Дарья Попович
По дороге к манговому дереву

Часть первая

«Твоя жизнь важна! Пожалуйста, не отказывайся от неё! Ты прежде всего человек, а потом – мусульманка»! – вертится у меня в голове. Розетка в машине есть. Телефон неохотно набирает свои 16, затем 17 и 18 процентов зарядки. Тихонько перевожу свою мысль на французский язык, как будто уговариваю Джозефину – жить. Но позвонить не могу: несносный гаджет сразу выключится, если сейчас его включить.

Ещё полгода назад ничто не предвещало, что я буду переживать за девушку по имени Джозефина. И совсем не ожидала, что буду бегать по декабрьскому холоду, ища двух парней из Сенегала в тонких льняных одеждах. И не знала, что индусы редко пьют чай, хотя он у них растёт. Всё началось с одной встречи…

Есть легенда: если подойти к манговому дереву, можно поговорить со всеми членами своего рода. Ты почувствуешь, что все твои родственники, жившие задолго до твоего рождения – здесь. Теперь я уверена: в этой легенде есть доля правды. Иначе, как объяснить то, что случилось со мной за эти четыре года?

Манговое искушение

Над белой салфеткой – напряжённое ожидание. Две женщины затаили дыхание: одна – полноватая темнокожая уже не молодая, вся обвешанная бусами, руки – в браслетах из ракушек. Она держит платок, в который что-то завёрнуто и готова подбросить это. Другая – совсем молоденькая, европейской внешности с иссиня-чёрными волосами и синими глазами.

Глухой звук и лёгкий скрип: раковины моллюсков падают на белоснежную скатерть. Несколько ракушек в полёте ударяются друг о друга и разлетаются. В тишине этот еле уловимый звук кажется громким. Полноватая темнокожая женщина в белой одежде шумно выдыхает. Теперь она аккуратно складывает платок, из которого только что бросила ракушки, кланяется в разные стороны и внимательно смотрит, какой рисунок они образовали. Она глядит на них, как картограф – на маршрут.

Синеглазая женщина тоже смотрит на раковины, но растерянно: то, как они упали, ей ни о чём не говорит. Она бросает долгий взгляд на темнокожую гадалку. Та водит пальцем над ракушками, повторяя в воздухе очертания фигуры, которую они образовали на столе. И, наконец, произносит:

– Ваш путь будет лёгким.

Синеглазая женщина выдохнула. Её слегка качнуло: видимо, от напряжения она делала редкие вдохи. Гадалка продолжила:

– Вы приедете туда без препятствий. Будет штиль во время пути. Ты увидишь другую страну. Она покажется тебе красивой. Всё будет необычно. Ты ничем не заболеешь. И даже холод тебя не испугает, – она улыбнулась своими пухлыми коричневыми губами.

– Вы с мужем проживёте в этой стране ровно год. Всё будет хорошо. У вас родится дочь. А потом всплывет что-то из прошлого. Вы отправитесь туда, куда даже не думаете. Там вы столкнетесь с трудностями и разочарованием. Но сумеете выстоять. Вы будите всё время бороться за выживание. У вас не будет ни друзей, ни родных. Поможет ваша любовь.

Женщина с синими глазами благодарит гадающую, протягивает ей какой-то холщовый мешок и уже хочет уйти.

– Постой, – темнокожая женщина берёт её за руку. – Чтобы беды обошли вашу семью, возьми с собой цветок с дерева, которое стоит там, где вы сейчас живете.

Я просыпаюсь.

В тот год я оканчивала журфак. Я ушла на этот факультет с факультета французского и английского языков. Тогда казалось, что языки – это нечто обыденное: в моей семье ими занимались все. Мама преподавала в гимназии, затем в языковых центрах. Бабушка переводила. Я не видела ничего особенного в спряжениях глаголов и с опаской думала: однажды мне придётся встать у доски, чтобы навсегда, как мне тогда казалось, «зарыть все свои остальные таланты».

Журналистика – наоборот казалась мне землёй обетованной, полной неожиданностей. Но четыре года учёбы на заочном, практика в газетах и журналах открыли мне этот, когда-то вожделенный мир с иной стороны.

Факты без просвета: там врезались две машины, здесь кого-то убили, учёные вновь придумали способ очистить реки, но этот способ внедрят лет через 500, там сменился глава администрации. И так – с самого утра до тех пор, пока глаза не начнут слипаться, а улицы не заполнятся потоками огней, сверкающих на тёмном асфальте. И главное – пишешь ли это ты или кто-то другой, в этом почти нет никаких различий.

Реальность, вперемешку с наивным патриотизмом. «Жители столицы региона обеспокоены: сколько ещё будут расти цены на котельное отопление»? «Мы лучше Нью-Йорка»! – заявил сегодня мэр города на ассамблее». «Лучше Нью-Йорка!» – с таким хештегом выстроились сегодня жители на городской площади. Их уже сняли на камеру с вертолёта, чтобы показать всему миру. Это действительно докажет, что наш регион – самый передовой…».

Благо на самом факультете я чувствовала себя намного свободнее, чем в редакции любой местной газеты: можно выбирать любую тему диплома.

– Политические протесты в Бразилии, Чили, Венесуэле в зеркале местных СМИ? Вы уверены, что хотите писать диплом на такую тему? – декан смотрел на меня, положив ладонь себе на блестящую лысую макушку. – С чего вдруг?

– Я … люблю Латинскую Америку, немного читаю на португальском, испанском…, – я и сама до конца не могла себе объяснить, почему так хотела взяться за сложную работу на едва знакомых языках. И тем более, к чему это приведёт. В конце концов, декан дал добро.

И тем не менее, я так и не понимала, что буду делать дальше, после выпуска из университета. Быть журналистом? Но эта профессия виделась мне не иначе, как сплошной поток, где нет тебя. Я уже жалела, что ради этого занятия бросила учёбу в институте иностранных языков. Ещё будучи студенткой иняза, я начинала заниматься с детьми английским.

Время прошло, но меня ещё звали к некоторым ученикам. Раньше ходила и мечтала, как буду делать что-то «действительно важное». Но учась на журфаке, стала замечать, что с радостью бросаю новостную ленту и бегу к девочке, которой задали выучить текст. Или к мальчику, который из упрямства не хочет учиться читать и говорить.

Может, не надо было уходить из педагогической сферы? Ну и пусть бы я работала в языковых центрах, как моя мама. Там, в газетных текстах меня не было. А здесь, с девочкой или мальчиком проявлялась моя личность. Стоп! Так моё призвание – всё-таки быть учителем?

Заказы на экскурсии ещё поступали. Водя по городу туристов, я испытывала смешанные чувства: с одной стороны – ты вроде как слуга. И ничего с этим не поделаешь. С другой – именно так, как ты опишешь улицу и вот это здание в барочном стиле, вот так его и будут воспринимать.

А если меня ждали иностранные туристы, моё сердце билось быстрее, и я находила любой предлог, чтобы отпроситься со скучного новостного потока.

Меня не покидала мысль: может быть, мне всё-таки надо было доучиться в ин.язе и стать переводчицей, как моя бабушка. Но ведь если ты работаешь переводчиком, то, всю жизнь транслируешь чужие мысли. Твой голос – лишь дополнение к чужому голосу. Но… вот, когда ведёшь экскурсию – никогда не знаешь, что за людей встретишь. Это ли не интересно? Не то, что сидеть в редакции целый день, с потоком новостей, которые в сущности, повторяют друг друга.

Или нужно выбрать нечто другое? Вообще другое? То, что даже не пришло в голову? Я с нескрываемой завистью смотрела на художников, которые располагались с мольбертами ближе к реке или возле уютных зданий с каменными листьями на фасаде. Художник точно имеет право считать себя полноценным обитателем этого мира: он – тот, кто творит эту жизнь, повторяя её контуры.

Может, научиться рисовать и … ну её – эту журналистику вместе с иностранными языками? Пусть место словарей и стопок бумаг с многочисленными записями займут картонки. Пусть в доме запахнет масляными красками, акрилом и растворителем. Пусть в кухне сушатся кисти всех мастей и размеров. Но от художника во мне – только желание любоваться светом и тенями. Нет, меня не тянуло сидеть часами на холодном поребрике с карандашом или пастелью в руках. Хоть это и казалось чем-то притягательным.

Так в чём же искать смысл жизни? До окончания школы этот вопрос казался мне крайне простым: будь честным, добрым и помогай другим. Но, как оказалось, этого далеко недостаточно.

Так что же делать? Мама жила работой в школе. Бабушка с грустью вспоминала свою бытность переводчицей. Чем жить мне?

Увы, но чаще всего, я сидела без работы. Ближе к зиме и осени меня спасала подработка в магазине. Зимой я трудилась на распродаже новогодних игрушек, осенью – канцтоваров. Об этой части жизни мне точно не хотелось никому рассказывать.

Там, во время очередного базара я встретила её. Её звали Юлия. Она уверяла, что имеет за плечами два высших образования. Но в последнее время переходила из магазина в магазин. Эта женщина всё время проводила в поиске денег, которые тратила на книги о непознанных явлениях.

Каждый раз, когда мы встречались с ней в центре города, она рассказывала, как познакомилась с очередным эзотериком. Он-то и поведал ей, зачем пришла на землю её душа! Эта женщина умудрялась носить одежду, найденную на ближайшей к дому помойке. И не имела не то, что постоянного места работы – даже профессии. Она хвасталась тем, что ей легко общаться только с девушками, которым едва исполнилось 20 лет. Хотя её возраст неотвратимо приближался к пенсионному. В тот год мне стукнуло 25 лет, а ощущения – вот это моя профессия, здесь я остаюсь – не появилось. Что делать, после журфака, я до сих пор не представляла.

Нет! Если я не определюсь с работой, стану такой, как Юля – человеком без почвы под ногами, без любви к какому-то делу. До окончания университета оставалось чуть меньше года. За это время надо было срочно определиться, кем же всё-таки я собираюсь быть, кроме как просто личностью! Может, и в журналистике для меня найдётся место?

В тот год мне меньше всего хотелось походить на «настоящую женщину». Я была уверена: отношения – точно не для меня! Я ходила в мятом свитере, покрытым шерстью моей собачки. Мы назвали её Амбра, но не называли так ни дня, а вместо этого величали – Джульетта Ивановна – из-за бабушкиного рассказа о своей учительнице, которая носила столь необычное имя в сибирской глуши. Правда, как её история связана с нашей собачкой, мы дружно забыли, а имя и отчество прижилось. Его легко запомнили даже малознакомые люди и, увидев её издалека, окликали: «Джульетта Ивановна!» Она – шоколадного оттенка, маленькая и похожая плющевую игрушку. Ушки напоминают бантики на первокласснице, а на груди – белая «манишка».

У меня в рюкзаке всегда, кроме блокнотов и того, что нужно для работы, жил какой-нибудь учебник: итальянского, испанского или португальского. Я носила джинсы и удобные ботинки. А ещё – брошку в виде дракончика (из эпоксидной смолы) – не для красоты, а талисман. Любимая причёска – скрутить волосы в пучок: для этого их даже не надо расчёсывать. На руке – два браслета: один – из деревянных бусин, другой – из рудракши.

Так я ходила по университету, в редакции, на репетиторство – помогать школьникам с программой по английскому языку. В таком виде проводила экскурсии для иностранных туристов. А когда мой ноутбук приказал долго жить, мне пришлось обосноваться в университетской библиотеке – писать диплом. Меньше всего в мои планы входило влюбляться. Это ещё зачем? Но он подошёл ко мне в библиотеке.

