороги, и по ее поспешности я сразу понял, что она опаздывает на какую-то встречу. Как только миссис Элдридж увидела женщину, она вытащила Эдварда из машины на землю и подтолкнула его в сторону женщины. Она послала его по лужайке от себя. Однако сначала женщина не заметила Эдварда. Затем она увидела автомобиль, подняла руку и подала сигнал. На сигнал ответила миссис Элдридж, которая указала на ребенка. Женщина сразу же бросилась вперед, потянула Эдварда за собой, несмотря на его сопротивление, и побежала к веренице машин. Все произошло очень быстро. Я уверена, что похищение было заранее спланировано между миссис Элдридж и той женщиной. Я ясно видел эту женщину. Она была маленькой и темноволосой. Ее лицо было изрыто оспой, и она выглядела как итальянка. На ней была плоская шляпа с белыми перьями, серое пальто и черная юбка.

– Вы говорите, что не можете сомневаться в правдивости мисс Хендрикс? – спросил Трант.

Элдридж с несчастным видом покачал головой.

– Я знаю мисс Хендрикс уже несколько лет, и мне следовало бы сразу же обвинить себя во лжи. Она прибежала в дом, как только это произошло, и именно из ее рассказа я впервые узнал через миссис Мюррей, что что-то произошло.

Взгляд Транта упал на оставшиеся в его руке листы, свидетельские показания миссис Элдридж. Слегка несовпадающие глаза психолога, голубой и серый, внезапно вспыхнули, когда он прочитал следующее:

"Мы с Эдвардом отправились на прогулку в парк, чтобы отпраздновать его день рождения. Это был первый раз, когда мы были вместе. Мы остановились, чтобы посмотреть на цветы и животных. Мой муж не сказал мне, что он рассчитывает вернуться из магазина пораньше, но Эдвард напомнил мне, что в его день рождения его отец всегда приходил домой в середине дня и приносил ему подарки. Время пролетело незаметно, и я была удивлена, когда узнала, что уже четыре часа. Я была очень встревожена мыслью, что отец Эдварда, возможно, ждет его, и мы поспешили назад так быстро, как только могли. Мы почти подъехали к дому, когда двигатель автомобиля остановился. Потребовалось очень много времени, чтобы исправить его, и Эдвард становился все более взволнован и нетерпелив, желая увидеть своего отца. До дома, который мы могли ясно видеть, было совсем недалеко напрямую через парк. Наконец я вытащила Эдварда из машины и велела ему бежать по лужайке к дому. Он так и сделал, но шел очень медленно. Я жестом попросил его поторопиться. Затем внезапно я увидела женщину, идущую к Эдварду, и в ту минуту, когда я увидела ее, я испугалась. Она медленно подошла к нему, остановилась и довольно долго разговаривала с ним. Она говорила громко, я слышал ее голос, но не могла разобрать, что она сказала. Затем она взяла его за руку, должно быть, прошло минут десять после того, как она впервые заговорила с ним. Он сопротивлялся ей, но она потащила его за собой. Она шла довольно медленно. Но потребовалось очень много времени, возможно, минут пятнадцать, чтобы машина проехала по подъездной дорожке, и когда мы добрались до места, Эдвард и женщина исчезли. Мы искали повсюду, но не смогли найти никаких следов их, и у нее было бы время пройти значительное расстояние"

Трант внезапно поднял глаза на Элдриджа, который покинул свое место у окна и через плечо Транта читал показания. Его лицо было серым.

– Я спросил миссис Элдридж, – жалобно сказал муж, – почему, если она подозревала женщину с самого начала, и прошло столько времени, она не попыталась предотвратить похищение, и она не ответила мне!

Трант кивнул и прочитал последний абзац свидетельства миссис Элдридж:

"Женщина, которая забрала Эдварда, была необычно крупной, очень крупной женщиной, не полной, но высокой и широкой. Она была очень темной, с черными волосами, и на ней было красное платье и шляпа с красными цветами.

