Владимир Гриньков
Шоумен. Пирамида баксов

Люди вовсе не так плохи, как о них порой думают.

Они гораздо хуже.

Это не я сказал. Это сказал Илья Дёмин, наш администратор. Такое вот у него отношение к роду человеческому. И к жизни вообще. На жизнь он смотрит циничным взглядом человека, знающего реальную цену всем и вся. Он считает, что имеет на это право, потому что витать в эмпиреях и благодушествовать – удел мой и Светланы. Мы, как люди творческие, ещё можем позволить себе заблуждаться, а вот Илья как администратор – ни в коем случае. Потому что ему всё нужно организовывать и за всё платить, и в той реальной жизни, где он вращается, где люди часто грубы и вороваты, где без крика, понуканий и матерных слов никакое дело не сдвинется с места, по-другому просто нельзя.

На нас со Светланой Илья иногда посматривает, посмеиваясь. «Эх, интеллихенция! – говорит он нам. – И на што тока таких неприспособленных мамы с папами рожают!» Мы вяло огрызаемся в ответ, потому что спорить с ним бесполезно, да и незачем. Мы знаем, что без нас, без «интеллихентов», не было бы нашей всенародно любимой передачи «Вот так история!», передачи, по рейтингу опережающей все прочие на нашем телевидении. Я до сих пор не знаю, почему людям так нравится смотреть сюжеты, снятые скрытой камерой, сюжеты, в которых какой-нибудь человек, попавший в подстроенную нами ловушку, испытывает маленькое (а иногда и не такое уж и маленькое) потрясение, и когда мы этот сюжет пускаем в эфир, телезрителей от экранов за уши не оттащить. «Всё дело в том, родная вы моя интеллихенция, что людям приятно наблюдать за мучениями ближнего, находясь при этом в своей уютной квартирке, – объясняет нам, недотёпам, знающий жизнь Дёмин. – В присутствии посторонних они ещё и посочувствуют, и пожалеют бедолагу, а вот в своем жилище, где их никто не видит, с интересом наблюдают за чужими злоключениями и от удовольствия пускают слюни».

Вот такой он человек, наш Дёмин. Мизантроп. Человеконенавистник. Мизантропом его назвала наша Светлана. Хотя справедливости ради надо сказать, что порой отношение Ильи к жизни и окружающим нас людям помогает сделать неплохую программу. Это я не о том, что он, как толковый администратор, всегда обеспечит съёмку и всё будет готово точно в срок, если даже за окном бушуют природные катаклизмы или ещё какие несчастья обрушиваются на нас. Я о том, что Илья иногда подсказывает нам какой-нибудь ход, благодаря которому снимаемый нами сюжет вдруг становится привлекательнее и смешнее. Так было во время недавней съёмки. Мы вышли на семью – славную, интеллигентную, в которой выросла и расцвела чудесная девушка Танечка, такая же красивая, как её мама, и такая же умная, как папа. Или наоборот, это совсем неважно в данном случае. У Танечки появился друг. То есть не друг совсем, а гораздо иначе, как выражается порой наш Дёмин. Это была первая настоящая Танечкина любовь. Дело уже зашло так далеко, что девушка решилась представить своего более чем друга родителям, чего никогда прежде она делать не осмеливалась, что показывало – дело явно идёт к свадьбе и долгой и счастливой семейной жизни. И вот тут-то мы решили вклиниться в процесс. Мысль такая нам пришла в голову не сама по себе, а с подачи Танечкиных родителей, людей не без чувства юмора. Встречу с потенциальным зятем они решили сделать незабываемой. Такой, чтобы и через тридцать лет было что вспомнить. А что может быть лучше, чем привлечь к участию в этом негромком в принципе семейном событии создателей самой любимой народом телепередачи? Значит – розыгрыш. Мы готовы были поучаствовать и отснять очередной сюжет, но что-то у нас забуксовало. Не было изюминки. Чего-то такого, ради чего только и стоило затевать съемку. Мы крутили эту придумку и так и эдак, и каждый раз убеждались – не то. А выручил нас Дёмин. «Ну, вы даёте! – сказал он нам, узнав о наших сомнениях и трудностях. – Девушка у вас утончённая, её молодой человек – тоже рыцарь до мозга костей, так вот и шарахните ему по мозгам суровой правдой жизни! Ткните его носом в самое то, пускай его аж заколбасит!»

Вот чем хорошо с такими людьми, как Илья, дело иметь – у них всё по-простому, без сантиментов. И это здорово выручает в жизни, если разобраться.