В тот год ещё была жива бабушка. И рыжий кот Тигр. Больше всего бабушка ненавидела тишину. Уже 11 лет она не выходила на улицу – травма шейки бедра должна бы приковать её к кровати. Но бабушка ходила на ходунках по квартире, включала телевизор, радио. Если включала газ, то так, чтобы пламя обжигало кастрюлю. Если воду – громко, чтобы поток лился, как водопад.

– Бабушка не кричит: у неё такой голос, – так мне говорили с детства.

– У вас такой поставленный голос! – восхищалась моей бабушкой одна знакомая. Да, этот голос наполнял всю квартиру, перекрывая собой телевизор чуть ли не на самой высокой громкости, радио, воду, газ – всё вместе.

Даже оставаясь неподвижной в самые последние месяцы своей жизни, она заполняла собой всё пространство: её голос, вещи, энергетика. Остальное – только прилагалось к ней: мы с мамой. Мама – с подносом, на котором – еда для бабушки. Быстрей, чтобы не остыло! Кот – телохранитель своей пожилой хозяйки. Собачка… Здесь каждый чувствовал себя только частью вселенной под названием «моя бабушка».

Всё в этой вселенной должно помогать ей. А она вела борьбу – чтобы не прекращать двигаться, не слабеть, не слепнуть, в общем – жить! Утром – схватываясь обеими руками за ходунки, повисала на них, как на турникете.

– Мама! Что ты делаешь?! Опасно! – вскрикивала моя мама, стоя на пороге комнаты с подносом еды.

– Я хочу жить! Я буду жить до ста лет!!! – бабушка заливалась смехом и начинала болтать ногами в воздухе, раскачивая ходунки.

То, что я влюбилась, мне стало понятно в поезде, по дороге из Казани, после волонтёрства на одних спортивных играх.

Поезд стал отходить от станции. Из-за стенки послышался голос пожилой женщины:

– А он мне – «моннан чыгарга»! Это значит по-татарски, езжай отсюда. И рукой – как отрезал, – она старательно выговаривает каждую фразу. За эти две станции от Казани пожилая женщина успела рассказать своим попутчикам о том, как в юности поссорилась со своим отцом. И как уехала с возлюбленным в пугающую, но такую обнадёживающую Москву. Как боялась вернуться и показать папе свою дочь. Но даже эта история не смогла отвлечь меня от человека, занявшего все мои мысли. Сколько я о нём думаю: две недели или месяц?

После той встрече в библиотеке он не показался мне каким-то особенным. Встреча в библиотеке… И теперь я готова расцеловать каждого, кто хоть отдалённо напоминает его. Вот этот дедушка с нижней полки – у него чёрные глаза (ещё не выцвели). Когда мой возлюбленный состарится, у него появятся такие же морщинки. А руки – такие тонкие запястья можно сломать!

– У меня лаваш с помидором. Бери, кушай, – дедушка протягивает мне хлеб. Армянский акцент. Тот, кто беззастенчиво поселился в моих мыслях тоже говорит с акцентом, но с другим:

– Пожалуйста, не говори по-английски: мне надо практиковаться, – его смягчённые гласные, подчёркнутая «о».

– Я бил в гостях у внучки, ей 14 лет. Она у меня високая, умная…

– А у меня нет дедушки…

– Умер?

– Нет. Просто… его и не было.

Попутчик невольно наклоняется в мою сторону. Взгляд. От такого взгляда хочется всё рассказать, не знаю, почему. И вот я уже говорю ему о нём. Его имя произношу, как нечто священное – Джаспер Ной Демба Тендаджи. Тендаджи – на суахили значит «тот, кто сотворит нечто великое». Демба – значит «дуб» и, по-моему, «сокровище». Он из Габона, но большую часть жизни прожил в США. А сейчас учится со мной в университете. Тема его диссертации – что-то об идеальной любви у Блаженного Августина.

– Он, наверное, на тебя налюбоваться не может, – дедушка наклоняется, извлекая на свет мешок: малина, – Кушай.

Поезд лениво приближается к полустанку. Стук тяжёлой сумки об пол: видно, кто-то займёт две верхних полки в нашем купе.

– Малина очень вкусная. Спасибо большое! И хлебушек. И помидор, – я всегда беспокоюсь: достаточно ли поблагодарила.

– Кушай всю! Не стесняйся.

– А я вот купила себе в поезд … манго. А теперь не могу разрезать. Давайте съедим вместе.

Поезд тронулся, в наше купе никто не сел. Манго… Когда Джаспер болел от нашей зимы, мне хотелось напомнить ему о Габоне. И я принесла ему этот бесформенный плод жёлтого цвета. С тех пор прошёл месяц. Теперь я покупаю манго себе, как сейчас, например. «Я соскучился», – пишет мне обитатель моих мыслей. «Некогда встречаться», «Ты мне веришь»? А как не верить?

Зелёный несъедобный плод перекатывается в прозрачном мешочке. Сделав надрез с большим усилием, не могу вытащить ножик: может, нож тупой?

– Вот, что я тебе скажу, – дедушка словно вспоминает что-то, – Не суди мужчину, как он тебе говорит. Суди по делам. Я это своей внучке говорю и говорил дочке.

Дела… Джаспер никогда не спрашивал, как у меня дела: ни по-русски, ни по-английски, ни по-французски.

– Никуда не годится. Только вибросить, – дедушка, не без усилий, выдергивает нож из манго: – Не ешь это!

– Попробую посадить…

– И где расти будет? У тебя дома?

Джаспер рассказывал о размерах мангового дерева. Как случилось, что, просыпаясь, я мысленно веду с ним диалог? Мне, которой хотелось наблюдать, как меняется светотень на деревьях, теперь важен только телефон – не упустить тот волшебный миг, когда его тонкие пальцы опять наберут это знакомое «скучаю». Он скучает. Но мы ходим в одно здание университета: наши факультеты в одной части здания, и мы могли бы видеться хоть каждый день!

Поезд подъезжает к станции. На тёмном экране высвечивается буква Н: значит, снова есть связь.

– Ты просил меня не писать по-английски, и я стала его забывать. Знаю, тебе некогда. Но, тем лучше. Нам надо расстаться, – чувствую, как немеют кончики пальцев. Поезд трогается, от этого толчка я касаюсь синего поля со словом «отправить». Через месяц мы с ним встретились. Мне хотелось пройти мимо него, сделать вид, что не узнала. Но… он подошёл ко мне:

– Память – это желудок души. Так писал Блаженный Августин, – Джаспер взял меня за руку и добавил по-французски: он не может забыть меня.

Мы снова стали встречаться. Я не собиралась никому об этом рассказывать. Не выкладывала наши совместные фотографии. Не делилась с друзьями: у меня никогда не было друзей.

Но уже через неделю, моя семья горячо обсуждала все подробности моей личной жизни. Нет, никто за мной не следил. Просто скрыть что-либо от бабушки – это как… Представьте, что идёте на прогулку и хотите не взять с собой собственную тень.

В тот день я вернулась позже обычного. Телевизор не собирался умолкать. Бабушка прибавила звук на пульте:

– Вести! Чего не смотрите? Обыватели! – она вздохнула, но тут же принялась ещё громче, чем телевизор, пересказывать всё, что слышала – как синхронный перевод. Правитель страны, по её мнению, говорил в такой же манере, как её папа. От этого злые антагонисты правителя становились ещё ненавистнее.

– Пусть смотрит, что ей ещё делать? – мама перебегала от бабушки – в кухню, с тарелками в руках. Плитки на полу в коридоре давно не держались. Они крепились как-то условно и наступив на них, можно растянуться во весь рост. Джульетта Ивановна не отставала от мамы, стараясь выхватить что-то из бабушкиной тарелки, полизать бабушкину коленку, подбежать к плите, потом – к двери: сообщить, что в подъезде – мужские голоса.

– Голова болит! Пусть выключит звук! – не выдержала я.

– Ты что?! Это вести, ей важно! – мама роняет кусок хлеба. Джульетта Ивановна съедает его с поистине космической скоростью. Бабушкин голос охватывает всю квартиру. Она не кричит – у неё такой голос!

Наконец, по телевизору в очередной раз доказали всю правильность того, что делает наша страна и весь абсурд того, что делают другие страны. Только после этого бабушка принялась жадно зачерпывать суп и макать хлеб в салат.

К слову, жадно – это про нашу семью. Кот жадно хватает еду, игрушку, даже луч солнца. собачка жадно смотрит: что там едят за столом. Она знает девять цирковых упражнений. И все делает жадно. Бабушка жадно хватается за жизнь, мама – за иностранные языки, но ещё больше – за бабушку.

Переходя ко второму блюду, бабушка невзначай вспомнила: по телевизору рассказывали про актрису. Вот у актрисы действительно хорошая дочь! Не то, что здесь. Правда, дочь навещает эту актрису раз в месяц, потому что замужем. Да, и готовит она… Не то что эта еда – полуфабрикаты.

На этих словах она заплакала, а мама принялась чертыхаться: сколько ни старайся, всегда кто-то где-то для её мамы лучше, чем она.

Когда в доме наступила хрупкая тишина, бабушка начала как будто всхлипывать.

– Что случилось? – мама подбежала к ней, шаря по кровати, ища тонометр. Бабушка ответила не сразу. Там, в её семье, где она выросла, в семье с родителями все громко смеялись и разговаривали. Здесь – все молчат.

– Там у меня была настоящая семья, не то, что здесь. Здесь семьи нет, – грустно констатировала она. Да, бабушке одиноко, даже вместе с нами. Даже посреди разговора.

Но её надо отвлечь от этого одиночества. Любой ценой! Иначе мама станет вздыхать, собачка примется гавкать, кот…

Бабушка нашла тонометр на ощупь. (Как она ни старалась делать зарядку для глаз каждый день, слепота наступила). Мама надела бабушке манжетку на руку, сказала давление. Та нащупала лекарство в чемоданчике с розовой виньеткой по краям. Этот чемоданчик – мой подарок. Мама принялась вытаскивать нужную таблетку:

– Расскажи ей, что было в университете, что на работе. Ты видишь, она сидит дома. Так можно деградировать, – мама убрала лекарства в чемоданчик с виньетками.

– Одна только радость у меня – телевизор! – опять шумно вздохнула бабушка. Мама посмотрела на меня отчаянно: надо принимать меры:

– Мама, в Дашу влюбился парень! Он… Его кожа на полтона темнее, чем у Даши. Он сегодня назвал её сокровищем и принцессой!

– По таким словам сразу видно: это иностранец, – бабушка перестала вздыхать и словно пошла в наступление:

– Что он делает в промышленном городе? Он… – через минуту мне показалось, что произошло землетрясение: голос бабушки, надрывный, всеобъемлющий, словно звучал не извне, а изнутри меня самой.

– В новостях передали!!!

Бабушка стала надрывно рассказывать сюжет: русская женщина! Муж – норвежец!!! Он убил её! Потом – ещё три истории. Все с ужасным концом.

– Журналисты пришли к выводу: не надо нашим строить отношения с иностранцами! – бабушкин голос заполнил собой всё мыслимое и немыслимое пространство.

Мерно заработал тонометр. Мама понеслась в кухню, спотыкаясь о плитку. Запахло корвалолом.

– Журналисты сказали: выходить замуж за иностранца – всё равно, что заниматься экстремальным видом спорта. Ты же не катаешься на доске с горы, – проговорив это, мама бросилась к бабушке, как к грудному младенцу: корвалол, тёмный шоколад – помогает при низком давлении.

