Наталия Беззубенко
Шестой ангел

Глава 1

Море встретило Агату после долгой разлуки ласково. Устелило вход легким, пенным ковром, погладило по рыжим волосам, пощекотало рыбкой по запястью и камешком по пятке, побаюкало в своих мягких, ленивых волнах. Мысли текли так же лениво…

Белоснежный портик графской усадьбы, затерявшейся на вершине в соснах. Крутой склон, поросший густым кустарником. Прибрежный валун, походящий формой на дельфина.

Ничего не изменилось за эти двенадцать лет. Ничего, кроме нее самой.

Если взять левее и нырнуть, непременно попадешь на полянку ангелов – пять мраморных девочек, оплетенных бурыми водорослями, хороводятся на дне морском. И она нырнула на самое дно своих воспоминаний.

Двенадцать лет назад.

…Лучи солнца вспарывали толщу воды, очерчивали застывшие силуэты на дне. Четыре фигурки шептались, склонив головки друг к другу, пятая – в стороне, облокотилась о камень, подняла печальное личико к небу. Агате всегда нравилась эта, пятая. Изгой и одиночка, как и сама Агата.

– Да говорю же! – тыча пальцем в лазурные волны, истошно орала Галка, девчонка с тощими косичками. – Там утопленницы! Я рукой ее, а она твердая, склизкая! Фу!

– Картошкина, ты опять набрехала! Как с домовым, – насмешливо протянул Толик Платонов. – Галка-брехалка!

– Сам ты брехун! Видела я! Давай не возникай, Платонов. Сам-то нырни, а потом посмотрим, кто из нас брехун! Утащит тебя за ногу мертвячка, будешь знать!

Они убежали купаться во время тихого часа и в первый же день нарушили распорядок «Заключья» – лагеря для одаренных подростков, который расположился в бывшей усадьбе графа Захржевского. Агата увязалась за ними, ко всей этой компании она имела отдаленное отношение. Ну какие у нее способности? Так, посредственность. Тетке в медпункте помогает склянки ее расставлять да травки собирать для отваров. Только благодаря тете Тоне и взяли ее в этот супер-пупер лагерь, так сказать, на правах бедной родственницы.

И этой Галке она не понравилась сразу. С той самой минуты и не понравилась, как ее пригласил присоединиться к их тесной компании долговязый ботаник. Почему-то ему Агата не смогла отказать – полуденное солнце плясало в его курчавых волосах, отражалось в линзах очков. Он легко коснулся своими длинными пальцами ее всклокоченной шевелюры, и Агата резко отпрянула.

– На тебе стрекоза сидит. Перламутровая… Пойдешь с нами? На море? Я Матвей Шелестов.

Не надо было и соглашаться, слонялась бы себе и дальше по лагерю, а теперь приходилось слушать истории – про поломку автобуса, поиски дороги, путаницу с расселением, знакомство с вожатой Ирочкой – веселые, но совершенно непонятные ей истории. По пути к морю их взахлеб рассказывала Галка, словно нарочно намекая Агате, что та здесь совсем не к месту…

По поверхности пошли круги, Галка завопила снова. Вынырнул ботаник Матвей, без очков он походил на античного бога.

– Там статуи, представляете? Четыре штуки точно, плохо видно. Надо бы маску взять.

Толик присвистнул:

– Оба-на! – И рухнул в воду, окатив Галку фонтаном морской воды, за что тут же получил ответное «Придурок».

– Греческие? – тихо спросила Агата, в этом году она ходила на факультатив по истории, раздел про античность ее любимый. («Хренеческие», – вставила Галка, но ее замечание осталось безо всякого внимания.) Тут же путь «из варяг в греки» проходил, кажется.

– Не совсем здесь. Но неподалеку нашли древние амфоры и детали храмов с надписями на древнегреческом. А ты историей увлекаешься? – Матвей удивленно изогнул бровь.

– Я…

Галка высокомерно взглянула на Агату и перебила:

– И что аборигены говорят по этому поводу? А, аборигенша? Что тут у вас?

– Я… не знаю, я не местная…

Так уж вышло, что в свои семнадцать Агата оказалась на море впервые. «Так надо», – сказала мама и безо всяких объяснений отвезла ее в приморскую деревеньку к невесть откуда взявшейся двоюродной тетке.

– А что ты вообще знаешь? Откуда ты такая взялась? – напирала Галка.

– Из Москвы.

– Москвичка, значит, – выплюнула Галка. Ее легкая антипатия повысилась до уровня жгучей ненависти. – Слышь ты, москвичка…

– Девочки, брейк! Мы купаться пришли или что! – Толик принялся молотить по воде ногами.

– Платонов, ты дебил? Шуруй отсюда…

Наши дни.

Агата натянула плавательные очки и рыбкой ушла под воду, коснулась рукой каменистого дна – пусто. Ошибиться не могла: если развернуться лицом к берегу, статуи окажутся ровно напротив портика усадьбы. Она погружалась на морскую глубину сотни раз в прошлой жизни, нырять ее тоже научили тем летом. Еще погружение, снова и снова. Обессиленная, она выбралась на галечный берег.

– Эй, дамочка! Пляж-то частный! Секьюрити позвать?

Знакомый визгливый голос выдернул Агату из сладкой полудремы, отбросил на двенадцать лет назад. Агата нехотя приоткрыла глаза.

Галка Картошкина. Смоляной волос с прядями пепельного блонда, густые тени, алая помада, глубокое кружевное декольте и босоножки на высоченных каблуках – как на таких можно ковылять по булыжникам? Кошачьи солнцезащитные очки надежно скрывали Агату от настороженного взгляда – можно и не признаваться в старинном знакомстве. И все же она не утерпела.

– Галка, тебе моря жалко?

Галина Картошкина усиленно морщила хорошенький лобик – что-то отдаленно знакомое звучало в этом насмешливом низком голосе, что-то, возвращающее ее в то лето, лето несбывшихся надежд.

– А вы, собственно, кто будете? – Галкины неестественно длинные ресницы нервно подергивались, незнакомка начинала ее раздражать: легкий средиземноморский загар, точеная фигурка без единого изъяна, прицепиться не к чему – ни дряблого животика, ни жирка на бочках, – простой, но дорогущий купальник, уж в этом-то Галка знала толк.

Агата сняла очки и наслаждалась стремительной сменой настроений на лице давней знакомой – недоумение, узнавание, удивление и плохо скрытое раздражение.

– Липай? Агата? Ты?.. А ты чего здесь?

– Плаваю, как видишь, – Агата небрежно махнула рукой в сторону пляжа бывшего лагеря.

– Ты ж смотри, как… расцвела. Если б не рыжая грива, нипочём тебя не признала. А вообще? Чего в этой глуши забыла? – «Принесло тебя» отчетливо читалось в ее враждебном взгляде.

– Да вот наследство приехала посмотреть, дом на продажу готовлю.

– Теткин, – уточнила Галка, заметно расслабляясь. – А мы вот тут с Шелестовым усадьбой занимаемся. Слышала? Реставрация полным ходом, скоро открытие. Бабки шальные вбухивают, – доверительно сообщила Галка. – Строителей нагнали! Матюша мой – консультант по исторической части, а я – куратор от Минкультуры.

Она важно приосанилась. Вжих, ее каблук попал между камешками, и Галка покачнулась, потеряв на пару секунд равновесие.

Агата резко поднялась, стряхнула прилипший сор с полотенца, наскоро побросала вещи в пляжную сумку, накинула тунику.

– Вот черт! А не, цел каблук, не сломала… Он мне так и говорит: жена, во всем тебе доверяю. Ну а что? Мы с ним как иголка с ниточкой, куда иголка, туда и…

Агата нацепила очки и снова превратилась в незнакомку – что там у нее на уме?

– Причал вот забацают для водных прогулок, купание, рыбалка – все дела. Ой, что это я про себя да про себя! – Галина театрально всплеснула руками. – Сама-то замужем? Детки есть?

– Как-то не случилось, – сухо ответила Агата, поспешно надевая сланцы, ее мизинец запутался в ремешке.

– Ой ли? Понимаю, понимаю – работа! Столичный реставратор не хухры-мухры! Но от мужиков, поди, отбоя нет? – Вот уж не думала Агата, что ее жизнью так интересовались.

– Мы с Матюшей – только между нами, девочками, – всегда хотели иметь большую семью, и вплотную этим занимаемся, – продолжала Галка.

За этими двумя на берегу пристально наблюдало существо из моря. И эти двое определенно существу нравились: вокруг них искрило яркими, вкусными эмоциями. Тварь облизнулась.

От одной, черненькой, исходила лютая ненависть – приторный вкус восточных сладостей – и зависть с бодрящим привкусом цедры.

От второй, рыжей, распространялся… страх? Нет, у страха привкус гнилости. Раздражение? Снова нет. Ноздря с серебряным кольцом жадно втянула воздух. Что-то терпкое, незнакомое и потому желанное. Лапа с короткими черными когтями в нетерпении царапнула камень. Подобраться бы поближе, наполнить чешуйчатое зеленоватое тельце в витиеватых узорах энергией. Присосаться призрачным раздвоенным язычком к ауре рыжей и пить, пить медленными глотками, растягивая удовольствие.