* * *

Танечка была утончённой девушкой тургеневского типа – тихой, скромной, с добрым взглядом умных глаз. Легкий румянец на щеках, трогательный завиток волос, негромкий голос, в звуках которого слышится нежный перезвон колокольцев.

Её избранника звали Кириллом. Студент-отличник, фанат Интернета и неоднократный победитель городских шахматных олимпиад. Тихий и очень домашний мальчик. Я видел его на фотографии. Таких в школе обычно называют «ботанами» или «ботаниками», беззлобно над ними подтрунивают, но всерьёз почти никогда не обижают, поскольку именно у таких ребят всегда можно списать без особых проблем – и не откажут, и можно быть уверенным, что списываемое выполнено на пятёрку.

У нас всё было готово к съёмкам. Танечке предстояло привести своего избранника в квартиру, где мы установили видеокамеры. Обычная хрущёвка с совмещённым санузлом, окно выходит прямо в кухню, стекло мы поставили зеркальное, так что из кухни ничего не рассмотреть, а с противоположной стороны снимай на видео всё происходящее в своё удовольствие. Именно на кухне и должны были состояться главные события этого непростого для Кирилла дня. То, что день для него будет непростым, он, конечно, знал, но что настолько непростым – об этом он даже не догадывался, и тут уж всё было совсем как в настоящей жизни. Всегда ли мы знаем, что нас ждёт уже через минуту, через час или три часа? Судьба – она судьба и есть. Каждая новая секунда прожитой жизни дарит нам какое-то открытие. И Кирилла тоже ждали сюрпризы, только он пока об этом не знал. Волновался, конечно, но старательно не показывал виду. И Танечка держалась, хотя ей, кажется, было даже труднее, поскольку она знала о предстоящем подвохе – не в подробностях, естественно. Светлана предварительно провела с ней необходимую работу.

– Вы приведёте вашего Кирилла в эту квартиру, и что бы вы там ни увидели, вы ничему не должны удивляться, – инструктировала Светлана девушку. – Что бы там ни происходило, вы должны воспринимать это как должное. Договорились?

Танечка послушно кивала в ответ, а в её глазах всё явственнее нарастало беспокойство. Она уже знала, что вместо её родителей в той квартире, которая совсем не её, Танечкиной семьи, квартира, будут чужие люди, и этих чужих она должна принять за своих, но почему всё должно идти именно так, а не иначе, ей не объяснили. Родители сказали только, что так надо. А поскольку Танечка была девочкой послушной, ей ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Прежде чем предстать перед родителями своей возлюбленной, Кирилл купил букет цветов. Танечка в выборе букета не участвовала, молча стояла рядом и переживала.

– Как ты думаешь, твоей маме понравится? – спросил Кирилл.

– Маме? Моей? Ой, не знаю!

– Да не волнуйся! – мягко сказал Кирилл.

Он взял Танечкину руку в свою и нежно её поцеловал. Чтобы отвлечь Танечку хоть немного, Кирилл заговорил с ней о творчестве художника Магритта.

– Ты взгляни на этот сквер, – предложил он. – Деревья неестественно тёмные, почти чёрные. А над ними – синее-синее дневное небо. Как «Владычество света» Магритта, ты не находишь?

– Да, ещё бы там фонарь поставить. Помнишь, там есть фонарь?

– Помню.

Они дошли до дома, где всё как раз и должно было происходить. Тут уж Танечка разволновалась не на шутку.

– Я хотела тебе сказать … – пробормотала она неуверенно.

– Всё будет хорошо, – бодро ответил ей Кирилл.

Излишне бодро.

– Может, не сегодня? – попыталась уберечь его от предстоящих переживаний девушка.

– Ну, почему же! – с прежней неестественной бодростью отозвался Кирилл.

Он рвался в бой.

А мы его уже поджидали.

Танечка судорожно вздохнула и обречённо замолкла, осознав, наконец, что изменить что-либо она уже не в силах. Поднялись на нужный этаж. Танечка нажала кнопку звонка. Кирилл внутренне подобрался и выставил букет перед собой, как будто пытался прикрыться цветами. Дверь распахнулась. На пороге стояла дородная тетка в давно не стиранном халате и бигуди. У Танечки вытянулось лицо. Кирилл этого даже не заметил, поскольку растерялся. Танечкину маму он представлял себе совершенно иначе.

– Ой! – всплеснула руками тётка в бигуди. – С цветами! Молодец!

Выхватила из Кирилловых рук букет и умчалась куда-то в глубь квартиры. Кирилл растерянно переступил порог и оказался в прихожей, в которой с потолка совсем по-деревенски свешивались косички златобоких луковиц, а вещи были разбросаны в беспорядке, и вдобавок пахло пылью и кислыми щами.

