Темби Лок
Вкус к жизни. Воспоминания о любви, Сицилии и поисках дома

Для Саро, того, кто зажег огонь любви.

Для нашей дочери, Зоэлы, всегда горящего пламени

И не думай, что ты можешь править путями любви, ибо если любовь сочтет тебя достойным, она будет направлять твой путь.

Халиль Джебран

Tembi Locke

FROM SCRATCH

Copyright © 2019 by Tembi Locke

First published by Simon & Schuster, Inc.

© Марченко Д. В., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Отзывы о книге

«Эти прекрасные мемуары переносят нас в личное путешествие Темби, посвященное любви, родительским обязанностям и в конечном итоге потере ее мужа Саро. Она учится исцелению самым прекрасным способом – с помощью поддержки трех поколений женщин – и да, там есть итальянская еда. Много-много итальянской еды!»

Риз Уизерспун

«Потрясающе… Авторская работа в книге – великолепна. Лок дает своим читателям возможность насладиться погружением в чувственную событийность Сицилии. Она предлагает заглянуть в ее глубокие и благотворные отношения с дочерью, супругом и ее семьей. Когда она сравнивает приготовление сыра с горем, описывая, как и то и другое нуждается во «времени, труде и внимании», она предлагает новый взгляд на древнюю эмоцию. Даже ее описание классического смога над Лос-Анджелесом – свежее и яркое».

Associated Press

«Хотя история Темби – это история скорби и потери, это также праздник любви, еды, заботы и семьи».

New York Post

«Эти мемуары вновь подтвердят вашу веру в сильную, способную все выдержать любовь».

Refinery29

«История любви, трагедия и семейная сказка слились воедино в одной восхитительной книге…»

Real Simple

«Лок трогательно описывает процесс скорби и поиска утешения в течение трех лет в Италии после смерти своего мужа… В заключение она предлагает более дюжины сицилийских рецептов, которыми наполнены ее воспоминания о Саро. Обнаженные и идущие от самого сердца мемуары поднимут настроение читателям, страдающим от потери своих собственных любимых».

Publishers Weekly

«Завораживающе… Читателям не захочется откладывать в сторону мемуары Лок, настолько убедительно она описывает свой уникальный опыт и всеобщие взлеты и падения человеческой жизни».

Booklist

«В своем писательском дебюте актриса и спикер TED Лок предлагает теплые воспоминания о романтике, мучительной потере и исцелении… Очаровывающая история о любви, потерянной и вновь найденной».

Kirkus Reviews

«История Темби Лок отличается от всех, что вы слышали прежде… Стойкость и упорство Лок перед лицом такой потери невероятно трогательны, как и ее искреннее любопытство к месту, которое поначалу было не очень приветливо к ней… Откровенная, мудрая и со склонностью к красноречивым метафорам, она – прекрасный и сильный писатель… Трогательные и яркие мемуары Темби Лок – это эпический межкультурный роман, трагедия, история самопознания и, что самое лучшее, подтверждение простых исцеляющих сил хорошей еды».

Shelf Awareness

«Абсолютно блестящая история любви. Темби Лок написала глубоко личную историю, переполненную надеждой и вдохновением. Здесь есть и величественная красота умения найти себя в большой потере, и возможность трансформации для тех, кто позволил жизни по-настоящему их раскрыть. В этих незабываемых мемуарах Темби показывает нам, каким мощным – и в итоге возвышающим – может быть это путешествие. Переворачивая эти страницы, вы изменитесь навсегда».

Клэр Бидуэлл Смит, автор книги «Тревога: недостающая стадия горя»

«Как растет твоя любовь к супругу, когда ты только что вышла замуж, стала женой, сиделкой, а потом – молодой вдовой? Как сохранить ту любовь, которая стоила ожидания, проведенного под дождем? Чтобы сделать это, Темби взбирается на вулкан, готовит, объединяется с семьей своего мужа, живущей в маленьком городке Италии. «Вкус к жизни» – это разбивающие сердце, но обнадеживающие мемуары о прощении. И Лок – сильная, жизнерадостная женщина, заслуженная актриса, которая, как оказалось, еще и поэтесса».

Хелен Эллис, автор бестселлеров «Американская домохозяйка»

«Восхитительные мемуары о рисках, обретении любви и постройке дома вдали от дома. В «Вкус к жизни» Темби Лок трогательно описывает потерю, скорбь и исцеляющее чудо еды».

Лайла Лалами, автор книги «История мавров»

Пролог

На Сицилии любая история начинается с чьей-либо свадьбы или смерти. В моем случае – со всего вместе. И так получилось, что я оказалась за рулем ржавенького «Фиата» на продуваемой ветрами сельской дороге у окраины Алиминузы, маленького сицилийского поселка, с прахом своего мужа в миниатюрной деревянной шкатулке, зажатой между колен. Я почти добралась до оливковой рощи у подножия гор Мадоние, что на северном побережье острова; это были склоны земель семьи Саро, усеянные пятнышками старых абрикосовых и персиковых деревьев.

Когда-то вдоль этой дороги он срывал спелые ягоды с тутовых деревьев, скручивал упругие лозы с тяжелыми гроздьями винограда винных сортов, руками раскапывал почву, чтобы показать мне воочию, как растут клубни дикого фенхеля. Я наблюдала, как он бережно разворачивал наружные слои кожицы клубня. Потом он заставил меня закрыть глаза, поднес мне прямо под нос самую сердцевину, вынуждая вдохнуть землистый лакричный аромат, пробуждающий к восприятию тайн и загадок этих мест. Он настойчиво и целеустремленно показывал мне силу и нежность этого мира природы – тех мест, где он родился. Прошлым летом мы стояли, обозревая склоны, на которых он играл, будучи ребенком.

«Делай что хочешь, но привези хотя бы немного моего праха на Сицилию», – сказал Саро, когда мы стояли на этом самом месте, где я сейчас. Его рак недавно вернулся, но смерть по-прежнему воспринималась абстрактно. Я думала, у нас есть еще несколько лет впереди, может быть пять. И все же он готовился – и готовил к этому меня. Это место было тем самым, в котором он хотел оставить хотя бы часть себя навсегда, – и вот я здесь, преодолела почти семь тысяч миль от нашего дома в Лос-Анджелесе, чтобы исполнить обещание, данное ему тогда.

Звуки августовских сверчков и цикад, ящерицы, снующие в поисках убежища, в котором можно укрыться от полуденного сицилийского солнца, – все это окружило меня. Воздух был тягучим от удушающих ароматов эвкалипта, нагретой древесины и созревающих помидоров. В отдалении раздался звон колокола городской церкви, созывающий людей на обедню. На какое-то мгновение я представила свою семилетнюю дочку, бегущую босиком по вымощенной камнем улице. Вот еще одна причина, по которой я отправилась в добровольную ссылку на сицилийское побережье, – это был единственный способ сохранить ее папу живым в ее памяти.

Я запарковала машину на вершине крутого холма, поставила на нейтральную передачу и дважды проверила ручник. Затем нащупала между ногами коробку, содержавшую останки моего мужа, всю липкую от пота. Маленькая деревянная шкатулочка для колец, в которой когда-то он держал медиаторы для своей гитары, теперь являлась вместилищем частички его самого, которую я сохранила для себя. Коробочка оставила узор из вертикальных линий на том самом месте моего тела, которое он любил больше всего. Время пришло. И все же я не могла заставить себя выбраться из автомобиля.

Саро, будучи шеф-поваром, всегда говорил, что женится на американке или афроамериканке, обладающей кулинарной душой Италии. В его представлении я была итальянкой так, как людям и следует быть итальянцами, – за столом. Для него это значило любовь к свежей еде, почитание памяти и традиций, когда передаешь хлеб и пьешь местное вино. Это была жизнь, в которую я попала случайно, когда мы буквально врезались друг в друга под навесом лучшего во всей Италии магазина с мороженым. Судьба, удача.

