Агата Классен
Пташки. Рассказы

Плывут проблемы вереницей,

Но достигают высоты

Безоблачные люди-птицы,

Храня в душе любовь, мечты.

Им осень – золотая сваха,

В ней есть и лето, и весна.

Смеются звонко люди-птахи.

Лишь ночь им тихая грустна.

Раскачиваясь, неба чашка

Случайный свет на мир прольёт.

И оживают люди-пташки,

Любя полёт, как Новый год.

Колибри

1. Переулок

Он шагал по разбитому асфальту, рывками заглатывая воздух. В голове эхом слышался торопливый стук. Сердце отдавало где-то в самой глубине мозга – тик-так, тик-так. Время… Вечно его не хватает. Взять бы и остановить разом все часы. А вместе с ними и те, что так паршиво работают в груди.

– Бред!

Он тряхнул головой, словно так можно было высыпать из неё дурные мысли. Свернул в знакомый переулок, настолько узкий, что и одному казалось в нём тесно. Сплошные серые стены будто стремились срастись, навсегда, замуровав случайного прохожего. Горло перехватило от этой мысли, он попытался вдохнуть глубже, но сбился. Не сбавляя шагу, запрокинул голову. Небо плыло в длинной расщелине над ним. Плыло слишком быстро и неправильно.

– Чёрт!

Он схватился за холодный бетон, пытаясь удержаться на ногах. Навалился на ненавистную стену плечом. Тело непослушно поползло вниз. Девушка, идущая навстречу, что-то произнесла. Ветер принёс звук её голоса, но не смысл сказанных слов. Она ускорила шаг. И тоже поплыла вместе с асфальтом и серыми стенами.

– По…помо… – резкий приступ тошноты не дал ему закончить. Свет дёрнулся. И погас.

2. Из темноты

– Если ты хочешь быть одним из этих неудачников, то вперёд! Дверь там, – голос из темноты был до неприязни знакомым. – Только проект тебе всё-таки придётся сдать. Тоже мне – великий художник. Пикассо! – в этом слове он всегда ставил ударение на «и», чем вызывал нервный тик почти у всех своих подчинённых.

«Пузан…» – догадался Денис. Широкое красное лицо начальника, покрытое крупными порами и сальным блеском, тут же всплыло перед глазами.

– И не надо на меня так смотреть, хочешь уволиться – доделай работу. Только кому ты нужен со своей деревенской художкой.

– Городское училище… – поправил парень про себя. Вслух не сказал. Ни утром, ни теперь.

Кадр вдруг потерял резкость и исчез, вытесненный новым воспоминанием бесконечного дня.

– Я не хочу об этом говорить, – в её голосе звучало раздражение. – На самом деле, я уже вообще ни о чём не хочу с тобой разговаривать.

– Это всё временно, – начал он нерешительно, – просто такой период…

– Или просто ты неудачник.

– Кать…

Его прервали короткие гудки на той стороне трубки. Даже жёлто-серый дом, что каждое утро заглядывал к нему в окно, вдруг показался насмешливым, будто говорил: «Твоя жизнь такая же бесцветная, как и я. Но от меня хоть какая-то польза. А ты, что?..» Денис не успел ответить. Картинка снова смазалась, погружаясь в темноту.

– Эй, парень! – незнакомый голос, ворвался в сознание далёким эхом. Он поморщился. Висок сжимало с такой силой, что к горлу подступил новый приступ тошноты. Напрягся, пытаясь вынырнуть из облепивших его вязких чернил. Вдали пульсировал огонёк. Сначала маленький, приближаясь, он расширялся. Становился белым пятном, внутри которого проступал нечёткий рисунок. Казалось, что воздух вот-вот закончится. Мерещилось, будто он тонет. Он заметался, стараясь вырваться. Вдохнуть. В голове всё загудело. Суетливые голоса вокруг звучали тревожно, но он всё ещё не мог разобрать ни слова. Просвет тоже запрыгал перед глазами. «Я умираю», – мелькнуло в голове. Резкая боль прошила грудную клетку. Белое пятно заполнило всё вокруг.

Денис открыл глаза. Длинная лампа на потолке слепила и неприятно трещала. Среди людей, склонившихся над ним, не было ни одного знакомого лица. От этого он почему-то почувствовал облегчение.

– Живой? – спросил крупный мужчина в белом халате со взмокшими рыжими кудрями на лбу.

Парень не сразу смог выдавить из себя звук. Стоило открыть рот, вместо слов из горла вырвался надрывный кашель.

– Это вы мне скажите, – прохрипел, наконец.

– Шутить пытаемся? Хорошо. Значит, ещё поживёшь.

3. Случайный зритель

– Анемия, предынфаркт, что-то там ещё…

– Даёшь, блин! – присвистнул Ромка. – Не, ну выглядел ты в последнее время не очень. Да и сейчас… – он снова окинул друга беглым оценивающим взглядом. – А всё-таки не думал, что ты такой хлюпик.

– Иди ты! – поморщился Денис.

– Ладно, не хлюпик, просто слишком умный. Всё думаешь, анализируешь. А это вредно. Моя маманя говорит, что…

– Все болезни от стресса, а лечиться надо ромашкой.

– И мелиссой. Она тебе, кстати, хотела передать свой волшебный чаёк. Но я-то знаю, как ты к этому относишься. Еле отболтался.

– Вот уж спасибо.

– А странно было бы умереть от инфаркта в 26? – криво усмехнулся товарищ.

«Люди от сердца и в 20 умирают, и даже раньше», – прозвучал в голове голос рыжего врача, имя которого Денис никак не мог запомнить. Он вздохнул. Вставая со скамейки, не взглянул на шутника.

– Дурак ты! – только и смог сказать на прощание.

Поплёлся в сторону дверей с безвкусной вывеской «Приёмный покой», не вслушиваясь в Ромкины протестные речи.

– Передачку-то забери! – буркнул парень, нагнав больного у самых дверей. – И ещё… Пузану сам звони. Я, конечно, сказал, что ты на больничном и всё такое. Но ты ж его знаешь.

– Ага, – отозвался Денис, нехотя забирая пакет.

– Что там с этой рекламой? – не унимался Ромка. – Совсем никак? Не обязательно же над каждым проектом так пыхтеть.

Денис недовольно глянул на друга и, нырнув в здание, захлопнул дверь перед самым его носом.

– Ну, конечно, – донеслось недовольное ворчание. – Гробься дальше, гений! Куда нам смертным!

Он ещё что-то бубнил, спускаясь с крыльца, но Денис уже не мог расслышать фраз. Да и не хотел.

Длинный коридор, жёлтый, как лица пациентов, бродивших вокруг, больше напоминал заброшенное помещение, наполненное призраками. Он бесцельно шагал вперёд, даже не заметив, что давно пропустил свои двери, такие же обшарпанные и безликие, как всё здесь. Только надпись на вывеске отличала их от остальных. В голове было пусто. Он и сам казался себе духом, до мелочи похожим на всех этих незнакомых, растрёпанных людей. Если бы сейчас кто-то спросил о его самочувствии, он бы не нашёл, что ответить. Он и не хотел разговаривать. Или слушать. Ромкина болтовня о проблемах, которые привели его на больничную койку, или пустые разговоры соседей по палате о вещах, вовсе его не касающихся, – всё теперь только добавляло головной боли. Поэтому он просто шёл. Мимо одинаковых кабинетов и полусонных больничных отделений, мимо гомонящих очередей и тёмных закоулков. Мимо собственной жизни или того, что он сам с ней сделал.