– Танькин хахаль пришёл! – тараторила где-то в глубине квартиры женщина, нисколько не беспокоясь о том, что её слова слышны и в прихожей. – Глянь, какой букет мне притащил! Может, богатый?

В последней фразе явно угадывалась надежда.

Кирилл посмотрел на Танечку. Танечка прятала глаза и стремительно пунцовела.

– Давай его сюда, жениха этого! – пробасил мужской голос. – Щас познакомимся!

Интонация была такая, что Кириллу, кажется, уже захотелось развернуться и уйти, но уйти он не успел, потому что тётка в бигуди стремительно ворвалась в прихожую, ухватила Кирилла за руку и увлекла его за собой.

– Мы сегодня немножко не в духе, – сообщила она вполголоса. – Так что вы уж осторожненько …

Танечка бессловесной овечкой плелась за ними следом.

Обладатель выразительного баса обнаружился на кухне, и почти всё пространство той кухни он один и занимал – такой был огромный. Шкафоподобный мужик двухметрового роста с большим «пивным» животом, в драной майке и заношенных спортивных штанах с оттянутыми коленками. Он как раз только что встал из-за стола, на котором присутствовали початая бутылка дешёвой водки, давно не мытый стакан, надкусанная луковица, краюха высохшего хлеба и две курицы – совсем не живые и уже даже ощипанные. Их вполне живой собрат-петух важно прохаживался по полу, но что-то подсказывало, что ходить ему осталось совсем недолго.

Танечка, которая только что впервые увидела своего «папу», испытала немалое потрясение. Всё происходящее мы снимали из своего укрытия из-за зеркального стекла. Я стоял рядом с нашим оператором и видел выражение лица девушки, но на неё, к счастью, никто не обращал внимания. Кириллу, например, совсем не до Танечки сейчас было.

– Ну, чё? – сказал папаша. – Знакомиться будем?

И протянул Кириллу свою ладонь-лопату.

Его жена в это мгновение за спиной муженька ухватила початую бутылку водки с явным намерением спрятать её куда-нибудь подальше, но не успела. Папаша отдёрнул руку, которую уже готов был пожать Кирилл, собрал её в кулак и тот кулак поднёс к носу своей супруги.

– Видала? Поставь на место!

Женщина смотрела на тот кулак как заворожённая. И Кирилл – тоже. Размеры кулака его впечатлили.

Вам знакомо выражение «пудовые кулаки»? Сразу представляется: они такие огромные, размером чуть ли не с человеческую голову, таким ударить по столу, и стол развалится. Представили? Так вот, у мужика были не пудовые, а двухпудовые кулаки. Ими можно было запросто забивать в грунт бетонные сваи. Что-то такое об этих кулаках женщина знала, наверное, потому что как загипнотизированная, не спуская с тех кулаков взгляда, медленно вернула бутылку водки на стол.

– Будем знакомиться, – как ни в чём не бывало произнёс мужик и снова протянул Кириллу ладонь-лопату. – Оглоедов моя фамилия. Отчим я этой дурёхе.

Последовал кивок в направлении совершенно деморализованной Танечки.

– А ты хахаль её очередной, да?

– Папа! – пискнула протестующе Танечка.

– Молчать! – рявкнул Оглоедов.

В шкафчике звякнула посуда. Петух испуганно метнулся в угол и спрятался за переполненным мусорным ведром.

– Разговорились, бляха-муха! – громыхал осерчавший Оглоедов. – Я вас научу политесу!

Кирилл смотрел на него со всевозрастающим волнением. Ничего подобного он увидеть не ожидал.

Проведя воспитательную работу в возглавляемом им коллективе, Оглоедов несколько успокоился, хотя градус его настроения, как было видно, так и не возвратился из зоны отрицательных величин.

– Ну, рассказывай! – сказал он хмуро, обращаясь к Кириллу.

– О ч-чём?

– Ты чё, заикаешься? – неприятно удивился Оглоедов.

– Нет, это я сегодня в первый раз.

– Ты смотри у меня, – туманно погрозил Оглоедов. – Не балуй, в общем. Так ты кто?

– Кирилл.

– Я вижу, что не Прасковья. По жизни ты кто? Приторговываешь? Или, может, в автосервисе?

– Я учусь.

– Студент?

– Студент.

– Ну, надо же! – сказал Оглоедов, впервые за время общения проявляя интерес к собеседнику. – На кого учишься?

– Буду специалистом по индоевропейским языкам.

– Переводчиком, что ли? – не поверил в близкое счастье своего собеседника Оглоедов.