Психолог отложил бумаги и задумчиво перевел взгляд с одного на другого из присутствующих.

– Что произошло в тот день перед тем, как миссис Элдридж и мальчик отправились кататься на автомобиле? – спросил он резко.

– Ничего необычного, мистер Трант, – сказал Элдридж. – Почему вы об этом спрашиваете?

Кончик пальца Транта следовал за последними словами доказательства на столе.

– И какую женщину знает миссис Элдридж, которая соответствует этому описанию" "необычайно крупная, не полная, но высокая и крупная, очень темная, с черными волосами"?

– Никакую, – сказал Элдридж.

– Никакую, кроме, – молодой Мюррей откровенно рассмеялся, – моей матери. Трант, – сказал он презрительно, – не придумывай никаких ложных версий подобного рода! Моя мать была с Уолтером в то время, когда произошло похищение!

– Миссис Мюррей была со мной, – подтвердил Элдридж, – с четырех до пяти часов в тот день. Она не имеет к этому никакого отношения. Но, Трант, если ты видишь в этой массе обвинений хоть один луч надежды на то, что миссис Элдридж невиновна, ради Бога, дай мне его, потому что он мне нужен!

Психолог провел пальцами по своим рыжим волосам и встал, сильно тронутый обоянием человека с белыми губами, который стоял перед ним.

– Я могу дать вам больше, чем луч надежды, мистер Элдридж, – сказал он. – Я почти уверен, что миссис Элдридж не только не была причиной исчезновения вашего сына, но и что она абсолютно ничего не знает об этом. И я почти, хотя и не совсем, уверен, что это вообще не похищение!

– Что, Трант? Друг, ты можешь сказать мне это на основании этих доказательств?

– Я уверен, мистер Элдридж! – Трант ответил немного вызывающе. – Только из одного этого свидетельства!

– Но, Трант, – воскликнул мужчина, пытаясь поймать надежду, которую дал ему этот незнакомец вопреки всем его доводам, – если вы можете так думать, почему она описала все – время, обстоятельства, рост и внешность женщины и даже цвет ее платья, – настолько отлично от всех остальных? Почему она солгала, когда сказала мне это, мистер Трант?

– Я не думаю, что она лгала, мистер Элдридж.

– Значит, остальные лгали, и это заговор свидетелей против нее?

– Нет, я думаю, никто не лгал. И никакого заговора не было. Это мой вывод из показаний и еще одного факта, который у нас есть, – что выкупа не требовали.

Элдридж уставился на него несколько дико. Его шурин подошел к нему.

– Тогда где мой сын, и кто его похитил?

– Я пока не могу сказать, – ответил Трант.

Раздался стук в дверь.

– Вы просили, чтобы вам немедленно приносили все личные письма, мистер Элдридж, – сказала мисс Вебстер, протягивая записку. – Это только что пришло с десятичасовой доставкой.

Элдридж выхватил его у нее – грязный, помятый конверт с почтовым штемпелем подстанции Лейк-Вью к западу от его дома. Адрес был написан корявым, неграмотным почерком и ясно помечен как личный. Он разорвал его, почти сразу поняв его значение, затем со сдавленным криком бросил его на стол перед Мюрреем, который прочитал его вслух.

"Ваш сын Э. в безопасности, и он у нас там, где ему ничего не угрожает, он в безопасности. Ваша жена не заплатила нам денег, которые обещала за то, что мы заберем его, и мы считаем, что отныне не связаны нашей сделкой с ней. Если вы доставите деньги, которые она обещала (одна сотня долларов) на сиденье за статуей Линкольна в парке сегодня вечером в десять с четвертью (будьте точны) вы получите обратно вашего сына Э. Позаботьтесь о безопасности для мальчика, не сообщайте в полицию. Если вы попытаетесь провести какое-либо расследование по этому делу, наше вышеупомянутое обещание не будет выполнено.

– Ну, Трант, что ты теперь скажешь? – спросил Мюррей.