Один взгляд – и я поняла, что его глубокие карие глаза таят в своей бездонности немыслимое количество историй и соблазняют меня поведать свои. Его профиль словно был срисован с одной из древних римских монет, а внешность – оливковая кожа, упрямый, волевой подбородок и копна волнистых угольно-черных волос – заколдовала меня картиной, изображавшей меня в его объятиях, вспыхнувшей в моем воображении, словно молния. Я сказала на своем лучшем школьном итальянском «Mi scusi»[1], а он ответил, ни секунды не колеблясь, «Hello». И в тот же миг все завертелось…

Теперь я понимала, что Саро, появившись в моей жизни, почти постоянно творил и создавал новые формы там, где прежде было лишь пустое пространство. Он умиротворял битвы в душе, неведомые даже мне самой, казалось, был всегда готов приласкать самые неупорядоченные, безответственные, несовершенные и противоречивые частицы меня. Вместе мы поглощали эту жизнь, словно с двух рук ели из одной тарелки. Готовые слушать, любить, смотреть в темноту и все равно видеть в ней тоненький серп луны.

Наконец я приоткрыла дверь автомобиля, и прохладный воздух хлынул внутрь, принеся с собой еще больше воспоминаний. Я думала о Саро и о земном удовольствии, которым мы наслаждались вместе в самом конце: о мороженом-льдинке в виде ракеты. Специфичность этого воспоминания поразила меня. Перенесла прямо в наш последний день. Когда пространство нашей жизни и все, что было в ней, уменьшилось до обусловленных смертью крошечных интимных жестов, например как я кормила своего умирающего мужа фруктовым льдом. Как я прикладывала льдинку к его губам, беспокоя каждый час медсестру просьбами достать новую упаковку с верхней полки морозильной камеры на случай, если мой муж очнется и сможет попробовать ее. Деликатная неизменная ласка, которую я хотела ему обеспечить, мои заключительные действия в роли той, которая любит и заботится. Мне хотелось, чтобы его последнее впечатление от больничной палаты было мягким, успокаивающим, даже в чем-то приятным. Он это заслужил. Все те годы, что он стоял позади меня на кухне, он учил меня, что детали – это главное. Ощущения от первого вкусового впечатления доступны только единожды. И если требовался фруктовый лед, то я решила, что это будет самый вдохновляющий фруктовый лед на свете: свежевыжатый лимонад с агавой. В те дни время мчалось и едва ползло одновременно. И хотя я делала все, что было в моих силах, чтобы подготовить нашу дочь, Зоэлу, которой только исполнилось семь, к жизни без папы – держала ее поближе, вовлекая в событие, которое навсегда изменит ее жизнь, – я все же переживала, что сделала недостаточно.

В последний день я закрыла раздвижные двери в нашу палату и присела рядом с ним на край больничной койки. Я водила тающим лакомством по его губам. Целая вечность с поцелуями этих губ принадлежала мне. Потом я поцеловала его в лоб и, когда выпрямилась, увидела, что кусочек растаявшего мороженого попал ему на язык. Он не отрывал от меня взгляда. Я тоже лизнула замороженный сок. Он улыбнулся. Мы делили приятный момент, как делали это в самом начале, когда он шептал мне на ухо после занятий любовью: «У меня неутолимая жажда твоей любви, любви к твоему телу и душе». И затем его не стало.

Его смерть стала еще одним событием, перевернувшим мою жизнь. Вся сила, которую я получила от него как женщина, мать и любимая, увяла мгновенно и полностью. Это словно быть выброшенной на острые скалы во время отлива брюхом кверху в полдень самого жаркого и солнечного, самого длинного дня самого длинного года твоей жизни. Казалось, не было дна у моих страданий, не было выхода – только вперед. Сквозь тьму, одиночество и острую нехватку его прикосновений. Но это было мое последнее обещание ему, и оно привело меня месяцы спустя, отчаявшуюся в поисках лучика света, к этому фруктовому саду в самом сердце Средиземноморья.

Прогудел последний удар церковного колокола, а я держала шкатулочку с прахом в руке. Amore, l’ho fatto – я сделала это. Я привезла нас так далеко. Я вышла из машины.

Садившееся солнце напомнило мне о нашей первой совместной поездке по Сицилии, когда мы забрались в самые глухие ее уголки. Кроме гор, коров, мужчин верхом на ослах и бесчисленных оливковых зарослей, смотреть было не на что. Мы не могли поймать радиоволну, поэтому в итоге много часов подряд разговаривали, изредка умолкая, пока наш миниатюрный «Фиат» преодолевал проселочные дороги с бесконечными спусками и подъемами. Я помню, что еще одним пассажиром нашего автомобиля был полуденный солнечный свет, наблюдавший за движением двух жизней. И теперь, когда я наконец выбралась из машины и выпрямилась, солнце снова было мне свидетелем. Земля под ногами казалась слегка рыхлой.

Передо мной возвышались большие железные ворота с колоннадой по бокам, сооруженной из спрессованной земли, глины и булыжников, уложенных друг на друга. Это создавало хоть и впечатляющий, но простой деревенский вход. По другую сторону от этого входа простирался забор из колючей проволоки, установленный поверх каменной подпорной стены. Она отделяла семейные владения от дороги. Я бросила взгляд на забор и немного прошлась вдоль периметра в надежде отыскать вход попроще, но такового не было.

Неожиданно утомившись, я присела на груду камней, которая образовывала импровизированную подпорную стену, и уставилась на городок внизу. Мне были видны купол церкви и поля за ним, стремительно переходившие в аллею, ведущую к морю. Затем я услышала шум приближающегося трактора вдалеке. Мне не хотелось в тот момент быть увиденной, я не хотела объяснять проезжающему по дороге мимо фермеру, который возвращался домой с жатвы, почему я стою возле заброшенных владений. Хуже того, я не хотела, чтобы до городка долетело хотя бы одно слово о том, что чернокожая американская женщина была замечена в месте, куда никто больше не ходил. Поэтому я встала и ускорила свой шаг. Я отчаянно искала осыпавшиеся из-за дождя или сползания почвы камни, чтобы пролезть через них и попасть внутрь. Я могла бы попытаться найти то место, где прошлым летом мы рвали с дерева персики и Саро поднял вверх нашу дочь, чтобы она могла достать самый близкий к солнцу фрукт.

На Сицилии любовь, правда и скорбь – непростые понятия. Каждое из них уходит так же глубоко, как корни оливковых деревьев, которыми много столетий усеян этот остров. Тайны часто уходят даже глубже. То, что я собиралась сделать, было не только тайной, технически это, скорее всего, было даже незаконным. В сельской Сицилии кремация настолько редка, что практически не существует. Несколькими неделями ранее уже состоялось официальное погребение на местном городском кладбище. Развеять же прах, даже небольшую его часть, где-нибудь еще помимо кладбища, вероятно, являлось нарушением и религиозных, и гражданских законов. Но моя жизнь выходила далеко за рамки условностей, пока я карабкалась по камням в попытках попасть внутрь.

Если бы я обдумала это заранее, если бы лучше спланировала, если бы мне не пришлось лгать о том, где я, всем своим знакомым в этом городке, я могла бы просто взять ключ от ворот. Больше всего я была обеспокоена тем, что об этом не знала моя свекровь. В конце концов, с этой женщиной я не всегда была в хороших отношениях. Родители Саро отклонили приглашение на нашу свадьбу, будучи определенно не в восторге от того, что их любимый сын женится на чернокожей американке. И все же сейчас и я, и моя дочь были гостями в ее доме; мы собрались все вместе – семья, понесшая тяжелую утрату.

Может, я могла бы избежать всех этих оскорблений и бед, которые я собиралась вытерпеть. Я могла бы открыто прийти сюда, на это место, а затем умиротворенно сидеть под лучами заходящего солнца, под парящими высоко над головой соколами и слушать доносящиеся издалека крики ослов. Но ни мое горе, ни моя любовь так не работали – и я поклялась любимому всей своей жизни. Поэтому я опустилась на колени и, позволив грязи вымазать меня с ног до головы, пролезла под забором из колючей проволоки. Я была полна решимости начать следовать последним инструкциям моего шеф-повара с нуля в надежде на то, что каким-то образом они приведут меня к началу моей оставшейся жизни без него.

Часть первая. Прежде

Tutto sta nel cuminciare.

Все зависит от начала.