– Из какой он страны? – густой голос бабушки заполнил собой всё вокруг.

– Габон. Помнишь, во время Олимпийских игр, когда все спортсмены шествуют, из Габона идёт меньше всего людей. И ты ещё говоришь: оттуда только один бегун, я буду его поддерживать! – ответила мама. И добавила:

– В некоторых странах женщину могут наказать за неверность. Габон! Вдруг там живут всем племенем, и женщины только рожают?! Без медицинской помощи, без всего!

Мама с бабушкой ещё долго придумывали страшные подробности, что должно случиться со мной, если я продолжу знакомство с Джаспером. Собственно, о знакомстве с ним я и не собиралась рассказывать. Просто мама заметила, что я пришла домой, улыбаясь как-то по-особому и часто заглядываю в словарь французского языка. В словарь, в который в последний раз смотрела, когда училась в ин.язе. Наводящие вопросы и вот…

Они заговорили о том, как меня увезут навсегда без права вернуться к ним, в большой город, просто к горячей воде. Или ещё задолго до того, как я уеду, меня заберут спецслужбы за пособничество иностранному агенту. Бабушка предположила: Джаспер просто хочет завести семью здесь в России. А когда учёба кончится, он уедет и женится на родине. Тут же бросит меня.

У окна – холодно. Тёмное небо. Что-там: звезда или спутник?

Что-то беспокойно сжалось внутри. Я ещё раз вспомнила все подробности знакомства.

Юноша – цветок: руки – тонкие стебли. Вокруг курчавой головы – словно невидимые красные лепестки. Огромные, алые внутри, красные – снаружи. В центре круга – чёрные глаза – таким я видела его в своём воображении.

Он подошел ко мне в библиотеке, наклонился, благоухая тончайшим ароматом духов. Я сидела за библиотечным компьютером. Почему-то в этот день мне захотелось перевести мой стих на испанский язык. Этот незнакомец стал как бы невзначай читать моё стихотворение, красиво произнося испанские слова. Он читал шёпотом, чтобы не мешать другим – тем, кто сидел за соседними столами.

Мы уже три месяца смотрели друг на друга в университетской библиотеке. Но в тот день, в три часа, пятнадцать минут, когда солнечный луч упал на зелёное напольное покрытие под книжными стеллажами, он, этот утончённый юноша, впервые заговорил со мной!

Когда мы вышли из читального зала, он заговорил о русской философии. Потом изящно согнул руку, чтобы посмотреть на часы – слишком большие для такого запястья. Если присмотреться – на этих часах есть не только циферблат, но и компас (кстати, зачем?).

Неужели всё это приведёт к тем последствиям, о которых сейчас говорят мама и бабушка? Среди громких звуков ощущение реальности теряется. Всё кажется возможным, особенно, если каждую минуту бабушка может что-то потребовать. Сейчас, моментально! Иначе она просто умрёт! А мама бросается выполнять это требование, спотыкаясь, чуть не плача.

Джаспер причинит мне зло?

Ночь. Фонарь светит в лицо через окно на кухне. Даже туда доносится громкое дыхание бабушки. Мерное – мамы. Сейчас, наверное, часа три. Медленно включается телефон: чёрный экран постепенно превращается в сиреневый. Да, три часа ночи, 15 минут.

– Tu ne dors pas? Comment était ta journée, ma belle¹? – высвечивается в окошке сообщений.

Как сказать по-французски: отношение к женщине в твоей стране, какое оно? Ты за феминизм или против? Ты, случайно, не думаешь, что женщина создана только для того, чтобы рожать? Кем работает твоя мама? Ты не считаешь, что надо, прежде всего, родить много детей, пожертвовав своим образованием, развитием? А что будет, если женщина в твоей стране уйдёт от мужа?

Я стала писать это, путая артикли, времена.

– Что с тобой? – по-русски написал он.

– Я тебя боюсь!!! – я отправила ему сообщение и залилась слезами.

***

Это когда-нибудь кончится? Это длится уже месяц и пять дней: мы не общаемся. Он больше не появится? Всё из-за того, что я поддалась на мамин и бабушкин страх после очередного просмотра телевизора. Мама – ладно: она ухаживает за своей мамой больше десяти лет. Её волнует только то, чтобы её мама была хоть немного счастливее, даже, если для этого надо разрушить мою личную жизнь. Бабушка… Тут и говорить нечего. Я? Как я могла оттолкнуть его своим недоверием?

Февральское солнце осветило дорогу до книжного магазина. Когда переживаешь, так и тянет побродить среди полок с книгами. Как достичь всего, что угодно»: «Если ты сидишь и ничего не делаешь…» С этим понятно. «Духовный путь». Нет, пойдём к художественной литературе. «Эта книга про даму, обладавшей редким оттенком кожи – голубым. Она едет в деревню, чтобы научить местных жителей читать и привозит им книги…».

Серая шляпа. Он стоит, изящно облокотившись на полку, словно у него в руке тросточка. Хотя её нет, вместо неё – две сумки для ноутбука, набитые до отказа.

– Je sais qui est tu!² – он достаёт с полки книгу на французском языке. Показывает обложку, ведёт пальцем по названию. Так он, видимо, показывает ученикам в языковом центре.

– Tu es … Madame Bovari!³ – торжествует он. Мы выходим из магазина вместе.

Скользко. Я придерживаюсь за его локоть, задевая сумку с учебниками. Сумка не закрывается до конца: видно знакомый синий краешек учебника – "English".

– Эээ, баскетбол! – раздаётся у меня над ухом. Мужчина в потрепанном спортивном костюме тянет руки к Джасперу. Тот усиленно матает головой: он не играет в баскетбол.

– Ну тогда футбол! – не унимается мужчина.

– Он не спортсмен, – поясняю я.

Мы аккуратно переступаем блестящую поверхность на асфальте. Сумки так и тянут в сторону порывов ветра. Можно поскользнуться. Держимся друг за друга. Мимо нас шумно проходит компания парней и девушек: громко смеются. Мы переглядываемся. Он принимается объяснять мне, в чём современность учения блаженного Августина. Потом говорит о безработице здесь. Даже для образованных. С ним спокойно. Он понимает меня.

Мы заходим в магазин с вычурными колоннами. Поднимаемся в сторону ресторанов.

– Я голодний, – он смеётся.

Мы садимся за столик. Как же волнующе пахнут его духи! В этом аромате есть и философия, и знания языков, и манящие страны. Он хочет скоро поехать во Францию: он был много, где, но там – ни разу.

Я снова спрашиваю его о феминизме в Габоне. Феминистки победили. Его мама – врач. Работает в США. Папа – преподаватель физики в колледже, тоже в США.

Маме было настолько некогда следить за Джаспером, когда он был маленьким, что она приучала его с пяти лет самому подбирать себе одежду. Это вошло в привычку. Поэтому он начинает каждое утро с подбора костюма. У него сейчас 13 костюмов. Сегодня – серый – к шляпе. И бордовый галстук.

– Quelle traditions de ton pays aimes-tu⁴? – спрашиваю его (вдруг мама с бабушкой не во всём ошиблись).

Он не любит традиций. Но… Мужская одежда: есть стереотип, что африканцы носят набедренные повязки. В их стране длинные белоснежные одежды – то, что традиционно носят мужчины. Это символ чистоты, мира. А ещё такую одежду делают из легчайшей ткани – в этом не жарко и не холодно. Хотя здесь, конечно, такое не наденешь. Особенно, в минус 20 градусов.

Сапфировый оттенок неба. Месяц – перышко. Чёрные ветви. Как небо выглядит в это время в Габоне?

Посадив меня в такси, Джаспер протягивает мне что-то и очень настоятельно советует прочитать это.

Машина едет. Я держу острый квадратный предмет. Полоска света, темно, снова полоска света. Но я всё же успеваю прочесть то, что написано на этом предмете: «Madame Bovari». На книге – еле уловимый аромат его духов.

***

– Он африканец? – моя тётя только что выкурила сигарету, и её настроение становится все более шутливым. Надо уходить: загостилась, время… Но она продолжает:

– У Африки один секс на уме. Кстати, как он?.. ну, ты поняла.

– Мы не… Не знаю, смогу ли я его когда-нибудь поцеловать. Он… – я будто снова ощутила волнующий аромат его духов. Утончённый, как он сам.

– Покажи его фотографию! Фу, тощий! – тетя брезгливо отдернула руку от телефона.

На экране телефона – Джаспер Ной Демба Тендаджи. Кожа древесного цвета. Шляпа. Голубой костюм. На другой фотографии он в сером костюме. Белая рубашка оттеняет его лицо, делая светлее. В нём изящно всё! Он – возвышенный, не такой, как другие. Его глубокие чёрные глаза – всегда грустные, как у моей мамы. И даже брови чем-то напоминают мамины. Его глаза всегда смотрят в небо. Когда тётя заговорила о сексе, она, словно осквернила что-то для меня.

– Бросай его первая! Он … как бы это сказать, не хочу матерное слово при тебе, – тётя отряхнула сигарету в пепельницу и задумалась:

– Не знаю, как сказать. Просто чувствую. Он такое тебе сделает…! А я ненавижу всех, кто делает зло моей семье! – она ушла в комнату, мы заговорили на другую тему.

Надо ли её слушать? Вечером, заливаясь слезами, пишу гневное сообщение тёте: «Кто ты такая, чтобы советовать мне в личной жизни?! Я не собираюсь жить, как ты»! Но это не успокаивает. Мне всё равно тревожно.

Джаспер сказал, что любит меня. Это было вчера в итальянском ресторане. Он прошептал мне на ухо:

– Tu as le cœur innocent⁵, – а потом добавил, что не встречал девушек, подобных мне.

Неужели я люблю взаимно? Мы будем вместе? И вдруг меня осенило: может, правы те, кто говорит, что смысл жизни – любовь? Не профессия, как у мамы или бабушки, а сильное чувство и готовность пожертвовать собой? Может, смысл моего существования в том, что через какое-то время моя судьба тесно переплетётся с судьбой этого африканца, и я буду стареть не здесь, а в стране с тропическим климатом! Там я стану его женой, произведу на свет кучерявого ребёнка с кожей древесного цвета. У этого малыша будут чёрные глаза: серьёзные или игривые. И, вполне возможно, смысл моей жизни будет не в работе, а в материнстве и любви?

Стало хорошо, но одновременно тревожно: как будто предчувствие чего-то. Будем ли мы вместе? Так ли я поняла то, зачем мы снова встретились?

ТРЕВОЖНЫЙ ЦВЕТ ЯБЛОНИ

Всё тревожное в нашей семье случается, когда цветут яблони. В понедельник бабушка видела сон: её мама печёт пирожки и даёт ей. Пирожки – годы жизни, которые ей ещё предстоит прожить? Тогда сколько там пирожков: кажется, их было семь? С каждым днём она слабеет: и вот уже не может приподняться на кровати. Но, как-то в субботу, ударив кулаком по табуретке, бабушка чётко произнесла, собрав последние силы:

– Ещё пять лет проживу!

До ста ей не хватает восьми лет. Столько она не сможет. А вот пять – вполне! И врач так сказал, когда осматривал её. В ту ночь я ушла на городской праздник. Бабушка впала в агонию. Это длилось с вечера до трёх часов ночи.