– Что это единственное, что было нужно, – торжествующе ответил Трант, – чтобы завершить мое дело. Теперь я уверен, что мне нужно только пойти к вам домой, чтобы провести краткий осмотр миссис Элдридж и показания против нее!

Внезапно он резко обернулся, услышав сдавленное восклицание позади себя, и обнаружил, что смотрит в бледное лицо личного секретаря, но она сразу же повернулась и вышла из кабинета. Трант повернулся обратно к Мюррею.

– Нет, спасибо, – сказал он, отказываясь от предложенного письма. – Я читаю по следам, оставленным преступлением в умах, а не по каракулям и отпечаткам пальцев на бумаге. И, к счастью, сегодня утром у меня есть возможность прочесть эти следы. Нет, я не имею в виду, что у меня есть другие доказательства по этому делу, кроме тех, которые вы мне только что предоставили, мистер Элдридж, – объяснил Трант. – Я имею в виду мой психологический прибор, который, как уведомила меня экспресс-компания, прибыл из Нью-Йорка сегодня утром. Если вы позволите мне доставить мой прибор прямо к вам домой, это сэкономит много времени.

– Я доставлю его сам! – Элдридж взял телефонную трубку и быстро договорился о доставке.

– Спасибо, – поблагодарил Трант. – И если вы также устроите, что бы у меня была фотография, почтовая открытка на память или что-то вроде изображения каждого возможного населенного пункта в пределах нескольких кварталов от вашего дома, вы очень поможете мне в расследовании. Кроме того, – он осекся и на мгновение задумался, – не могли бы вы попросить, чтобы эти слова, – он написал "Армения, приглашение, неприкосновенный, степенный" и "пиосер" на бумаге, – были аккуратно написаны для меня и доставлены к вам домой?

– Что? – Элдридж в изумлении уставился на список. Он взглянул на прямые, умные черты лица Транта и выдохнул. – Нет ли какой-нибудь ошибки в последнем слове, мистер Трант? "Пиосер" – это какое-то неправильное слово.

– Необходимо, чтобы это было так, – ответил Трант. Его взгляд внезапно упал на яркую литографированную открытку – рекламу, показывающую интерьер комнаты. Он взял ее со стола.

– Она будет очень полезной, мистер Элдридж, – сказал он. – Если вы прикажете принести ее вместе с другими карточками, я думаю, это все. Значит, в три часа у вас дома?

Он оставил их, глядящих друг на друга в недоумении. Он на мгновение остановился у редакции газеты, а затем задумчиво вернулся в Университетский клуб. Опираясь на авторитет всех прецедентов мира, он признавал, насколько безнадежно дело против мачехи пропавшего ребенка. Но благодаря авторитету новой науки, нового знания о человечестве, над созданием которого он трудился, он был уверен, что сможет спасти ее.

И все же он полностью осознавал, что ничего не сможет сделать, пока не будут доставлены его экспериментальные приборы. Он должен быть успокоиться перед тем, что ждет, пока не сможет сам проверить свою веру в невиновность миссис Элдридж и в то же время окончательно убедить Элдриджа. Итак, он играл в бильярд, завтракал и ждал назначенного часа с Элдриджем, когда его позвали к телефону. Мужчина, представившийся шофером миссис Элдридж, сообщил ему, что миссис Элдридж находится в машине перед клубом и желает немедленно с ним поговорить.

Трант немедленно спустился к автомобилю.

Одинокая женщина в лимузине с занавеской отодвинулась в самый дальний угол, чтобы избежать взглядов прохожих. Но когда Трант подошел к машине, она наклонилась вперед и с тревогой вгляделась в его лицо.

Она была удивительно красивой женщиной, хотя на ее хрупком лице виднелись следы продолжительной тревоги и сильного волнения. Ее волосы были необычайно насыщенного цвета, расширенные, дерзкие глаза были глубокими и безупречными, бледные щеки были чистыми и мягкими, а дрожащие губы были изогнуты и совершенны. Трант, прежде чем они обменялись хоть словом, осознал невыразимую притягательность ее личности.