– Нет, теоретические изыскания.

Судя по выражению лица Оглоедова, он так и не понял, что там к чему, но суть, как оказалось, уловил верно.

– Понятно, – протянул он, стремительно, на глазах, мрачнея. – Учёные-мочёные. Конференции-диссертации. Дырявые сапоги у жены и детки, которые никогда не видят шоколадных конфет. Потому что папка у них носит шляпу и очки, и если разобраться, то он самый что ни на есть никчёмный человек, даром что образованный.

– Ну, хватит! – пискнула Танечка.

– Цыц!

Осерчавший Оглоедов плеснул в стакан водки, заполнил его до краев, махнул водочку одним залпом и закусывать не стал. Наблюдаемая картина произвела на Кирилла неизгладимое впечатление.

– В общем, всё понятно, – резюмировал Оглоедов. – Кормить вас придётся до конца дней своих.

Вздохнул и сжал кулаки. Его жена предусмотрительно втянула голову в плечи и на всякий случай перестала дышать.

– Вот ты мне скажи, – вдруг задушевно произнёс Оглоедов, которого уже стала пробирать выпитая водка. – Чего вас всех в эту науку тянет, во все эти индийские языки, которые ты учишь, или как их там называют …

– Индоевропейские.

– Да плевать мне! – махнул своей лапищей Оглоедов, отчего по кухне пробежал лёгкий ветерок. – Вот чего вы все честно трудиться не хотите?

– Как наш папочка! – заискивающе подсказала из-за его спины женщина.

– Вот эту курицу, – Оглоедов взял куриную тушку и ткнул ею Кириллу прямо в лицо, – я честно заработал. Да, я на Рижском рынке … По мясу, в смысле … Рубщиком, в общем … Я университетов не кончал. Но на столе всегда есть что покушать. А если б я по научной части пошёл, к примеру, так семья б с голоду подыхала.

– А вот Танечке мы всё-таки дали образование! – счастливо закатила глаза женщина.

– Дали! – не разделил её счастья мрачный Оглоедов. – На свою голову!

Он так расстроился, что одним махом выпил ещё стакан водки.

– Что же он делает! – запаниковала Светлана, которая стояла рядом со мной в укрытии. – Напьётся и сорвёт съёмку!

– Ладно, прокормим как-нибудь, – сказал со вздохом Оглоедов. – Ты хоть его любишь, пентюха этого? – спросил он, обращаясь к «дочери».

Танечка, совершенно деморализованная, только кивнула в ответ.

– Главное, чтоб жили душа в душу, – всё с тем же мрачным видом произнёс Оглоедов. – А не то я устрою вам райскую жизнь!

С этими словами он на глазах у Кирилла легко оторвал курице голову и не глядя швырнул её в мусорное ведро. Его жена при этом явно уменьшилась в росте. Несчастная женщина, как казалось, с радостью покинула бы место происходящих событий, но в силу каких-то причин не смела этого сделать.

Кирилл выглядел неважно. Он жил совсем другой жизнью, нисколько не похожей на ту, которую он сейчас наблюдал. В той, знакомой ему жизни, были абонементы в филармонию, непременные подарки к Рождеству, белоснежная до неправдоподобия скатерть на обеденном столе, компакт-диски с Гайдном и Дворжаком, и непременные Кафка с Зюскиндом на книжной полке. Здесь же он обнаружил водку в замызганном стакане, пару уворованных на рынке дохлых кур, сшибающий с ног неистребимый луковый дух, аляповатый портрет полуголой девицы на стене и использованный презерватив на мусорной куче в углу.

– В общем, так! – рубанул ладонью воздух Оглоедов, отчего по кухне снова пронёсся ветер. – Решено! Любишь её – живи! С сегодняшнего дня ставлю на довольствие! Задарма тебя, едрёна вошь, кормить, конечно, не будем, ну да это всё фигня, отработаешь. С институтом с этого дня завязываем, будем делом заниматься. Нам учёных шибко много не надо, нам и Таньки учёной хватит. Таньку прокормим, это без базара, а ты ко мне в помощники пойдёшь. Работа – дело плёвое, тут даже человек с высшим образованием справится. Ноги направо, кишки налево, субпродукты в продажу. Гы-гы-гы!

Он развеселился, играючи оторвал голову и второй курице, швырнул её в угол.

– Хи-хи-хи! – подобострастно захихикала жена.

Но Оглоедов глянул на неё так, что она захлебнулась собственным смехом, умолкла и постаралась сделаться совсем уж незаметной. Обладай она волшебным даром растворяться в воздухе – тотчас же с удовольствием превратилась бы в пар.