– Даша пришла? – спросила она. И через некоторое время добавила, взяв мою маму за руку:

– Ты – хорошая дочь, – успела сказать она перед тем, как её сознание отключилось. Её тело ещё долго боролось: бабушка вздрагивала, её губы бессвязно шевелились. Но это был конец. То, что моя мама – хорошая дочь, она сказала впервые за всю мамину жизнь.

– В смерти вашей мамы не виноват никто: ни вы, ни ваша дочка. У вашей мамы было слабое сердце, – голос врача в коридоре. Тревожные шаги мамы. Свет.

С детства мне говорили: если сделать что-то не так, бабушка умрёт – у неё слабое сердце. Этого никогда не должно было произойти. А если произошло бы, виноваты мы с мамой: не уберегли. Но это произошло. Хуже всего то, что приближались выпускные экзамены.

***

Что-то ещё должно произойти. Три часа ночи. Ещё семь часов назад он нёс два пакета: один – с едой, другой – с одеждой в поезд для моей мамы. Потом он посадил меня в такси и уехал в языковой центр – у него работа.

В полночь он позвонил и спросил, как я проводила маму. Мама едет с урной, где прах бабушки. Бабушку нужно отвезти в Сибирь – где покоятся её родители. Больше всего на свете она любила родителей. И хотела бы оказаться с ними.

– Ужасно везти свою маму вот так, в сумке. Кажется, кругом происходит что-то нереальное, – она заговорила о том, как ей всё время кажется, что надо вернуться, чтобы накормить бабушку, измерить ей давление, найти лекарство.

Потом она вспомнила, как мы с ней уезжали на море. И как она возила меня на Байкал. Вспомнила и роман "Красное и чёрное", где героиня несла голову мужчины. Огни фонарей, смешивались с насыщенным оттенком неба. Поезд загудел так по-летнему. Кажется, кто-то из нас поехал отдыхать.

***

Когда мы с Джаспером шли с покупками, он говорил мне своё неизменное "je t'aime"⁶, и ещё "je t'adore"⁷. Днём сказал: "tu es mon trésor"⁸ и ещё назвал меня "ma princes" – моя принцесса. И вот это его: «tu es ma pétale de rose»⁹. Значит, у нас с ним всё хорошо?

Воздух из окна – как прикосновение. Его прикосновение. Летом верится, что я в южной стране. Ведь там могло быть также. Если присмотреться к деревьям из окна и птицам и на время забыть, что за окном – яблони, то кажется: летит огромный попугай, пикирует на ветку и скрывается в листьях.

Предположим, в его стране всегда стоит такая погода, как теперь. Ну и что? Я же не погибаю от жары. Значит, смогу жить там, в Габоне.

Вчера он сказал, что я обрадуюсь, когда увижу его страну. Значит, он привезёт меня туда. Вопрос – когда? Может, сдаст сессию и сделает мне предложение? Может, он не говорит со мной о нашей поездке в его страну, потому что у меня не стало бабушки, и он считает, что это просто не тактично предлагать мне уехать?

На чёрной чугунной этажерке – словарь польского – с бабушкиными записями на корочке. Рядом разговорники – чешский, польский, чешский. Немецкий разговорник чуть крупнее остальных. Под ним серый карманный испанский разговорник. Я и раньше знала, что мои родители познакомились вот так, изучая испанский.

"Vаmos a dar un paseo" – «Пойдемте гулять», – страница разговорника пожелтела, особенно ближе к нижнему левому краю.

"¿Que hora es? Las cinco de la tarde» – «Который час? Пять часов вечера» – я представила, как моя мама оглянулась от звука шагов. Она рассказывала, что в тот день выпал первый снег. Октябрьский, который сразу тает.

Мой отец шёл за ней. Он спросил, как её зовут и написал ей своё имя – прямо у неё на ладони.

"He llegado" – я пришёл. И где-то в середине, на 117 – й – " Quiero ir" – хочу уйти.

Его увлечение испанским прошло через три года. Некоторое время после этого он ещё навещал нас и даже привёз мне мишку. Но какой-то немыслимый водоворот событий унёс его от всего, что связано с моей мамой и со мной.

Книга продолжилась. Но для мамы, уже без него. "¿Donde está la formaría?" – «где аптека», " hija" – «дочь», "yo trabajo en la escuela" – «я работаю в школе». Запах книги.

"¿Quién interpreta el papel principal?" – Кто исполнит главную роль? Её исполнила мама.

За окном на небе – розоватая полоса, там, за детским садиком и школьным стадионом. Джаспер не поступит, как мой отец!

Кстати, кто сказал, что в нашей семье никто не влюблялся в иностранцев до меня?

– Кларика, я принёс тебе булочку, – робко произнёс румын, постучавшись в комнату общежития. Так я представила себе сцену их общения.

Румын познакомился с моей бабушкой, когда она завтракала в кафе – напротив своей работы, в центре города. Он называл её Кларика, то ли специально, то ли нет, искажая её немецкое имя – Клара. Имя, которое дали на Отябринах – что-то вроде крещения, только по-революционному. Клара – в честь немецкой революционерки, чтобы бабушка всегда была такой же сильной. Так и случилось.

Румын шёл за ней: девушка забыла в кафе булочку. Улицы опустели, магазины закрылись. Как она теперь поест? Он принёс эту булочку в её общежитие и постучал в окошко.

– Мама, он же тебе нравился, – моя мама несёт ей тарелку с едой.

– Да никогда! – нарочито запрокидывая голову, объясняет бабушка: мол, случайно познакомилась с ним в кафе, куда ходила каждый день завтракать. Вдруг выяснилось: у парня, который сел за её столик, такая же фамилия! В те годы нельзя было даже думать о двойном гражданстве. А он спросил об этом в своём посольстве и, радостный, решил сообщить моей бабушке: можно! Ей можно уехать с ним. Наивный! Он решил за неё, куда она поедет.

– А помнишь, как он шёл по улице со своими друзьями, крича: «Кларика, разрешили, разрешили»? – мама помнит эту историю наизусть, каждый раз добавляя всё больше милых подробностей.

Бабушка нетерпеливо поворачивается на кровати:

– На работе сказали: прекратить общение с иностранцем. И я прекратила, потому что работа – важнее. Тем более, как я могла поехать в другую страну, чтобы больше не приехать к маме и папе? Нееет. Я не была влюблена, – снова нарочито смеётся бабушка.

Но ведь кто-то же в нашей семье приехал издалека? Когда у бабушки спрашивали, какое её любимое блюдо, она без колебаний отвечала: луковый суп!

– Il faut être française pour animer çà¹⁰, – предположила одна француженка, когда после семинара они сидели с моей мамой за столом. Уроженка Парижа посчитала, что любительница лукового супа точно была в прошлой жизни её соотечественницей.

А пробовала ли бабушка этот самый луковый суп? И когда: во время голодовки – первой или второй? Или, приехав работать на Урал, в город, где не было родственников? Этот город она выбрала по одному единственному принципу: а там есть Оперный театр? Есть. Точно? Тогда – поеду.

Ничто не предвещало новых событий. Я готовилась к выпускным экзаменам. И – вступительным в магистратуру. Как вдруг…

***

«Настоящая Женщина никогда не пытается узнать, почему мужчина её бросил. Ей это неважно, ведь она всегда наполнена…», – так говорилось в книге с названием, обещающем изобилие «в любви и в жизни». Но я не была настоящий Женщиной. И не была наполнена, более того – опустошена.

Вчера мы с Джаспером поднимались на небоскрёб, чтобы с высоты полюбоваться городом. Как обычно, я ждала его после наших зачётов, сначала на третьем этаже возле кабинета, потом в фойе университета, а затем и на крыльце, где расцвела сирень. Он вышел, элегантный, на этот раз в тёмно-синем костюме, и зашагал, словно опираясь на невидимую тросточку. Показав на кусты сирени, я спросила Джаспера, какие деревья расцвели сейчас в Габоне. Может, не надо было спрашивать? Он болезненно поморщился, словно вспомнил о чём-то тревожном, но затем принялся рассказывать о зачёте по философии и Блаженном Августине. В тот день у него, на первый взгляд, было шутливое настроение, однако сквозь смех чувствовалось какое-то напряжение. Я списывала всё на усталость из-за подготовки к зачётам, но сейчас вижу: здесь было что-то ещё. Видимо, идя со мной на смотровую площадку, он знал, что мы расстанемся.

Очередь была не такой большой, как обычно. Мы стояли, держась за руки, а когда вошли в лифт, посмотрелись в зеркало. Я заметила, что мы с Джаспером похожи, несмотря на различие в расах. Например, у нас практически одинаковые носы, чёрные глаза, да и форма губ даже как-то совпадает. Он согласился, сообщив: «Tu es très belle» (ты такая красивая). Эти слова звучали так, словно он сделал какой-то вывод в глубине души.

Когда мы поднялись на самую высоту, мой возлюбленный отметил, что не был здесь раньше, хоть и живёт в городе почти пять лет. Мы стали фотографироваться, и он чаще снимал меня одну, да и себя отдельно. Что-то кольнуло мне в грудь: показалось, ему важнее запечатлеть себя для кого-то другого. Когда, по его просьбе, я поднесла камеру телефона к его лицу, оно почему-то стало напряжённым: взгляд выдавал тревогу. Джаспер что-то скрывал? Заметив подозрение в моём взгляде, он заверил: никогда не стоит выкладывать совместные фотографии, особенно с тем, кого любишь, ведь такое чаще всего делают напоказ, а это – дурной тон. Под конец прогулки он подытожил, что никогда не забудет, как был счастлив, а потом не писал мне несколько дней. Когда мне всё же захотелось узнать, как у него дела, и я набрала: «Ça va?», он попросил, чтобы я больше никогда не писала и не звонила ему. Вот так, без объяснения причин. Чем я обидела его там, на высоте?

– Tu ramplis mon cœur et mon âme. Je t'aime¹¹, – я вспомнила, как он положил шляпу на диванчик в ресторане, посмотрел на меня и аккуратно, словно боясь навредить, принялся целовать мою руку.

«Настоящая Женщина никогда не влюбится сразу. Она долго смотрит, оценивает поступки мужчины. Ей важно, как он к ней относится и, в первую очередь, что он для неё делает».

Что он для меня сделал? Я встретила его и … захотела учиться в магистратуре, как он. Стала готовиться. Поступила. "Ma princesse", "mon trésor" – после этих слов («принцесса» и «сокровище») уже не пойдешь в университет или на работу в мятом свитере. И как-то вдруг найдёшь время, чтобы вымыть и расчесать волосы… И даже сделаешь стрижку. Мои волосы завились и заблестели после того, как парикмахер укоротила их до плеч. Что ещё он для меня сделал? Я стала чаще писать стихи, потому что стала больше чувствовать.

А главное – мне захотелось снова говорить на французском языке! Это язык, который я слышу с детства от мамы. В нём для меня, может быть, – больше родного, чем в своём, таком понятном, русском. Что ещё мог для меня сделать Джаспер?!

«On ne peut jamais être ensemble. Tu dois t'éloigner de moi, si tu me vois¹²». Он бросал трубку. В пятый раз.

Книга для «настоящих Женщин» обещала помочь раскрыть мужскую душу. Но вот уже половина прочитана, а мой случай, наш случай – до сих пор не описан.

«Настоящая Женщина способна сразу забыть мужчину, если он не отвечает на звонки. Потому что она не привязывается»! Нет она не человек – ваша «настоящая Женщина», а какой-то робот! Джаспер – что его беспокоит?

Однажды я спросила: что это значит – быть человеком его страны.