– Я должна поговорить с вами, мистер Трант, – сказала она, когда шофер по ее кивку открыл дверь машины. – Я не могу выйти из автомобиля. Вы должны войти в него.

Трант тихо вошел в лимузин, наполненный мягким ароматом ее присутствия. Шофер закрыл за собой дверь и сразу же завел машину.

– Мой муж консультировался с вами, мистер Трант, по поводу… проблемы, которая обрушилась на нас, из-за исчезновения его сына Эдварда? – спросила она.

– Почему вы сразу не сказали, миссис Элдридж, что знаете, что он консультировался со мной и попросил меня прийти и поговорить с вами сегодня днем? Вы, должно быть, узнали об этом через его секретаршу.

Женщина колебалась.

– Это правда, – нервно сказала она. – Мисс Вебстер позвонила мне. Я вижу, вы не забыли, что я когда-то была стенографисткой своего мужа, и у меня все еще есть друзья в его офисе.

– Значит, есть что-то, что вы хотите мне сказать, чего не можете сказать в присутствии остальных?

Женщина повернулась, ее большие глаза взглянули на него с испуганным выражением, но она тут же взяла себя в руки.

– Нет, мистер Трант, это потому, что я знаю, что он, мой муж… что никто не проводит никаких поисков или не пытается вернуть Эдварда, кроме как наблюдая за мной.

– Это правда, миссис Элдридж, – подтвердил психолог.

– Вы не должны делать и этого, мистер Трант! – она умоляюще наклонилась к нему. – Вы должны найти мальчика – сына моего мужа! Вы не должны тратить время на расспросы или испытывать меня своими новыми методами! Вот почему я пришел к вам – сказать вам, поклясться, что я ничего об этом не знаю!

– Я был бы более уверен, если бы вы были откровенны со мной, – ответил Трант, – и рассказали мне, что произошло в тот день перед исчезновением ребенка.

– Мы ездили на автомобиле, – ответила женщина.

– Перед тем, как вы поехали на автомобиле, миссис Элдридж, – настаивал психолог, – что произошло?

Она внезапно съежилась и обратила на него глаза, полные необоримого ужаса. Он подождал, но она не ответила.

– Разве кто-нибудь не сказал вам, – психолог сделал снимок наполовину в темноте, – или не обвинил вас в том, что вы забираете ребенка, чтобы избавиться от него?

Женщина откинулась на подушки, белая как мел и дрожащая.

– Вы ответили мне, – тихо сказал Трант.

Он посмотрел на нее с жалостью, и когда она отшатнулась от него, он почувствовал непрошеную симпатию к этой красивой женщине.

– Но, несмотря на то, что вы так и не вернули мальчика, – порывисто воскликнул Трант, – и несмотря на… или, скорее, из-за того, что все против вас, поверьте мне, что я надеюсь оправдать вас перед ними всеми!

Он взглянул на часы.

– Я рад, что вы проводили меня к своему дому, потому что почти пришло время моей встречи с вашим мужем.

Машина мчалась по улице, граничащей с парком с запада. Она внезапно остановилась перед большим каменным домом, вторым от перекрестка.

Элдридж сбежал по ступенькам, и через мгновение молодой Мюррей последовал за ним. Муж открыл дверцу лимузина и нежно помог жене подняться по ступенькам. Мюррей и Трант вместе последовали за ним. Вторая жена Элдриджа, хотя она ничего не могла понять из того, что скрывалось за заверениями Транта в помощи для нее, встретила взгляд своего мужа глазами, которые внезапно стали яркими. Мюррей с неодобрением переводил взгляд с женщины на Транта. Он кивнул психологу, чтобы тот следовал за ним в кабинет Элдриджа в котором он ждал, когда вернется его шурин, чтобы высказать свой упрек.

– Что вы ей сказали, Трант? – Строго спросил Элдридж, входя и закрывая дверь.