А Танечка медленно дозревала. Первый шок уже прошёл, она обнаружила, насколько далеко зашёл розыгрыш, и решилась наконец восстановить статус-кво.

– Хватит! – решительно объявила она.

И больше ничего сказать не успела. Заподозривший бунт на корабле Оглоедов сгреб своей огромной лапищей миниатюрную девичью головку, которая в его ладони поместилась едва ли не целиком, и рявкнул:

– Не трындеть! Тут всё по-моему будет!

Кирилл дёрнулся.

– Что?! – повернул к нему лицо Оглоедов и зверски завращал глазами. – Сказать что-то хотел?!

Он играл мастерски. За эту роль ему можно было дать «Оскара». Даже я, находясь в укрытии и зная, что на самом деле происходит, испугался. У Кирилла был один-единственный выход – ретироваться. Так мне казалось. Но вместо того, чтобы убежать, он вдруг произнес срывающимся юношеским голосом:

– Я уважаю вас как Таниного отца, но если вы тронете её хотя бы пальцем …

– Что будет? – неосторожно осведомился Оглоедов.

– Я не позволю …

Вообще-то петух сам был виноват. Не вовремя вышел из своего укрытия и оказался рядом с Кириллом. Парень его и не видел, как мне представлялось. Просто петух под руку попал. И Кирилл всё сделал автоматически. Он был так взволнован, что вряд ли понимал, что делает. Ни с того ни с сего вдруг ухватил живого петуха и оторвал ему голову. Просто свернул. Брызнула кровь. Завизжала Танечка. А Оглоедов вдруг закатил глаза, постоял мгновение будто в нерешительности, да и хлопнулся в обморок. Слабоват оказался. Это ему не над дохлыми курицами измываться.

* * *

Кирилла потом всё-таки отпаивали валерьянкой. Он нервно смеялся и всё время бормотал:

– Я же думал, что это всерьёз! Что это действительно Танин папа!

Настоящие родители Танечки находились рядом, и на их лицах без труда можно было прочесть раскаяние.

К нам на передачу письма с предложениями кого-нибудь разыграть пишут по самым различным поводам. Кто-то хочет посмеяться над близким родственником или соседом, кто-то просто мечтает увидеть своё дитя на телеэкране, а некоторыми движет банальное желание подзаработать – за участие в съёмках мы выплачиваем неплохие деньги, и телезрители об этом знают. Танечкины родители хотели всего-навсего сделать первую встречу с потенциальным зятем незабываемой для всех. Кажется, это у них получилось. Действительность превзошла все ожидания. Не каждая встреча с будущими тестем и тещей заканчивается валерьянкой.

– А девушка чудо как хороша, – сказал я.

Мы втроём – я, Илья и Светлана – ехали в Дёминской машине. Сегодняшняя съёмка прошла успешно, настроение у нас было преотличнейшее, и я подначивал Дёмина. Про девушку я именно для него сказал, потому как тяга Ильи к прекрасному полу была известна всем.

– Это ты о Татьяне? – заглотнул наживку Дёмин.

– Вот именно, – с готовностью подтвердил я.

Илья оторвал взгляд от дороги, посмотрел на меня взглядом, каким обычно смотрят взрослые люди на несмышлёную ребятню, и важно сказал:

– Ничего особенного.

Мы со Светланой переглянулись, потому что это никак не было похоже на Дёмина. Можете представить себе кота, которому подсовывают какую-нибудь вкуснятину – свежую рыбку, к примеру, а он нос воротит? Почти невероятно. Вот и Дёмин сейчас как бы на рыбку не среагировал. Заболел, что ли?

– То есть она не представляется тебе привлекательной? – с максимально возможной кротостью осведомилась Светлана.

– Видишь ли, крошка, – покровительственно ответствовал Илья, – банальная привлекательность – это то, что может заинтересовать только человека молодого, неискушённого. Такого, например, как Женька.

Женька, к вашему сведению, это я.

– А человека, умудрённого каким-никаким житейским опытом, интересует нечто другое, – продолжал Илья.

Мы со Светланой опять переглянулись.

– Что же, если не секрет? – спросила Светлана.

– Сама подумай, – туманно ответил на это Илья.

Я уже было решил, что это он просто выпендривается перед нами, столь незамысловато реагируя на наши подначивания, но тут у Ильи в кармане затренькал мобильник. Дёмин поднёс трубку к уху, произнёс дежурное «Алло!», а уж потом замурлыкал так, будто это и не Дёмин был, а какой-нибудь мартовский котяра. Вот бывает так, что с ходу можно определить, с кем человек разговаривает по телефону. Дёмин сейчас разговаривал с женщиной. Не с женщиной-коллегой и не с женщиной-компаньоном, а с женщиной.