Он поднялся по лестнице, в очередной раз свернул и замер. Широкий коридор был пуст, если не считать маленькой девочки, при виде которой у него запекло в груди. Худенькое перекошенное тельце помещалось в старой инвалидной коляске с огромными колёсами. Толстенькие каштановые косички добавляли образу дисгармонии. Даже в такой убогости всё в этой девочке казалось неправильным, невписывающимся. В то же время она единственная выглядела живой среди призрачных толп, заполонивших больницу.

Денис подошёл ближе и с удивлением заметил её улыбку. Такую тёплую и лучистую, будто она никогда и не бывала угрюмой. Длинные тёмные ресницы придавали ей кукольное выражение и делали похожей на Мальвину. Девочка была полностью поглощена своими мыслями. Она смотрела в большие, растянувшиеся на всю стену окна и, похоже, совсем не заметила своего случайного зрителя.

Парень тоже начинал увлекаться этой игрой. Встав рядом с коляской, поглядел на улицу, пытаясь понять, что там интересного. Удивился ещё больше. Перед ними была стена. Серый, глухой бетон, над которым едва выглядывала маленькая полоска дождливо-свинцового неба, будто специально выкрашенного в тон безрадостному городскому пейзажу. Зачем вообще здесь окна? Чем этот унылый вид лучше ещё одной череды потёртых дверей или блёклой глади жёлтого колера, увешанной плакатами и памятками о важном, которые почти никто и никогда не читает?

– Там китайский дракон. Голубовато-зелёный.

Он вздрогнул от неожиданности. Большие серые глаза смотрели прямо на него.

– А ещё он умеет пускать искры. Золотые и красные.

«Сумасшедшая?» – подумал Денис. Но что-то быстрее мысли противоречило: «Дурак ты!»

– Я нормальная, – спокойно сказала девочка. И случайному зрителю сразу стало неловко.

– Я помешал? – спросил он, лишь бы сменить тему.

Девочка отрицательно покачала головой и снова уставилась на серый бетон. Парень тоже посмотрел в окно. Дракона не было. Как и намёка, на какой бы то ни было другой оттенок.

– Мама сказала, в Китае зелёный – цвет здоровья, – снова заговорила улыбчивая Мальвина. – Из остальных окон видно только скорые и дорогу.

– А тут только стену, – брякнул Денис.

– Это не стена, – отозвалась девочка таким тоном, будто услышала несусветную глупость.

– А что же?

– Холст.

Она снова посмотрела на собеседника и заговорщически тихо добавила:

– Я на нём рисую.

Денис хотел больше ничему не удивляться, но такая простая и потому неожиданная идея, заставила его мысленно присвистнуть. Он снова глянул на улицу. Унылая стена теперь казалась запылившимся полотном, слишком долго пролежавшим в ожидании нерадивого художника. Воспоминания подкинули ещё два таких же холста: бетонные ограждения в ненавистном переулке. Доберись до них раньше рука с кистью и красками, случился бы его приступ? Он бы и сам мог разрисовать их… «Отлично, Волков, теперь мы ещё и до вандализма докатились!» – прозвучал в голове голос начальника. «Чёрт! – спохватился парень. – Надо же позвонить».

Он ещё раз посмотрел на девочку. Теперь она вовсе не казалась неправильной. Скорее эта больница совсем не подходила ей. Маленькая и хрупкая, она вмещала в себя слишком много жизни. «Колибри!» – подумалось Денису. Крошечная птичка, запертая в собственном теле, как в клетке. А это безрадостное место – очередной замок, чтобы точно не упорхнула. Видимо, в его взгляде проступило что-то жалостливое, потому что на лице девочки тут же возникло негодование.

– Я нормальная, – повторила она по-взрослому весомо.

– А я, кажется, не очень, – улыбнулся случайный зритель.

Ему хотелось чем-нибудь поделиться, но, как назло, ничего не было под руками. Или… Он опустил глаза и только сейчас заметил, что всё ещё держит в руках Ромкин пакет. Заглянув в него, обнаружил кулёк с фруктами и какие-то бумаги. Интересно, колибри едят апельсины? А вдруг у неё аллергия? Пошарив на дне, выловил большое яблоко.

– Это, конечно, не китайский дракон, но оно тоже зелёное. И должно быть вкусным.

Девочка посмотрела с недоверием.

– Мама говорит, нельзя ничего брать у чужих людей. Особенно, у дяденек.

«Дискриминация!» – подумал Денис.

– Так я и не человек, – добавил вслух. – Я призрак.

– Волшебный?

– Может быть…

Не дожидаясь ответа, он вложил яблоко в раскрытую детскую ладонь и поплёлся искать своё отделение. Слух уловил тихое «спасибо», но мысли уже начали затуманиваться другим: «Надо позвонить…»

4. Листы

– Как насчёт отгулов за свой счёт? – сказал Пузан, не дослушав заготовленную речь больного. – С проектом, так и быть, повременим. Денька два-три. Тебе же хватит?

«Это не просьба», – оповестили короткие гудки. Начальник повесил трубку. Денис хотел выругаться, но вновь загоревшийся экран телефона отвлёк. Сердце забилось чаще.

– Всё в порядке? – её голос выдавал только усталость, вот бы услышать хоть каплю волнения.

– Ты вроде не хотела со мной говорить. Вообще ни о чём.

– Рома сказал, ты в больнице, – она с трудом скрывала раздражение. – Но, похоже, всё не так плохо.

– Кать?

– Что?

Он и сам не знал, чего хотел. В голове не было ни одной годной мысли. Кажется, он просто пробовал её имя, как забытое лакомство. Будто пытался проверить, не поменяло ли оно вкус. Внутри что-то дрогнуло. И вроде бы всё было прежним, но…

– Ладно, – не выдержала она. – Если тебе что-то понадобится, сообщи.

– Я же не маленький.

– Разве?

Он усмехнулся. Небрежно попрощавшись, положил трубку. Впервые за всё время он сделал это сам. Прижал руку к груди. «Тик-и-так», – неровно отозвалось сердце. «Не время барахлить, – успокоил внутренние часы. – Нам ещё нужно кое о чём позаботиться».

Он порылся в своей сумке, достал листок и карандаш. Пузан заставил бы его доделать проект даже из гроба, а уж с больничной койки ждать точно не будет. Денис глубоко вдохнул и нанёс первый штрих. Мысли путались, рука казалась непослушной, ей не хватало твёрдости. Как и ему. Испортив пару черновиков, уже хотел всё бросить. «Неудачник!» – шепнул Катин голос. «Кому ты нужен?» – подхватил Пузан. «А кому нужны ваши безвкусные, однотипные рекламы?» – вяло попытался поспорить, но всё-таки взял новый лист.

Пустота занимала всё больше пространства в мыслях. Он тупо водил карандашом по бумаге, почти не задумываясь, что рисует. Логотип оказался не так уж и плох. Лучше всего удалась заглавная буква с драконьей головой. Он отложил работу, но рука снова потянулась за бумагой. Он уже и забыл, когда в последний раз брался за творчество просто так. Для себя.

Денис заснул последним в палате. Тумба его была завалена грудой набросков. Причудливые цветы и мифические существа, китайские иероглифы, написанные разным шрифтом, и призрачные лица объединяла одна деталь. Крошечная птичка, изображённая в углу каждого нового листа, смотрела вдаль, излучая жизнь.

5. Наблюдатель

Этот коридор всегда пустовал. Колибри выглядела здесь хозяйкой. Денис приходил каждый день в разное время. И всегда заставал девочку. Только её.