– Только то, что я сказал вам сегодня утром, – ответил психолог, – что я верю в ее невиновность. И после того, как я увидел, какое облегчение это ей принесло, я не могу сожалеть!

– Вы не можете? – сказал с упреком Элдридж. – А я могу! Когда я позвал вас, вы имели право высказать мне все, что вы думаете, какими бы дикими и необоснованными ни были ваши мысли. Мне это не могло сильно навредить. Но теперь вы поощряете мою жену все еще выступать против нас… все еще бросать нам вызов и отрицать, что она что-то знает, когда… когда с тех пор, как мы увидели вас, дело против нее стало только более убедительным. Мы только что обнаружили поразительное подтверждение показаний мисс Хендрик. Рэймонд, покажи ему! – он сделал жест с печальным торжеством.

Юный Мюррей открыл библиотечный стол, вытащил обрывок газеты и вложил его в руку Транта. Он указал на заголовок.

– Видите, Трант, это отчет о похищении в Сент-Луисе, которое произошло как раз перед похищением Эдварда.

Все свидетели описывают похитительницу как невысокую темноволосую женщину, изрытую оспой. Она была одета в серое пальто и черную юбку, шляпу с белыми перьями и казалась итальянкой.

– Я знал это. Она в точности соответствует женщине, описанной мисс Хендрикс, – возразил Трант. – Я узнал об этом сегодня утром. Но я могу только повторить, что дело все больше и больше склоняется в пользу миссис Элдридж.

– Но ведь, даже до того, как мы узнали женщину, описанную мисс Хендрикс, улики были убедительными против Изабель! – вставил Мюррей в ответ. – Послушайте! Весь тот день она была нервно возбуждена, а когда женщина схватила Эдварда, Изабель ничего не сделала. Она отрицает, что подала сигнал женщине, но мисс Хендрикс увидела сигнал. Изабель говорит, что автомобилю потребовалось пятнадцать минут, чтобы объехать парк, что просто смешно! Но дает показания в каждом случае, прямо противоположные тому, что произошло на самом деле, и другие свидетели согласны с тем, что похищение было очень быстрым. И самое главное, она пыталась сбить нас с толку своим описанием этой женщины. Остальные трое согласны с тем, что она была невысокой и хрупкой. Изабель заявляет, что она была крупной и высокой. Показания шофера и горничной во всем совпадают с показаниями мисс Хендрикс, за исключением того, что горничная утверждает, что женщина была одета в фиолетовое. В этом одном она, вероятно, ошибается, потому что описание мисс Хендрикс очень точное. Конечно, эта женщина не была, как снова и снова повторяла Изабель в своих попытках сбить нас со следа и перед лицом всех других доказательств, одета в красное платье!

– Очень хорошее обобщение! – сказал Трант. – Проанализировано и обобщено точно так же, как доказательства были проанализированы десять миллионов раз в ста тысячах судов с момента начала сбора доказательств. Вы могли бы осудить миссис Элдридж на основании этих доказательств. Присяжные признали виновными тысячи других невиновных людей на основании доказательств, не заслуживающих доверия. Многочисленные приговоры невинным людям сегодня являются таким же позором, каким были сожжения и пытки в Средние века, как испытания огнем и водой или как казни за колдовство. Сегодня суды принимают доказательства точно так же, как они принимались, когда Иосиф был пленником в Египте. Они вешают и сажают в тюрьму на основании "прецедента" и "здравого смысла".Они принимают слово свидетеля там, где его правдивость кажется вероятной, и отвергают его там, где кажется иначе. И, установив перевес доказательств, они иногда говорят, как вы только что сказали о Люси Кэрью: "Хотя во всем остальном она права, в этом одном конкретном факте наш правдивый свидетель ошибается". В научной психологии нет места ошибкам, мистер Элдридж. Вместо того, чтобы анализировать доказательства случайными методами судов, мы можем проанализировать их научно, точно, неопровержимо – мы можем безошибочно отличить истинное от ложного. И это то, что я собираюсь сделать сейчас, – добавил он, – если мой прибор, о котором вы звонили сегодня утром, прибыл.