Сицилийская поговорка

Первые вкусы

Я покинула самолет в Риме, уставшая после перелета, и вместе с толпой однокурсников направилась к пункту таможни и иммиграции, зажав паспорт в руке. Мне было двадцать лет, и я впервые оказалась за границей. Моя программа по студенческому обмену между Уэслианским и Сиракузским университетами во Флоренции началась.

Находясь в терминале, я впервые почувствовала запахи и звуки итальянского бара. Он был переполнен утренними посетителями, поглощавшими эспрессо и корнетти. Я подошла к кондитерской, положила руку на теплое стекло, а затем ткнула пальцем, словно ребенок, еще не научившийся говорить, когда бариста спросил, что я хочу. Я подняла вверх три пальца. И три разных корнетти в дорогу оказались у меня в сумке. Обычное, с кремовой начинкой и с мармеладом. На тот момент я еще не знала, что такие заведения существовали в Италии на каждом углу. Не знала, что еда в моей сумке – такая же распространенная, как кетчуп в Америке или скорее как пончики. Я была счастлива от одного только предвкушения первого кусочка.

Италия никогда не входила в мои грандиозные планы. Единственный грандиозный план, который у меня был в то время, – стать профессиональной актрисой после окончания колледжа. Актрисой я хотела стать, сколько себя помню. Так я себе представляла в целом картину своей жизни, хотя четкого маршрута к этой цели у меня не было. Это должна была быть какая-то резкая перемена. Я также не собиралась оставлять Уэслиан и свой сонный студенческий городок возле реки Коннектикут, вот только в конце сложного первого года обучения я наткнулась на 101-ю группу по истории искусств. Группе преподавал доктор Джон Паолетти, всемирно известный итальянский исследователь эпохи Ренессанса. В первый же день занятий, когда погасли огни, освещавшие аудиторию, и на экране появился первый слайд, греческий фриз из Коринфа, датируемый приблизительно третьим веком до н. э., я была очарована. Два семестра колледжа наконец обрели очертания. Спустя три недели история искусств стала моей специальностью. В следующем семестре я изучала итальянский, необходимый для завершения этого года. К концу второго курса у меня были прохладные, но довольно постоянные отношения с моим преподавателем итальянского, Коннором.

Коннор был старшекурсником из Новой Англии, голубых кровей, его семья жила в Италии. Однажды поздно вечером, после одной из вечеринок в его спальне на верхнем этаже общежития, я помогала ему убирать банки из-под пива, а он уговаривал меня решиться на семестр учебы в Италии.

Он заверил меня, что это был единственный вариант научиться свободно владеть итальянским, а еще я могла взять так необходимый мне перерыв, покинуть пределы провинции Коннектикут и все равно закончить учебу вовремя. Он предложил поехать во Флоренцию. Там жила его сестра, Слоун, которая отказалась от идеи получить диплом бакалавра колледжа Вассар в пользу эмигрантской жизни в Италии. Она была на несколько лет старше меня и уже долго жила со своим кавалером Джованни, с которым организовала совместный бизнес, открыв бар под названием «No Entry»[2]. Коннор заверял, что она возьмет меня под свое крыло. Его указания были предельно простыми: «Найди ближайший телефон-автомат, когда приедешь во Флоренцию, и позвони Слоун – она познакомит тебя с окружающей обстановкой». Номер ее телефона я положила в свой паспорт, когда поднималась на борт рейса авиакомпании «Алиталия», вылетавшего из Нью-Йорка.

Наградой за перелет стали новая система координат, новый язык и местные деликатесы. Италия не разочаровала. Поедая выпечку, я смотрела в окно автобуса, ехавшего из римского аэропорта во Флоренцию. Я наблюдала за проплывавшими мимо кипарисами, холмами, фермерскими домиками. Мне казалось, что места, которые я вижу впервые, я знала всю свою жизнь. Когда мы наконец под полуденным летним солнцем прибыли во Флоренцию и вышли из автобуса возле церкви Сан-Лоренцо, я не могла дождаться момента, чтобы наконец избавиться от компании девчонок, вместе с которыми приехала сюда по программе. Одного перелета через океан и двухчасовой поездки в автобусе было достаточно.

В отличие от них я приехала в Италию не для того, чтобы ходить по магазинам или где-то зависать с однокурсницами. У меня в кошельке не было кредитки моих родителей, и я не искала свидания с итальянским парнем и поездок в Париж раз в месяц. У меня впереди был семестр жесткой экономии денег, и я на самом деле собиралась изучать историю искусства. Было еще что-то, что я хотела получить от этих трех месяцев пребывания в Италии. Какое-то стремление, которое я не могла выразить словами.

После того как я забрала свою спортивную сумку из багажного отделения автобуса, наша большая группа была поделена и нас разместили по небольшим пансионатам возле вокзала на первые одну-две ночи, до тех пор пока мы не получим назначение и не расселимся по нашим итальянским принимающим семьям. Первое, что я сделала после того, как поднялась на три пролета по узкой каменной лестнице к своей комнате, рассчитанной на трех человек, – поставила свою сумку и встала в очередь к телефону у главного входа. Я сделала то же, что и остальные девочки, – позвонила домой. В моем случае сразу в два дома – сначала маме, затем отцу и заверила обоих, что добралась и со мной все в порядке. Затем я позвонила Слоун.

– Ciao, Tembi![3] – ее голос звучал так, словно мы виделись пару дней назад за стаканчиком аперитива. – Коннор говорил мне о тебе, я знала, что ты позвонишь. Ты где?

– Я возле вокзала в отеле. – Я не сказала «пансионат», поскольку не была уверена, что мое итальянское произношение будет верным.

– Я приеду за тобой, – произнесла она с томным новоанглийским переливом на итальянский манер. Я мгновенно поняла, что она всегда будет куда более европейкой, чем когда-либо стану я. – Давай поужинаем. Мне все равно нужно быть в центре города сегодня вечером по работе. Заберу тебя в восемь.

Когда я повесила трубку, время было примерно где-то после обеда, насколько я могла судить, устав от перелета. Достаточно, чтобы вздремнуть, принять душ и подготовиться к своему первому настоящему итальянскому ужину. Когда остальные девочки начали собираться и планировать погулять возле отеля, может быть поглазеть на витрины и что-нибудь поесть, я отклонила предложение присоединиться к ним.

– У меня здесь подруга, она попозже меня заберет, – объяснила я. Это прозвучало как завуалированное хвастовство, которое явно не способствовало прибавлению мне друзей.

Слоун влетела на территорию пансионата без пятнадцати девять на стареньком бело-голубом «Фиате Синкуисенто». Эту машинку я видела только один раз в «I Vitelloni», фильме, который смотрела на занятии по итальянскому неореализму.

Она остановилась прямо на тротуаре, спрыгнула с водительского сиденья и обошла вокруг машины, чтобы обнять меня. Выглядело все так, словно мы были друзьями, расставшимися давным-давно, и нам не терпелось заново познакомиться. У нее были каштановые вьющиеся волосы, спадавшие ей на загоревшую грудь, которая у нее имелась, несмотря на то что она не надела лифчик. Ее улыбка была такой же дерзкой и яркой, как и ее цветочное мини-платье от Бетси Джонсон. Но от чего я на самом деле не могла оторвать взгляд – так это от ее длинных ног. Коннор упоминал, что у нее диплом бакалавра театральных искусств, и это было очевидно – она держалась так, словно только что сошла с театральных подмостков. Стоя рядом с ней, я чувствовала себя страшным троллем в своих джинсах Gap, футболке с V-образным вырезом и шнурованных ботинках – одежде, которая казалась такой крутой для того, чтобы гулять по улицам Уэслиана.

– Запрыгивай! – сказала она, наконец перестав меня обнимать. Она открыла пассажирскую дверь и перелезла прямо через рычаг переключения передач на свое место. Садясь, она закинула на заднее сиденье свою сумку из замши, а затем, немного подумав, снова потянулась за ней и, поставив ее на колени, достала оттуда косяк. – Будешь?

– Нет, спасибо. – Выглядело так, будто она уже сделала несколько затяжек – на косяке остались следы помады.