– Вот и пропал наш Дёмин! – прошептала Светлана. – Кто бы мог подумать!

Я тоже оценил неординарность момента. В принципе, любой мужчина, говоря женщине ласковые слова, заведомо проявляет неискренность. Он плетёт словесную паутину, охмуряя женщину с одной-единственной целью, которая известна любому из вас, если вам уже стукнуло пятнадцать лет, вы трезво смотрите на вещи, и с умственным развитием у вас всё в порядке. В случае с Дёминым это правило было возведено в абсолют. Он редко говорил красивые слова, а чаще банально и неизобретательно лгал, и мне иногда, если я вдруг случайно становился свидетелем разговора Дёмина с его очередной пассией, даже казалось, грешным делом, что вот сейчас, договариваясь с женщиной о встрече, Дёмин в уме просчитывает, а не опоздает ли он на встречу следующую, назначенную ещё раньше, и что-то такое, наверное, иногда начинали подозревать и его собеседницы, они нервничали, а Дёмин лениво пытался развеять их подозрения, настолько лениво, что было понятно – ему на всё наплевать. Вот бросит сейчас женщина телефонную трубку, а он нисколько по этому поводу не расстроится и мгновенно об этой дурёхе забудет, потому что она у него уже одиннадцатая по счёту в этом месяце, и сто двадцать восьмая, если считать с начала года. Но не то было сейчас. Дёмин мурлыкал в трубку так истово, словно здесь и сейчас решался вопрос его жизни или смерти, и если вдруг – не приведи господи, конечно! – эта неведомая мне женщина осерчает и бросит трубку, Илья тотчас же выйдет из машины и утопится в Яузе, по набережной которой мы сейчас как раз и проезжали.

– Хорошо, милая, – промурлыкал Дёмин. – Я буду у тебя через тридцать минут.

Это называется – мы едем к Дёмину домой. Как раз собирались посидеть у него и обсудить нашу следующую съёмку. Там подготовка серьёзная и вопросов масса.

– Какого чёрта! – сказал я, когда Дёмин закончил разговор. – Мы уже не едем к тебе?

– А? – невнимательно отозвался Илья и посмотрел на меня невидящим взором.

Он так медленно возвращался к действительности, что я понял – дела его плохи.

– Как её зовут? – поинтересовался я.

– Мария, – с блаженной улыбкой пробормотал Дёмин.

У обитателей Кащенко бывают такие улыбки. Мне по крайней мере именно так всегда и представлялось.

– На дорогу смотри, – пробормотал я. – Разобьёмся.

Пропал мужик. Вот и встретились два одиночества. Илья Дёмин и просто Мария. Сладкая парочка. Я видел, как Светлана покачала головой. Не верила, что всё так серьёзно. Слишком хорошо она знала Дёмина.

– Женька! – пробормотал Илья, постепенно возвращаясь к жизни. – Я всё помню! Мы едем ко мне! Ничего не отменяется! Вы со Светкой меня подождёте часок, кофе попьёте, а я ненадолго …

– Ну уж дудки! – запротестовала многоопытная Светлана. – Я поехала домой! Останови у метро!

– Да ты что! – закипятился Илья. – Я же говорю – час! Один час! Обещаю!

– Останови у метро!

– Чёрт побери! – осерчал Дёмин. – Ну что ты за человек такой! Ты можешь понять, что у меня сегодня всё решается …

– Вот и решай, – сказала Светлана мягко. – А завтра встретимся и все наши рабочие вопросы обсудим. В рабочей обстановке. Договорились?

– Женька! – обернулся ко мне Илья. – Но ты-то мне веришь?

Если честно, то нет. Но всегда ли мы отвечаем честно?

– Да, – кивнул я.

А что я ещё мог ему сказать?

– Спасибо! – с чувством произнёс Илья. – Ты настоящий друг! Не то что бабы эти!

Светлана даже не обиделась. Когда общаешься с Ильей Дёминым, обижаться бесполезно.

– Светку довозим до метро, – обрисовал диспозицию Илья. – Тебя я высажу у своего дома. На, держи ключи. Поднимешься ко мне в квартиру, а через час я приеду. Если я опоздаю хотя бы на минуту, Женька, можешь считать меня сволочью!

