Алина Либерман
Гобелен судьбы

Никола проснулся от запахов ванили, корицы и тыквы. Опять мать колдует над сезонным вареньем. Такое ни одному кондитеру в Градолесье не удаётся, поэтому к завтраку харчевня всегда набита битком. Отец всегда у матери на подхвате во время готовки, а Никола встречает и обслуживает посетителей. Позднее из кухни прибегает отец и вместе они разносят пышущие теплом осеннего утра румяные оладьи, тонкие блины и нежные сырники в сметанной шубе. И этот день вряд ли будет отличаться от других.

Никола спустился со второго этажа родного терема.

– Доброго раннего! – чмокнул мать в припудренную мукой щёку и хлопнул отца по плечу.

– Доброго! – отозвались родители.

В котелке булькало янтарное тыквенное варенье. Мать помешивала жидкое блинное тесто и нашёптывала ему песенку-заклинание, чтобы ни единый блинчик комом не свернулся. Каждое её заклинание находило своего слушателя: молоко долго не скисало, сливки сами отслаивались да в кувшин по специальному желобку стекали, сметана получалась жирная да густая, а тесто, если замешано на молоке, всегда получалось нужной консистенции, да так, что в блинном – ни комочка, для оладий – пышное и густое, для пирогов – поднималось на глазах.

Мать своими продуктами гордилась и покупателям всегда приговаривала:

– Детки-то у вас пойдут здоровые, красивые. Видали, какой у меня богатырь! То-то же, на своей сметане взращён!

Мамочки благодарили и спешили кормить малышей, молодки смущались, мол, рано мне ещё деток, я для себя беру, а мальчишки причмокивали, предвкушая трапезу. Мать улыбалась каждому и для своего детины крынку свежей сметаны отложить не забывала.

Никола и правда был здоровым крупным румяным парнем, улыбчивым и широким. По харчевне да в самое людное время лавировал он с подносами между столиков бочком, чтоб никого не задеть и ничего со стола не смахнуть. За то и прозвали его посетители Никола-Бок. А он и не противился, улыбался да подмигивал.

Когда время завтрака окончилось, Никола с отцом нагромоздили горку грязной посуды.

– Теперь до обеда передышка, – грохнул отец подносом о стол. – Пойду листья приберу, а то снег повалит, нечего им под сугробами гнить.

– Да не забудь картошке и лучку напомнить, чтоб кожуру сбросили. – сказала мать. – Сегодня к обеду много нужно, руками не поспею.

Отец кивнул. Это была его особенность. Как мать с молоком да тестом управлялась, так отец с растительностью. Шепнёт клубню, он с себя одёжку и скинет. Попросит луковицу, и шелухи как не бывало. Мать уж и забыла, как слёзы над луком лить. А помидорчики да яблочки как быстро румянцем от его ласковых слов наливались!

– А ты, Николка, загляни в погреб, – попросила мать. – Там, видать, мышь завелась, мешки с мукой погрызла. Заведи-ка мышеловку, чтоб не повадно было.

Никола вздохнул, да делать нечего. Не любил он этого – живых существ изводить, да как матери объяснишь. Пошёл в погреб через трапезную. Сейчас там никого, только столы со скатертями, расшитыми дубовыми и кленовыми листьями, опустевшие хлебные корзинки, деревянные скамьи, ещё не остывшие от тепла посетителей, да сундук с остатками тыквенной выставки. Скоро мать и эту тыкву в варенье превратит. Сменит тогда её ель-красавица, что отец в кадке вырастил. Украсят её к празднику пряниками, леденцами да орешками. По весне же отец ёлочку к сестрицам в грунт высадит. Много их в лесу за эти годы прибавилось. Ровно семнадцать – по числу Николиных годков.

За окном отец бродил по двору, размахивал руками да шевелил губами, а вслед его движениям слетались в кучку листья. Все, что ветер по двору разбросал, отец приструнил. Вот так, кто-то с граблями по двору бегает, а отец одними словами да руками справляется. Никола так не умел. Он вздохнул и помахал отцу из окна, тот ответил. От его движения листья вихрем взвились в воздух, приветствуя сына их предводителя.