– Ну тогда попозже, время еще есть. – Она запустила мотор. – Мы сначала встретимся с моими друзьями возле Сан-Кассиано, поужинаем у них дома. Он – художник, а она – оформитель витрин для магазинов Луизы. А затем все вместе отправимся в бар. – Она глубоко затянулась, потом потушила окурок об пол автомобиля.

– Положи это назад, – сказала она, передав мне свою сумочку. – И свои вещи тоже, – добавила Слоун следом, сняв с моих колен полотняный малиновый рюкзак.

Я сделала, как мне сказали, и мы тронулись. Воздух летнего города дул в открытые настежь окна автомобиля. Она везла нас сквозь лабиринт бесконечных ходов и узких, мощенных брусчаткой улочек, освещенных янтарным светом фонарей. Я высунула руку в окно, и Флоренция пролетала сквозь мои пальцы.

Когда мы наконец добрались до жилища Массимо, тосканской виллы где-то рядом с домом, где прошло детство Никколо Макиавелли, я изо всех сил боролась с подступившей тошнотой и нервами.

– Там кто-нибудь говорит по-английски?

– Немножко, но я буду переводить. Идем!

С этими словами она повернула ручку незапертой входной двери и немедленно ворвалась в дом, словно торнадо, который только что коснулся земли, направившись в сторону звуков джаза и болтовни, доносившихся из какого-то дальнего угла на первом этаже.

Я робко плелась следом, пораженная зрелищем вокруг. Я была убеждена, что иду по съемочной площадке «Merchant Ivory film». Каменные полы, изысканные гобелены, книжные полки из красного дерева. Слоун обернулась, чтобы схватить меня за руку перед тем, как выйти на террасу, расположенную на внутреннем дворе, где я увидела по меньшей мере десять-двенадцать итальянцев, собравшихся в группки по два-три человека. Каждый разговор казался интимным и поставленным, все происходило за завесой сигаретного дыма. Слоун сжала мою ладонь и склонилась ко мне, чтобы шепнуть:

– Я заставлю Массимо показать тебе его коллекцию картин, прежде чем мы уйдем.

Я с тревогой дергала низ своей футболки, пытаясь натянуть ее поверх джинсов. Оробев, я была не в состоянии что-либо ответить.

– У него в спальне есть Пикассо. – С этими словами она вытолкнула меня на середину террасы. – Eccola, Tembi! Un’amica americana[4]. – Затем она драматично поцеловала меня в щечку, развернулась и бросила меня одну. Там что, люди насыпали тонкие полосочки кокаина на кофейный столик?

Я повернулась в сторону невозможно космополитической и богемной группы, собравшейся за беседой, и мне хватило ума отказаться от кокаина. Я так и не попросила показать Пикассо. По правде сказать, я не знала как, да и не была готова просить едва знакомого мужчину отвести меня в свою спальню. И все же, несмотря на усталость от перелета, я обнаружила, что какая-то доселе неизвестная часть меня стала приобретать очертания. Энергичный пульс этого вечера получил надо мной власть, и я поклялась там, что всегда буду рада неожиданному. Эта новая я радостно приняла бы любую часть такого приключения. К лучшему или к худшему, но я была открыта ко всему, что могло случиться. Я чувствовала себя словно желток в яичнице-глазунье, яркой и оживленной, но хрупкой. Слоун указала бы путь, а я бы последовала – в пределах разумного. Мне уже нравилось ощущать своей кожей эту новую страну, а ее язык пустил корни у меня во рту. И с течением ночи, спотыкаясь о свой детсадовский итальянский, я перестала краснеть, становясь все более и более уверенной с каждой новой беседой. За один день Италия сделала меня собой. Мои ожидания были невысоки. В конце концов, говорила я себе, я пробуду здесь всего несколько месяцев. Оглядываясь вокруг, я и представить себе не могла, что эти люди когда-нибудь станут мне друзьями на всю оставшуюся жизнь. Италия была коротким приключением, перерывом во времени. Прекрасным промежуточным эпизодом.

Под утро я была уже в пансионе, в своей трехместной комнате, глядя в потолок и серьезно раздумывая над тем, чтобы ущипнуть себя. Из столовой под нами поднимался запах кофе, просачиваясь через каменный пол. Позвякивание чашек о блюдца, ложечек о фарфор, постукивание тарелок, которые расставляли на столах, аромат кофе и свежей выпечки дразнили меня. Переполненная восторгом, я не могла дождаться наступления следующего дня.

Двумя месяцами позже Слоун нашла меня за уборкой туалетов в своем баре, «No Entry». Он находился в сердце исторического центра Флоренции, возле Пьяцца Санта-Кроче, и оттуда было рукой подать до Арно. Она, как водилось, заскочила в бар в полдень и увидела меня со щеткой в руке под музыку Билли Холидей, доносившуюся из магнитофона. К этому времени моя подруга стала моей начальницей, поэтому я занималась уборкой бара. Вопреки ранее данным себе обещаниям быть дисциплинированной, за шесть недель я спустила все деньги, рассчитанные на семестр. Они трансформировались в сумочки, ремни, ужины и поездки по выходным в Рим и Стромболи. Я обнищала, но не собиралась обращаться за помощью к родителям. И в результате чистила туалеты в «No Entry», когда не была занята книгами, до либо после учебы.

– Нам нужна водка! – провозгласила Слоун, высыпая в мусор чашку вчерашних вишен мараскино. Ее бар был почти пуст. В одно мгновение она решила, что мы немедленно должны все бросить и отправиться в бар по соседству, «MI6». Она дружила с владельцем этого бара, и они частенько брали в долг друг у друга спиртное, когда у одного из них оно заканчивалось. Бар был всего в паре кварталов от нас и, вероятно, до отказа забит водкой, плюс повлияла ее самоуверенность, появлявшаяся после марихуаны. Предстоящая полуденная жара заставила ее ускорить свои и без того быстрые движения. Я хвостом следовала за ней, пытаясь поспевать за длинноногим шагом и вызванной наркотиками настоятельной необходимостью. Наркотики я никогда не любила, но во Флоренции пыталась относиться более лояльно к легким веществам. Затянись разок, другой, это не причинит вреда, Темби. Давай, не будь такой занудой. Мне казалось, Слоун перепробовала все, и именно об этом я думала, когда мы завернули за угол Виа дель Аква и я столкнулась с мужчиной.

– Mi scusi, – пробормотала я.

По воле судьбы, Слоун знала его. Ну разумеется. Она знала всех. Она представила его: Саро.

– Ciao, mi chiamo Tembi. Si, Tem-BEE[5], – произнесла я на своем лучшем школьном итальянском. Это прозвучало неестественно, словно я не была уверена, что правильно произношу слова. Моим единственным спасением был акцент, который звучал не совсем уж позорно, и то, что я относительно легко могла произнести собственное имя.

– Sono Saro. Tu sei americana?[6] – спросил он, улыбнувшись. На нем были белые брюки и черный кожаный бомбер. В октябре. Куртка была расстегнута, и из-под нее выглядывала белая футболка со словом DESTINY[7] на всю грудь, написанным большими круглыми оранжевыми буквами. Дизайн состоял из смеси граффити и странных картинок – ракета, кусок пиццы, амеба, гитара, какое-то созвездие и цифра 8 желто-голубых оттенков, всплывающая то тут, то там. Это поразило меня, словно карикатура на чье-то безумие. Я надеялась, что не его. И почему итальянцы носят футболки, украшенные непонятными английскими словами? Я отвернулась, но прежде заметила его обувь. Это были черные ботинки по щиколотку. Я тотчас же подумала об эльфах.

Посмотрела на него и улыбнулась.

– Si, sto studianto la storia dell’arte[8]. – Бам! И весь мой итальянский на этом закончился. Поэтому я предоставила Слоун вести дальнейший разговор уже без меня.