Вдруг рыжая резко встала, развернулась и ушла, за ней потянулась и другая. Придется снова довольствоваться привычным – малопитательным страхом глупых, мелких рыбешек, который лишь на короткое время притупляет жажду…

Глава 2

Под палящим зноем Агата брела по тропинке в гору. Там, наверху, можно спрятаться от пекла в прохладе старого тенистого парка. Крутоват подъем, это в семнадцать прыг-скок – и ты на вершине. В свои двадцать девять Агата ощущала себя не очень, голова кружилась, перед глазами проносились тучки мушек, сердце ухало в висках. Занятия в тренажерном зале лишними не станут, особенно при ее сидячей-то работе.

Или все дело в безжалостном полуденном солнце? Угораздило же забыть соломенную шляпку в доме. И бутылку с минералкой оставила внизу, на камнях. Нет, дело не в шляпке и не в скалистой тропе. Перед собой можно не юлить: встреча с Картошкиной ее взволновала, откинула назад во времени к прежней себе – неуверенному, сутулому подростку с наивными представлениями о счастье. Не надо было и признаваться, приняли бы ее за дачницу, похамили слегка и делов-то. «Так нет, – отчитывала себя Агата, –здравствуй, Галка».

Сбежать ей удалось при первой возможности, как только внутри красной сумочки давней знакомой зазвонил телефон.

– Опять! – с преувеличенным раздражением возмутилась Галка. – Ну ничего без меня не могут! Галина Ивановна, подпишите! Галина Ивановна, посмотрите! Ну что еще?

– Галина, добрый день! Это салон «Афродита», – глухо донесся из трубки женский голос, – у вас запись сегодня на пять. Шугаринг, ножки и бровки. Все верно? Тут такое дело, ваш мастер заболел, и мы…

Вот тут Агата сбежала. Из двух возможных путей – пляж с раскаленными камнями-углям или извилистая тропинка в скалах – она выбрала ближайший, второй. В спину ей доносились ругательства. Идея с переносом времени госпоже Шелестовой явно пришлась не по вкусу.

Внимание Агаты привлекли лязг металла и звук сварки, на вершине склона рабочие устанавливали ограждения для смотровой площадки. Размах реконструкции усадьбы и объемы денежных влияний говорили об одном – кто-то всерьез заинтересовался наследием графа Федора Захржевского. Вот и парковую аллею застелили новым асфальтом, облагородили ровненьким бордюрным камнем, украсили скамейками на витых чугунных ножках.

Где-то здесь стоял стенд с облупившейся синей краской и надписью «В нашем лагере «Заключье». В рассохшиеся деревянные карманчики вставлялись карточки: распорядок дня, дежурный отряд, киносеанс и дискотека. Неподалеку от стенда гипсовая девочка отдавала салют, рядом с ней бодро шагал однорукий гипсовый пионер с горном. Толик Платонов обожал страшилки и пугал ими мелких. Страшилочка была банальной, но пользовалась неизменным успехом в младших отрядах: в полнолуние пионер оживал, спрыгивал с постамента и бродил по лагерю в поисках жертвы. А уж если раздавался в ночи звук горна – берегись, на подмогу вызывал он гипсовых товарищей из соседних лагерей, щедро разбросанных по морскому побережью. Толик пытался раздобыть этот сигнальный инструмент для пущей убедительности, но в театральном реквизите нашелся только бубен, который малышню совсем не впечатлял. Вот и не подумаешь, что такой шалопай с неуемной энергией обладал выдающимися математическими способностями и с легкостью занимал призовые места на олимпиадах…

Сейчас на аллее разместили новую композицию. Пять мраморных скульптурок застыли полукругом. Пять девочек, неуловимо похожих друг на друга, с безмятежными улыбками. Их волосики и платья развевал ветерок. Агата провела пальцем по щеке давней знакомой, мрамор живой и теплый, как настоящее тело ребенка. Вот куда делись ангелы с морского дна.

– Красивые, правда? Совершенны, как греческие статуи. Привет, Агата.

Бархатный голос пригвоздил к месту, заставил вздрогнуть, взбаламутил все давным-давно позабытое. Оборачиваться опасно. И к предателю стоять спиной тоже опасно. Она набрала побольше воздуха, как перед прыжком в морскую глубину, и медленно повернулась:

– Ну здравствуй, Матвей.

Из щуплого очкастого ботаника он превратился в импозантного широкоплечего мужчину. Удлиненная каскадная стрижка. Легкая небритость. Без очков. На подбородке, помнится, была ямочка. И на щеках, когда Матвей заразительно смеялся. И глаза такие же пронзительно серые. Агата глубоко вздохнула, она помнила многое из того, что хотела забыть.

– Ты… – Матвей Шелестов запнулся, – давно не виделись…

– Эти те самые? Из моря? – Агата разглядывала ангелочков, только бы не его.

– Да, они. Помнишь Толика Платонова? Вот он разбогател, заделался меценатом. И затеял всю эту реставрацию. Первым делом распорядился поднять их со дна и привести в порядок. У одной девочки кусок руки отбился, другая с основания упала, когда вытаскивали… Агата, почему ты тогда уехала? – внезапно спросил Матвей, крепко сжал ее плечо, развернул лицом к себе.

Серые глаза изучающе смотрели на нее, она пожала плечом и сбросила его руку, на всякий случай отступила на шаг назад.

– Мне про реставрацию уже твоя жена рассказала. Я в курсе.

– Какая жена?

Агата хмыкнула:

– А у тебя их несколько, как у султана? Тогда первая, Галка. Только что у моря встретились.

– Мы развелись несколько лет назад. – Он запустил руку в волнистые волосы, такой знакомый жест нетерпения.

Агата промолчала. Развелись так развелись. Дело житейское, к ней не имеющее никакого отношения.

– Соболезную. – Она осторожно обошла его и направилась по боковой аллее. Помнится, где-то здесь была калиточка, а от нее и до теткиного дома рукой подать, минут пятнадцать быстрым шагом по лесной тропинке.

Громкое, настойчивое «Подожди» всполошило птиц, запуталось в сосновых ветках.

– Спешу. Дела, – бросила она, не останавливаясь.

– Это не просто ангелы. Это дочки Федора Захржевского. Я нашел архивные записи: все его дочери умирали в раннем детстве. А потом он заказывал скульптуры у итальянского мастера по своим эскизам. – Шелестов знал, как задеть Агату за живое. Она, как рыба, захватила наживку с крючком и остановилась.

– Надгробия? – Матвей все-таки добился своего, она взглянула на него. – Почему они оказались в море? Не на кладбище?

– Когда усадьбу национализировали, так распорядился красный комиссар. Ослушаться его не посмели. Сначала вовсе хотел разбить, а потом передумал, приказал сбросить в море. Да, и из музеев только что привезли вещи, принадлежавшие семье. В том числе миниатюры Захржевского, – и небрежно добавил: – Взглянуть не хочешь?

Крючок прочно вошел в горло и поволок за собой. Уйти, не взглянув хоть одним глазком на сокровища, Агата уже не могла. Они направились к дому по центральной аллее, обрамленной по обеим сторонам живой изгородью шиповника. Шелестов прервал затянувшееся молчание:

– Парк обновляют. Заметила? И постройки старые, без исторической ценности снесли. Помнишь, сарай здесь был со всяким хламом?

…Помнишь? Как забыть, если среди колченогих стульев, поржавевших спинок железных кроватей, разбитых резных шкафов, помнивших своих последних хозяев, случился их поцелуй? Самый первый, самый нежный…

Двенадцать лет назад.

Матвей слишком близком. Уперся руками в столешницу, взял Агату в кольцо своих рук. Коснулся своим лбом ее лба. И замер. Агата слушала перестук их сердец, боялась сделать какую-нибудь глупость и все испортить. Матвей слегка отстранился, снял очки, и она почти угадала «Можно?» в его тихом вздохе. Она кивнула и закрыла глаза…

Наши дни.

– Стопроцентной информации о внешнем виде дома и интерьере у нас нет, к сожалению. Но по уцелевшим фотографиям и мемуарам современников кое-что удалось выяснить. Работы по внутренней отделке завершают, да ты сама все сейчас увидишь.

Она подошли к зданию. Усадьба преобразилась и готовилась к приему посетителей: фасад выкрасили в солнечно-желтый, треугольные фронтончики окон слепили белизной.

– Навес над крыльцом не сохранился. Сгнил, когда мы еще тут… когда лагерь тут был. Видишь, следы крепления заметны? А вот здесь выветривание известкового раствора. Высолы на стене говорят о систематическом намокании… Аккуратнее, не споткнись. – Матвей придержал перед ней массивную дверь с кованой ручкой.

Огромный светлый холл с мозаикой на полу. Мраморная лестница на второй этаж. Колонны, обвитые цветочными завитками-лепниной. Где-то сбоку загудел перфоратор и тут же смолк. Туда-сюда сновали люди в рабочей одежде, и Агата почувствовала себя гостем муравейника. В центре стояло несколько коробок с логотипами известных музеев, Агата бросилась к ним.

– Почему посторонние в помещении? – сердитый окрик эхом прокатился по гулкому залу, заметался по настенным барельефам, задребезжал хрусталинками на потолочной люстре.

Рядом стояла элегантная дама – брючный костюм безупречно сидел на ее худощавой фигуре, очки в толстой бирюзовой оправе удачно маскировали зрелый возраст. Коротко стриженные осветленные волосы завершали деловой облик.

– Это не посторонние, это Агата Липай, известный столичный реставратор. Спасительница полотен Шишкина и Айвазовского. Знакомьтесь, Жанна Львовна.