Никола спустился в подвал. Нижняя ступень отозвалась радостным скрипом. Керосинка осветила ряды банок с вареньем и маслом на полках, бочонки с мёдом у стены и развалившиеся по периметру пузатые мешки. Мышь тут и правда похозяйничала: от одного мешка шла дорожка белой пшеничной пыли, от другого – сероватой ржаной, тут – жёлтая кукурузная, там – вперемешку гречневые да овсяные хлопья.

– Ишь набезобразила! – выдохнул Никола облачко пара и поёжился.

Он поставил лампу на полку, потёр подмёрзшие ладошки и полез искать мышеловку.

Топ-тук-ток – пронеслось за спиной. Никола обернулся. Только кончик серого хвоста и успел заметить – юркнула мышка за мешки с фасолью.

– Ну, проказница! – пыхнул Никола и продолжил ковыряться в ящике. – Шла бы ты по-хорошему, думаешь, хочется мне убивцем-то быть? Ну поставлю эту душегубину, ну попадёшься ты. И чего? Дружки твои набегут, снова ставить? Или батя отраву заставит разбросать, с него станется. Разбросать-то не сложно, да только против природы это.

Из глубин ящика блеснула металлическая пасть мышеловки, как и мысль в голове у Николы.

– Заведу-ка я кошку! – гаркнул он в сторону мешков. – Там, где кошки, мышей нет. Не поймает, так спугнёт, ага? И природе не противно!

Он хлопнул в ладоши и добавил:

– Но ты лучше убегай подобру-поздорову, а то ведь жалко дурынду, кошкин-йод!

Никола сунул мышеловку поглубже, закидал молотками, гвоздодёрами и прочим инструментом, собрал веником весь беспорядок, прихватил крынку сметаны с полки и, на ходу накидывая телогрейку и кусачую шапку, выскочил в прохладный, сухой, шелестящий листвой полдень.

Градолесье переливалось оранжевым и бардовым. Солнце пробивалось сквозь верхушки теснившихся друг к другу деревьев, золотило их последние, ещё не слетевшие листья, и гладило черепичные крыши притаившихся в подлеске домов. Там, где толпились сосны и ёлки, домикам доставалось меньше света, но хозяева, в особенности по вечерам, одаривали их свечными огоньками и керосиновыми фонарями. Частым гостем у таких горожан был дед Захар. Будучи искусным свечником, он умело управлялся с огнёмм. Его свечи не только горели ярче и дольше других, но ещё и не разбрасывали пламя по всему дому, не перекидывали его на окружающие предметы и не представляли никакой пожарной опасности. Да что там, Захар был долгожданным гостем в каждом доме – кто ж откажется от заговора на пожаробезопасность. Вот и сейчас дед топал навстречу, не иначе как с очередного заказа. На плече его болталась круглобокая сумка и от каждого шага то звонко, то глуховато постукивала.

– Здорово, Никола-Бок!

– Здравствуй! Чем гремишь?

– Это я новые огнивушки настругал, – дед выудил из сумки свечу длиной с пол локтя мягкого зелёного цвета и сунул в руку Николы.

В воздух, пропахший хвоей и прелыми листьями, проник аромат мятного чая из маминой глиняной чашки. Никола вдохнул всеми лёгкими и шумно выдохнул, прикрыв глаза от удовольствия. Свечник достал из сумки стеклянную баночку, всю округлую, даже на том месте, где должно быть донышко. Внутри – свечка, поверх – крышка с дырочками, душка – из медной проволоки.

– Погляди, какая нарядная, – старик пристукнул ногтем по крышке, свечка выпустила ярко-жёлтый огонёк. Пристукнул другой раз, огонёк сделался рыжим, пристукнул третий – алым, ещё разок – и все цвета по очереди стали сменять друг друга.

– Чудеса, – протянул Никола.

– То-то же! А в ночи она ещё и светит ярко. – Захар и сам засиял. – Это я к празднику соорудил. Смена года уж не за горами. Берёшь?

– Сколько за такую? – Никола зашарил по карманам в поисках колобашек.

– Обожди, – старик отобрал у Николы свечу и поставил на землю. – Отходь и гляди, – скомандовал дед и дунул на фитиль.

Пламя разгорелось, потянулось к самому солнцу и обдало Николу теплом, не хуже большого костра.

– Кошкин-йод! – подпрыгнул он. – Ну ты и мастер, дед Захар, чего только ни придумаешь!