* * *

Сволочь Дёмин не приехал ни через час, ни через два, ни через три. Он вообще не появился. И даже на его мобильник я не мог дозвониться. Вежливый голос раз за разом сообщал мне о том, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети, что лично для меня означало одно и то же. Я томился, но уйти из Дёминской квартиры не мог. Вам знакомо это чувство – когда кого-то ждёшь, а тот человек всё не появляется, и чем больше времени проходит, тем больше веришь, что вот ещё минута, три или пять, ну, совсем немного – и он появится, а ты, не проявив терпения и не прождав вот эту последнюю минуту, в итоге, как оказывается, ждал зря? Да у меня ещё оставались ключи от Дёминской квартиры, а на город уже накинула свое чёрное одеяло ночь, и я всё никак не мог решиться уйти.

В Дёминском домашнем баре я обнаружил бутылку дорогого коньяка, с чувством мщения и одновременно с осознанием правильности совершаемого мною откупорил её и через час с небольшим, когда делиться с кем-нибудь тем коньяком не было никакой возможности по причине полного отсутствия последнего, я несуетно и незаметно для самого себя заснул в роскошном кресле.

Проспал я до самого утра, а проснулся оттого, что у меня затекло тело. Чувство было такое, будто всю ночь кто-то беспощадный бил меня.

Часы показывали половину девятого. За окном было светло. Где-то совсем близко гудел многомиллионный город-муравейник. Жизнь сейчас представлялась мне премерзкой штукой. Во-первых, меня подставил Дёмин. Во-вторых, после выпитого накануне болела голова. С первым поделать уже ничего было нельзя. Вторая проблема худо-бедно решалась. Я извлёк из Дёминского холодильника бутылку пива и уже через пару минут понял, что не всё в этой жизни так плохо. Когда я окончательно утвердился в этой мысли, в дверь позвонили. Блудливый котяра, раскаявшийся и пришибленный, вернулся с ночной прогулки.

– Подонок! – громко сказал я через дверь. – Ты уволен с сегодняшнего дня!

Я был озлоблен и несправедлив.

Когда дверь распахнулась, я увидел перед собой милиционера. И сразу понял, почему Дёмин не пришёл, как обещал.

– Что с ним?! – выпалил я.

– С кем? – отшатнулся милиционер.

– С Ильей! Дёминым! Что с ним?!

Служивый пятился, и я, испугавшись, что он сейчас скроется, так ничего мне и не сказав, взял его за грудки и хорошенько встряхнул.

– Т-товарищ К-колодин! – пробормотал милиционер. – Т-товарищ Колодин!

Он узнал меня. И, кажется, пребывал в шоке.

* * *

Народная примета: милиционер на пороге вашего дома рано утром – это к несчастью. Если у вас когда-нибудь было наоборот – сообщите мне об этом отрадном факте немедленно, звоните нам прямо на передачу. Телефон указан в конце, в титрах.

Нет, с Дёминым, слава богу, ничего не произошло. Точнее, не из-за Дёмина вовсе служивый заглянул в его квартиру. Этим утром на плошадке первого этажа, прямо напротив лифта, застрелили какого-то мужика. Вот вам и несчастье. А я что говорил?

– Не Дёмина убили! – сказал мне милиционер. – Совсем другого человека! Не ваш это товарищ!

Он говорил, чётко произнося слова и явно стараясь донести до меня это обстоятельство – что не Дёмин, мол, – со всей возможной тщательностью. Наверное, он очень не хотел, чтобы я снова на него набросился, требуя подробностей.

Я заволок его в квартиру, усадил за стол, извлёк из Дёминского бара бутылку водки, налил водку в стаканы – в каждый грамм по сто.

– За Дёмина! – сказал я с чувством. – За второе его рождение, можно сказать! Он меня подвел вчера … Очень сильно! Я разозлился и призывал на его голову тридцать три несчастья. Убить был его готов. А вот тебя на пороге увидел – и сердце у меня оборвалось. Думал – хана Илье. Нелепо так всё. Несправедливо. И вдруг ты говоришь – не он!

Я счастливо вздохнул.

– Не он, – признал очевидное милиционер и осторожно отодвинул от себя стакан с водкой. – Извините, я не могу. У меня служба.

– Понял! – кивнул я и наполнил его стакан до краев.

– Вы не поняли …

– Понял, – успокоил я его. – Ты на службе, тебе тут рассиживаться некогда, некогда цедить водочку по капле, вот я тебе сразу полный стакан и налил. Ты что, с Колодиным пить отказываешься?

Он подумал мгновение, махнул рукой и сказал:

– Выпью!

– Вот и молодец. Как звать?

– Кого?

– Во, блин! – засмеялся я. – Недаром, видать, про милицию анекдоты рассказывают. Да тебя, конечно, кого же ещё!