Улыбчивая и немногословная, она совсем не тяготилась присутствием нового знакомого. А он, привыкший чувствовать себя лишним в любой компании, тянулся к странному существу сердцем. Она не прогоняла его. Не ругала. Не пыталась казаться выше и умнее. Она просто существовала здесь, погруженная в свои мысли, и позволяла ему тоже быть. Иногда она всё-таки заговаривала о китайском драконе, волшебном озере и лотосах, которые «рисовала» на бетонном холсте за окном.

– Когда-нибудь ты тоже увидишь, – сказала она однажды, – мою картину.

– Конечно, ведь ты выйдешь отсюда, и тогда…

– Я не смогу, – перебила колибри. – Но он обязательно появится там.

Она заговорщически посмотрела на Дениса, и он улыбнулся. Что значит этот взгляд? Он понятия не имел. Чувствовал только, что для этой девочки очень важен сине-зелёный китайский дракон.

– Меня завтра выписывают, – помолчав, выговорил парень.

– А меня, кажется, нет, – чирикнула колибри.

Улыбка её на миг показалась какой-то беспомощной, почти старушечьей. У Дениса сжалось сердце. Он всё знал. Ни сегодня, ни завтра, ни в ближайшее время эта девочка не выйдет на улицу, а, когда её, наконец, выпишут, будет уже поздняя осень или начало зимы. Она поживёт дома пару трудных недель и снова вернётся сюда, чтобы продолжить рисовать на бетонном холсте свою картину. Мысленно.

Это место принимало её, как свою, потому могло почти не замечать. А она не хотела обращать внимания на тяжесть несвободы. В ней кипела особенная, ей одной ведомая жизнь, в которую она не впускала никого. Даже маму. Только временами приоткрывала дверь и позволяла подсмотреть особенно приглянувшимся прохожим. Денису повезло попасть в число избранных.

Всё, что он слышал про девочку с мальвиньими глазами, не был проговорено ею. Болтали врачи и медсёстры. Он не выспрашивал, но разговоров не пропускал. Так и узнал, что зовут её Настя. «Слишком простое имя для колибри», – подумалось парню. Поэтому решил не использовать. Да и не так много поводов было окликать её. Они просто жили в одном пространстве, наблюдая друг друга, как диковинку. Но было и что-то другое, понимаемое им не из чужих сплетен, а из неё самой. И эти маленькие удивительные открытия были интереснее всего.

6. Со дна

Две недели, проведённые в больнице, оказались слишком богатыми на ощущения. Денис успел сдать ненавистный проект в первые же дни, поэтому мог погрузиться в мир собственных идей. Он почти забыл, как выглядят эти самые его идеи. Даже не был уверен, что в голове сохранилось хоть что-нибудь своё. Не списанное и не подслушанное где-то. Он привык жить в вечной гонке за непонятными задачами, которые ставили ему другие люди. Приучил себя оглядываться на Ромкины подначивания и замечания начальства. Ему так хотелось соответствовать Катиным большим мечтам об идеале, что эта тяга к прекрасному превратилась в бесконечную и изнурительную дорогу в никуда. Сам он этого, конечно, не заметил.

Почему-то понятие «дно жизни» почти всегда связывают с плохой компанией, алкоголем или наркотиками. Но что если всё не совсем так? Вот живёт парень. У него прекрасная девушка и работа, о которой многие могут только мечтать. Подумаешь, начальник вечно грызёт за недостаток престижного образования и спускает всех собак. Зато зарплата хорошая. Вроде бы. И какой ещё ты себе кризис придумал в 26 лет? Ну, не выставляются твои картины в самых крутых музеях мира. Зато смотри, как здорово выглядят эти смешные хрюшки на рекламе колбасы. Когда-нибудь у тебя хватит отчаяния всем рассказывать, что это твоих рук дело. Может быть, впав в безумие, даже начнёшь гордиться подобными шедеврами. Реклама – тоже бывает произведением искусства. «Бывает. Но не наша», – иногда начинает шевелиться здравый смысл. Только вслух это не говори…

А потом парень просыпается и понимает, что у него есть всё. Кроме себя. Выходит, дно жизни у каждого своё. И начинается оно там, где в угоду чьим-то ожиданиям или общепринятым нормам теряешь своё истинное я. Позже выясняется, что после тысячи провалов ты сам от него отказался. Потому что слаб. Потому что не смог дождаться заветного шанса, который даётся за терпение. И ты начинаешь привыкать. Убеждаешь себя в том, что так и надо жить. Но потом всё рассыпается. В голову всё чаще приходит пугающая мысль: «Я ошибся?» Только доходит это слишком поздно. И то не до всех.

До Дениса, кажется, начало доходить. Ему вдруг перестало хотеться оправдывать чужие надежды и гнаться за идеалами других. Он желал бы просто быть. Оказалось, что жизнь похожа на тонкий лёд. И даже возраст не даёт никаких гарантий. «Умирают и в двадцать. И даже раньше…» – сказал рыжий доктор. И Денис ему верил, потому что этот человек не просто знал, о чём говорит. Он видел. Много раз.

С такими мыслями парень закрыл дверь с безликой надписью: «Приёмный покой». Втянул воздух и пробежал глазами по окнам больницы. Колибри не могла увидеть его с этой стороны. Но она была где-то там. Продолжала существовать в пространстве, которое он покидал, и в то же время находиться где-то вне всего.

– Спасибо, маленькая птичка, живи хорошо! – улыбнулся Денис и зашагал к машине.

7. Настя

– Ну что ты на меня так смотришь? Досиделась на сквозняках.

– Там не было холодно, – прохрипела Настя и разразилась очередным приступом захлёбывающегося кашля.

Мама приложила тыльную сторону ладони к её лбу и помрачнела ещё сильней.

– Как будто нам мало всего этого. А теперь дяде доктору ещё с простудой твоей возиться.

Девочка поморщилась: «Тётя медсестра, дядя доктор! Как маленькая». Она попыталась заглянуть в окно. Но из положения лёжа было видно только кусок промозглого бесцветного неба. Колибри завозилась, с трудом достала из кармана сложенный вчетверо листок. Долго разворачивала, непослушные пальцы больше мешали делу. Но она всегда была упрямой. Это помогало жить.

– Наверное, он уже уехал, – она не заметила, что заговорила вслух.

– Кто, милая? – встрепенулась мама.

– Волшебник, который называет себя призраком.

Женщина посмотрела непонимающе. Лицо её было сегодня бледнее обычного, а в глазах стояла привычная муть.

– Я просто фантазирую, – улыбнулась Настя.

Мама вздохнула. А девочка опустила взгляд, чтобы в очередной раз изучить прощальный подарок. На белоснежной плотной бумаге краски казались особенно яркими. Зелёный лес скрывал множество тайн, из глубины его выглядывали глаза хранителя. «Китайский дракон», – догадывалась колибри. В углу виднелась маленькая птичка с длинным острым клювиком, не вписывающаяся в общий сюжет. «Интересно, что она значит?» – подумала Настя и пожалела, что не успела спросить.

8. Парень-призрак

Солнце неохотно выползало из-за горизонта, придавая однотипным жёлто-серым домам тёплый розовый оттенок. До объявления подъёма было около часа, но сегодня мало кто спал. Новости о парне в чёрной толстовке разлетелись быстро. Пациентам, из чьих окон не было видно бетонной стены на задворках, побег из отделения стоил больших усилий. Проскочить толпой мимо приёмного покоя – задача сложная. Но выполнимая. Особенно, когда медсёстры и сами норовят отправиться вслед за больными.