Приветствие застыло на Агатиных губах, откуда он знал? Не только она шпионила за ним все эти годы. Вчитывалась в анонсы выставок и конференций, избегала тех мероприятий, где могла столкнуться нос к носу с известным профессором истории Шелестовым. Что еще ему известно об Агате?

– Реставратор – это хорошо, реставратор – это прекрасно, – заметно подобрела Жанна Львовна. – Ермолин побросал все и исчез без объяснений. А у нас планы, у нас сроки. – Негодующе потрясла она папочкой перед Агатиным носом и, нахмурившись, спросила: – А Анатолий Евгеньевич в курсе? По поводу замены специалиста?

– Платонов возражать не станет, тем более ситуация безвыходная, сами знаете, – заверил ее Матвей.

Как быстро он определил ее судьбу, не спросив у самой Агаты. Ей хотелось быть принципиальной. И немножко, самую малость, вредной. И из мастерской она выбралась расслабиться и побездельничать на свежем воздухе. Про отпуск сама проболталась по дороге в усадьбу, чтобы чем-то заполнить затянувшуюся паузу, чтобы только уйти от ответов на неудобные вопросы… Из открытой коробки Матвей вытянул детскую погремушку, покрутил между пальцами, потряс. Раздался характерный звук. Агата передумала возражать, ей хотелось одного – побыстрее к сокровищам.

– Под вашу ответственность, Матвей. А документы у вас, Агата, имеются…

– Вай, вай! Так дэла нэ дэлаются! Мнэ нужэн хорощий мука! Ваграм нэ халтурщик, Ваграм дэлает все как надо, как учитель учил! – В зале появился мужчина в белом переднике и поварском колпаке. Его темные глаза метали молнии. – Хорощий, качественный мука!

– Ваграм Тигранович, что вы опять разбушевались? Что опять не так? – спросила Жанна Львовна, едва сдерживая свое раздражение и прикрываясь папкой, словно щитом.

– Все нэ так! Я вчера заказал, все написал, да? А что привезли? Как из этого готовить? Какой пэльмэн из этого будэт? Как гостэй дорогых угощать?

Хлопнула входная дверь, в зал процокала Галка и с удивлением уставилась на Агату.

– Галинэ! – Ваграм смиренно приложился к ее ручке. – Порядка нэт – работа нэт. Мука нэ та, я сто раз говорил. – Он тыкнул в сторону Жанны Львовны, и та задрала нос. – Продукт хорощий – еда вкусный, пальчики оближешь. Экономить нэльзя. Ни в коем случае нэльзя!

– Да-да, Ваграм, разберемся. – В этот момент Галку куда больше занимал другой вопрос: а эта что здесь делает, около Шелестова? – Агата, а ты вроде домой к себе пошла…

– Агата работает в проекте, – спокойно ответил за нее Матвей.

– Давно ли? – злобно прищурилась Галка. – У меня таких сведений нет. Все это надо согласовать.

– Уже пятнадцать минут как работает. Считай, сейчас и согласовали, – сухо отозвался Шелестов. – К Ермолину кто все время цеплялся? Вот и нет у нас больше реставратора.

– Он поддавал! На рабочем месте! У него белая горячка началась! Девочки в зеркалах ему мерещились!

– Может быть, но работу свою делал. У нас открытие через три недели, если ты забыла.

– Не забыла, – прошипела Галка, недовольно косясь в сторону Агаты.

Агата едва ли обращала внимание на их перепалку, сейчас ее занимало совсем другое. Она листала пожелтевший альбом, перед ее глазами проносилась жизнь семьи Захржевских, застывшая на постановочных фотографиях.

Галка выглянула из-за ее плеча и фыркнула:

– Че у тебя там? Какие-то они странные.

– Это постмортем, – ответила Агата.

– Да ты что? – Матвей мгновенно придвинулся к Агате, схватил альбом, случайно коснувшись ее руки. Она резко отодвинулась, и бесценные снимки едва не рассыпались по мраморном полу.

– Кто-нибудь объяснит…– Галка начала закипать, быть не при делах она не любила.

– Посмертная фотография. Фотокарточка недавно умерших людей, точнее, умерших девочек.

– Мертвых? – Вытаращила глаза Галка и ткнула пальцем с яркой бабочкой на ногте в фото. – Вот она что, мертвая?!

– Похоже. – Жанна Львовна извлекла откуда-то лупу и рассматривала выцветшее изображение. – Девочка неживая. Точно постмортем.

– Жуть какая. Захржевские что, извращенцы были? – Галка брезгливо отдернула руку от изображения.

– Нет, это мода. Наследие поздневикторианской эпохи и изобретение дагерротипа. Такие снимки – единственный портрет ребенка, оставшийся семье на память. – Матвей внимательно просматривал фотоальбом. – Дорогое удовольствие, не каждый мог себе позволить.

– Ни фига се, удовольствие! И эта тоже?!

– Да, видишь опору сзади? У девочки платьице коротенькое – видно, кронштейн для поддержки тела плохо прикрыли. Фотограф поверх закрытых глаз на снимке пририсовывал открытые…

– Шелестов, остановись, меня сейчас вырвет. Ваграм, пойдем разберемся, что там с накладными и мукой. – Галка деловито застучала каблучками по мраморной плитке.

– И маслом, Галинэ, сливочный масло должен быть мягкий…– Ваграм бросился следом.

– Пять ангелов на аллее – пять фотографий постмортем. – Агата захлопнула альбом и бережно достала из коробки миниатюру с рыжеволосой девочкой.

Вспомнились дурацкие страшилки на ночь в лагере. Граф – Дракула, граф – чокнутый гений, писавший кровью маленьких детей свои картины. Фонтанировал идеями, естественно, Толик. Каким он сейчас стал?

– Платонов скоро приедет? – Она повернулась к Шелестову.

В его взгляде и улыбке читалось такое безудержное торжество, что она опешила. Ей показалось, что причина этого торжества вовсе не редкостная находка семейного альбома. О прочих причинах она запретила себе думать.

Только сейчас Агата поняла, что денежный вопрос с ней никто не обсуждал. Да она бы и так согласилась, только бы прикоснуться к миниатюрам графа.

Глава 3

Агата поднималась по лестнице. Раньше на месте срезанных дубовых балясин стояли куски фанеры для безопасности воспитанников лагеря. На перилах зияла глубокая трещина, а на нижней ступени – выщербина от удара чем-то тяжелым. Теперь парадной лестнице полностью вернулся исторический облик, и Агату охватил приятный трепет от увиденного – настолько получилось изящно и величественно. Пахло краской, лаком и полиролем, а еще в воздухе витала надежда – старый дом пробуждался от спячки.

Поднявшись, гости графа попадали в паркетный зал с огромными окнами. Из закоулков памяти выглядывали блеклые воспоминания. Помнится, в углу ютилась печь, выкрашенная жуткой синей краской, на полу не хватало паркетинок, а по центру стены красовался портрет вождя пролетариата в кепке. Вождь хитро улыбался одними глазами. Шедевр советской эпохи скрывал, как оказалась, настенную фреску.

Агата покачала головой, фреска ей не нравилась, было в ней что-то тревожное. Все дело в композиции? Она отступила на пару шагов назад, чтобы лучше рассмотреть изображение. Смуглый мальчик с настороженным взглядом протягивал руку по направлению к зрителю. Огромное зеркало в резной раме. Стол. Черный горностай с игольчатыми зубками. Лимон на тарелке. Полевой цветок в стакане. Или тут дело вовсе не в композиции, а в багряном кушаке парнишки, выступающем кровяным пятном на фоне мягких пастельных тонов? Раскрыть верхний угол авторской живописи не успели, из-под оставшейся кепочки Ильича тянулась зеленая лиана.

Агата покрутила головой, высматривая другие фрески. Нет, единственная.

И еще здесь проводились дискотеки…

Двенадцать лет назад.

Музыка из громадных черных динамиков долбила по ушам, в темноте вспыхивала новогодняя гирлянда – этакие клубные софиты. Агата кусала губу от досады – ну чего она приперлась сюда. Тетка сказала: иди повеселись. И она пошла. Да уж, веселье! Вокруг прыгали, толкались, гоготали. Неожиданно нежная, воздушная баллада поплыла в воздухе. Медляк. На танцполе переминались редкие парочки. Агата развернулась, чтобы уйти – тетя обещала, что дождется, что вернутся домой вместе после дискотеки. И случайно налетела танцующую пару. Девчонка прошипела «Смотри, куда прешь!» и грубо отпихнула зазевавшуюся Агату. Она бы непременно упала, если бы ее не поддержали, если бы не положили руки на талию, если бы не закружили в танце. Ее партнер выше ростом, и Агате пришлось привстать на цыпочки, чтобы дотянуться до его плеч. В глаза его смотреть стеснялась, и так знала – они серые за линзами и… очень красивые. Расстояние между ними пионерское, но он ближе к ней, чем когда-либо. Ее первый в жизни медленный танец. И именно с ним. Басы заглушали слова, и он склонился к ее лицу.

– Scorpions, слышала? Немцы, но спикают по-английски, – его голос щекотал мочку уха, мятное дыхание дразнило нос.

Дискотека не такое уж и дурацкое место. Агата почти счастлива. Почти – огоньки-софиты выхватывали из толпы Галку, и от ее пристального взгляда становилось не по себе.

Матвей говорил что-то, то и дело наступая ей на туфельки и каждый раз извиняясь. А она переживала лишь от том, что диджей врубит что-нибудь заводное, под которое можно обезьянничать и беситься, но никак не топтаться вот так, рядом, на пятачке старинного зала с недостающими паркетинами…

Наши дни.