Мы стояли перед Виволи, который, как мне говорили, делал лучшее мороженое во всей Тоскании. Я отвернулась от Слоун и Саро, чтобы получше разглядеть толпу, которая текла в магазин и из него. И когда повернулась обратно, по-настоящему взглянула на Саро, целиком. Даже слепой мог заметить, насколько он привлекателен. Но то, как он смотрел на меня, внезапно заставило подумать, что мне стоило надеть лифчик получше. Его взгляд был страстным и сосредоточенным. Это заставило меня ощутить свое собственное дыхание. Заставило меня заметить линию его бровей и длину ресниц. Мне пришлось сконцентрироваться, чтобы услышать, о чем они говорят. Из реплик, которыми он и Слоун обменивались, я начала понимать, что он шел с работы в «Acqua al 2», ресторане, хорошо известном среди местных и туристов и располагавшемся менее чем в квартале отсюда. Он был шеф-поваром. Сексуальным черноволосым кареглазым парнем с прекрасной комплекцией и оливковой кожей в стране, полной привлекательных черноволосых кареглазых мужчин с оливковой кожей. Но именно он среди всех поверг меня в душевное смятение.

В течение следующих нескольких недель он взял за привычку появляться в «No Entry» каждый вечер после того, как закончит работу, и мы всякий раз беседовали минут по двадцать. Всякий раз он представлялся заново, и мне это казалось привлекательным. Я узнала, что он родился на Сицилии в семье фермеров и жил непродолжительное время в Буффало, в Нью-Йорке, – в подростковом возрасте, когда его семья переехала в Америку. Но Штаты не приняли их. Им пришлось вернуться на Сицилию, и спустя год он покинул дом, чтобы учиться на переводчика в Университете Флоренции – этим он прервал династию фермеров, уходящую в глубь веков. Спустя два года он бросил учебу и нашел себя в качестве ученика повара. Мы разговаривали достаточно для того, чтобы я узнала, что он был добрым, заботливым и участливым. Часто, когда мы прощались, он говорил: «Позволь мне пригласить тебя на ужин».

И каждый раз я давала ему уклончивый ответ: «Конечно, может быть, когда-нибудь, разумеется».

Саро, при всей его непринужденности, открытости и привлекательности, не принадлежал к тому типу мужчин, который мне нравился, – ни в Штатах, ни в Италии. Он казался слишком доступным, слишком милым. Меня же привлекали надменные, уклончивые и определенно трудноуловимые. После множества университетских интрижек, которые быстро приводили в никуда, я не была склонна искать чего-то серьезного. Я собиралась сфокусироваться на учебе, а не на парнях. Но проще сказать, чем сделать.

На самом деле мой первый романчик в Италии случился с парнем на острове Стромболи у побережья Сицилии. Как я могла быть настолько глупой, чтобы провести ночь на крошечном островке в межсезонье, где единственный паром отплывал оттуда всего лишь раз в пять дней? Не самое лучшее мое время. Мне пришлось провести остальные четыре дня, прячась от местных и своего нового друга, Рокко, который горел желанием показать мне вулкан острова еще раз. Для таких, как я, дома, в Техасе, существовали прозвища. И «глупая» – не одно из них. Следующее мое свидание было с человеком, которого я прозвала «Il Diavolo»[9]. Он был восхитительной смесью всех стереотипов об итальянских мужчинах – сексуальный, внимательный, не признающий моногамию. Работал в строительстве, занимаясь реконструкцией зданий пятнадцатого столетия, находившихся в историческом центре Флоренции. Он был высокомерным, надменным, мастером туманно изъясняться и ни слова не знал по-английски. Но опять-таки меня интересовали не разговоры. Отношения длились максимум несколько недель. Но когда он порвал со мной, мне казалось, что я преодолела семь миль самой скверной дороги босиком во время шторма. Эти отношения были обречены, и я знала это, но всякий раз, когда я его видела, то каким-то образом находила дорогу прямо к нему в объятия. Это был мой криптонит, моя персональная слабость.

Я не испытывала никакого желания встречаться с этим шеф-поваром в куртке-бомбере. Несмотря на это, всякий раз, как я его видела, внутри меня вспыхивала какая-то искра. Я честно пыталась держать его во френдзоне – никакого секса – до одного вечера, когда не выдержала.

Дэвид Боуи пел «Rebel, rebel»[10], пока я пробиралась от бара сквозь толпу флорентийской богемы, европейских аспирантов и недавно прибывших североафриканских иммигрантов, которые собрались в «No Entry» тем вечером. Клубы дыма от выкуренной марихуаны плавали в воздухе, создавая впечатление, что я снимаюсь в ремейке «Scared Straight». Мне щипало глаза, а моя одежда пропиталась этими запахами. Добравшись обратно к своему месту за столиком, я кисло поглаживала свой третий по счету стакан виски в одиночестве и пела, ни к кому конкретно не обращаясь «Rebel, rebel, you’ve torn your dress. Rebel, rebel, your face is a mess»[11]. А потом почувствовала, как кто-то тронул меня за плечо.

– Давай выйдем наружу, у меня есть кое-что для тебя. – Я оторвалась от коктейля и, повернувшись, увидела Саро. Неоновый свет на вывеске бара озарял его угольно-черную копну волос малиновым нимбом. Ого, может, мне надо было остановиться после двух бокалов.

– Который час? – спросила я.

– Час ночи, – ответил он. Его кожа сияла. Мне хотелось протянуть руку и прикоснуться к ней. Но вместо этого я посмотрела вниз. Он по-прежнему был в своих клетчатых поварских штанах и этих забавных ботинках.

– Вообще-то мне надо идти. У меня утром занятия в Уффици. – Я допила остатки виски и встала. В этот раз мои ноги меня подвели. Мне пришло в голову, что я, должно быть, похожа на клише из рассказов об американских девушках во Флоренции: маниакальный шопинг, пристрастие к кьянти и дрейф от одного итальянского любовника к другому – все под маской изучения эпохи Ренессанса. Где-то внутри я понимала, что упускаю самое главное. Я приехала во Флоренцию не для того, чтобы ночью быть завсегдатаем баров, а днем похмельным студентом. Мне повезло потрогать настоящую европейскую мечту о культуре, искусстве, идеях, но я делала это сквозь дымку дешевого виски из Теннесси. Я почувствовала приближающуюся головную боль. Затем шагнула вперед, к выходу, пошатнулась и была вынуждена ухватиться за плечи Саро. И тогда я заметила, что его щеки вспыхнули, а дыхание немного сбилось.

– Вот, присаживайся на мое место. Я ухожу. Присядь сюда. – Я сама вежливость во плоти, когда навеселе.

– Я в порядке, – ответил он, начиная расстегивать куртку. Его шея тоже покраснела. Это было первый раз, когда я впервые увидела пучок волос, торчащий из выреза его футболки, и задумалась, как выглядит его грудь. – Я прибежал сюда в надежде, что ты еще не ушла.

Он только что сказал «в надежде»? Никогда прежде английский не звучал так лирично. Безо всякой задней мысли я потянулась к нему, чтобы поцеловать в обе щеки – своим привычным итальянским приветом и прощанием, – но потеряла равновесие и вместо этого прислонилась к его плечу на момент чуть дольше, чем требовалось. От него пахло древесным углем, оливковым маслом и чесноком. Я глубоко вдохнула. Это сочетание было соленым и заманчивым. Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя.

– Давай просто выйдем наружу, на минутку. Я хочу сделать тебе сюрприз. – Английский должен всегда звучать именно так. Я позволила ему взять себя за руку.

Он вывел меня, и порыв холодного зимнего воздуха, встретивший нас по другую сторону дверей, заставил меня мгновенно протрезветь. Я заморгала из-за ветра, бившего в лицо. Внезапно все показалось резким и остро очерченным. Тени были вытянуты из-за янтарного света уличных фонарей. И там, прямо около дверей, опираясь на массивную каменную стену, стоял велосипед. Он был цвета красного карамельного яблока, с корзиной и звонком.

– Для тебя. Ты сказала, тебе нужен велосипед, чтобы передвигаться по городу. Лучше, чем автобус, а? – С этими словами он отдал мне ключи от огромного навесного замка. – Это все, что я смог найти за такое короткое время.

Мой рот слегка приоткрылся.

– Нет, я не могу его принять. – И при этом я так сильно его хотела, что мне пришлось сдержаться, чтобы не закричать прямо там на улице и не разбудить людей, живущих здесь на верхних этажах. Ни один мужчина никогда прежде не прислушивался к моим нуждам и не удовлетворял их спустя несколько дней. Но затем в мою голову заползла следующая мысль. Ничего не достается бесплатно.