Он стоял на привычном месте. Кажется, уже довольно давно. Работал быстро. За пару недель стена обрела краски, на ней уже появились первые очертания деталей. Предугадать сюжет было всё ещё сложно. Некоторые наблюдатели с досадой считали оставшиеся дни до выписки, размышляя о том, успеют ли увидеть результат. Баллончики с краской и массивные кисти в его руках казались магическими инструментами, творящими волшебство.

Он приходил сюда каждый день ещё затемно. Сначала старался скрыться до того, как кто-то заметит. Быстро понял, что его обнаружили. Никакого действия не последовало. Поэтому он расслабился. Просто рисовал до того времени, когда в отделениях объявят подъем и уходил, наполненный новым светлым чувством. Он знал, что теперь за ним наблюдают. Но это не тяготило. Для больничных такая игра превратилась в целое представление. Его называли призраком. Гадали, кто это может быть. Перебирали врачей. Вспоминали недавно выписанных соседей.

Ему было всё равно. Сотни глаз, подглядывающих из одинаковых, замутневших от времени, окон, не были интересны парню в чёрной толстовке. Он был здесь только для одного зрителя. Но маленькая девочка с мальвиньими глазами не могла видеть его в эти холодные летние утра. Она слышала отголоски сплетен и толков, догадывалась о чём-то важном и недоступном всем остальным. Но добраться до заветного, теперь уже не такого пустынного, коридора не могла. Слишком сильным был кашель. Слишком непреклонной стала мама.

В день, когда бледная женщина с туманными глазами, наконец, сопроводила её к любимым окнам, призрачного художника уже не было. Исчез и холодный бетон, закрывающий собой весь мир. У девочки перехватило дыхание от нового зрелища. «Когда-нибудь и ты увидишь», – говорила она Денису, но сама мало в это верила. Откуда он знал? Как будто кто-то вынул рисунок из её головы и, добавив пару ярких деталей, напечатал его на стене.

Бирюзовое озеро мерцало в лучах закатного солнца. Белые лотосы были такими объемными, что казались живыми. Иногда девочке мерещилось, что они двигаются. А над цветочным полем, парило извивающееся змеиное тело с массивными лапами. Сине-зелёные чешуйки переливались, а раскрытая пасть выпускала искры. Красные и золотые, они опутывали клетку, превращая её в пепел. Маленькая птичка держала в длинном остреньком клюве художественную кисть и с нетерпением ждала, когда последние прутья её тесной тюрьмы растворятся в драконьем пламени.

– Он, что пытается убить птичку? – скривилась женщина.

– Он её спасает, – буркнула девочка, негодуя от маминой невнимательности. – Когда клетка сгорит, птичка станет свободной.

– Думаешь? – она присмотрелась. – Ну да, колибри должны жить на воле.

– Это колибри? – удивилась Настя.

– Похоже на то.

– Так вот, что она значила…

Мама вопросительно посмотрела на дочь. Девочка только пожала плечами, а про себя добавила: «Эта птичка – я».

Беспородный

I

В закутке на асфальте между зловонными мусорными баками, скрытый тенью и облаком пыли, лежит бесформенный кусок материи, некогда бывший одеялом. Его не убирают. Вероятно, из лени или от невнимательности. А, может быть, старая тряпка, оставленная в углу подальше от посторонних глаз, являет собой свидетельство милосердия, на которое ещё способен человек. Ведь этот маленький клочок огромной Земли служит единственным убежищем старины Бена.

Всклокоченная шерсть с залипшими кусками грязи, сбивающаяся в колтуны, остро выступающие рёбра, туго обтянутые расцарапанной кожей, и закисшие усталые глаза – вот и всё, чем может похвастаться бродячий пёс. Даже если бы он умел говорить на человеческом языке, то вряд ли смог ответить, сколько ему сейчас лет или как много времени он провёл на улице. Он уже давно не чувствует себя брошенным, потому что просто не помнит, как это – быть чьим-то. От «своего человека» Бену остались только внушительная шишка на макушке и странное имя. Тем не менее, встречая на улице выглаженных и выстриженных породистых сородичей, бродяга испытывает смешанные чувства. Ужасно смешно наблюдать за огромными бойцовскими псами, которые бесхребетными увальнями шагают за своими хозяевами и выполняют каждое приказание. С другой стороны, когда люди бросаются на защиту благородных питомцев, как будто это их собственные дети, однажды брошенному одиночке становится немного грустно.

Никто никогда не защищает Бена. Мальчишки из дома напротив обстреливают его из рогаток по осени, а зимой закидывают снежками. Один раз они даже хотели привязать к его хвосту жестяную банку. Он рычал и лаял на хулиганов, чтобы спастись. Но потом пришли взрослые, и они, конечно, не стали разбираться, кто виноват. Они гоняли Бена палками и называли его бешеной псиной. Несколько дней после того случая он с трудом мог ходить. А ведь надо было как-то и о еде думать.

Больше всего Бен любит позднюю весну. Это золотое время для бродяг. Летом бывает трудно скрыться от изнуряющей жары, всё время хочется пить и дышится особенно трудно. В зимние заморозки, наоборот, единственным инстинктом становится поиск чего-то согревающего. В период раннего таяния, как и осенью, невозможно найти ни одного сухого местечка для сна. Даже его любимое одеяло промокает насквозь, становится мерзким и особенно сильно пахнет плесенью. Да и ветер дует ещё по-зимнему, заставляя нервно ёжиться от каждого порыва. Другое дело весеннее солнце, для него нет разницы, кто ты – породистый пёс с богатой родословной или же грязная облезшая и отощавшая от скудности пищи дворняжка. Оно одинаково ласково и с королевскими особами, и с простыми трудягами. Оно обнимает Бена нежными тёплыми лучами, гладит его всклокоченную дурно пахнущую шерсть и целует в потрескавшийся запылённый нос. Ему нет дела до того, кем были твои родители и были ли они вообще. Это улыбчивое солнце гораздо добрее любого человека, с которым когда-либо приходилось встречаться дворняге. И потому пёс очень трепетно ждёт наступления поздней весны, как будто что-то особенное и даже волшебное должно случиться в это радостное время.

Несмотря на все трудности, Бен никогда не завидует и не держит зла на тех, кому в жизни повезло немного больше. И всё-таки иногда он мечтает о том, кем бы мог стать, если бы родился в породистой семье.

«Вот был бы я хаски, – рассуждает дворняга, – тогда бы меня все любили! Они глупые, но лучше уж иметь недостаток ума, чем вовсе не иметь дома, верно? Люди считают их милыми. Оно и понятно, чем может похвастаться невзрачный грязно-бурый уличный пёс? А там и сила, и стать, и глаза выразительные… Хотя вот этого последнего я никогда и не понимал. Как будто у меня взгляд менее глубокий, чем у тех безмозглых выскочек с собачьих выставок. Может быть, мои глаза гораздо содержательнее, чем у всех породистых красавцев в мире, взятых вместе! Только кто же в них заглядывал, в эти мои глаза?»

Люди говорят, что собаки видят мир чёрно-белым. Бен слышал это когда-то и очень смеялся, но почему-то запомнил. Может быть, их домашние холёные любимцы и знают только два цвета, но разве это все собаки на планете? Вряд ли кто-то интересовался у дворняг, как выглядит их мир. А, между тем, чувства бездомных животных гораздо острее. Бен, например, очень хорошо знает, что если небо прозрачно-голубое, значит можно смело отправляться на прогулку. Может быть, даже удастся чего-нибудь вкусненького перехватить у подобревших от благосклонности природы прохожих. А вот, если над головой повисают тяжёлые серые тучи, нужно скорее искать укрытие. Дождя не миновать. И совсем уж плохо, когда после долгой жары потемневшие облака наливаются жёлтыми оттенками, тогда с неба могут ни с того, ни с сего посыпаться маленькие, а иногда и большие куски льда. Они очень больно бьются. Могут даже по голове попасть, тогда и вовсе слечь недолго. А бродячим этого никак нельзя допускать.