– А помнишь, здесь… – Он подкрался неслышно, как барс.

– Ничего я не помню, – зло огрызнулась Агата, резко разворачиваясь и почти задевая его плечом.

– Ты о чем? Смотри, мы уже восстановили обшивку деревянными панелями. Помнишь, на этой стене жалкие остатки болтались? Белый цоколь по полу пустили. Окна обновили, правда, на пластиковые. Даже удалось повторить рисунок дубового паркета. Хоть сейчас вальсируй! – Шелестов галантно протянул ей руку, но она отвернулась, с преувеличенным вниманием изучая изразцовую печь. – Лестницу, наверно, ты уже оценила, да? Еще раскрыли шесть окон на цокольном этаже со стороны фасада…

– Где мой рабочий кабинет? – сухо спросила Агата, дергая бронзовую ручку первой попавшейся двери, но та не поддавалась.

– На первом. Пойдем, покажу. Где библиотека раньше была.

– Вы Агата? – По лестнице, перемахивая через ступеньки, к ним неслась девушка. Тощенькая, в кепке, с двумя хвостиками. В руках огроменная папка.

«Юлия, ассистент», – прочитала Агата на ее бейджике и кивнула.

– Анатолий Евгеньевич Платонов распорядился принять вас в нашу команду. Вместо Ермолина. Пойдемте, подпишем документы. И можно приступать. – девушка озорно улыбнулась.

– Это наша Юля, по всем организационным вопросам к ней. Правая рука Платонова. – Матвей подмигнул ассистентке, и она ответила заливистым смехом.

– Рекомендации не нужны? – несколько резко спросила Агата. Ей сделалось неприятно то ли от теплого «наша Юля», то ли от мысли, что между этими двоими очень близкие отношения.

– Слова Матвея вполне достаточно. – И помощница Платонова снова засмеялась.

Агата прогнала лишние мысли. Ей-то что до этих двоих?

– Юля, я хотела пройти в эту комнату, но там закрыто. – Агата кивнула в сторону двери.

– Да, не во все помещения можно заходить, – и, словно извиняясь, добавила: – Распоряжение Анатолия Евгеньевича. Но по открытым могу провести экскурсию. Хотите? – с готовностью предложила ассистентка.

Агата отказалась. Сама разберется.

В нынешней мастерской раньше располагалась библиотека лагеря «Заключье». В книжном шкафу из красного дерева ровными рядами стояли обтрепанные книжицы, читаные-перечитаные не одним поколением подростков. Агате очень нравились энциклопедия по истории и каталог с картинами из Дрезденской галереи. Они с…. – впрочем, неважно с кем –читали эту энциклопедию по очереди. Помнится, у них даже спор случился. Авторы утверждали и, по мнению Агаты, весьма убедительно, что викинги добрались до Черного моря, но у Шелестова имелись весомые контраргументы по этому поводу. Они тогда почти поругались. Но в дверном проеме показалось зареванное лицо девчонки из соседнего отряда, кажется, математиков. Девочки дразнили ее, обзывали «Лосихой-Поросихой» и выкидывали вещи из окна. Говорили, что шмотки воняли лосем и протушили всю комнату. Матвей как заступник всех униженных и оскорбленных полетел восстанавливать справедливость. Дискуссию пришлось отложить до лучших времен…

В комнате шкафа не оказалось, после реставрации он занял достойное место в экспозиции музея. Как не нашлось здесь и дивана с выцветшей цветочной обивкой, его пружины впивались в спину всякий раз при попытке поудобнее устроиться на нем с книжкой. Наверняка, первым делом стащили на помойку.

Агата провела пальцем по идеально гладкому оконному откосу – безупречно. Шлифовальная машина безупречно выполнила свою работу. Где-то здесь, в левом углу, гвоздем было выцарапано А+М=Л. От старой штукатурки и наивной глупости не осталось и следа. Время работало почти как шлифовальная машинка, затирая в памяти Агаты выцарапанные болью воспоминания…

У окна стоял мольберт с картиной. Морской пейзаж, Захржевский, 1893, прочитала Агата. Последняя работа ее предшественника, даже лак не успел до конца высохнуть, а реставратора и след простыл. На столе лежали эскизы. В тонких карандашных линиях угадывался ангел, расправивший крылья, готовый взмыть в небеса.

Скомкать и выбросить наброски у Агаты не поднялась рука. Сложила листы аккуратной стопкой и убрала в ящик стола. Там же нашлась пустая бутылка коньяка. Она хмыкнула, Галка только что возмущалась по этому поводу. У всех свои катализаторы творчества и способы снятия стресса тоже свои…

Под эскизами лежал забытый пинцет, марка редкая, заказная. Похоже, реставратор собирался в спешке. Что же его так подгоняло?

У Агаты имелись свои инструменты – в чемоданчике, в теткином доме. Привычка, хотела ведь не брать, на отдых едет как-никак. Вот и сгодились.

Она надела перчатки и достала первую миниатюру из коробки. Рыжеволосая женщина с белоснежной кожей. Фрагмент прически утерян. На лаковом покрытии трещинки. Сзади подпись «Лорен Захржевская». Это мама тех ангелочков с морского дна и жена графа. Вот она какая – иноземка, так непохожая на местных Дуняшек. Помнится, Шелестов говорил, что Захржевский привез жену с ирландскими корнями откуда-то с востока.

Глава 4

Матвей Шелестов откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Агата почти не изменилась. Волосы цвета меди, огромные карие глаза, белоснежная кожа, легко обгорающая на солнце. Только локоны стали короче, а ему так нравилось накручивать их на палец, сидя у кромки воды. Она исчезла внезапно, накануне прощального костра. Без объяснений. Он ломился к ней в дом, пока ее родственница – неприятная тетка со злыми глазами – не пригрозила ему милицией. Обида, злость, разочарование и щемящая тоска. Потом клочки воспоминаний в тумане и ощущение, что все идет не так. Он решил сам отыскать ее в городе – Липай не такая уж распространенная фамилия. Думал, что скажет при встрече. Предложит поступать на одну специальность в следующем году, или пригласит на выставку, или сразу произнесет те самые важные слова…

А потом на пороге его квартиры появилась Галка, и все стало бессмысленным. Его приучили отвечать за свои поступки, даже за те, которые поутру выветрились из головы вместе с хмельным угаром… Пришлось отвечать – потраченными впустую годами и разбитыми вдребезги юношескими надеждами.

С появлением интернета разыскать человека стало проще, особенно с такой редкой фамилией, особенно с такой репутацией искусного реставратора. «Агата Липай» – единственный подходящий профиль по его поисковому запросу. Вот нажмет он на кнопочку «Написать сообщение» на ее страничке, а дальше что? Привет, как дела? Помнишь меня? У нее своя устроенная жизнь, у него – какая-никакая, но тоже своя.

Матвей часто пересматривал ее интервью в сети, что-то там про вновь обретенную картину Репина. Он не помнил подробностей. Он изучал ее – как светились счастьем карие глаза, как искрилась радостью ее улыбка. Да, улыбалась она с экрана планшета совсем не так, как сегодня при встрече с ним. Можно было поставить видео на паузу и до боли в глазах всматриваться в знакомые черты. Жаль, что такую штуку нельзя проделать со временем…

В паркетном зале глупо получилось и сегодня, и тогда, в прошлой жизни…

Двенадцать лет назад.

Дискотека не бог весть что: треки староваты, звук в динамиках потрескивал, а подсветка – вообще фонарики от новогодней елки. Скукота, одним словом, но народу нравилось. Ребята оттягивались по полной, Толик косил под Джексона, получалось не очень, но всем смешно – все дело в контрабандной бутылке вина, попавшей в их отряд.

Откуда ни возьмись ему в руки свалилась Агата. Испуганная. Взъерошенная. Он и сам собирался к ней подойти. Но к такой девчонке нельзя подвалить просто: потанцуем? Для особенной девчонки нужны особенные слова, которые никак не подбирались. Он бормотал про Scorpions, только бы что-нибудь говорить, оттоптал ей все ноги и, должно быть, надоел свои занудством. Она, миниатюрная и воздушная, никак не вязалась со всем этим шалманом. И они сбежали, сначала к морю.

Море мерно вздыхало, шуршало камешками и что-то нашептывало им по секрету. Соленый ветерок поглаживал по лицу, приносил отголоски песен и лай собаки. По темной морской глади луна прочертила серебристую дорожку. Беседа не клеилась, и они молчали. Все слова казались в тот момент пустыми. Как передать ощущения легкости и восторга? Завороженность красотой теплой южной ночи? Незнакомый внутренний трепет от близости другого человека? Их молчание не было тягостным. Матвей чувствовал: Агате так же хорошо, как и ему.

Потом по дороге к ее дому они взахлеб придумывали истории про Захржевского и ангелов с морского дна. На дальней аллее парка случился деревенский хулиган. «Очкастый, приборзел?» Его глаза навыкате он запомнил прекрасно, потому и узнал сразу, спустя столько лет, в чернорабочем, таскающем мешки с хламом на мусорку. Из-под майки-алкоголички виднелся бицепс, по которому лентой извивалась татуировка «Будь мужествен», завершение надписи змеилось по второй руке – «и тверд». Не зря отец заставлял Матвея ходить в восьмом классе на борьбу. Разбитая губа и разборки на утреннем построении – это мелочи, он до сих пор помнил профиль Агаты в летних сумерках…

Наши дни.