– Давай я заплачу. – Я потянулась к своей сумке-шоперу, которую приобрела за внушительную сумму в свою первую неделю пребывания во Флоренции. Я обожала носить ее с собой по городу, хоть она и была слишком огромной для моей расчески, копии паспорта, помады и смятой обертки от шоколадки «Baci Perugina»[12] с цитатой Оскара Уайльда «Любовь к себе – это начало романа, который будет длиться всю жизнь».

– Попытку расплатиться я приму за оскорбление. Велосипед – это подарок. Забери его домой.

Если ты сейчас с ним не рассчитаешься, тебе придется расплачиваться за это позже. Черт.

– Пожалуйста, позволь мне отплатить тебе хоть чем-то. Это американская особенность. Как насчет того, чтобы хотя бы поделить стоимость на двоих? – Это предложение оказалось бесполезным. – Давай я отдам тебе тридцать тысяч лир? – это все, что имелось в моем кошельке на тот момент. Даже будучи пьяной, я понимала, что это всего лишь около восемнадцати долларов при наилучшем обменном курсе. Предложение было жалким и обидным, но меня это не волновало. За восемнадцать долларов я рассчитывала получить свое спокойствие и новенький велосипед. Следом, словно пораженная внезапным приступом высоких моральных принципов, на манер тех, которым меня учила моя бабушка в Восточном Техасе, я добавила с особым акцентом:

– Ни на что другое я не соглашусь.

– Va bene[13]. – Он сказал это тем непринужденным тоном, которым итальянцы одновременно и уступают в споре, и вместе с тем отвергают предложения. – Но позволь мне хотя бы составить тебе компанию по дороге домой. Уже поздно, у меня есть моя «Веспа»[14], и я могу поехать рядом с тобой, чтобы убедиться, что ты в безопасности.

Я ощутила вспышку сентиментальности, прилив восторга и алкоголя. Моя штанина зацепилась за педаль, когда я пыталась сесть на велосипед. Я была не в том положении, чтобы отказываться. Алкогольно-адреналиновая лихорадка мне это подсказала.

– Ты живешь с семьей возле стадиона, нет? – Этот парень и вправду уделял внимание тому, что я говорила во время наших встреч.

Мы ехали по улицам Флоренции той ночью в безмолвном единении. Миновали скульптуры Давида работы Микеланджело и «Юдифь и Олоферн» Донателло. Тени играли на лице Саро. Велосипедная поездка через центр Флоренции ранним туманным утром в компании с итальянским шеф-поваром. Я не ожидала получить так много от моего учебного семестра за границей. Но наверное, где-то глубоко внутри я на это надеялась. Мне хотелось ущипнуть себя. Но в этом не было необходимости. Это было слишком круто для того, чтобы быть реальностью. Саро был слишком хорош, чтобы быть настоящим. Это облачко итальянского романа исчезнет вмиг. Я знала, что исчезнет. Я не верила, что такое случается легко и просто. И абсолютно не доверяла любви или себе в ней.

Когда мы повернули на бульвар Алессандро Вольта, улицу, ведущую к дому семьи, с которой я жила, я испугалась. Я влюбилась в него.

– Я отсюда сама доеду. Спасибо за велосипед. Увидимся. – После этого я начала крутить педали так быстро, насколько мне позволяли мои отекшие ноги, даже не удосужившись махнуть рукой на прощание. Я не посмела оглянуться назад на Саро. Я могла все испортить даже в самом романтичном городе на Земле.

Весь следующий месяц я уходила из «No Entry» задолго до того, как закрывался его ресторан, тем самым избегая повторения неловкости, которую я создала между нами в ночь с велосипедом. Я также опустила занавес на третьем, и последнем, акте моей мыльной оперы с каменщиком Il Diavolo. Он променял меня на другую американку с длинными черными волосами и кредитной картой своего отца. Я написала отчетную курсовую работу на тему раскола Медичи и папы Льва Десятого и переехала в свою собственную квартиру с двумя другими девушками – одна из них была американкой, вторая канадкой – и одним озорным итальянским диджеем, который спал с канадкой. Все это время я чувствовала себя взбудораженной, потерянной, очарованной, но несколько раздосадованной своей новой жизнью во Флоренции.

Спустя неделю после Нового года, в ясный солнечный день, я снова столкнулась на улице с Саро. Когда я увидела его лицо, внутри меня засиял свет. Я наконец сдалась перед тем фактом, что не смогу полюбить, постоянно обороняясь, – что бы я ни делала и каким правилам ни следовала бы. Ничто из этого не работало. Я подозревала, что мне следует быть более открытой, такой же спонтанной, смелой и интуитивной, как та женщина, которая первоначально решила приехать в Италию. Что-то внутри меня подсказывало: ты же в самом романтичном месте на Земле, если не сейчас – то когда? Откройся любви. Без малейших колебаний я кинулась его обнимать на американский манер и спросила:

– Хочешь, давай куда-нибудь сходим?

Его лицо было открытым и приветливым. Я заметила легкий изгиб его губ в первый раз. Он прятался на самом видном месте.

– Si, разумеется, у меня завтра выходной. – С ним все было так легко. – Мой друг занимается монтажом фильма в студии возле собора. Тебе ведь нравится актерское мастерство и фильмы, нет? Хочешь, зайдем к нему и затем пообедаем?

Я что, также упоминала, что мечтаю однажды стать актрисой?

– Да, нравится. Актерская игра – это тоже часть моей учебы в Штатах.

– Я встречу тебя на площади Пьяццо дель Дуомо завтра утром. В одиннадцать? – с этими словами он отпустил тормоз на своей «Веспе», а я стояла в полной неподвижности, наблюдая, как его фигура уменьшалась в толпе, когда он пересекал Понте-Веккьо.

На следующий день во Флоренции шел снег, впервые более чем за десять лет. Я запарковала свой начищенный малиновый велосипед на краю Соборной площади, достала из его плетеной корзины свой рюкзак и направилась к соборным ступеням. Тем утром Флоренция пребывала в состоянии изумления и суеты. Дети, очарованные огромными неряшливыми хлопьями, подставляли небу свои языки, а их родители бродили по кофейням, недоверчиво бормоча что-то про снег. Флорентийцы надели шлемы, чтобы спрятаться от тихого мягкого снегопада, а их мопеды оставляли следы на мощеных улицах. Даже автобусам требовалось времени больше, чем обычно, чтобы впустить и выпустить пассажиров, а все уличные торговцы попрятались под навесами.

На ступенях я расположилась возле объемных бронзовых кафедральных дверей Гиберти и стала ждать Саро. Литые рельефные фигуры из Ветхого Завета позади меня казались еще более стоическими и вечными, когда снег касался их застывших форм. Я смотрела, как снег падает дальше и тает, приземляясь на мои поцарапанные ботинки, а холод мраморных ступеней, на которых я стояла, проникал в мои ступни. Я чувствовала себя босой. Часы пробили одиннадцать. Мое свидание задерживалось.

К четверти двенадцатого мои шапка и пальто промокли насквозь. Конечно, я восприняла время нашей встречи буквально. Неужели Италия ничему меня не научила? Пунктуальность была понятием относительно важным, а время – всегда приблизительным. Я заглянула в свою сумку в надежде на то, что там будет что-нибудь съедобное. Потом посмотрела на людей на противоположной стороне площади, сидящих в барах, потягивающих капучино и эспрессо. Я начала задумываться, не закончится ли это свидание так же, как предыдущие, далекие от идеала романы, которые у меня были с тех пор, как я приехала в Италию несколько месяцев назад. От одной только этой мысли мне захотелось сесть на велосипед и вернуться в свою крошечную новую квартирку на Пьяцца дель Кармине.

Двадцать минут – это больше, чем я могла выдержать на холоде независимо от того, насколько живописно вокруг. В тот день у меня не было занятий, но здравый смысл у меня был. И последнее, что я хотела, – это подхватить пневмонию, ожидая того, кто, очевидно, не придет. Я поплотнее запахнула пальто и отчаянно попыталась вспомнить, куда засунула перчатки, которые мне прислала бабушка из Восточного Техаса. Поднеся кончики пальцев ко рту, я погрела их своим дыханием. Затем, перешагивая по две ступеньки сразу, стала спускаться по лестнице обратно к своему велосипеду. Что за парень – сначала дарит тебе велосипед, а потом динамит первое свидание?