А ещё Бену снятся сны. И такие они яркие! Такие красочные! Должно быть, комнатные щеночки даже в раннем детстве не видят ничего подобного. Ведь, о чём им, в сущности, мечтать? Только ешь до отвала да играй, сколько влезет. Бен же не может позволить себе эту роскошь. Наяву все его мысли заняты поиском пропитания и обустройством ночлега. А вот во сне!

Во сне он может быть, кем пожелает. Королевский спаниель, отдыхающий на мягчайших бархатных подушках, полицейская немецкая овчарка, героически борющаяся с преступностью, или же добродушный золотистый ретривер, который всё время портит мебель, но умудряется оставаться любимцем семьи, – все эти роли мог примерить на себя Бен в удивительном мире грёз. Однажды он даже оказался волком. Вначале ему понравилось, но потом выяснилось, что быть лесным хищником очень утомительно. Уж лучше оставаться бездомной собакой в большом, хоть и жестоком, а всё-таки полном еды городе. Эта мысль и теперь часто успокаивает пса.

Старина Бен не любит зиму и не выносит холода. Но если бы у него был тёплый дом и добрый хозяин, наверняка дело обстояло бы иначе. Поэтому в своём самом любимом сне беспородный бродяга видит себя задорным и смелым ездовым псом. Он покоряет заснеженные пустыни и ведёт вперёд упряжку. Он побеждает в поединках. Хозяин гордится им и всегда ставит в пример товарищам, а главное, у него есть целая стая преданных друзей, которые понимают с полувзгляда. Он лёгок, как снежинка, подхваченная дыханием севера, и быстр, как ветер, который несёт её сквозь время и пространство к неизведанным мирам.

Бен с трудом умещает свою высохшую тушку на жалком клочке старого одеяла. Он сворачивается дрожащим калачиком и кладёт голову на облезлую спину. Но стоит сладким чарам снов завладеть собачьим разумом, чуть заметное выражение беззаботного счастья сразу же начинает сиять на его просветлевшей мордашке.

II

На тесной площадке в конце неприметной тихой улочки располагается небольшой рынок. Здесь вы не найдёте ни пёстрых рядов с различными нарядами, ни обилия ярких экзотических лакомств, ни громкоголосых зазывал – прирождённых торговцев. Это место плотно заставлено невзрачными грязно-зелёными палатками с повседневными товарами. Неулыбчивые продавцы отмахиваются засаленными газетами от мух и, практически не обращая внимания на одни и те же лица постоянных покупателей, переговариваются о посторонних вещах и своих насущных проблемах друг с другом. В такие разговоры частенько вмешиваются и проворные бабульки, которые проводят большую часть дня, толкаясь тут же между прохожими.

Бену очень нравится это место. Несмотря на могучую фигуру и суровое лицо продавец мясного отдела – дядя Вася, как его здесь называют, всегда с пониманием относится к тяготам бродячей жизни местных уличных собак. Если не наглеть и не пытаться стащить кусок пожирнее, а просто дождаться своего часа, голодным точно не останешься. Бен это знает, потому часто наведывается сюда. Дядя Вася тоже знает Бена, и, похоже, питает к нему особую привязанность.

– Ну что, дружище, нелегко тебе приходится, а? – строгие глаза бегло оглядывают пыльную расцарапанную шкурку, и большая косточка с ощутимыми кусками мяса падает рядом с потупленной собачьей мордой. – Бери, не стесняйся. Пока дают, надо брать. – Большая сильная рука ложится на дрожащий затылок бродяги. Дядя Вася – единственный человек, которому Бен без опасений разрешает себя гладить. Есть в этом великане (именно великаном он кажется худому, побитому жизнью псу) что-то такое по-детски чистое и по-матерински тёплое, что всегда сбивает с толку и совсем не вяжется с его мужественным образом.

– Эх, брат, – говорит он порой, тяжело вздохнув,– и взял бы я тебя, да только куда? Дома ведь семеро по лавкам, да ещё два дочкиных кота. Худо тебе там будет. Так что ты уж не серчай на меня…

Бен и не «серчает». Он рад и тому, что в мире есть хотя бы одно место, откуда его не гонят палками и вениками, как какого-то злого духа. Напротив, здесь он получает еду и утешение.

«Значит, не все люди так плохи, как о них думают брошенные собаки и коты, – говорит себе Бен. – Нельзя винить всех за ошибки единиц. Ведь если есть дядя Вася, значит, где-то обитают и другие. Просто нам не повезло встретить их. В конце концов, бывают и среди наших сородичей дурные примеры. Бывают же?»

На самом деле, Бен не знает ответа на этот вопрос. Он слышит истории о разъяренных и одичавших псах, которые вредят своим хозяевам, но проверять подобные слухи ему не приходилось. Ещё чаще он видит товарищей по несчастью. Они озлоблены и переполнены жаждой мести за печальную судьбу. Но здесь, вряд ли, есть их вина. Бен это понимает, как никто другой, и всё-таки ему очень хочется верить, что есть и другие люди. Любящие и верные. Заслуживающие того бескорыстного обожания, которое может подарить собака своему человеку. Даже если ему никогда не удастся встретить одного из таких людей, бродяга всем сердцем надеется, что они существуют. Сама мысль об этом делает его чуточку счастливей.

III

Недалеко от рынка есть сквер. Бен идёт туда после обеда в погожие деньки, чтобы полежать на пахучей травке в тени и помечтать. Он подолгу смотрит наверх, наблюдая, как лучи солнца сочатся сквозь изумрудные кроны деревьев, проливаясь на асфальтированные дорожки и гладко выстриженную зелень золотистыми каплями света. Он слушает пение птиц и смех детей. Бен не любит мальчишек из дома напротив его ночлега. Ему приходится многое переживать из-за них. Но эти маленькие непоседы другие. Они весёлые и игривые. Они тянутся пухлыми ручками к солнцу, крепко обнимают своих родителей и целуют их раскрасневшиеся лица. Они похожи на ангелов, которых так любят рисовать люди на своих картинах и рекламных вывесках.

Бену очень нравятся эти дети. Но больше всех его внимание привлекает Вера – девочка лет шести в голубенькой курточке и смешной шапочке с ушками. Она появилась здесь совсем недавно и почти сразу вызвала интерес пса. Если он однажды спросит себя, что есть такого в ней удивительного, то вряд ли найдёт ответ. На первый взгляд эта крошка совершенно такая же, как все остальные ангелочки. Сияющая и весёлая. Но почему-то всякий раз, видя её, Бен впадает в совершенно непривычное для себя состояние. Какая-то невидимая сила приковывает к ней всё его существо.

Кажется, девочка тоже это чувствует. Она украдкой поглядывает на исхудавшее тельце бродяги и всегда пытается подойти к нему ближе. Она смотрит в глубокие собачьи глаза и видит в них тот огромный прекрасный мир, который скрыт от всех остальных.

Вера носит с собой маленький рюкзачок. В нём хранятся мелки, игрушки и обед, бережно упакованный бабушкой в красивом розовом контейнере. Стоит маме отвернуться, девчушка спешит вытащить из него кусочек ветчины, сырок или котлетку.