– А то, – расплылся дед в улыбке, показав по два передних зуба сверху и снизу да оголённые дёсны на месте остальных. – Ну, берешь? – Дюжина колобашек за обе вещицы.

Никола выгреб из карманов горстку деньжат, пересчитал.

– Только десять, – скис он.

Дед сощурился, смешно скосил глаза.

– Ай, ладно, – махнул он рукой. – Хороший ты парень, бери за десяток.

– Спасибо! – просиял Никола. – А ты, дед Захар, приходи на обед в харчевню, мать тебе пирога на мой должок нарежет.

– А чаво у ней в начинке?

– Картошка да квашенная капуста.

– Капустка – это хорошо, – причмокнул дед. – Загляну. Будь здоров!

– И ты не хворай!

И разошлись каждый по своим делам.

По дороге вертел Никола в руках свечку да крынку со сметаной. Думал о старике Захаре, о его огоньках, об отце с его листьями, о матери с её молоком. Попробовал даже поговорить со сметаной, а чего толку? Поводил руками над опавшими листьями, позвал их – лежат себе, будто мёртвые, внимания не обращают. Постукал пальцами по лампадке, огонёк заплясал разноцветными язычками – работает, да только так ведь и должно быть – любой так сможет, а вот изготовить такое лишь Захару под силу. Чего же я могу, думал Никола, чего другие не сумеют. И не придумал ответа. Приуныл. Разложил покупки по карманам, да дальше в путь.

Дом, куда стремился Никола, показался из-за поворота. Из приоткрытой калитки вышагнул серый пушистый кот, взглянул на гостя ленивым взглядом, мяукнул.

– Привет, хозяин, – улыбнулся Никола и вошёл.

Две кошки-пеструшки гоняли птиц по двору, большой рыжий кот щурил на солнце медовые глаза.

– Кошкин-йод!

Никола едва не потерял равновесие – дымчатый малец с боевым мявканьем чуть не угодил под ноги. Никола обернулся в след котёнку. Тот влетел в забор, забил лапами, сражаясь с чем-то невидимым, встал в боевую стойку – лапы нарасшарагу, хвост трубой и замер. Через секунду выпрямился и рванул к дому – уши торчком, а в зубах – серая добыча.

– Ты-то мне и нужен, разбойник, – усмехнулся Никола и следом за котейкой вошёл в дом.

У окна крутила колесо прялки женщина. Седые волосы выбились из-под платка и торчали, подобно хлопьям шерсти на кудели. У печки сидела румяная девица. Пальцы её танцевали над шерстяным полотном, спицы звякали, сталкиваясь носами. Нитка тянулась к скамье и пряталась в ведёрке, чтобы клубок не укатился. Рядом сидел рыжий пушистик и не сводил глаз с крутящегося мотка. Осмелев, сунул лапу, но хозяйка шикнула, и он одёрнулся, прижал уши.

В печке потрескивал огонь, под колючей шапкой у Николы сильнее зачесался лоб.

– Здравы будьте! Валентина, – он поклонился вязальщице, затем и пряхе. – Тётя Клава.

Серый охотник проскочил мимо его ног.

– Доброго светлого, – отозвались женщины.

Котёнок сложил к ногам девушки добычу и гордо взглянул на рыжего сородича. Тот же нисколько не стушевался, а лишь воспользовался ослабшим вниманием хозяйки и сунулся в ведро с пряжей.

– Молодчина, – похвалила девушка кота и обратилась к гостю, – уже пятая за сегодня.

– Мне б такого помощника, – сказал Никола. – Не хочет ли он ко мне перебраться?

Котёнок взглянул искоса, будто задумался, потом шагнул к мышке, подцепил зубами и переложил к ногам Николы.

– Это не похоже на отказ, – усмехнулся Никола и наклонился к малышу.

Ладонь коснулась нежной шёрстки, под пальцами разошлось тихое клокотание.

– Отпустишь со мной?

– Чего ж не отпустить? – пожала плечами девица. – У нас мышеловов хватает, сам знаешь, а то б не к нам за помощником шёл.

Хозяйка глянула на рыжего, тот уже зацепился коготками за моток.

– Брысь!

Котёнка и след простыл, а спасённый клубок вернулся на место.