Он заговорил, играя французскими гласными. Его страна много страдала. Франция до сих пор пользуется всеми ресурсами, «ничего не давая взамен». Его преподаватель из Либервиля написал диссертацию: «Повторная колонизация Африки Европой».

– Но главная задача, – он вздохнул, – приручить технологии.

– Приручить? Технологии – это животное?

Он стал доказывать, почему-то настаивая именно на термине приручения: всё, что мы видим – технология. Только не надо думать, что в его стране – сплошные бедность и голод! Там есть крупные магазины и высотные здания. Но всё равно – не все технологии.

Я представила антилопу. Только вся она состояла из каких-то винтиков, её тело – из ноутбуков и шестеренок. Она мчалась по саванне. А за ней – не поспевая, неуклюже падая, гнались африканцы в длинных национальных одеждах. Темнокожие люди пытались набросить на её шею верёвку, и кто-то из них вот уже почти поймал её. Но верёвка каждый раз проходила сквозь шею антилопы, лишь слегка задев какие-то винтики. И зверь снова оказывался далеко впереди своих неуклюжих преследователей.

Что беспокоит Джаспера, кроме бедствий его маленькой страны? Кроме поступления в аспирантуру и кандидатской диссертации? Что заставило его признаваться мне в любви, а затем исчезнуть?

– Мы, иностранцы здесь – одна семья. Я есть, потому что мы есть – вот наша африканская философия, – сказал он однажды почти что без акцента. Семья, то есть другие иностранные студенты. Вот, кто поможет мне узнать его душу!

Я подружусь хоть со всеми африканцами в городе, но узнаю его получше! Благо, в университете как раз набирают волонтёров, чтобы те помогали иностранным студентам адаптироваться. Завтра надо записаться! Не забыть бы эту книжку про то, как стать настоящей Женщиной. Чтобы сдать её в макулатуру.

***

Чувство боли – почти физическое: как будто в груди и в горле что-то есть, но неосязаемое. Подушка то кажется слишком маленькой, то давит на правое плечо. Экран телефона послушно высвечивает в темноте почту. «Работодатель не готов предложить вам вакансию». Зачем это писать? Если бы он был готов, вот это и надо написать! Чтобы человек, который думает, что будет есть завтра, прочитал это среди ночи и смог, наконец, уснуть.

Деньги кончились ещё вчера. Проводы бабушки, транспортировка её праха в Сибирь израсходовала всё, что у нас оставалось. Услышав об этом, родственники возразили:

– Зачем везти урну так далеко? Оставьте её у себя… у вас же наверняка есть место на балконе, – если бы они читали «Сто лет одиночества», то могли бы сослаться на этот роман, ведь там есть подобная практика.

– Вы что не копили деньги на её… кончину? А сама бабушка думала, что будет жить вечно? – возражали они, отказав помочь.

– Вот я не хочу быть обузой для своих близких! – с гордостью сообщила моей маме одна родственница, когда та решила встретиться с ней. И добавила: – Сколько лет жила ваша мама? Кто-то из классиков сказал: аморально жить слишком долго!

Бесполезно оказалось просить денег и на маминой работе. Работой был языковой центр. Директор решила закрыть его, чтобы вложить деньги в собственную ферму и делать сыр. Перед тем, как уйти, эта женщина стала доказывать, что преподавать французский, испанский и немецкий – бесполезное занятие. Другое дело – работа на ферме. Она даже предложила моей маме поехать туда – помощницей. Правда за очень низкую плату: зачем маме деньги, если она будет её кормить? Мама чуть было не согласилась, но я настояла: в городе есть русские немцы. Они наверняка хотят учить исторически свой родной язык. Французский с испанским… таких учеников найти сложнее, но можно. Надо лишь знать, где искать. Я ни за что не разрешила ей приступить к работе на ферме: верилось, что мы найдём выход.

Но при этом мои подработки как-то сами собой свелись к нулю. Я искала работу, рассылая резюме во все редакции города. Пробовала устроиться в турфирмы. Но… любые действия лишь усугубляли положение. Я тратила деньги, чтобы доехать до собеседования – напрасно! Я проводила экскурсии, выполняла тестовые задания, участвовала в очередном проекте – напрасно! Все, с кем я работала, словно чувствовали что-то и … не платили.

Ночью стало неестественно тихо. Никто не требовал тонометр, таблетку, шоколадку, чаю. Мама лежала без сил, опустошённая. Она не могла подняться и днём. Годы ухаживаний за бабушкой сказались на ней.

«Tu ramplies mon ame» – вспомнила я слова Джаспера. Его образ, такой яркий и осязаемый, возник снова. В горле защемило: я не увижу его. Он не напишет. Что-то другое сейчас наполняет его душу.

Круглая диаграмма на сайте с красной чёрточкой сверху сообщила: «вы отправили 170 резюме». Отклики есть: одна компания предлагает «реализовать амбициозные задачи». Что за задачи, обещают рассказать на третьем семинаре. Другая фирма ищет «организатора ярких событий». Её сотрудники – это ребята, которые ходят по городу с большой стеклянной коробкой и просят бросить туда деньги в фонд помощи больным, не помню, чем. Ходить со стеклянными коробками по улицам, заходить в автобусы и трамваи – это и есть «яркие события». Так пояснила девушка, проводившая собеседование.

Ещё одна фирма требует, чтобы я посмотрела их видео. Только там рассказывается, что надо делать. Без этого они не хотят общаться. На заставке видео – логотип косметики. Это та самая косметика, которую обычно просят купить с рук.

– Надо на всё соглашаться, быть скромным, и тебя везде возьмут, – любил говорить Джаспер. Его действительно брали везде: преподавать английский и французский; его статьи публиковали на сайте университета и за это, он так говорил, ему что-то платили. А ещё его звали в университет на его родине, где он должен был стать преподавателем сразу после аспирантуры.

«Вы не можете забыть человека, потому что просто не хотите. Вы упиваетесь своей несчастной любовью», – начиналась статья на психологическом сайте. Я не упивалась. «Займитесь делом, помойте пол», – гласили советы.

За окном светлело. Луч солнца – розоватый и обнадёживающий. Экран телефона услужливо высветил: шесть часов, тридцать минут. Утро – самое время … наконец уснуть.

Лето тянулось, как безрадостная голодная пустыня. Конец августа внёс в эту пустыню свежесть: меня взяли в редакцию местного новостного портала! Вместе с работой, началась учёба в магистратуре на факультете международных отношений.

В университет стали приезжать студенты из разных стран. Их надо встретить, пройти с ними по всем инстанциям, помочь правильно заполнить документы, поселить в общежитие, показать место учёбы. Маме тоже предложили работу – в другом языковом центре. Именно сейчас всё должно встать на свои места.

Всё шло на лад, если бы не … те книги.

Что-то шевельнулось на полке. Или показалось? Край книги сполз и задел маленькую пастмассовую игрушку из «киндер-сюрприза». Снова этот домик из спичек.

Я вдруг ясно вспомнила: бабушка – на кухне. Я хочу рассмотреть предметы на этой самой полке. Игрушки, которые были в шоколадном яйце. Этот домик из спичек, каштаны, привезённые из Крыма в мамином детстве.

– Отойди! – бабушка хватает меня резко, грубо.

– Но я хочу посмотреть! – стул подо мной начинает качаться.

– Здесь нет ничего твоего! Квартира моя! – выкрикивает бабушка из кухни. Видимо, у неё что-то на плите, раз она не стаскивает меня со стула. Сейчас она прибежит и что-то сделает. Но я стою и не ухожу – теперь из принципа! Главное – не заплакать, чтобы она не поняла, как я напугана.

– Но я уйду от тебя! И у меня будет всё своё! И здесь есть моё! – моя тетрадка! – я стараюсь не выдать слёз в голосе.

Спор продолжается. Бабушка ещё долго доказывает мне, что у меня не может быть ничего своего, потому что она родила мою маму, а значит мы обе принадлежим ей. Наконец, она влетает в комнату:

– Давай, ломай, круши! Но имей в виду: если я умру, виновата в этом будешь ты!

Полочка – такая же, как тогда. На ней никогда не стояло ничего, что можно было бы разрушить: ни стеклянных статуэток, ни дорогих фарфоровых чашечек. Только какие-то незамысловатые сувениры из поездок, да маленькие пластиковые игрушки. Стоило ли всё это моих детских слёз, чувства вины, что бабушка умрёт из-за моего упрямства? Я вдруг отчётливо вспомнила другой эпизод.

Лестница в подъезде. Мы возвращаемся с прогулки по лесу: мама, бабушка, наш пудель Джанни, названный в честь Джанни Маранди. И я.

– Я первая! – радостно бегу по ступенькам к дверям нашей квартиры.

– Не лезь впереди бабушки! Ты ещё не родилась, чтобы быть первой! – она хватает меня и отталкивает вниз. Я отлетаю и повисаю на её руке. Она держит меня мёртвой хваткой. Другой человек на её месте мог бы пошутить, сказав что-то вроде: какая ты быстрая! Как быстро бегаешь. Но бабушка так сказать не могла. В этом детском порыве она усмотрела неуважение к старшим.

– Она всегда должна быть первой. У неё такой характер, – объясняет мне мама, сидя со мной в ванной комнате. Рука болит, на ней – синяк.

Я пошла в другую комнату. Мне захотелось посмотреть на все эти воспоминания словно со стороны.

Девочка сидит в комнате. На столе – книги, какие-то нитки. Она держит лохматого белого медведя – почти такого же по размеру, как она сама. Солнце скользит по этажерке. Девочка поднимает глаза, встаёт, берёт с этажерки тетрадь с грубой коричневой коркой. На столе – ручка, которая нещадно мажет. Девочка садится на пол к мишке с тетрадью и ручкой. Она о чем-то задумалась, и ей хочется закрыть дверь.

–Что ты делаешь?! – тревожный голос из коридора. Дверь распахивается.

– Почему закрываешь дверь?! Что ты прячешь от бабушки? – На пороге – бабушка в халате, тапочках и книгой в руках.

– Я хочу побыть одна, – произносит девочка. Но эта фраза как будто взрывает всё вокруг. Её бабушка раскатистым голосом произносит:

– Что значит "побыть одна"?! Вдруг у тебя что-то нехорошее? У тебя не может быть секретов от бабушки! Я родила твою маму, у вас обеих нет от меня никаких секретов!

– Есть! – девочка начинает упрямиться. Она откладывает тетрадку в сторону.

– Здесь в этом доме нет ничего твоего! – Звонко произносит бабушка, обходя комнату. – Вы с мамой обе живёте в моём доме!

– Мы от тебя уедем! – уже кричит девочка.

– Куда это вы уедете! Твоя мама никому не нужна! Она ведь ничего не умеет. Вы без меня ничего не сможете. Вы даже еду себе сварить не в состоянии. Если я умру, вы сразу обе умрёте, на следующий же день! – бабушка выходит из комнаты. Девочка бросается к двери, закрывает её, подпирает стулом и собой изо всех сил.

– Я сейчас выломаю дверь. Ты знаешь, что я сильная, – из-за двери чувствуются глухие удары.

Девочка плачет, но старается не разжимать рот, чтобы не зарыдать в голос: тогда бабушка поймёт, что ей страшно, и тогда она будет торжествовать.

– Ты там стихи писала. Твои стихи никому не нужны, поэтесса сраная, – четко произносит бабушка.