Их встрече он почти не удивился, потому что втайне ждал этой встречи, потому что усадьба для него навсегда связана с Агатой. Идея завлечь ее в проект пришла спонтанно, он смотрел на ее стремительно удаляющуюся спину на аллее и понимал, что Агата вот-вот упорхнет из его жизни, уже навсегда.

– Шелестов, че за дела? – Галка ворвалась к нему в кабинет, громко саданула дверью: – Ее обязательно нужно было тащить в наш проект?

– Вообще-то, в проект Платонова… – спокойно возразил Матвей, годы брака научили отгораживаться крепостной стеной от травмирующего фактора и не раздражаться на придирки жены, теперь уже бывшей.

– Не цепляйся к словам, ты прекрасно понял, о чем я.

– Представь себе, нет. – Матвей уставился в монитор, давая понять: тема закрыта.

– Без нее отлично справляемся, – не унималась Галка.

– Не справляемся, и ты сама об этом знаешь. Нужен реставратор.

– Ну так найди, Шелестов. Что на ней – свет клином сошелся? Подними свои связи, я не знаю. Позвони отцовским знакомым из музея.

– Тебе надо – ты и ищи. Меня все устраивает. Что-нибудь еще? – ответил он, выразительно поглядывая на наручные часы.

– Да ты… да ты… – Обычно Галка с легкостью добивалась своего, но не в этот раз. Даже после развода Шелестов уступал по привычке, только бы побыстрее от нее отделаться.

– Матвей, как просил, опись переданных вещей из хранилища. – Кепочка, два хвостика – и незаменимая ассистентка Юля заглянула в дверь.

– Давай сюда, что так долго? – Галка огрызнулась, выместила свою злость на кроткой помощнице, выхватила из ее рук листы. – Порасторопней нужно быть, рыбка моя. Так и без работы недолго остаться. Таких, как ты, за порогом пруд пруди! Только свистни. Что стоишь, кофе принеси. Со сливками! Мне и Матвею Дмитриевичу.

Ассистентка вышла, низко опустив голову, козырек скрыл выражение ее лица. А Матвею в очередной раз стало стыдно за хамоватое поведение бывшей жены. И всегда так: хамила Галка, а стыдно ему.

Дверь снова распахнулась. На пороге Ваграм, кофе с мороженым принес:

– Галинэ, Матвей, прошу.

И бухнул поднос прямо на опись. Подмигнул шутливо, взглядом Галку приласкал.

Галку передергивало от его панибратства, но кавказец каждый раз произносил ее имя как название изысканного коньяка (не сравнить с деревенским Халя), к тому же варил обалденный кофе в турке с добавлением специй. Из восточных специй Галка знала только корицу еще с тех времен, когда пыталась добраться до сердца Шелестова через кулинарные изыски. За такой кофе можно и глаза закрыть на некоторые вещи.

В этот раз кофе не помог. Весь день наперекосяк. Ноготь сломался, маникюрщица заболела, так еще и эта приперлась. А Шелестов сразу и раскис, нюни распустил. Двенадцать лет прошло, а он все на Агатку пялится, того и гляди глаза сломает. На нее, Галку, он никогда так не смотрел, ну может, поначалу, а потом – как на пустое место. Весь такой интеллигентненький, такой чистенький, что он, что родители его. Как она заявилась к ним в просторную сталинку: брюхата я от вашего Матюши, – так сразу и повелись. Ни справок, ни расспросов. Сразу приняли, прописочку столичную сделали. Интеллигенция, одним словом!

Мамка ее по-другому воспитывала: бери, Галька, что в руки идет, рта не разевай да смотри, чтоб не нагрели. И путевку для Галки в профкоме выбила. Так попала дочка простой вахтерши в престижный лагерь для талантливых подростков. Фамилия Шелестовых на слуху была – мать ей все уши прожужжала про их семейку, профессор с профессоршей, машина, пятикомнатная квартира в центре, путевки на юга, заграничные командировки, а там и шмотки, и косметика, и еда забугорная. Поняла Галка, что счастливый билет вытянула, когда единственного сынка Шелестовых в своей смене увидела. И дальше фарт пошел, как отец говаривал. Ну и сама, разумеется, подсуетилась.

Родители любимому сЫночке квартирку справили, не то чтобы свекор со свекровью ее напрягали – нет, но в отдельной-то вольготнее. Странные они, конечно, странные. Спиртное только по праздникам. Водку на зубные компрессы спускали, да ее отец бы за такое – добро переводить! – выдрал как сидорову козу. В Галкиной семье по-другому заведено было: какой ужин без водочки. «Между первой и второй перерывчик небольшой!» как неизменное пожелание приятного аппетита. И бутыль недопитую спокойно можно на столе оставлять, не прятать за выцветшей шторой. Ложка-вилка-нож для каждого случая свои, сразу и не упомнишь. Разговаривали свекор со свекрухой тихо, батя с мамкой так брехали – местные бабки слушали как радио под окном их хрущевки.

Вместо привычных застольных разговоров о начальнике-дураке, росте цен на гречку, перешивке каракулевой шубы почти задарма какие-то инопланетные: про картины и музеи, крестовые походы и французские революции. Галка тихо слушала, не влезала, пережевывая импортный сыр с труднопроизносимым названием. Их, оказывается, столько видов! До этого ей был знаком только один – он пах тухлыми носками отца после смены. А колбасы! Душу продать за один только запах можно!

Свекровь ни разу голоса не повысила, не обозвала, по рукам не надавала – хотя и было за что: то бокал чешский грохнула, то дорогущее мясо сожгла, то режим неправильно в машинке выставила, Матюшин свитер скукожился. Мать за такое убила бы, а тут ничего: «Девочка учится, не переживай, Галочка».

Свекровь тихонько на промахи указывала, никаких тебе «Галька, ну ты и дура!». Музон врубила в первый же день, как перебралась в профессорскую квартирку. Японец у них был. А че, весело же! Так она: «Галина, давай потише сделаем, некультурно так громко музыку слушать». Скатерку с клубничками на рынке урвала, постелила на обеденный стол, а мама Матюши: «Галочка, салфетка красивая, а для дачи лучше подойдет. Давай немецкую скатерть постелем, она и со шторами сочетаться будет, правда ведь?»

Наряды все ее дешманские в первый же месяц заменили на модные – опять свекровь расстаралась. Стала Галка как куколка из бумажной коробки. На даче старье недавно перебирала – аж стыдно стало, каким чучелом ходила, и никто ни слова не сказал, не унизил ее безденежьем и безвкусием. Но и отстраненно с ней держались, никакие уси-пуси не разводили, в душу не лезли. Хотя что она им – родная, что ли.

В новую квартиру Галка все сама выбирала: обои, мебель, шторы – для уюта хлопотала, а Шелестов посмотрел стылыми глазами: делай как хочешь. А она что, разве для себя старалась?

Да, и приходилось контролировать его, направлять. То после института заявил, что в школу пойдет. Учителем. Детишек истории учить. С его-то дипломом! С папиными-то связями! Насела, но уломала – поступил в аспирантуру. Пришлось по конференциям с ним мотаться, нужные контакты заводить, на любую научную работу уговаривать соглашаться. Блестящая защита – кандидат исторических наук, только выдохнула Галка, ан нет: с научной степенью надумал в затрапезный музей идти! Ему, видите ли, там интересно! Столько лет над книжками горбатиться, и в итоге – она жена музейщика?! Как такое допустить можно? На кафедру приглашают, в научную школу зовут. Добилась не мытьем, так катаньем – при институте остался. Потом легче стало – втянулся, экспертизы стал проводить, консультации давать. Докторскую написал. Зазвучало имя Матвея Шелестова в научных кругах! Не без Галкиной помощи зазвучало. Ушел по уши в свою работу. А она и на отдых одна, и в магазин одна, и в гости одна. И не искрит между ними. У Галки роман случился – ему назло. Сама рассказала, думала, разозлить, ревность вызвать.

– На развод сам подам. Квартира тебе останется. Хочешь – машину забирай. Мне все равно, – сказал и перебрался на дачу.

Какой развод? На кой ей этот фитнес-тренер сдался, голь перекатная? Это так, несерьезно. Были бы у них с Матюшей дети, так просто не ушел. Но не сложилось с детьми. Мамина знакомая врачиха сначала одну справочку состряпала, потом вторую, мол, выкидыш на ранних сроках. Опять на слово поверил. Ни документик не посмотрел, ни развод не потребовал – как же женщину, убитую горем, бросить? Через два года девочка мертвая родилась – все статуи проклятущие! Тем летом ночью одна на море пошла, просила у них Шелестова, любую цену обещала за него заплатить. Цена только неподъемной оказалась. И здоровы оба, а детишек нет. Или не хочет от нее, нелюбимой, детей…

Глава 5

На столе перед Агатой лежали отреставрированные портретики в овальных рамках – плоды ее недельной работы в усадьбе. Нос приятно щекотал запах не до конца высохшего лака.

Да, женщины в семье Захржевского – красавицы. Рыжие волосы и белоснежную кожу девочки унаследовали от матери, выразительные глаза – от отца. Агата мысленно развешивала миниатюры: в центре родители, полукругом их прелестные дочки. Заказные работы графа – все неизвестные люди, ни одной царственной или титулованной особы – в другом зале, чтобы не отвлекать внимание зрителя от счастливого семейства. И в семью нужно вернуть еще одну девочку, шестую, миниатюра которой нашлась в ящике старинного комода тем летом. Миниатюра, с которой начался путь Агаты в реставрацию…

Двенадцать лет назад.