Смахивая снег с ресниц и гадая, что вообще такого могло произойти, я покрутила педали обратно через Арно к себе домой.

Час спустя я выглянула в окно квартиры, находившейся на верхнем этаже здания на Пьяцца дель Кармине. Было уже слишком поздно для завтрака – единственного вида еды, которую мы держали дома, а для того чтобы отправиться обедать, я была слишком взволнована. Мне хотелось дождаться звонка Саро. Я знала, что он позвонит. Я бы поклялась в этом своей жизнью. Я чувствовала, что знаю его. На самом деле я не знала его толком, но я знала его сердце. Определенно должно было случиться что-то серьезное, чтобы он не пришел.

Затем я услышала звонок. И рванула на бешеной скорости, заскользив по мраморному полу, рискуя свернуть себе шею, чтобы первой взять трубку общего телефона, висевшего на колонне в центре гостиной.

– Mi dispiace[15]. Прости. Прости меня. – Голос Саро был торопливым и настойчивым.

– Что случилось?

Молчание.

– Я проспал. – И следом со скоростью выстрела: – Прошлой ночью в ресторане был Роберт Плант. Я готовил ужин для него и его группы после выступления. Они сидели до двух часов ночи. Я вернулся домой в три. Мне так жаль. Ты бы хотела снова встретиться со мной в центре? Мы все еще можем пообедать, нет?

– Через полтора часа у меня занятия, так что не думаю, – соврала я. Я не была точно уверена, почему, разве что меня не привлекала идея вернуться на холод. Может быть, я хотела, чтобы он пришел ко мне.

– Я отвезу тебя на учебу, а потом подожду.

– Это необязательно. – Теперь я уже сожалела о своем вранье. Не слишком ли жестко я обращалась с этим парнем?

– Тогда приходи вечером в ресторан. Я приготовлю тебе ужин. – Прежде чем я смогла ответить, его голос сломался от искренности. – Пожалуйста, приходи. Возьми с собой друзей, если хочешь. Это будет для меня удовольствием. – Он немного помолчал. – Я думаю, вместе мы могли бы быть чем-то замечательным.

Никто раньше мне не говорил ничего подобного. Эти два слова, «что-то замечательное», поразили меня током, словно молния. Он так легко и без усилий вызвал в моем воображении видение о нас и о чем-то замечательном, что внезапно оно показалось таким же правильным, как масло, намазанное на хлеб. Я была ошеломлена его храбростью, его уверенностью. Он приглашал меня в мечту о моем собственном будущем, которую я даже не знала до этого момента. Но как только слова были сказаны, я поняла, что пути назад нет. Да, конечно, я хотела чего-то большого, и, может быть, с ним у меня это было бы.

– Va bene, – ответила я, тайком восторгаясь, что моя судьба с ее величием может начаться с хорошей трапезы.

«Acqua al 2» была преполнена тем вечером, люди толпились у входа, храбрясь на холоде и надеясь получить столик. Я ждала у края толпы, высматривая двух своих подруг, приехавших по обмену, – Каролину и Линдси. Я последовала предложению Саро и позвала их с собой – отчасти потому, что не хотела ужинать в одиночестве, а отчасти потому, что мне было любопытно узнать их мнение о Саро.

Линдси, долговязая спортсменка из Милуоки, занимающаяся лакроссом, с копной рыжих непослушных кудряшек, которые она называла «ирландские афро», приехала первой.

– Que pasa, chica?[16] – ее итальянский был порывистым и заикающимся, поэтому у нее была привычка пользоваться другим своим стандартным иностранным – испанским, чтобы облегчить себе жизнь. Он звучал точно так же испорченно и безнадежно по-английски, но ее, казалось, устраивал сам факт, что она разговаривает на иностранном языке. – Каролина, по вcей видимости, опоздает – она идет пешком с противоположной стороны садов Боболи. Ты же знаешь, она боится ездить вечером на автобусе.

Конечно, как я могла забыть? Каролина была религиозной, из общины Южных Методистов, и молилась всякий раз, переступая порог общественного транспорта Италии. Она рассказывала это на своем иностранном все три часа с той же скоростью, с какой мы плыли на пароме с материка до Стромболи. Конечно же, она опоздает.

– Идем, – сказала я, повернувшись в сторону света, исходившего от ресторана.

Оказавшись в узком холле, я сразу направилась к хостес. Саро сказал мне обратиться к ней, к Люсии.

– Mi scusi.

Она подняла вверх глаза, взглянула на меня и моментально выпрыгнула из-за стойки в конце десертного бара. Улыбка на ее лице напоминала ухмылку довольного кота, съевшего канарейку.

– Sei la Tembi, no? Vieni[17]. Подойди. – Она взяла мое лицо в свои ладони и поцеловала дважды, в обе щеки. По-видимому, я не нуждалась в представлении. Мгновенно она схватила меня за руку и повела в центр зала. Линдси вприпрыжку шла позади меня.

Люсия шла передо мной в джинсах Levi’s 501[18] в обтяжку, загорелая крашеная блондинка с римскими формами, бархатным голосом и заразительным смехом. Владелица и хостес, она была лицом ресторана «Acqua al 2» и управляла его главным помещением, словно оперная певица, командующая главной сценой. Так с ней, крепко сжимающей мою руку, мы прибыли в самое сердце обеденного зала, где она самоуверенно провозгласила:

– E lei! – Это она! – затем, немного повернувшись, снова обхватила мое лицо и сказала: – Саро оставить столик для тебя. Ты понимать мой английский, нет? Я иду взять вино из подвала, la cantina[19]. – Она указала на узкую мощеную лесенку в углу зала и сразу же поцеловала меня еще раз. В мгновение ока она исчезла, оставив меня посреди ресторана. Я будто вернулась на виллу в ту первую ночь во Флоренции. Я была оставлена в самом центре событий без малейшего представления о том, что делать дальше.

Стоя там, в главном зале, я могла понять, почему иностранцы стекались в «Acqua al 2». Его образцовое меню и бесспорно итальянское гостеприимство оказались только началом. Главную зону с отдельными кабинками по ее периметру занимали большие обеденные столы, залитые уютным мерцанием свечей. Это было место, где восходящие итальянские звезды, инди-музыканты, политики левого толка и ветераны театральных подмостков ужинали вперемешку с туристами. Посетители беседовали друг с другом, наслаждаясь едой, а бутылки вина – монтепульчано, кьянти классико, насыщенный тиньянелло, бледноватый газированный мускато – пустели в мгновение ока. Представшая передо мной сцена была одновременно праздничной, пьянящей и словно поставленной в театре. Собственная торговая марка ресторана, изображенная на бумажных салфетках на столах, была разработана известным мультипликатором. На ней официант нес тарелку дымящейся пасты влюбленной парочке, сидящей на авансцене в стиле барокко. Надпись над занавесом гласила: «Любовь, рожденная в театре, длится вечно». 1200 квадратных футов флорентийского очарования, упакованного в расписанные фресками стены, сводчатые потолки и арки пятнадцатого столетия.

Со своего места в центре зала мне было видно Саро, который двигался, словно чародей, за пеленой шипящего пара, управляя крикливым перезвоном кастрюль, задавая ритм и распространяя на тарелки свою магию из узкой, обжигающе горячей кухни. На первый взгляд она выглядела словно пещера Аладдина. Саро был в белой футболке, фартуке до пола, белых башмаках и красной бандане, из магнитофона на заднем плане орал Джеймс Браун – «This is a man’s world»[20]. Саро поймал мой взгляд, улыбнулся и жестами показал, что позже подойдет поздороваться.

– Мне кажется, она с ним спала. – Каролина наконец прибыла, и Линдси вводила ее в курс дела, сразу после того, как мы примостились за нашим угловым столиком на первом этаже возле бара.

– Это не наше дело.