Девочка выкрикивает самые ужасные слова, которые только слышала: сволочь – а сама замирает от страха. Мама так кричит, когда ссорится с бабушкой. Девочка старается кричать так, чтобы слёз в голосе не чувствовалось. Для этого надо успевать выдыхать.

Из-за двери раздаётся глухое нарочитое рыдание:

– Неблагодарная тварь! Доводишь бабушку! Ты сейчас меня доведешь, а у меня сердце! – бабушка нарочито вздыхает. Но девочка ещё не понимает, что это нарочито. Она пугается и замирает. Бабушка продолжает развивать свою мысль, как она умрёт из-за своей неблагодарной внучки, которая жестоко с ней обходится: хочет сидеть одна в комнате!

Затем что-то сильно ударяется в дверь, и девочка отлетает вместе со стулом и мишкой. Это бабушка входит в комнату.

Очевидно, эта бабушка, Клара панически боялась тишины и одиночества! Ей нужны были громкие звуки: радио, телевизор, детский смех, компания, где она обращала бы внимание людей на себя. А ей, как на зло, досталась тихая внучка, погруженная в себя, глубокий интроверт, созерцатель.

С тех пор наша квартира почти не изменилась. Мне вдруг захотелось, чтобы бабушки никогда не существовало: вычеркнуть её из жизни и забыть, как страшный сон!

Её словари – под столом. Прочь! Я положила их в мешок и уже через час выгрузила на полку с надписью «книгообмен» в фойе городской библиотеки.

Вернувшись, я застала маму в поисках этих книг: там, на корочке было написано что-то важное. Что, она не помнит. Но теперь это надо найти и принести обратно. Кажется, это единственное, откуда можно узнать о мамином отце. Бабушка никогда о нём не говорила. Но написала что-то на корочке одного из словарей. Может, это был его адрес, по которому теперь можно что-то узнать? Может, какая-то характеристика его как человека: бабушка в тот период изучала почерк и писала характеристики на людей по почерку. Мама хотела прочитать это, но не решалась. Так длилось несколько лет.

Следующий день оказался последним четвергом месяца – днём, когда библиотека закрыта. Потом я заболела и болела неделю. Потом я приехала в библиотеку, но книг уже не было. Их мог забрать, кто угодно. Так в порыве обиды я потеряла какую-то семейную тайну.

Моя мама получила имя – Эмилия, в честь одной из бабушкиных сестёр. Как же она его стеснялась, когда её вызывали к доске в школе или окликали при всех! Учителя, да и все, наверное, требовали от неё быть типичной. Нетипичное высмеивалось. Но ни с её внешностью, какой-то мексиканской, ни с любовью к французскому языку быть незаметной не получалось. А гордиться своей индивидуальностью она не умела. Вот и отворачивалась, ловя на себе чьи-то взгляды.

Думая, куда переложить бабушкины тетради, мама как-то нашла среди них свои рисунки – их было некуда деть в своё время, вот они и лежали среди бабушкиных старых записей. Там, на рисунках простым карандашом глазам открывались другие страны и морские пейзажи, задумчивые девушки с гитарой на фоне солнца. Из-за этого маме когда-то пришлось бросить художественную школу. Там от неё требовали живописать советский быт. Усталая учительница просила её рисовать что-то знакомое и понятное всем. Но мама этого не хотела.

– Мне кажется, что она не умерла, а уехала, – мама снова заговорила о бабушке.

Вся мамина жизнь – сплошная любовь. Прежде всего – любовь к её сложной, порой деспотичной родительнице. Нет, ни один мужчина не занял бы это место. Даже будь он самим капитаном Греем из «Алых Парусов».

– Моя мама родила меня для себя, – проговорила она. – А я… – она принялась перечислять, как ухаживала за бабушкой, соотнося это с тем, как это делала бы некая идеальная дочь. Она вспомнила, какой была в детстве. Почему её мама не ценила её тихую тактичную манеру – не беспокоить? Зато как раздражалась из-за её медлительности и робости. Может, надо было жить только для мамы?

– Ты хоть понимаешь, что говоришь?! – в этот момент она вызывала у меня и жалость, и раздражение. Хотелось в очередной раз объяснить ей, что она не могла родиться для кого-то.

Умом она это понимала. – Мы с тобой обе как будто боимся, что без неё нам обеим намного лучше. Мы словно в глубине души верим, что не заслужили ничего хорошего, и поэтому нам сейчас якобы нужны трудности. Может, поэтому нам так тяжело с работой, – я вывела её из комнаты. Хватит уже перебирать бабушкины вещи. Впрочем, а есть ли у нас что-то своё в этой квартире?

Мы стали говорить в очередной раз… о бабушке. В детстве меня никогда не удивляла одна нестыковка в её истории. Но в тот момент мы вдруг подумали об этом.

Чёрно-белые снимки эффектно обрисовывали бабушкино строгое лицо с чертами, словно начерченными точно по чертежу. Её, одетую в элегантные платья, купленные на последние деньги, её, сложную в общении, можно было увидеть на этих фотографиях. В юности она могла есть только хлеб, но достать себе туфли на шпильках. Причёска, сделанная её личным парикмахером – сухонький уроженкой Шанхая. В моей бабушке, в этой даме по имени Клара, не было ничего советского, измученного бытом. Она им и не занималась.

После работы, такой желанной и любимой, на которой тексты и ощущение нужности всего, что делаешь, после текстов она шла в кафе – перекусить. Затем – в оперный театр, где во время спектакля не сидела, а стояла возле балкончика. На сидячее место не хватало денег. А когда начинался антракт, она присаживалась на свободные кресла, чтобы отдохнуть. Бабушка рассказывала нам с мамой шутки о своих кавалерах, которые, по её словам, то и дело приглашали её на танцы. Как-то раз она даже забыла о назначенном свидании, зачитавшись книгой.

Клара, выросшая с любящими родителями, так дорожившая своим отцом, никогда не задумывалась, что может выйти замуж? Она со смехом рассказывала о неудачных попытках мужчин свататься к ней. Словно сама мысль о браке не представлялась возможной. Почему?

Помню, как в детстве я возмутилась. Она сказала, что настоящая любовь – это та, которая есть между родителями и детьми, а все остальные – чужие люди. Как она может так говорить, думала я: как же истории из великих произведений?!

А теперь я думала: может, она говорила так, потому что её чувства не нашли ответа, и она решила опереться обо что-то понятное? «Вы меня не знаете и никогда не узнаете», – повторяла она. Хуже всего, что эта мысль не отпускала маму. Что-то неизвестное мешало нам обеим.

Ещё при её жизни мы ощущали бесконечное напряжение рядом с ней. В детстве самое желанное – чтобы бабушка куда-то ушла. Она критиковала, высмеивала и наполняла всё пространство своими громогласным замечаниями. У мамы от них болела голова. Она пыталась защищаться, но тщетно.

Мама пыталась доказать ей изо всех сил: и у неё тоже важная работа! И она устаёт, и она что-то может. Но всё это разбивалось, как о скалу, стоило бабушке открыть рот. Мы чувствовали себя какими-то лилипутами рядом с громогласной великаншей. Она – главная героиня книги под названием жизнь.

Любила ли бабушка своё единственное, такое позднее дитя? Дитя, ради которого пришлось заняться ненавистной готовкой и уборкой, перестать покупать себе элегантные костюмы, приучиться стоять в очередях не за туфильками? Любила ли она свою дочь? Несомненно. Но всё детство меня волновал вопрос: что сделать, чтобы мама осознала, что может жить и для себя тоже?

Кажется, теперь ей пора начать это делать. Только как? В чём она найдёт свой смысл? Меня пугала пустота, которая у неё теперь оставалась. – Я чувствую, что меня забирает что-то, – иногда говорила мама. И мне становилось понятно: с такой пустотой люди не могут жить долго.

У неё больше не было мамы, которой надо что-то доказывать, с которой можно спорить, которой так нужна забота. Жить для меня? Но мне нужна свобода! Мама слабела с каждым днём и с трудом доходила даже до ближайшего магазина. Надо помочь ей найти смысл, иначе она не выживет.

Мой смысл тоже никак не находился. Вроде бы, у меня теперь появилась работа: лента новостей и деньги. Только почему-то всё сильнее не хватало чего-то. Чего же? Хотелось почувствовать, себя действительно нужной. Так я согласилась на приключения, которые случились позже.

АФРИКАНСКИЙ СУП

Звонок из университета не заставил себя ждать:

– Вы, вроде бы, говорите по-французски. Но, даже, если и нет, это не важно. К нам приехала группа студентов из Африки. 18 человек. Надо встретить, пройти все инстанции вместе с ними: осмотр у врача, прививки, поселение в общежитие. Потом показать им, где их учебный корпус, – девушка на том конце принялась объяснять, кому позвонить, где ожидать группу.

Через несколько дней студенты из южной страны ждали меня в фойе своего общежития. А если быть точнее, это я ждала, когда их привезут из аэропорта на специальном автобусе. В само общежитие меня поначалу не пустили. Из соседнего здания пахло выпечкой.

Наконец, фойе общежития заполнили африканцы. Мне нужно отвести их на прививки, помочь оформить пропуски везде, где необходимо, показать, на каком автобусе ездить между корпусами университета. Вглядываюсь в их лица: как же они похожи друг на друга! И ни один из них не похож на Джаспера! Как же эти ребята помогут мне понять его?

И ещё: как их запомнить? Вот девочки: они разговаривают друг с другом, улыбаются. Одна – высокая. Кажется, она сказала, что её зовут Джозефина. Ещё одна – миниатюрная. И вот у той – круглое личико. Теперь парни: у того высокого студента фиолетовые губы. Они сильно выделяются на фоне его лица своим оттенком. Его лицо какое-то более серьёзное и напряжённое. Вот тот – весь в кудряшках. Надо сказать ему, чтобы застегнул пуховик: сейчас ноябрь. А как не перепутать трёх, нет, четырёх парней друг с другом? Кажется, у этого есть браслеты. Да и черты лица – более крупные, чем у его товарищей.

Мы направились в сторону больниц (не перепутать бы, где какая). Крик. Ну, да, я же забыла, что они никогда не ходили по первому льду. Несколько ребят вцепились друг в друга. Кто-то взял под руки девочек. Человек десять покатились и упали на ледяной катушке.

Студенческая поликлиника наполнилась гомоном на французском и, видимо, на африканских наречиях.

– Выдайте им бумаги на подпись! Здесь каждый должен расписаться, – женщина в белом халате подала мне стопку бумаг. Затем, их стали вызывать в кабинет по одному. Я принялась объяснять, что от них требовалось. Бегая из кабинета в коридор, даю каждому из них листок, где надо поставить роспись, бегло объясняя смысл.

– Назовите чётко фамилию! – Врач писала что-то в своих документах.

– Дьялло: с двумя лл? Дьялло Гадири, Муса, Маляль, Сулейман Тункара, Маммаду, Ибрагим… Маммаду – это имя или фамилия? Кажется, у одного это имя, а у другого – часть фамилии.

В тот же день мы поехали на автобусе: надо показать им учебный корпус.

– Извините, можно их сфотографировать или … потрогать? Я таких только в телевизоре видел. Они из … как это называется? джунглей? – облокотившись на сидение, кондуктор отсчитывает 18 билетов. Чуть не забыл: 19-й – мой. Не дожидаясь разрешения, он виртуозно, на повороте извлекает из сумки телефон и направляет его на трёх человек, сидящих рядом. Потом на тех, кто стоит, придерживаясь за поручни, затем ещё в конец автобуса – там ещё человек пять.