В лагере «Заключье» акцент делался прежде всего на интеллектуальных занятиях, но пару раз за смену случился трудовой десант. Их распределили по группам. Директриса, которая крайне уважительно относилась к Агатиной тетке и не возражала против присутствия ее родственницы на занятиях, направила Агату к Матвею, Галке и Толику, и в компании был еще один мальчишка, кажется, его звали Пашкой.

– Мы, блин, че им – рабы? Не нанималась я ваще-то веником махать, за дарма к тому же, – сетовала Галка, поднимая облако пыли в сарае. – Они че, совсем охренели. Мы же эта, как его… короче, лучшие.

– Элита? – нерешительно подсказала Агата и тут же прикусила язык, она-то в это число точно не входила. Если бы не теть Тоня – была бы она сейчас здесь, как же!

– Хренита, – зло оборвала Галка, – короче, хорош трепаться. Давай, ведро на помойку тащи. Вон я сколько мусора нагребла. Пока ты тут… – В чем именно можно обвинить рыжую Липай, Галка еще не придумала, уж больно усердно та исполняла все распоряжения вожатки.

– Я помогу. – В глазах Матвея промелькнула улыбка, улыбался он только рыжей, а не Галке.

– Еще чего! Ишь ты, барыня нашлась! Сама допрет, не развалится! – Галка вцепилась в алюминиевое ведро с мусором, только бы его не перехватил Матвей. И в группу к Шелестову она напросилась нарочно, чтобы подобраться к нему поближе, а он тут геройство проявляет, чужие ведра таскать собрался.

– Ребя, зырь, я че нашел! – прервал Галкины нападки Толик. Он отбросил молоток, которым разбивал на части обгоревший комод, и крутил в руках небольшую вещицу.

– Платонов, че там у тебя, мышь дохлая? – Галка переключила свое внимание на Толика, оставив на время в покое Агату и ведро.

– Да не. Баба какая-то.

– Голая? – с надеждой спросил Пашка, бросая метлу на самом проходе.

– Дебил, – прошипела Галка, но тоже вместе со всеми подошла взглянуть на находку.

– Старая, кажись, – ответил Толик Платонов и потер загрязненное изображение пальцем, – точняк старая.

– Сколь баба старая? Лет тридцать?.. А, так это не календарик, облом, – разочарованно протянул Пашка, чувствуя, как улетучивается надежда найти среди хлама припрятанную полиграфическую продукцию с обнаженной натурой.

– Девка какая-то. Барахло. – Платонов намеревался зашвырнуть случайную находку в мешок с мусором.

– Стой! Дай-ка посмотреть! – Матвей решительно перехватил его руку и забрал портретик. – Это старинная миниатюра. Девочка из дворянской семьи, если судить по одежде. Такие на заказ писали.

– Да вон трещина какая! На фиг такое надо! – Из-за его плеча высунулась Галка, не понимая, что Шелестов в этом нашел: ну картинка, ну старая. Такое даже над диваном не повесишь, на барахолке за копеечку не толкнешь.

– Можно? – Агата бережно забрала из рук Матвея портретик, провела пальчиком по расколу, вздохнула. – Она неглубокая. Трещинка неглубокая. И вот здесь скол, видите, кусочек от платьица откололся? – она говорила всем, но обращалась будто к одному Матвею.

– И че? Откололся и откололся! Дайте-ка позырить. – Галка грубо выхватила миниатюру, ей тоже хотелось поважничать перед Шелестовым. – Сзади чего-то написали. Не читается, блин. …рок для Аннет. Ф.Зах…ий. Один, девять, один, семь. Да белиберда какая-то!

– «Подарок для Аннет, Ф. Захржевский». 1917. Это год, наверное, – тихо проговорила Агата.

– Почем знаешь? – Галкины глаза подозрительно прищурились. Напридумывала, небось, с рыжей станется, лишь бы Шелестову пыль в глаза пустить.

– Догадалась.

– Догадливая больно! – И Галка зло шваркнула картину в мешок с мусором.

В глазах Агаты мелькнула боль. Нельзя так обращаться с подобными вещами, особенными, хрупкими, приболевшими. И повреждение едва заметное, и скол можно краской подкрасить. Только не всякой. А какой – Агата не знает, пока не знает.

– Возьмешь? На память. – На ладони Матвея миниатюра, ко всем прочим бедам еще и испачканная в пыли, с остатками яблока, которое Пашка утащил с завтрака и оприходовал во время десанта, а огрызок метнул в ведро.

Агата кивнула, сглатывая слезы, и торопливо спрятала драгоценность за пазухой. Это потом, с возрастом, пришло понимание – нехорошо присваивать себе чужие вещи, пусть и бесхозные, выброшенные на помойку. Надо вернуть, – думала она все эти двенадцать лет, не решаясь расстаться со своим талисманом, со своей первой работой. Вот теперь пришло время и ее рыженькой девочке встретиться с родственниками.

Наши дни.

В дверь постучали. Агата вся подобралась, поспешно стерла слезу умиления, нацепила улыбочку недовольства «Ну-кто-еще-мешает-работать». На пороге мастерской Жанна Львовна в неизменном брючном костюме, несмотря на тридцатиградусный зной.

– Агата, когда закончите с миниатюрами? – поздоровавшись, требовательно спросила Жанна Львовна. – Сроки! – Намекала ее выщипанная левая бровь, изогнувшись дугой.

Агата раздражалась, когда ее торопили, как будто сомневались в профессионализме, не доверяли ее чутью реставратора. Жанна Львовна настаивала на ежедневных отчетах о проделанной работе. Как перенести на бумагу весь сложный процесс лечения полотна, когда доверяешь в большей мере своей интуиции? Снятие лака, устранение порезов, восстановление и укрепление красочного слоя – это всего лишь сухие термины и технологии из учебников по реставрационным работам. Агата будила миниатюры после долгого болезненного сна, возвращала краскам яркость и глубину: у девочек блестели глазки, розовели губки, горели огнем рыжие локоны, появлялась нежная молочность кожи.

Помимо этого, Жанне Львовне требовались проценты выполнения каждодневной работы и планирование следующего дня. Эти бесполезные требования нервировали, мешали сосредоточиться на главном. Как и в чем измерить творчество? Агата провозилась несколько дней и ночей, снимая следы последней неумелой реставрации с миниатюры Софии Захржевской. Хотя, на первый взгляд, портретик девочки сохранился неплохо, работы на полдня. Объясняться с Жанной Львовной по этому поводу – затея бесполезная, такие люди всегда знают, кому и как следует поступать. Внутренняя злость заглушала интуицию, отвлекала. И тогда Агате вспомнился совет университетского приятеля Игоря: делай неприятное смешным. И Агата сделала. Перед поездкой сюда в супермаркете ей на глаза попался ершик для унитаза – человечек с глазками и щетиной волос (такой же, как у Жанны Львовны). Забавный и абсолютно безвредный ершик. Говорящий ершик с отчетами. А чего на ершик злиться? Решение проблемы пришло следом. В планы и отчеты Агата приловчилась вставлять скопированные абзацы из учебников по реставрации – все равно для несведущего содержание непонятно, и от нее отстанут.

– Все в срок, – отозвалась Агата, прикрывая миниатюру салфеткой. – Контора гарантирует качество.

Жанна Львовна ее иронию не оценила.

– Агата, вы здесь, конечно, по протекции Шелестова и все такое, но Анатолий Евгеньевич Платонов – человек серьезный. Я – его доверенное лицо. Сказано через две недели, значит, через две недели каждый гвоздь должен быть на своем месте, каждая картина – на своем. Вы меня понимаете, надеюсь?

Чего уж тут непонятного, Жанна Львовна не хотела терять премию или работу, или все вместе взятое из-за непунктуального реставратора. Странно, что Платонов из шалопая превратился в такого требовательного работодателя…

Двенадцать лет назад.

Толик Платонов раздобыл где-то коробку со скелетом и авторитетно заявил, что в каждом приличном лагере должна быть «Дорога страха». Шелестов заметил, что графский дом в былые времена занимала школа советской молодежи, а пластмассовые кости, скорее всего, уцелевшие методические материалы. Толик засел в засаде, в кустах рядом с асфальтированной дорожкой. Проходящим мимо воспитанникам он выкидывал под ноги скелетные запчасти и утробно смеялся, вторя героям своих любимых ужастиков. Жертву он предусмотрительно выбирал из младших и средних отрядов. Эффект получался каждый раз ожидаемым. Платонов испытывал неимоверное счастье от своей задумки ровно до тех пор, пока на его пути не оказалась уборщица со шваброй и ведром грязной воды. Он узнал много сложных матерных конструкций, о существовании которых и не подозревал ранее, пока изворачивался от щетки, бьющей без промаха по «бесу». И помоями его все-таки окатили. Его не вытурили из лагеря чудом – в олимпиаде по математике, запланированной на следующий день, Платонову выпала честь представлять область.

Наши дни.

– Агата, вы слушаете, когда с вами разговаривают? Или я тут зря распинаюсь? Так вот, вынуждена вас поторопить. Все должно быть готово к квесту в лучшем виде. Никаких нареканий от Платонова.

– Квесту? Какому квесту?