– Вкусняшка для собачки. Кушай, собачка! – шепчет она Бену и кладёт лакомство на траву, как можно ближе к лежащему поодаль псу.

Малышка всегда старается быть рядом. Она садится на скамейку и рассказывает смешные истории про садик. Бен плохо представляет, что это за место, но, похоже, там много таких детей. А скоро Вера пойдёт в школу. У неё будут огромные белые банты и строгая форма.

«Она будет самая красивая из всех этих ангелочков!» – думает Бен. Каждый год первого сентября он встречает первоклассников, вышагивающих по тротуарам в нарядной одежде с огромными букетами, которые едва ли не перевешивают их самих. Они ещё крепко стискивают руки своих мам и пап, но в их лицах уже появляется эта гордая осознанность. Они чувствуют себя большими и оттого становятся невероятно серьёзными ко всему. Бен представляет Веру в ряду этих смешных малюток и мысленно улыбается. Малышке непременно пойдут и огромные белоснежные банты, и яркие разноцветные астры в красивой блестящей обёртке, и сосредоточенный взгляд человека, вдруг осознавшего себя уже почти взрослым.

Родители Веры тоже замечают необычные отношения дочки с бродячим псом. Мама поначалу очень переживала об этом, даже шумела на крошку. Папа говорил, что бездомные собаки могут быть опасны, что они хищники, и потому нужно держаться подальше. Бен и сам относился настороженно ко всем этим странным проявлениям детской нежности. Он сурово поглядывал на малышку и пятился назад, когда она пыталась подойти ближе. Иной раз из его груди вырвался сдавленный предупреждающий звук.

Слишком часто видел он плохое и не мог так сразу довериться. Однако время способно усыпить бдительность самого осторожного животного. Вера же, обладающая удивительным для её возраста терпением, кажется, начала находить ключики к израненному сердцу дворняги, зародив в нём ленивое дружелюбие ко всей семье, которое мало-помалу успокаивает родителей.

IV

С наступлением поздней весны Бен наведывается в сквер каждый день. Это место не очень многолюдно. «Чужаки» редко забредают сюда. И потому бродяге знакомы почти все посетители. Даже если большинство этих людей толком не знают друг друга, привычная обстановка и общее миролюбивое настроение создают особую атмосферу уюта. Только одна пара весомо выбивается из благодатной картины.

Сложно сказать с первого взгляда, кто кого выгуливает. Тощий и надменный Никита, с трудом удерживая огромного чёрного пса Рэма, шагает за ним почти бегом. Тем не менее, равнодушно-горделивое выражение никогда не сходит с его сухого бледного лица. Он делает вид, что не замечает возгласы испуганных родителей и всегда смотрит поверх собеседников. Он с брезгливым нетерпением поглядывает на мирно играющих малышей и отпускает грубые замечания в их адрес, чем нередко вызывает детские слёзы и возмущение взрослых.

Он ведёт себя так, будто ему плевать на всё и всех, однако чуткий слух Бена с первых звуков определяет нотки фальши в каждой интонации. Бродячий пёс отлично знает, что за напускным безразличием скрывается гордыня тщеславного человека. Никите не просто нравится вся эта суматоха, которую вызывает его появление, он наслаждается каждой минутой своего триумфа и любыми путями старается привлечь как можно больше внимания. Сюда приходят и другие собачники, но все они, будто неотъемлемые детали, вписанные бережной рукой дотошного художника в общую картину благополучия, резко отличаются от заносчивого парнишки с его безразмерным и, кажется, неуправляемым спутником.

Грозный громила Рэм наводит страх не только на людей, но и на всех прочих обитателей сквера. Выросший на улице, Бен не слывёт трусом. Он бессчётное количество раз попадал в передряги и уличные перепалки. Хорошо знает, что если можно избежать конфликта, нужно это сделать. Но когда ситуация выходит из-под контроля, он не бежит прочь от противника, а с благородной гордостью и спокойной уверенностью, которой могут позавидовать иные породистые собаки, встречает бой. Однако даже этот сильный и смелый пёс старается держаться подальше от чёрного гиганта. Бен не боится, но инстинкт и здравый смысл говорят не приближаться. И он не приближается. Он не боится, но всякий раз, завидев странную парочку, чувствует, как неприятный холодок пробегает по всему его тщедушному тельцу. Вместе с тем он испытывает настороженное отвращение и к надменному выскочке Никите, и к его горделивому невоспитанному псу. Тем более, что последний всё время помыкает первым.

Действительно, Рэм не питает ни привязанности, ни уважения к своему хозяину. Большую часть времени этот пёс и вовсе не замечает его. Никита воспринимается им скорее, как мешающий разгуляться груз, который зачем-то привязали к его шее. Это причиняет неудобства. А Рэм не любит неудобства. А ещё он не любит сквер. И всех этих маленьких надоедливых детишек. Он мог бы заглотить их в один присест, но почему-то должен терпеть шумные игры и мерзкий плач. Взрослые ему тоже не по душе. Рэму хочется быть свободным от всей этой человеческой возни. Он был бы очень рад и вовсе не знать про мир людей, а жить где-нибудь в лесу в гордом одиночестве и делать всё, что вздумается. Но, вместо этого, ему приходится идти сюда и терпеть выскочку Никиту.

V

Они приходят в сквер пару раз в неделю и всегда вызывают бурю волнений. Этот день не стал исключением. Бен, как обычно, был поглощен наблюдениями за неведомыми его уму, но в то же время очень забавными, играми Веры. Её звонкий смех разбрызгивался вокруг, заполняя всё пространство хрустальным звоном. Дворняге казалось, что эта девочка и есть солнце, от которого исходит свет и тепло. Бену было так весело и хорошо теперь, что он не сразу заметил появление знаменитой парочки. Однако чья-то громкая ругань всё-таки отвлекла его. Никита стоял, скрестив руки на груди и подгибая одно колено. Вся его поза кричала о показном безразличии и неуважении. Пожилая женщина, часто приходящая в сквер почитать газету и порадоваться чужим деткам, активно жестикулировала, охая и приговаривая что-то невнятное. Рем грозно скалился, издавая воинственный рык. Никита ехидно улыбался на просьбы присмирить «собаку-убийцу», как называли здесь чёрного громилу.

Бен невольно поёжился, глядя на эту неприятную картину, и поспешил отвернуться. Вера прыгала по дорожке, останавливаясь и что-то вырисовывая на асфальте. Пытаясь отвлечься от разразившейся перепалки, бродяга стал вглядываться в изображения. Он вдруг почувствовал себя странно, ему стало сложно сосредоточиться на чём-либо. Но Вера смеялась, и это единственное, что заботило его. И всё-таки… Поток мыслей, путавшихся в его голове, вдруг оборвался, когда он услышал раскатистый басовый лай Рэма. Сердце замерло. Всё плыло перед глазами: искривлённое испугом лицо Никиты, охающие родители, подхватывающие своих детей на руки, трясущиеся от страха старики. Настоящая паника овладела сквером. Освободившийся от столь надоевшего балласта и ощутивший дурманящий вкус свободы пёс мчался по дорожке, с каждым шагом наполняемый всё большим азартом беспричинной ярости. Бен хорошо знал это чувство. Он видел его не раз в глазах своих сородичей. Он понимал, что сейчас Рем, подобный стихии, сметёт всё, что окажется на его пути.