– Верно, – согласился Никола и поставил крынку со сметаной на стол. – А это лакомство для вас да для зверюг.

Девушка улыбнулась.

– А чего это лоб у тебя раскраснелся? Шапка-то из крапивы, что ли, связана? Дай-ка, – она протянула руку.

– Из крапивы, из репья, – промямлил Никола, – кто ж её знает, да только кусается.

Девушка приложила шапку к щеке, поморщилась. Потом приблизила к губам и зашептала, как подружке на ушко.

– В следующий раз моё вязание бери, оно не колется, – она вернула шапку, ставшую заметно мягче.

– Вот спасибо! – просиял Никола. – Я-то думал, ты с кошками говоришь, а ты вон чё – шерсть заговариваешь!

– С кошками-то у меня беседы, как у всех – накормить да за ушком почесать. А вот с шерстью – тут уж я говорю, а она будто слушает и подчиняется, да к тому же слова, словно живые, сами с губ слетают, я и придумать-то их не успеваю.

– Ничего, научишься, – донеслось сквозь жужжание прялки. – С даром сжиться надобно, чтоб он не только с губ слетал, но и мысль твою доносил.

– Эх, мне бы со своим даром хоть разочек свидеться, – вздохнул Никола. – Я бы сжился так сжился!

– Всему своё время, – подбодрила девушка. – Отыщешь свой дар, никуда он не денется. Мой тоже недавно только показался. Седмицы две тому назад.

– Не денется, говоришь, – закручинился Никола, – как бы я сам куда-нибудь не делся. А то ведь как пустое место. Возьму так однажды да растаю, испарюсь, и разнесёт меня ветер по полям. Какой от меня тогда прок? Вот бы познать себя наконец да пользу начать приносить.

– Слыхала я, – заговорила пряха, – есть в наших краях ткачиха одна, больно уж способная. Толкуют, что она гобелены судьбы плетёт. Тот, кто себя ищет, на работу её глянет и все ответы найдёт.

– Где же ты такое слыхала, мамонька? – удивилась девушка.

– Давеча купец захаживал, много мне пряжи на следующий раз заказал – вот и поведал, что такая искусница завелась, да ниток требует.

– Где ж её найти-то? – встрепенулся Никола. – Куда идти за её гобеленом?

– Слыхал про деревню Сусеки? Там-то она и живёт, если верить купцу.

– Сусеки, значит. Что ж, спасибо вам, хозяюшки, и за кота, и за шапку, и за совет добрый.

Обратный путь Никола проделал чуть ли не бегом, торопясь прибыть в харчевню до наплыва обеденных посетителей. Котёнок устроился за пазухой, навострив острые ушки.

– Знаешь, где такие Сусеки? – пыхтел на ходу Никола, говоря ни то с собой, ни то с котом. – Вот и я не знаю, не бывал, слышь, никогда за пределами Градолесья. Сколько же туда добираться?

Котёнок дёрнул ухом.

– Ладно, это я поспрашаю. А ты знай, что теперь мышей будешь в нашем доме ловить. А то устроили в погребе беспорядок. Но помни, кормить сытно тебя и без того будут, поэтому есть мышей совсем не обязательно, главное – прогонять, ну знаешь, показать им, кто в доме хозяин. Понял? – Никола потрепал котёнка по пушистой головке. Тот в ответ заурчал. – И к матери мышей не таскай, а то визгу не оберёшься.

Котёнок мяукнул.

– Звать-то тебя как? – опомнился Никола. – Хм, серый, лопоухий. Зайцем будешь?

Под пальцами Николы продолжало растекаться мурлыканье.

– Значит, будешь, – улыбнулся он уже на пороге дома.

– Где ж ты был? – всплеснула руками мать.

– Да вот, за мышеловкой ходил, – он показал родителям нового жильца и сотрудника харчевни.

Мать схватила котёнка и прижала к груди.

– Мамань, сколько до деревни Сусеки топать?

– А тебе на что?

– Говорят, ткачиха там живёт, всё-всё про каждого показать может. Хочу у ней про дар свой узнать.

– Ишь как раскраснелся-то с дороги, – мать приложила прохладную руку к щеке Николы, и тот только сейчас ощутил жар, пылающий на лице. – Ну-ка сядь у окошка и остынь, ишь румяный какой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.