– Дома покажу, какие у вас тут бывают, – его глаза – щёлочки наполняются удовольствием охотника, поймавшего крупную дичь.

Автобус прибавляет скорость, кое-где ещё вспыхивают экраны телефонов.

Нам ехать три остановки.

Если бы в родное селение, где живут эти ребята, зашёл белый человек, реакция местных жителей была бы такой же, это без сомнения! Я тут же озвучиваю им свою догадку.

Наклонившись ко мне, упитанный молодой человек в спортивной шапке с самым светлым оттенком кожи (Ибрагим, кажется), поясняет: они из Конакри. Это столица. Там никто не удивляется ни белым, ни азиатам. В столице много людей всех национальностей. Есть туристы. Нет, здесь никого нет из села. Нет, когда они впервые увидели белых, то не удивились, а восприняли это абсолютно нормально. Шах и мат. Любопытных взглядов пассажиров становится всё больше.

Девочки уселись друг напротив друга. Они рассматривают монетку в 50 копеек на вытянутой ладошке. Одна из них натягивает капюшон. Другая делает также. Шапок нет. На улице лёд, пронизывающий ноябрьский ветер. Уже есть снег. И он, судя по всему, не собирается таять.

Надо мной держатся за поручни Ибрагим (светлый, карамельный оттенок кожи), Амаду (фиолетовые губы – больное сердце? Как оказалось – да) и Мамаду. Мамаду поправляет шапку, но та упорно лезет наверх – из-за жестких курчавых волос. В его лице – что-то располагающее к себе: может, большие глаза? На руке – сложно сплетённый кожаный браслет с какими-то металлическими вставками – подарок младшей сестры. Она идёт в третий класс: Мамаду показывает мне её фотографию, но из-за резкого поворота автобуса убирает телефон, чтобы сохранить равновесие.

Вон тот – ближе к окошку – Гадири Диалло. Похож на амура, искусно отлитого из чугуна: округлые щёчки, на которых даже – о чудо! проступает еле заметный алый румянец. Кукольное личико – в обрамлении живописных чёрных кудрей.

У половины группы фамилия Диалло. У второй половины в имени, которое, как правило, состоит из двух-трёх слов, есть слово «Мамаду».

***

Вечер. Мы сидим в общежитии с гвинейцами и едим суп. По двое – из одной тарелки: у них так принято. Напротив меня – Мамаду. Слева –Гадири Диалло. Рядом с Мамаду – Ибрагим. Мы зачерпываем ложками куриный суп с рисом.

Мне хочется спросить ребят, делают ли в Гвинее хлеб из манной муки? Мука – semoule; как по-французски «манная»?

Ибрагим пытается понять, что я хочу спросить. Гадири касается макушки.

Когда-то Джаспер приготовил для меня хлеб из манной муки – аккуратные белые шарики. Их макают в соус.

Мамаду достает хлеб. Но чёрный хлеб (им щедро поделился с ребятами их русский сосед по блоку) ем только я: они не привыкли.

Мы едим суп.

«Если бы ещё специй», – Мамаду ностальгически смотрит в тарелку и произносит какие-то названия неведомых для меня трав.

Суп готовил Джордан. Это тот, что с кольцами на каждом пальце, даже на большом пальце левой руки. У Джордана совсем тёмная кожа, правильные черты лица и курчавая голова.

Джордан закидывает ногу на ногу, скрещивая руки: специй нет.

– Peut-être, dans le magasin indien? Il y a le magasin avec des produits de l'Inde¹³, – принимаюсь рассказывать, как найти индийский магазин. Всего их в городе – около трёх.

Ибрагим отворачивается к стенке: он старается не смотреть на позу Джордана, на огромные руки Мамаду, на то, что Гадири то и дело трогает свою шевелюру. Наконец, Ибрагим вызывается проводить меня до центра, где я смогу сесть на автобус. Я уже надеваю ботинки в коридоре, а Мамаду и Гадири ещё доедают суп.

Мы выходим из общежития. Хватаю Ибрагима за руку; он улыбается, глядя на раскатанную поверхность льда. Ибрагим смотрит на катушку – теперь не упадёт. И я не поскользнусь, идя с ним под руку.

Ибрагим начинает издалека. Его j звучит как z. Наконец, он формулирует свою мысль: он не хочет ездить вместе с ребятами из своей группы. Они позорят облик «noir», то есть – темнокожего человека! Громко разговаривают по телефону и друг с другом. А ему за них стыдно!

Но русские тоже разговаривают, нисколько не заботясь, что мешают кому-то…

– Maies, vraiment, vous etez chez vous!¹⁴ – Ибрагим натягивает шапку.

Фонари – капельки наливаются оранжевым цветом. Ещё пахнет водой, если пройти совсем близко от перилл по мосту. Внизу – маленький водопад, не замерзающий даже при самых низких температурах. Спускаемся к камню: друза из яшмы или из родонита – всё время забываю. Пусть, сегодня это будет яшма.

Набережная заканчивается. Холодно.

Кофе. Столики. Мягкие подушки, батареи.

– Ici tout le monde fume, vraiment¹⁵, – Ибрагим вдруг закатывает рукав и показывает мне руку. Темные пятна. Он принимается рассказывать: эти тёмные пятна на его руке сделал его отец. Он тогда застал Ибрагима за сигаретой. Это было ещё 11 лет назад.

Его отец – вояка, генерал, человек строгий. Он тыкал горящим окурком ему в руку, чтобы навсегда отучить своего единственного сына от курения. Ибрагим прислоняет указательный палец к левому глазу: и сюда отец ткнул горящей сигаретой. На белке глаза – коричневое пятнышко. Я видела такое у Джаспера.

Однажды отец чуть не забил Ибрагима до смерти. Помешала тётя со стороны мамы. Женщина вбежала в комнату и подняла крик. Пришли все. Если бы не она, возможно, он не сидел бы здесь и не угощал бы меня кофе.

Сейчас отца больше нет: авария на дороге. В тот день он остановился на обочине, чтобы купить что-то. Затем сел за руль. Но сзади его подбила какая-то машина. Эта машина уехала, водитель не оказал помощь.

Когда у Ибрагима будут дети, он никогда не будет тыкать в них сигаретой! Ни при каких обстоятельствах! Если его сын будет курить, он попробует сначала поговорить с ним о вреде курения. И бить своих детей он не будет!

А ещё он никогда не будет курить. И громко говорить по телефону. И будет коротко стричь волосы: стыдно ходить с такими кудрями! И пусть никто здесь не считает его таким, как все, кто приезжает сюда из Африки!

Через два месяца я встретила Ибрагима недалеко от университета. Он шёл, расстегнув куртку и держал дымящую сигарету. У него с лица не сходила улыбка. Он курил. Он походил на школьника, который, вместо занятий у репетитора, сбежал куда-то с компанией, а деньги потратил на чипсы. Ибрагим поздоровался со мной, добродушно обняв меня за плечи, и затянулся.

***

С детства мамина тяга к другим странам казалась мне чем-то естественным. Мама водила меня на семинары, которые вёл кто-то из атташе по культуре Франции. «Это кусочек Франции», – говорила она про книжку, подаренную самой Катрин из города Бордо. Услышав где-то мелодию на испанском или французском, она останавливалась. В её глазах появлялась особая грусть: когда далёкое кажется родным, а здесь ты как на чужбине. Я невольно разделяла это, но затем вся эта ностальгия по неизведанным далям стала меня раздражать.

Я хотела изжить в себе эту тягу к другим странам и пыталась доказать самой себе, что это не для меня. Но сейчас меня саму стала одолевать тоска по иностранной речи и новым пейзажам. Мне стало невыносимо грустно, если рядом не говорили на других языках. Нам с мамой обеим казалось, что испанский или французский – давно забытые отголоски как будто бы нашей утраченной родины. А здесь всё вынужденное, здесь мы – иностранки. В ту ночь мне плохо спалось. В бабушкиной комнате – тихо. Это до сих пор не привычно.

Деревянное окно – прохладное. Солнце – ещё такое неяркое. Сколько сейчас: девять утра? Часы показываю минут 20 девятого. Я спала четыре часа, 50 минут, но больше не хочется.

Луч упал на этажерку, осветив польские словари, испанский разговорник и лик Богородицы. Чугунная, чёрная этажерка с изящными столбиками, словно вздыхает. Надо убрать пыль – вот тут.

Из-под каких-то журналов выпадает книга. "Théâtre choisi: Molière". 1834, France, Paris. Это пьесы Мольера на французском! Как пахнут страницы!

Откуда у нас дома книга из Парижа? Что-то выпорхнуло из неё и скользнуло на пол. Цветок, который напоминает флюгер. Крупные белые лепестки с розовыми краями и ярко-желтым центром. Это магнолия? Но почему такая яркая? Да и магнолия ядовита, кто будет класть её в книгу? Нет, магнолия выглядит совсем иначе.

Ах, да, мама рассказывала, откуда у нас появилась эта книга. Эта книга была в селе, где жила моя прабабушка. Долгое время она хранилась у родственников. Но её привезли моей маме, когда она стала учить французский. А французским она увлеклась ещё в детстве, когда этот предмет появился у неё в школе.

Кладу цветок между страницами, стараюсь не сломать его. Но что-то снова соскальзывает: обрывок газеты. На французском? Нет, это испанский. Но откуда?

В газете, где я работала, мне сказали, что я «не живу новостями», а значит не могу назвать себя настоящим журналистом. Однако, давали задания. И да: настоящему журналисту не нужна магистратура! Кто-то ведь с головой погружается в написание текстов, даже не окончив четвёртый курс.

Я чувствовала, что нахожусь в этой газете случайно, пока не найду что-то. Но что? Денег, которые мы с мамой приносили домой, катастрофически не хватало. В новом языковом центре, куда она устроилась работать, к ней записались всего двое. Мама унывала: в чём смысл её работы? Идти в школу у неё не было сил.

Для чего людям учить языки, к которым она относилась столь трепетно? Может, ей надо было сразу учить английский? Или идти в торговлю? Я не знала, что ей сказать. На языке вертелись какие-то образы. Вспомнилось, как торговка цветами и ягодами вытирала асфальт … белой розой. Разве королевский цветок был выращен для этого? После этих слов, мама заплакала. Мы погасили свет. Я задремала, сквозь сон, слушая её всхлипы.

Мне приснилась женщина с синими глазами и чёрными волосами. Она красивая. У неё в волосах – цветок, такой же, как тот, что в книге. Женщина тревожно собирает вещи, и я знаю, что она уезжает в другую страну. Пока она пакует чемоданы, мужчина стоит, скрестив руки. Он спокоен, словно переезд его не касается.

– Возьмём это на счастье? – она протягивает ему горстку раковин каури.

– Я слышал, они, наоборот, приносят беды. Но если хочешь – возьми. Ты – певица, тебе нужны украшения, – его тон спокоен. Я просыпаюсь.

О чём эти сны? Кто эти люди? Я смутно чувствовала, что ни зовут меня в какое-то место на земле. Я должна куда-то приехать и что-то сделать, но что? Если я не смогу найти смысл для себя, то как помогу маме?

В нашей квартире, словно стало темнее или я стала хуже видеть. Или осень? Казалось, что туман проник к комнату: стало сыро, и всё заволокло какой-то дымкой – почему? Иногда, глядя на стену, я наблюдала странное явление: какие-то чёрные комочки возникали, словно ни от куда. Они выпускали маленькие иголочки, расширялись, улетали к потолку, а затем исчезали.