Ужас охватил бродягу, когда он увидел, куда несёт эту неуправляемую силу. Бен не хотел биться с гигантом. Он знал, что не победит. Знал, что вступить в схватку теперь – значит попрощаться с жизнью. Он не был к этому готов. Но разъярённая чёрная громада летела прямо на Веру. И Бен, не думая ни минуты, рванул наперерез. Перед тем, как броситься на исполина, готового его растерзать, бродяга успел увидеть Верину маму, подскочившую заслонить дочь собой, и её пронзительные глаза, горящие тем же ужасом, что заполнял и его сердце.

Больше Бен ничего не видел и не слышал. Он даже не чувствовал боли. Он вдруг осознал, что это маленькое существо – первое во всём мире полюбило его такого, какой он есть, беспородного и грязного уличного пса. Всё, что двигало им теперь, было отчаянное желание защитить малышку любой ценой. И он боролся так, как никогда ещё в своей жизни.

Он чувствовал себя какой-нибудь жестяной банкой, попавшей под колёса большой машины. Ещё минута – и он останется лежать уродливо смятый натиском чужой непреодолимой силы. Пыль летела в лицо, застилая глаза и обжигая горло. Сердце стучало в висках, и каждая клеточка тела содрогалась от новых столкновений. Мир вокруг вертелся с неимоверной скоростью, вызывая приступы тошноты. Где земля и где небо? Голоса людей, лай других собак и звуки неостановимого городского движения слились в один протяжный гул. Бен уже ничего не понимал. Он только знал, что где-то там Вера и её родители. И это заставляло его держаться. Пару раз он был отброшен в сторону и с треском падал на твёрдый асфальт. Он уже не ощущал себя, своего тела, но будто чья-то невидимая рука моментально поднимала его и бросала на противника вновь.

Казалось, бой длился вечность. Бен еле держался на ногах, но и Рем был изрядно вымотан. Его злили самоуверенность и упрямство непокорного бродяги. Он даже представить себе не мог, что на самом деле движет этим тщедушным уличным псом.

Бен рухнул. Он жадно глотал воздух, но задыхался сильнее от пыли, попадавшей в нос. Силы иссякли. Он пытался встать, но не мог даже ухом пошевелить. Глаза слипались. Перед тем, как реальный мир растворился в плывущих волокнах бредовых грёз, Бен успел увидеть людей, сдерживающих тяжело дышавшего и потрёпанного Рэма. Ещё кто-то подбежал к нему. Бродяге показалось, что маленькие ручки Веры трогают его нос. Он слышал, как она плачет. Может, это уже было начало долгого мучительного сна? Он не знал тогда. Не знает и теперь. Всё было кончено. Возможно, он не победил. Но он справился.

***

Ещё одно воспоминание, оставшееся с того дня, совсем короткое. Бен открыл глаза и увидел белую дверь. Затем белые стены и такого же белого человека, стоящего к нему спиной. Бен удивился этой всеобщей сияющей белизне. Он лежал на чём-то твёрдом. И чувствовал боль. Очень сильную боль.

– Смотри, – послышался знакомый женский голос, – кажется, он просыпается.

Возле него возникло два лица. Это были родители Веры.

– Ну, как ты, малыш? – залепетала мама. – Не представляю, как больно тебе было.

– Ты хорошо справился, старина! – поддержал папа. – Прости, что вовремя не подоспел. Если бы не ты…

Разговор прервал подошедший человек в белом. На нём оказалась маска того же цвета, закрывающая половину лица. Бен обратил внимание на глубоко посаженые чёрные глаза. Была в них какая-то странная хитрая искорка. Казалось, что они одни и есть весь этот незнакомец.

– Быстро оклемался, это хорошо,– загремел внушительный бас.

В руках белого человека был какой-то предмет с иглой на конце, которого Бен никогда не видел раньше. Он попытался пошевелиться, но это оказалось не так просто. Боль пронизывала всё его тело, и от каждого движения становилось только хуже.

– Не переживай, малыш, ты спас нашу Верочку. Теперь и мы должны позаботиться о тебе, – вкрадчиво заговорила мама. Голос его подрагивал. – Просто отдохни.

Тонкая рука опустилась на его голову и мягко потрепала взмокшую шерсть. Никогда раньше Бен не знал таких нежных прикосновений. Он даже на минуту забыл о своих страданиях. И почти не почувствовал укола, который тут же сделал белый человек. Ещё немного, и глаза бродяги снова стали слипаться. Он провалился в сон.

VI

Идёт третья неделя с тех пор, как Бена привезли домой из ветеринарной клиники. Именно так называлось то белое место, где пёс очнулся после схватки. Теперь он знает. Кажется, Вера сказала ему об этом. А, может быть, мама? Хотя, скорее всего, он случайно услышал в разговоре.

Бен лежит на небольшом старом диване в глубине зала, который ему выделили в первый день. Здесь же рядом выставили две миски, куда регулярно поступает еда и чистая вода. У Бена никогда раньше не было столько всего, и он бы непременно радовался, как ненормальный, если бы мог. Но силы никак не возвращаются. Он с трудом поднимает голову, чтобы немного поесть. Ему совсем не хочется, но Вера то и дело подходит и подсовывает миску под самый его нос. Он не может отказать малышке и проглатывает пару кусочков. Мама теперь тоже много времени проводит рядом. Её нежные тонкие руки аккуратно обрабатывают раны и меняют повязки. Она поит его какой-то жуткой горечью из мерной ложки, пока папа придерживает ему голову.

– Тише, тише, мой хороший, – шепчет мама, на слабые попытки сопротивляться. – Я знаю, что неприятно, но ты потерпи. Потерпи. Это надо.

Нежные руки опускаются на шерстяной собачий лоб, и Бен чувствует тепло, исходящее от них. Это успокаивает и дарит новое чувство защищённости, о котором он не мог подозревать, живя на улице.

Бен всё ещё тяжело дышит и поскуливает от боли по ночам. Он делает это не нарочно и всё-таки очень боится помешать людям, приютившим его. Он сильно удивляется, что никто ни разу не поругал его за шум. Наоборот, каждый норовит приласкать, проходя мимо. А Верочка старается проводить с ним любую свободную минутку. Даже на улицу отправляется нехотя и только после долгих маминых уговоров и хитрых уловок.

Бен тоже скучает по улице, по свежему воздуху и поцелуям ласкового солнца. Ему нравится этот дом. И люди, которые в нём живут. Ему нравилось бы здесь ещё больше, если бы не приходилось лежать рохлей. Бен то и дело спрашивает себя о том, что случится, когда он поправится. «Неужели мне придётся снова вернуться на свою мусорку? Будет трудно отвыкать. Хотя спасибо и за то, что теперь они заботятся обо мне. На улице в таком состоянии, разве бы я выжил? Не стоит хотеть слишком многого».

Бен убеждает себя не привыкать, не проникаться, не отдавать им своё сердце целиком. Но что он может поделать? Они так добры с ним в его страданиях. Они дают ему кров и еду. Они дарят ему то тепло, которого он никогда за всю свою жизнь не видел. Был, конечно, дядя Вася. Но это ведь всё не то.

Каждую ночь, когда раны особенно ноют, Бен уже не может сдержаться. Жалобные звуки сами собой прорываются откуда-то из нутра против его воли. Заслышав эти собачьи стоны, Верочка спешит к своему защитнику и, усаживаясь рядом, гладит его и вглядывается в бездонные глаза. По её щекам градом текут слёзы, и от этого Бену становится грустно и неловко. Но в то же время он чувствует себя таким счастливым, что готов любить мир со всеми его тяготами и непонятностями. Она прижимает пушистую маленькую головку к его дрожащему тельцу и начинает напевать какую-нибудь тихую песенку.