Жанна Львовна смотрела на Липай с большим сожалением, предвкушая, как летит псу под хвост ее премия и репутация отличного организатора. С этим проектом все не слава богу: сначала куда-то делся первый реставратор – еле договорились, не хотел он, видите ли, ехать в глушь. Работал вроде неплохо, планов не срывал, отчитывался исправно. Но не дурак оказался выпить, а как за воротник заложит, ну околесицу нести про ангелов. Потом вовсе все побросал и испарился в неизвестном направлении. Фреску не до конца раскрыл. Ну кто так делает? Одно хорошо – за сделанное по договору можно не платить, хотя он и сделал немало. Сроки горели. Шелестов знакомую подогнал, чудная девица, конечно. В облаках витала. Но реставратор высокого уровня – Жанна Львовна по своим каналам справки навела. Еще и норовистая. Гальке Шелестовой ничего не спускала – так ей, выскочке деревенской, и надо, деревня перла из-под всех ее модных шмоток и дорогих макияжей. Эта Липай с чувством собственного достоинства. Унижаться объяснением не станет, но все по-своему сделает. И подведет ее, Жанну Львовну, под монастырь.

– На историческую тему, связанный с Захржевскими.

– И когда? Квест начнется когда? – наконец-то Липай оторвалась от своих баночек с кисточками и соизволила взглянуть Жанне Львовне в лицо.

– Через две недели, как только завершится реставрация.

– А сколько участников в квесте? Какие условия?

– Не знаю, – сквозь зубы процедила Жанна Львовна, и Агата поняла, даме обидно, что ее не допустили к этому действу. Выходит, не такое она и доверенное лицо Платонова.

– А у кого можно про квест узнать?

– Не знаю, – раздраженно повторила она и развернулась к выходу. – Мое дело – доносить до остальных информацию от Анатолия Евгеньевича.

«Твое – подчиняться, – закончила про себя Агата, – и не возникать».

Надо попытать счастье у Юли. Галка если и знает, точно ничего не расскажет.

– Вот еще что. Утром доставили вот это. – Она извлекла из своей папки небольшой бумажный сверток, положила на стол. – И сроки! – На последних словах она подняла указательный палец вверх.

Агата освободила от шуршащей обертки еще одну миниатюру. «Селим, работа Ф. Захржевского», – прочитала Агата на обороте портретика смуглого кучерявого мальчика с настороженным взглядом.

На миниатюрах дочек и жены детали прописаны с любовью, Захржевский любовался своими натурщицами. Заказные портреты прорисованы педантично, но отстраненно. Миниатюра Селима совсем другая: художник писал словно в спешке, делая небрежные наброски-мазки. Может, толстый слой лака последней реставрации искажал детские черты? Агата потянулась за лупой. Портретик в частной коллекции (что следовало из прилагаемого документа) сохранился превосходно.

Интуиция по секрету сообщила: тут дело не в лаке, а в настроении художника.

И этот хмурый взор ей встречался совсем недавно.

– О, знакомое лицо! Это же мальчишка с фрески. – Жанна Львовна никуда не уходила. С интересом разглядывала изображение мальчика через плечо Агаты.

Да, он самый.

– Понимаете, Агата, предыдущий реставратор не закончил свою работу, осталось вскрыть небольшой фрагмент в углу настенной картины. Но так быстро специалиста по фрескам не найти. А время-то поджимает! Агата, не могли бы вы… Нет ли у вас… – Жанна Львовна непривычно мялась, балансируя между личным нежеланием просить о чем-то Агату и необходимостью закончить работы вовремя. – Нужен мастер, который взялся бы за реставрацию зальной фрески. Немедленно. Знаю-знаю, никто не любит продолжать начатое другими. Но от Ермолина остался дневник с подробным описанием – применяемые средства, инструменты, даты. Поспособствуете?

Агата медлила. Ей уже приходила мысль позвать сюда Игошу. Очень уж хотелось услышать его мнение по поводу миниатюр. И еще обрести привычное внутреннее спокойствие. В обществе своего приятеля Агата ощущала себе безмятежно, близость Шелестова взбаламутила все внутри, выгнала на поверхность мучительные образы из прошлого.

Только как объяснить остальным его присутствие в усадьбе? А тут сама судьба в лице Жанны Львовны приготовила официальное приглашение. Конечно, он поломается для порядка. И не захочет завершать начатое другим. Но сейчас он маялся от безделья, только-только закончив с монастырской живописью. Так что шанс, пусть и маленький, у Агаты был.

Агата обещала поспособствовать и набрала Игошу. Тот откликнулся сразу, видно, и вправду изнывал от ничегонеделания в душном городе. И еще он клятвенно заверил, что привезет с собой Аннет, так ласково Агата называла миниатюру, найденную в усадьбе тем далеким летом.

Результат телефонных переговоров Жанну Львовну полностью устроил, и она удалилась.

Но после ее ухода сосредоточиться Агате не удавалось. Кто такой Селим? Родственник? Совсем не похож на рыжеволосую семейку. Сын друзей? Тогда почему его изображение красуется в гостиной этого дома? И еще квест в усадьбе!

Она вышла из мастерской. Рабочие сновали по дому, завершая последние приготовления к открытию. Все отмахивались от нее, как от надоедливой мухи. Не знаю – не слышал – без понятия. Из одной комнаты ее бесцеремонно вытолкали, там устанавливали целую видео стену из мониторов. Да, на музейной безопасности не экономили. С одной стороны, хорошо, с другой, непонятна причина такой предосторожности, не так уж и много ценных экспонатов в коллекции – это что Агата успела рассмотреть мельком через распахнутые двери.

– Милейший, вот куда ты стол поставил, а? Что, к нему удобно подходить? Разворачивай! – В коридоре народом бойко руководил мужчина в яркой футболке, попугаи на ней возмущенно таращили глаза. Новенький, до этого Агате не попадался. – И где утюг? Кто-нибудь видел гримерку без утюга?

Рабочий меланхолично пожал плечами и отошел в сторону.

– Вещи в мой номер отнеси! Где тут у вас номера для гостей? – завопил владелец рисованных попугаев, и второй рабочий с коробкой под мышкой спешно обошел его стороной.

– Бардак! Райдеры для кого придумали? Тридцать пунктов – неужели это сложно? Импоссибл! Девушка, где здесь главный? – Он бросился к Агате, обдавая ее сладковатым парфюмом.

– Жанна Львовна, Галка… Галина Ивановна то есть. – Агата растерялась, кто же из них главнее.

– Какая Галина Ивановна? Со мной вел переговоры и обещал все блага современной цивилизации Платонов. Где он?

– Его нет. – Агата оглядывалась, кому можно всучить этого, попугаечного. Вот еще, выслушивать его причитания, начальство на это есть, пусть оно и выслушивает… Тут в голове у нее что-то щелкнуло. Райдер, гримерка с утюгом – он точно имел отношение к квесту.

– Извините, неужели это вы? Тот самый? Вы же… – робко начала Агата, примеряясь, как бы вытянуть из него информацию.

Попугаи на футболке приосанились.

– Автограф? – милостиво спросил недавний скандалист.

Агата закивала и глупо захихикала, подражая фанатке. Из бумаги оказался только отчет для ерша – хоть какая-то польза от этой бумажки.

– Вы же здесь из-за квеста? – Поднырнула она под его руку, с благоговением смотря на размашистую подпись неизвестной ей звезды с райдером в тридцать пунктов.

– Да. И никакого трансфера! А гримерка! Нет, вы видели мою гримерку?

Агата прижимала к сердцу отчет с автографом, от нее почти ничего не требовалось – только слушать.

– Это же издевательство! Эдуард Петухов не может работать в таких условиях! Через две недели начало – ни подробного сценария, ни списка участников! Я, конечно, профи. – Он погладил одного попугая на пузе. – Но и мне нужно время, чтобы собраться. Я так попадал уже на одном шоу «Резидент Best man». Вы смотрели, наверняка, выпуск с тортом. Да, помните?

Агата что есть силы закивала, у нее уже начинали болеть скулы – никому в жизни она еще так широко не улыбалась.

– А можно мне что-нибудь? От самого Эдуарда Петухова? Что-нибудь с квеста? – робко пролепетала она.

– Ну если только… вот, держите!

«Квест «Шестой ангел». Наши участники предельно искренни. Все по-настоящему», – прочитала Агата на глянцевом буклете с изображением фасада усадьбы. Да! Внизу страницы был указан сайт.

– Спасибочки!

– Там про меня на второй странице, листайте… Хоть один адекватный человек в этой дыре.

Ведущий улыбался, но его рыбьи глаза все портили. Интересно, попугаи едят рыбу? – пронеслось в голове Агаты.

– Эдуард Петрович, вы уже здесь? А мы вас к шести ждали. – На всех порах к нему по коридору летела Юлечка.

– Я же сообщил, что приезжаю раньше. И что?! Трансфер не организовали.

– Но вы написали только сорок минут назад, – мямлила Юля, просматривая сообщения на телефоне.

– Написал. Могли бы и порасторопнее. И что меня встречает? Заплеванный перрон с шайкой алкашей, наглые бомбилы на рыдванах – это что, сервис, я вас спрашиваю? Где Платонов? Где сценарий? Где моя комната, в конце концов? Если бы не гонорар, ноги бы моей здесь не было…

Они прошли дальше по коридору и скрылись за поворотом, Агата не расслышала оправданий помощницы, она неслась опрометью в свою мастерскую. Сайт квеста оказался не доступен, и пришлось несколько раз перезагружать браузер. Наконец страница открылась, на жизнерадостном желтеньком фоне появилась анкета участника. Один раз в своей жизни Агата участвовала в квесте-бродилке. Занимательно, но предсказуемо. И вопросов для записи было всего два: как зовут и как связаться. В анкете квеста «Шестой ангел» организаторы интересовались всем подряд, начиная от места работы и заканчивая аллергией на хорьков. Агата вздохнула, вопросы растянулись на три страницы. А еще игрокам обещали море драйва и полное погружение в историю рода Захржевских. Она вернулась к началу анкеты и принялась ее заполнять.