На холодильнике – яркий журнал. Там в цветастых мандалах – какой-то медиум, готовый ответить на «любой вопрос читателей». На следующее утро я шла в редакцию пораньше: хотела отправить ему письмо.

«Сколько мне ещё осталось жить? Я не больна, со мной всё нормально. Просто чувствую, что силы вот-вот кончатся, и случится какой-то конец – мой конец», – писала я в письме.

На оконное стекло в редакции прилип красный листочек – как он сохранился в такую погоду? Я – точно такой же листок и оказалась здесь случайно. Ветер подует и унесёт меня. Но надо держаться: наш долг за квартиру всё увеличивался. Что будет, если я потеряю это место в новостном отделе? Куда меня возьмут? Ведь маминых денег недостаточно!

Чёрные сгустки с острыми иголочками стали появляться всё чаще. Они летели к потолку, а затем растворялись в воздухе. Откуда этот обман зрения? Однажды я уже видела их – в детстве, когда нам сказали, что не стало бабушкиной любимой сестры. Неужели что-то должно было забрать меня или маму?

СЛОН СРЕДИ ЗИМЫ

Я вылила на него стаканчик кофе. Резко, размашисто, с наслаждением наблюдая, как он отпрянул в сторону. Хосе Луис Куно – полноватый невысокий парень из Перу. Сначала он не понял, что произошло. Кофе стекал с его лица. Перуанец растерянно смотрел на меня, даже не догадываясь достать салфетку.

Время – семь сорок пять. В девять мне надо в редакцию новостного портала. Это три остановки от университета. Но на асфальте уже тонкий слой льда. Поэтому бежать отсюда до редакции – около 30-ти минут, а не 10, как было ещё неделю назад. Транспорт в это время долго стоит в пробках. Но трамвай едет быстрее. Правда и ждать его придется дольше, минут на десять точно. Если сейчас займём очередь в центр адаптации, успею. Тихонько захожу в кабинет и сажусь на свободный стул у входа. День начинается.

В кабинете – два стола, за одним – девушка со короткими светлыми волосами. За другим – её коллега с «конским хвостом». По центру – стол с термокружкой и чёрным креслом (видимо, там сидит начальник).

Рядом со столом у светловолосой девушки – стул. Туда садится то один, то другой иностранец. Она принимает документы, задаёт вопросы и отправляет посетителей в коридор. Девушка с конским хвостом громко сообщает, что купила словарь с русского – на английский. Вот он: она демонстрирует увесистую книгу. Её коллега улыбается.

К светловолосой девушке решительно направляется китаянка. Она протягивает ей какие-то узкие прямоугольные бумажки. За ней неуверенно следует юноша, тоже китаец.

– Is it your brother¹⁶, – сотрудница центра адаптации сначала рассматривает эти прямоугольные бумажки. Только потом поднимает глаза на китайцев. Оказалось, у неё в руках два ордера на общежитие – по ним селят в комнату.

Эти два ордера ничем не отличаются между собой. Везде – одна и таже комната. Есть лишь одна загвоздка: девушку зовут Ли Дзинь, парня – Ли Дзень. При регистрации кто-то подумал, что это один человек пришёл дважды. Им дали одно место в женской комнате – на двоих. Китаянка набрала в телефоне фразу. Парень стоял, потупившись. На экране в «переводчике» высветилось: «Я не знаю, что есть парень, и его называть, как меня».

Уже в коридоре эти двое посмотрели друг на друга так, как будто только теперь увидели. Девушка сделала движение, словно хотела коснуться своего нового знакомого. Но удержалась.

Наконец, они оба засмеялись, тихо, а потом всё громче и громче. Их волосы – одинаковой длинны – чуть ниже плеч. Оба одеты в одинаковые коричневые футболки и чёрные брюки свободного кроя с широкими карманами. У девушки – серёжки в виде двух половин сердца. У парня – браслет с точно такими же двумя половинами сердца!

Они пошли к кофейному автомату, и парень купил девушке кофе. Позже я не раз видела их вместе. Они одевались всё так же одинаково, а иногда брались за руки. Наверняка, кто-то из них скажет: «если бы не эта ситуация, мы бы не познакомились».

Звоню Хосе Луису. Не отвечает. Наша очередь – через три человека. Я успею в редакцию. В кабинет вошёл молодой лысый мужчина в синем костюме.

Следующая сцена требовала максимального количества зрителей. Девушка с конским хвостом широко раскрыла дверь кабинета, как бы приглашая всю разношёрстную толпу, гомонящую на разных языках, присутствовать при экзекуции.

Стул для виновного стоял на самой середине. Виновный был довольно высокого роста, с крупными расщелинами глаз и пухлыми щеками. На голове – голубая бандана с иероглифами. Начальник центра адаптации стоял, скрестив руки. Сотрудницы центра адаптации ходили вокруг обвиняемого, поочерёдно напрягая голосовые связки. Они наклонялись, чтобы кричать ему в самое ухо. Видимо так их речь должна стать понятнее.

Парень старался улучить момент, чтобы вставить реплику – напрасно!

Оказывается, он не жил в общежитии, хотя у него была заветная бумажка, позволяющая туда заселиться. Он занимал комнату, но не жил в ней!

Парень пытался объяснить. Из его сбивчивой речи можно было понять одно: когда он пришёл заселяться, то ли дежурная, то ли комендант была с ним крайне недоброжелательна. И он ушёл, поклявшись никогда не возвращаться ни в общежитие, ни в этот кабинет. Слово «штраф» он понимал. Цифра с шестью нулями говорила сама за себя. Парень напоминал дикое животное, пойманное и пытающееся вырваться. Но всё без толку.

Когда он стал повторять свои реплики, хватаясь за бандану, дрожащей рукой поднося телефон, чтобы перевести какие-то фразы, на лицах всех сотрудников адаптации появились улыбки.

Начальник даже в голос засмеялся, услышав очередное оправдание про нелюбезную комендантшу.

– Вас просто выселят из страны, – добавил он, стараясь придать своему голосу как можно больше равнодушного спокойствия, – и вы останетесь без образования. Без всего! – механический голос в телефоне повторил эти слова на китайском. Парень крикнул что-то на своём языке, встал со стула и замахал руками, словно пытаясь ухватиться за что-то.

Девушка со светлыми волосами посмотрела на своего начальника, видимо, убедилась, что он доволен и протянула китайцу какой-то документ, ткнув пальцем туда, где он должен поставить свою подпись в виде иероглифа.

Парень вдруг перестал говорить и жестикулировать. Он ещё раз посмотрел прямо в глаза этой девушке (что было для него актом неслыханной наглости, а для неё – обычным делом). Он поставил подпись и вышел из кабинета, понурив голову. Бандана чуть не слетела с его головы.

Время на экранчике моего телефона – 8.40. В редакцию – к 9.00. Чтобы добежать туда за 20 минут, надо уходить прямо сейчас. Как быть с Хосе Куно? У него сегодня последний день в хостеле.

Кому написать, чтобы ему помогли получить комнату в общежитии? Захотелось кофе.

Толкая перед собой тяжёлую дверь на выходе из университета, я столкнулась с неуклюжим парнем в красном пуховике и огромной меховой шапке. Хосе Луис Куно!

Когда он заметил меня, на его лице появилось выражение крайнего удивления. Мы говорили по-английски: по-испански я тогда говорила слишком медленно. Не достаточно быстро, чтобы выразить гнев: из-за него я опаздывала на работу! А у меня – испытательный срок! Хосе не понимал, почему я ухожу: день только начался! И он пришёл всего на час позже. Можно злиться, если бы он вообще пришёл вечером. А он уложился до полудня!

Я размашисто бросила в него стаканчик с ещё не остывшим кофе.

***

Ещё двести знаков, и можно сдавать новость: будет тысяча знаков без пробела. Двести знаков – откуда их взять? Перечитываю новость об автомобильной аварии. Что добавить? Я указала номера машин, скорость, комментарий сотрудника ГБДД. Так… может, расшифровать аббревиатуру? Что можно написать более развёрнуто?

Я – в библиотеке университета с ноутбуком. Сегодня отпросилась в редакции, чтобы мне разрешили первую половину дня работать «из дома». То есть, из университета, чтобы я смогла посетить пары в магистратуре.

– Редактор ругается. Больше он не будет разрешать тебе уходить. С завтрашнего дня ты должна быть в редакции. Ты вообще пишешь? – высветилось в окошке социальной сети.

– Дописываю про аварию.

– Потом сдашь про активисток и пойдёшь на перерыв.

Неужели им не всё равно, где я нахожусь? И потом, я хочу посещать пары. 12 часов. Вчера мы договорились, что он позвонит. Телефон завибрировал. Надо выходить из библиотеки. В коридоре людно. Но возле шкафа можно говорить.

Вчера я выложила в социальной сети новость про президента Эфиопии. Мне написали больше тысячи африканцев. Так я познакомилась с Пьером. Он живёт в Италии, работает медбратом в Риме. Кстати, сам он из Мали. Но сейчас он в Риме. В Риме!

Я попросила, чтобы сегодня он поехал к Колизею, держа телефон так, чтобы я всё видела. Нет, мне не надо картинок. Да, в интернете их очень много. И я видела передачи о путешествиях. Но я хочу, чтобы он показал мне Колизей, так, чтобы я почувствовала, как будто сама иду туда. И вот, Пьер звонит.

У нас 16 часов. В итальянской столице – полдень. Пьер сегодня не работает, он пойдёт к Колизею.

– Bonjour! – африканец улыбается на экране телефона.

– Bonjour, Pier! Tu vas au Colisée, n’est pas¹⁷? – прошу Пьера развернуть экран. Он объясняет: сейчас он спустится в метро. Ну давай же! За стеклянной дверью – мой ноутбук с сумкой и кошельком. Я ведь расположилась не совсем в библиотеке, а в фойе. Если бдительная сотрудница увидит вещи без присмотра, тут же заставит меня прервать разговор.

Вагон поезда. Люди… точнее gente – так ведь по-итальянски. Надо спросить, как прошёл его день. Пьер выходит на улицу. Солнце. У нас – снежный ноябрь с корочкой льда на асфальте и красными листьями на белой земле. У них – ещё лето. Люди в футболках. На Пьера чуть не наехал велосипедист. Небо такое яркое, что глазам больно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ты не спишь? Как прошёл день, моя красавица? (фрнац).

Вернуться

2

Я знаю, кто ты (фрнац).

Вернуться

3

Ты – Мадам Бовари (фрнац).

Вернуться

4

Какие традиции твоей страны ты любишь? (франц).

Вернуться

5

У тебя невинное сердце (франц).

Вернуться

6

Я люблю тебя (франц.)

Вернуться

7

Я тебя обожаю (франц.)

Вернуться

8

Ты моё сокровище (франц.)

Вернуться

9

Ты мой лепесток розы (франц.)

Вернуться

10

Нужно быть француженкой, чтобы это любить (фр).

Вернуться

11

Ты наполняешь мою душу и моё сердце. Я люблю тебя. (фр).

Вернуться

12

Мы никогда не сможем быть вместе. Ты должна отдалиться от меня, когда меня увидишь. (фр).

Вернуться

13

Может быть, в индийском магазине? У нас есть магазин продуктов из Индии (франц.)

Вернуться

14

Но, вы действительно у себя дома!

Вернуться

15

Здесь действительно все курят!

Вернуться

16

Это ваш брат? (англ.).

Вернуться

17

Здравствуй, Пьер! Ты едешь в Колизей, не так ли (франц).

Вернуться