Почти каждое утро родители находят Веру, спящей возле Бена на старом, разваленном диванчике. Поначалу они пытались в шутку ругать малышку, но теперь понимают, что бороться бесполезно. Они просто смирились, и только посмеиваются.

***

Сначала все очень боялись, что Бен не сможет оправиться. Раны его были слишком серьёзные, а здоровье слишком слабое из-за сложностей уличной жизни. Но железная воля бродяги поражает. Даже теперь он борется. И, кажется, побеждает.

Он уже почти без труда поднимает голову. И всё чаще порывается встать. Иной раз ему даже удаётся это сделать, однако ослабевшие ноги совсем не слушаются, дрожат и подламываются, как тоненькие веточки под натиском тяжёлого груза. Притухшие глаза наливаются новым блеском. Жизнь возрождается в нём. Он чувствует. И люди, приютившие его, – тоже. От этого у всех улучшается настроение. Одно беспокоит Бена. Что ждёт его после выздоровления? И как бы он ни пытался отгонять от себя подобные мысли, они всё время лезут в голову.

Эпилог

В закутке на асфальте между зловонными мусорными баками, скрытый тенью и облаком пыли, догнивает бесформенный кусок материи. Теперь сложно определить цвет этой дурно пахнущей тряпицы. Когда-то она была новым плотно набитым ватой одеялом, которое, наверняка, верно служило нескольким поколениям людей. Потом она стала единственным приютом бродяги Бена. Он приходил сюда по вечерам, сворачивался тугим клубком и, еле умещаясь на своей импровизированной кровати, засыпал. Он видел на ней чудесные сны и чувствовал себя немножечко более защищённым. Но теперь и он оставил этот жалкий островок безысходной уличной надежды. Теперь Бен не приходит сюда. И старается поменьше вспоминать времена, когда старая плесневелая тряпка была его единственным приютом в жизни. А она продолжает лежать, забытая всеми, кроме назойливых дождей и холодных снегов.

Бен уже совсем оправился от своей болезни. Старенький диван показался родителям слишком неудобным, да и Вера продолжала бегать к дворняге и засыпать возле него. Поэтому теперь пёс спит на новенькой собачьей кровати, которую установили в комнате малышки при условии, что она не будет разрешать другу забираться на свою постель. Нельзя сказать, что Вера беспрекословно следует этому запрету.

Вообще в человеческом доме оказалось слишком много правил, которые Бен никак не может запомнить, а некоторые даже понять. Он то и дело разбивает что-нибудь или разливает, ненароком переворачивает миски с едой и опрокидывает цветочные горшки. И хоть страх снова оказаться на улице постепенно стихает, дворняга всё ещё побаивается последствий любой своей выходки, но поделать ничего не может. О том, что ходить в туалет придётся только в отведенные часы на улице, Бена тоже никто не предупреждал. И это незнание доставило ему много проблем.

Иногда родители наказывают его за провинности и строго ругают. Поначалу Бен страшно обижался. Забивался в какой-нибудь угол и долго поглядывал на людей укоризненно. Но теперь он начинает свыкаться. В конце концов, эти люди – хозяева дома. Они приютили и выходили его. Они дают ему еду и кров, даже купили ему собственную кровать. Разве мог он мечтать о таком раньше?

Бен видел множество снов. Ярких и радостных. Но даже в самом волшебном из них не представлял себя настолько счастливым. Теперь у него есть свои люди, и они защищают его от других. Они не позволяют никому обижать его. У него есть Вера – это маленькое чудо, случившееся с ним так неожиданно. Она рассказывает ему весёлые истории и поёт песенки. Она гладит его и чешет за ухом. Когда он грустит, она обнимает его крепко-крепко, и ему становится легче. А когда печалится сама, то прячет лицо в его сияющую бурую шерсть, и он чувствует, как горячие капли слёз прожигают его сердце. Тогда он тычется носом в её ладошку или облизывает зарозовевшие солёные щёчки. Она улыбается, и ему кажется, будто весь мир улыбается вместе с ней. Потому что она и есть его мир.

Бен любит зиму. Он любит пушистые хлопья снега, аккуратно опускающиеся на его влажный нос. Он любит смех резвящихся детей. И задорные зимние забавы. Он любит зиму ещё и потому, что Вера любит её. Она лепит смешных пузатых снеговиков с носом-морковкой и уже очень уверенно стоит на коньках.

У малышки есть санки. Родители даже купили упряжку для Бена, поэтому теперь в самое снежное время года он может осуществить свою давнюю мечту и побыть настоящим ездовым псом. Он мчится вперёд, подгоняемый ветром и звонким смехом своей маленькой хозяйки, и ему кажется, будто он и впрямь рассекает время и пространство. Он чувствует себя лёгким, почти невесомым, и таким непобедимым, каким ещё никогда в жизни не был. И пусть у него нет стаи соратников, которые любили бы его и подчинялись, как вожаку. Пусть он не участвует в соревнованиях и не получает красивых блестящих кубков и медалей. Теперь ему это не нужно. Теперь у него есть дом, семья и свой человек. Грустные воспоминания прошлого постепенно исчезают из его памяти вместе со старой тряпкой, забытой между мусорных баков, и странным именем, которым нарёк его когда-то прежний хозяин. Бен уже и сам перестал называть себя Беном. Теперь он Дружок. Ласковый и откормленный домашний любимец, который не держит зла и не копит обид. Он просто живёт и радуется тому, что есть. Ведь это такое счастье – иметь возможность просто жить и радоваться.

Замена

Аля подкралась на цыпочках. Затаилась, прижимаясь к широкой спине. Вдохнула аромат. Свежий и дурманящий. Она сама выбирала. Закрыла глаза, прислушиваясь к искажённому звуку, доносящемуся из его груди. Так сразу и не разобрать, чей это голос. «Хорошо», – выдохнула в колючий свитер. Мозг уже вырисовывал штрихи портрета. Лукавая полуулыбка, серые глаза и… Струны внутри задрожали, выдавая новую музыку – высокую и чистую.

– Чего? – отзывается на шёпот Влад.

Как всегда не успела среагировать. Он стоял к ней лицом. Солнечные лучи путались в беспорядочных золотых прядях. Зелёный цвет делал его взгляд немного кошачьим. Изображение, нарисованное памятью, размыла реальность. Струны в груди натянулись, неприятно заскрипели.

– Так… – ответила рассеянно.

Он потрепал её короткие волосы. Она заглянула ему прямо в глаза. Совсем другие. Всё равно улыбнулась. Что-то лопнуло внутри. «Фальшь», – скрежетнула порванная струна. «Это не в счёт, – попыталась убедить невидимого судью. – Мы оба знали, на что шли». Без вопросов и привязок. Такой был уговор.

И Аля его выполняла беспрекословно. Так ей казалось. Смешно наблюдать за людьми. Они только в ладоши не хлопают, нестройным хором повторяя: «Какие вы всё-таки прекрасные! Идеальная пара!» Ещё удивляются такой тихой жизни без семейных скандалов. Завидуют. Они же не знают, что просто нет причин ссориться.

Спорят тогда, когда в груди что-то есть – пылающее или греющее. Что-то живое. У Али внутри только безобразный струнный инструмент. Играет всегда натянуто. Иногда выдаёт фальшь, напоминая девушке, что всё её мнимое благополучие – фикция. «Без разницы», – решила она однажды. И теперь строго следует сценарию, который пишет жизнь и острые языки соседок, подруг, маминых коллег и прочих «доброжелательниц».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.