Глава 6

Галка зашла в свой временный кабинет в усадьбе (какое же начальство и без кабинета?). На столе благоухал букет роз – где он их только берет? В этой глуши ромахи только можно раздобыть да дикий, необузданный шиповник, такой же, как и он сам. И в качестве сопроводительной открытки клубничное пирожное, поверх которого кремовыми вензелями выведено «Галинэ». Опять Ваграм расстарался. От скуки пересчитала цветы – стабильно двадцать одна бордовая роза. Галкино сердце млело, за ней никогда так красиво не ухаживали, точнее, за ней вообще никогда не ухаживали. Всего приходилось добиваться самой. И пирожное вкусное. И цветочки ничего. Только как-то все это… Галка не могла подобрать подходящее слово… бесперспективно, вот! Она – куратор культурных проектов. И повар! Пусть и высшего разряда с заграничными сертификатами, но кашевар и есть кашевар. Не по Сеньке шапка.

И Шелестов опять коленца выкинул. Упертый козлина! Она ему на блюдечке с двумя каемочками – приглашение на международную конференцию «Средневековая история и чего-то-там»! И не куда-нибудь, а в Дубай! Еле-еле успела у секретаря перехватить, так бы и ушло в чужие руки. А Шелестов нос воротит: не надо, Галя, я сам. А что сам? Да черта с два он сам такое приглашение получил бы. Не ценит он ее заботу и никогда не ценил.

Еще и побрился! То неделями бритву в руки не брал, как вахлак заросший ходил, бороденка-то куценькая, растет клоками. А тут – на тебе, за собой следить стал!

– Понравылся? – дверь бесцеремонно открыла волосатая лапа Ваграма. – Новий рэцепт, мэню составляю для гостэй дорогых.

– Ну и составляй, я-то тут при чем? – Галка отодвинула подальше от себя пустую после десерта тарелку.

– Только жэнщина с тонким вкусом можэт оцэнить мастэрство Ваграма.

– Рецепт одобряю, а вот это, – она ткнула пальцем в сторону роскошного букета, – нет.

– Пощему? Бэлий хочешь – будэт бэлий, розовый – будэт…

Галка стукнула ладонью по столу:

– Хватит! Твое дело – кухня, вот там и… готовь свою стряпню, а цветы и без тебя есть кому дарить.

Ваграм поцокал языком:

– Ой ли, Галинэ. – И кивнул на никому не нужное приглашение на столе. Все ведь знает, зараза такая, ухмыляется. Небось, в коридоре подслушивал их с Шелестовым разговор.

– Вопросы по культурной части есть? Нету. По накладным? Тоже нету. По борщам, манникам, я не знаю, что ты там еще готовишь, – не ко мне. – Галина Ивановна развернулась в крутящемся кресле к нему спиной. – Мне работать нужно.

Ваграм обиженно засопел, забрал грязную посуду и хлопнул дверью.

Галка схватила приглашение, разодрала в мелкие клочья и бросила повару вслед. Достали! Одному ничего не надо, другому надо слишком много!

И эта Липай еще сегодня: «Так картины не вешают, так плохо!» Оформляли стены, развеска картин Захржевского. Рыжая влезла, права качала. «Разве так можно? – влетела, раскудахталась, как наседка. – Дочек нужно к родителям поближе, заказные работы – в другой зал, чтобы… чтобы…» Слово-то какое она сказала… Камерность, видите ли, нарушится. Выпендривается, хоть и зрителей нет: «Картины по цветам вешать – это как книги по цвету обложки в книжном шкафу расставлять. Дикость!» Ведь и не была Агата ни разу в ее родительской халупе на окраине, а сразу все про нее и просекла. Мать так книжки в стенке расставляла – по колору. Маленькая Галя поинтересовалась, зачем в доме книги, если их все равно никто не читает. «Много ты понимаешь, глупая! Для красоты, конечно. Хрусталя мало, пусть хоть подписное стоит».

Поцапались они. Сушеная вобла Жанка сразу сторону рыжей приняла. Реставратору-то виднее, говорит. Профессиональный взгляд у нее, типа. Эх, завернуть бы проект, придраться к какой-нибудь ерунде и плевать на Платонова. Почти ведь звонить в контору свою собралась, мол, охранные обязательства в усадьбе нарушены. Так и так, свертываем реставрацию. Да для карьеры Матюши проект важен.

И лис этот рядом вьется, кофе сует с пироженкой:

– Нэ злись, Галинэ, ты нэ такая. Ты просто устала, – шепчет на ушко, аж дрожь берет.

Откуда ему знать, какие черти ее душу грызут? Ну ничего, еще немножко осталось, чуть больше недельки продержаться, а там рыжая домой отвалит.

Глава 7

В старом теткином доме по-прежнему поскрипывали половицы, попахивало горькими травами. Переступив порог, Агата сбросила обувь и потянулась.

«Не ставь обувь носками к входу!» – командирский голос тети Тони рявкнул в ее голове, Агата вздрогнула и тут же бросилась переворачивать свои кроссовки на коврике. Потом выпрямилась и усмехнулась: столько лет прошло, а такое вспоминается. В городской квартире она сбрасывала обувь, где получится, – и не всегда на коврике, и не всегда в коридоре. В этом одноэтажном домике жизнь шла по строго определенным правилам, раз и навсегда кем-то принятым истинам, поэтому в лагере Агата чувствовала себя свободнее, чем у тетки в гостях. Соседи за глаза прозвали ее родственницу «Железным Генрихом» за непреклонность характера и излишнюю жесткость в общении с пациентами и коллегами (когда-то она заведовала поселковой больницей), при выходе на пенсию ее характер не стал мягче.

Тряпка со шваброй и веник с совком – прежние Агатины помощники в сложном, позабытом деле под названием «Генеральная уборка». Она сверилась с календарем – не воскресенье, можно. «В воскресенье уборку затевать – к разрухе в доме!» – строго напомнила тетя Тоня. Прошло двенадцать лет, а из современных благ цивилизации сюда добрался только водонагреватель. И неплохо ловился интернет. Ни тебе моющего пылесоса, ни посудомойки, ни стиральной машинки. Конечно, все это можно было прихватить с собой из города, но стоило ли так утруждаться, если все равно дом на продажу выставлять? Тетки не стало пару лет назад, и мама договорилась с соседкой, чтобы та присматривала за жилищем. А еще с пожелтевших настенных фотографий в рамочках за домом приглядывали дед с бабкой, их Агата совсем не помнила.

Часа через три дом сиял. Выбросить хотя бы один предмет интерьера у Агаты не поднялась рука. Вещи и были душой этого дома.

Ковер-пылесборник с затейливым орнаментом. Полированный сервант, набитый под завязку хрустальными вазочками, фарфоровыми статуэтками балерин (несбывшаяся теткина мечта), чайными сервизами и снимками незнакомцев. Стопка квадратов-пластинок. Проигрыватель со сломанной иголкой. Граненый стакан с подстаканником. Кровать с панцирной сеткой. Пузатый самовар. Пластмассовый радиоприемник без провода. Фен «Аэлита». Железная вафельница. Торшер с матерчатым абажуром.

Не хватало только самой хозяйки.

Агата взяла в руки прозрачный куб-лабиринт с металлическим шариком внутри и сдула с его поверхности пыль. Символичное отражение ее жизни: все видно, а куда двигаться, непонятно.

Еще нужно вынести мешок с мусором. Где здесь мусорка? Помнится, через пять домов, на перекрестке. Агата перешагнула через порог и улыбнулась, вспомнилось теткино «Через порог не передавай – удачу отдашь!»

Двенадцать лет назад.

В то лето Агата так и не поняла, какой запрет нарушить страшнее: поставить обувь носками к выходу или передать вещь через порог.

Вечер после дискотеки. Матвей с рассеченной губой на крыльце. Агата мялась, не решалась пригласить его в дом. И сказать простое «Пока» тоже не выходило. Поздний гость, еще и на пороге, еще и не совсем целый, битый, – это, наверно, очень плохо. Тетка сердито загремела чашками на веранде, бухнула розеточку с абрикосовым вареньем на клеенчатый стол. Злилась, договорились ведь вместе домой возвращаться, а Агата совсем голову потеряла, про уговор позабыла. Тетка ее обыскалась, пока ребята не сказали, что Липай вместе с Шелестовым с дискотеки ушла.

– Ну что ты гостя мурыжишь, в дом не зовешь? Чай пить идите. Да рану ему обработай.

Выходит, поздний гость – не так уж и страшно, Агата повеселела. «Травный чай, от всех бед выручай». В свете ночной лампы кружились мотыльки. Матвей склонился над толстой тетрадью – Агатиным «откровенником» – и поспешно писал, изредка поглядывая то на темное небо, то на саму Агату. Она надеялась, что Матвей Шелестов сочинит что-нибудь особенное, специально для нее. Нести свою тетрадку в лагерь Агата остерегалась – там слишком личное, вдруг узнает кто. И станет она посмешищем для всех, как сегодня случилось с одной девочкой. Ох, и не хотела бы Агата оказаться на ее месте!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.