– Коробки в заднем зале, – ответил Элдридж. – Я получил более сотни видов местности, и карты, которые вы просили меня сохранить, тоже здесь.

– Отлично! Тогда вы соберете свидетелей? Горничную и шофера мне нужно увидеть только на мгновение. Я задам им вопросы, пока вы будете посылать за мисс Хендрикс.

Элдридж позвонил дворецкому.

– Принесите те коробки, которые только что пришли для мистера Транта, – приказал он. – Отправьте эту записку мисс Хендрикс, – он быстро написал несколько строк, – и скажите Люси и Моррису, чтобы они немедленно пришли сюда.

Он с любопытством наблюдал за Трантом, когда тот наклонился к своим коробкам и начал доставать свой аппарат. Сначала Трант распаковал лакированную деревянную коробку с маленьким откидным окошком в одном конце. Напротив окна была стойка, на которую можно было разместить карточки или картинки. Тогда их можно было увидеть только через откидное окно. Это окно работало как затвор фотоаппарата и управлялось таким образом, что его можно было настроить так, чтобы оно оставалось открытым в течение фиксированного времени, в секундах или долях секунды, после чего оно автоматически закрывалось. Пока Трант устанавливал это устройство и проверял затвор, горничная и шофер подошли к двери библиотеки. Трант впустил девушку и закрыл дверь.

– Во вторник днем, – сказал он ей любезно, – была ли миссис Элдридж взволнована, очень сильно взволнована, перед тем, как вы приехали на место, где сломалась машина, и перед тем, как она увидела женщину, которая увезла Эдварда?

– Да, сэр, – ответила девушка. – Она была более взволнованной, чем я когда-либо видела ее раньше, весь день, с того момента, как мы поехали.

Затем молодой психолог впустил шофера и повторил свой вопрос.

– Да, она очень нервничала, сэр, и была взволнована, сэр, с самого начала, – ответил шофер.

– Это все, – сказал Трант, внезапно отпустив обоих, затем без всякого выражения повернулся к Элдриджу. – Если мисс Хендрикс здесь, я немедленно переговорю с ней.

Элдридж вышел и вернулся с худой старой девой. У мисс Хендрикс было благородное, утонченное и нежное лицо, и приятные, хотя и довольно разговорчивые манеры. Она ответила на знакомство с Трантом со старомодной официальностью.

– Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Хендрикс, – сказал Трант, указывая ей на стул лицом к откидному окошку экспозиционного бокса. – Это маленькое окошко откроется и останется открытым на мгновение. Я хочу, чтобы вы заглянули и прочитали слово, которое увидите.

Он быстро бросил карточку на стойку.

– Не удивляйтесь, – попросил он, когда она с любопытством смотрела на откидное окно, – если этот показ покажется вам ребячеством. На самом деле это не так, хотя еще и незнакомо в этой стране. Немцы продвинули психологическую работу дальше, чем кто-либо в этой стране, хотя Соединенные Штаты сейчас осознают ее важность.

Говоря это, он поднял ставень и на мгновение задержал его поднятым.

– Это, должно быть, очень занимательно, – прокомментировала мисс Хендрикс. – Это слово было "Америка", мистер Трант.

Трант быстро сменил карточку.

– И я рад сказать, мисс Хендрикс, – продолжил он, пока незамужняя леди с интересом ждала следующего слова, – что американцы воспринимают это разумно, а не раболепно копируют немцев!

– Это слово было "имитация", мистер Трант! – сказала мисс Хендрикс.

– Итак, сейчас многое делается, – продолжил Трант, снова перекладывая карточку, – в пятидесяти психологических лабораториях этой страны путем кропотливых экспериментов и исследований.

– И это слово было "расследовать", – сказала мисс Хендрикс, когда ставень поднялся и снова опустился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.