Но я знала, что Каролина считает иначе и все касательно Саро – ее дело. Она была знойной красавицей из Южного методистского университета, ежедневно писавшей письма своему школьному другу и готовой ради этого надеть рубище. Все указывало на то, что она считала меня падкой на мужчин шлюшкой, которая еще не уверовала в Господа. И я была уверена, что она молилась за спасение моей души с того самого момента, как мы попали на Стромболи и Рокко уложил меня на вулканический песок. Но еще я подозревала, что она принадлежала к тому типу девушек, которые могут за километр определить «подходящего» парня. Если учитывать мои амурные похождения во Флоренции, она полагала, что стоило вставлять молитвы Господу нашему и Спасителю даже в наши самые заурядные и повседневные разговоры.

– Да не спала я с ним, – настаивала я. Но они сомневались.

– Нам дадут меню? – спросила Линдси, увидев, как официант принес поднос, полный тарелок, за соседний столик.

Прежде чем я успела ответить, Люсия оказалась возле нашего стола, открывая бутылку белого вина.

– Cominciate col vino bianco[21]. – Она исчезла так же быстро, как и разлила вино по нашим бокалам. А появившись снова, несла единственное блюдо чего-то, выглядевшего как зеленое ризотто. Я ощутила аромат прежде, чем успела толком понять, на что именно я смотрю. Запах был землистым, кремовым, лесным, с оттенком мяты.

– Risotto con sugo verde[22] – первое блюдо. Саро хотеть познакомить вас с блюдами нашего меню. Tutto menu. Всего, полностью. – Мне очень нравилось, как Люсия повторяла слова, заостряя на них внимание. Блюдо коснулось стола, слегка подпрыгнув. – Это первое. Buon appetito[23]. – На этом она снова исчезла среди каменных стен, словно встречающий гостей Мерлин. Заклинание было наложено, хотя я еще даже не попробовала ни кусочка.

Поднеся вилку ко рту, я погрузилась в нечто, что может быть описано только как эпикурейский рай на тарелке. Ничто из моего рисового репертуара не смогло бы подготовить меня к такому. Каждое зернышко было мягким и в то же время твердым в сердцевине, нежно тая во рту, словно текстурный бархат.

– Ладно, это неплохо, – проговорила Линдси с полным ртом. – Еще раз, где ты нашла этого парня?

– Он мой велосипедный вор, помнишь? – Это было прозвище, которое я дала Саро в знак уважения к своему любимому фильму в стиле итальянского неореализма. Также это было отсылкой к флорентийскому черному рынку, торговавшему велосипедами. Я обнаружила, что мой сияющий красный велосипед с корзиной и звонком – подарок, перевернувший страницу моей дружбы с Саро, – вероятнее всего, был украден. Саро купил его по дешевке, как и все во Флоренции, кто покупал велосипед. Он предупредил меня, чтобы я проверяла, повесила ли я на него замок. А еще сказал, что, если его украдут, он обыщет весь город, но найдет его. И снова купит.

– Я думаю, тебе стоит серьезно задуматься над тем, чтобы провести какое-то время с этим мужчиной, хоть он и украл велосипед, – сказала Каролина, уставившись на тарелку, прежде чем соскрести оставшиеся зернышки ризотто.

– Да не воровал он его! Он его купил!

– Откуда ты знаешь? – спросила Линдси, подмигнув. Она была абсолютно уверена, что все итальянцы имели предрасположенность к криминалу и опасностям. Одна только мысль об этом приводила ее в волнение.

– Потому что так он мне сказал. – Мне едва удавалось скрыть раздражение, поскольку в данный момент я сосредоточилась на том, как Каролина доедает последние крохи нежного ризотто. Покончив с ним, она облизала губы с чувством глубокого, можно даже сказать, сексуального удовлетворения. Ее голубые глаза слегка прикрылись, и она протянула «уммммм» всем своим телом. Выглядела она словно грешница, спасенная в шатре верующих наложением рук. Было совершенно понятно, что ризотто Саро оказалось ее кулинарным моментом воссоединения с Иисусом. После того как она его доела, она сияла, словно новообращенная в веру. Я отчасти ожидала даже, что последует «Аллилуйя».

– Было бы неправильно попросить добавки? – спросила она застенчиво.

– Может, ты бы попросила Люсию принести тарелку лично тебе?

Для меня последние крохи еды имели первостепенное значение. То, что я поделилась ризотто Саро с ней, внезапно пробудило во мне собственнические чувства. Она сожрала эту последнюю порцию шедевра моего предполагаемого бойфренда-шеф-повара без малейшего намека на раскаяние.

Люсия приходила снова и снова, с огромными порциями еды: строццапрети[24] с тушеным красным салатом и соусом маскарпоне, фузилли[25] с соусом и обжаренным на открытом огне болгарским перцем, ньокки[26] с горгонзолой в белом мартини и выдержанным пармезаном. Я стала понимать, что Саро обращается исключительно ко мне; каждое блюдо – съедобное любовное письмо: сочное, дерзкое. После третьей или четвертой тарелки я была вынуждена признать, что этот шеф-повар в эльфийских ботинках занимался со мной любовью, а мы еще даже не целовались!

К концу ужина я пребывала в экстазе, насытившись до головокружения и с сердцем, замирающим от мысли, что Саро мог оказаться абсолютно реальным бойфрендом. Я мельком подумала про сигарету, хотя не курила никогда в жизни.

Каролина и Линдси встали из-за стола приблизительно в одиннадцать вечера, чтобы пойти домой. Люсия вызвала для них такси, поскольку Каролина была не в состоянии идти обратно пешком, а Линдси… Линдси оказалась пьяной в хлам после трех бокалов десертного вина. Покидая «Acqua al 2», она стремилась попрощаться с каждым, кто находился в ресторане, восторженно размахивая руками.

– Adios, muchachas![27] Я люблю тирамису, – добавила она, споткнувшись о ступеньки и едва не упав. – Я вернусь, amigos! – И на этом она и Каролина исчезли в ночи, оставив меня в одиночестве у бара.

Спустя мгновение Люсия пристроилась рядом со мной с очередной бутылкой винсанто и этой своей кошачьей улыбкой. Я чувствовала, что что-то назревает.

– Sei americana, no? – Флорентийцы все время подозревали, что я из Бразилии или из Эфиопии. Иногда даже казалось немного унизительным сообщать, что я просто черноокая девушка из провинциального Техаса. Но не в этот раз.

– Техас! Ковбои! Даллас! – воскликнула Люсия. Я быстро догадалась, что она имела в виду не город, а ТВ-шоу из 1980-х, с JR[28]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Извините (итал.). (Здесь и далее прим. пер.)

Вернуться

2

«Входа нет» (англ.).

Вернуться

3

Привет, Темби! (итал.)

Вернуться

4

Вот она, Темби! Американская подруга (итал.).

Вернуться

5

Привет, меня зовут Темби. Да, Тем-БИИ (итал.).

Вернуться

6

Я – Саро. Ты американка? (итал.)

Вернуться

7

Судьба (англ.).

Вернуться

8

Да, изучаю историю искусства (итал.).

Вернуться

9

Дьявол (итал.).

Вернуться

10

Песня Дэвида Боуи, выпущенная в 1974 году.

Вернуться

11

Эй чертовка, ты порвала платье. Эй чертовка, на лице черт знает что (англ.).

Вернуться

12

Бренд итальянского шоколада.

Вернуться

13

Хорошо (итал.).

Вернуться

14

Итальянский мотороллер.

Вернуться

15

Мне жаль (итал.).

Вернуться

16

Что случилось, девочка? (исп.)

Вернуться

17

Ты же Темби, не так ли? Проходи (итал.).

Вернуться

18

Модель джинсов.

Вернуться

19

Погреб (итал.).

Вернуться

20

Это мужской мир (англ.).

Вернуться

21

Начните с белого вина (итал.).

Вернуться

22

Ризотто с зеленым соусом (итал.).

Вернуться

23

Приятного аппетита (итал.).

Вернуться

24

Вид пасты, как правило изготовленной вручную.

Вернуться

25

Также разновидность пасты в виде спирали.

Вернуться

26

Итальянские клецки овальной формы.

Вернуться

27

До свидания, девочки! (исп.)

Вернуться

28

Джон Росс «Джей Ар» Юинг-младший – персонаж телесериала «Даллас»; его роль исполняет актер Ларри Хэгмэн.

Вернуться