– Николай, – зарделся служивый.

– Давай, Колян, выпьем за моего товарища. Я-то думал, его уже нет. А он есть. Значит, долго жить будет. Подлец он, конечно, редкий. Да ладно, пусть живёт!

Мы выпили. Милиционер смотрел на меня так, будто хотел расцеловать, да не решался.

– А вот ты мне скажи, Колян, с какой радости ты тут появился, если с Дёминым всё в порядке?

– Так ведь опрос жильцов, – ответил на это милиционер. – Так положено. Может, видел кто что-то или слышал. Обычное дело. Квартиры обходим. Вы, кстати, ничего не слышали?

Я наклонился, поднял с пола пустую бутылку из-под коньяка и поставил её на стол перед собеседником.

– Да, это серьёзно, – оценил Николай. – В свидетели вас не возьмут, это точно. Да оно и к лучшему.

– Почему же к лучшему? – не понял я своего счастья.

– Вы же звезда. И вдруг даёте показания где-нибудь в прокуратуре. Или в суде. Так не бывает.

– Разве?

– Ну нельзя так! – горячо сказал Николай. – Вас вызвать для дачи показаний – это всё равно что президенту нашему повестку прислать! Разве так бывает?

– Я такого не слышал, чтобы президента, – признался я. – У нас, слава богу, не Америка, чтоб президенты показания давали.

– А я о чём! – с готовностью поддакнул мой собеседник. – Надо же и честь знать!

Я налил ему второй стакан.

– Погодите! – засуетился милиционер. – Давайте я у вас автограф сначала возьму! А уж потом продолжим. А то мы с вами сейчас насобачимся, и я про автограф забуду.

– Невелика беда.

– Э-э, не скажите! Всё-таки Колодин! Я же говорю: считай, что с самим президентом водку пью. Ну, и алиби, ясное дело. Приду сегодня домой, к примеру, на бровях, мне претензии, а я им в ответ ваш автограф. А?

– Да, – оценил я. – Впечатляет.

Я прошел к Дёминскому бару, выбрал там бутылку коньяка подороже, вернулся к столу. Взял фломастер, размашисто расписался на этикетке.

– На! Дарю!

– Это сколько ж оно стоит! – сказал потрясённый столь щедрым подарком Николай.

– Баксов пятьсот.

– Да ну!

И тут в дверь позвонили. Я на цыпочках прокрался к двери, посмотрел в глазок. За дверью маялся Дёмин. Я стремительно вернулся в комнату.

– Коля, выручай! – зашептал я. – Там, за дверью, мой товарищ. Тот самый, который в этой квартире живёт. Надо бы его проучить хорошенько. Я сейчас спрячусь, а ты ему дверь откроешь и скажешь, что у него тут обыск. Договорились?

– Угу! – радостно кивнул мой собеседник.

– Тогда вперёд!

Я подтолкнул его в направлении прихожей.

– А звать как вашего товарища? – спросил милиционер.

– Дёмин его фамилия! Илья Дёмин!

Я встал так, чтобы меня не было видно с лестничной площадки. Николай открыл дверь.

– Илья Дёмин? – осведомился он тоном, каким обычно его коллеги обращаются на городских улицах к лицам кавказской национальности. – Очень вовремя! Мы тут у вас обыск проводим!

Главное, что всё было очень по теме. Преуспевающий администратор популярной телепрограммы, каждодневно устраивая хозяйственные дела вверенного ему коллектива, расплачиваясь наличкой, раздавая направо-налево взятки и, само собой разумеется, приворовывая, не может не держать в голове одной неизбежной мысли: к нему всегда могут прийти. Вот и пришли. Свершилось.

Я услышал, как шумно вздохнул на лестничной площадке Дёмин.

– Женька! – сказал Илья. – Выходи из засады! Опять эти твои штучки!

Вы знаете, в чем заключается сложность общения с людьми, каждодневно участвующими в розыгрышах других людей? У них к розыгрышам вырабатывается устойчивый иммунитет. Невосприимчивыми становятся.

Я вышел из своего укрытия, намереваясь высказать Дёмину всё, что о нём думаю. И не сказал. Имели ли вы когда-нибудь удовольствие видеть лицо абсолютно счастливого человека? Ну, вот по-настоящему счастливого. Как у Дёмина в это утро.

– Ты, наверное, сердишься на меня, – сказал Илья.

– Ну, что ты! – совершенно искренне ответил я. – У тебя тут такой превосходный коньяк – просто праздник души. Я неплохо провёл время.

Еще пару минут назад я действительно на него сердился. А сейчас – нет. Не мог. Влюблённый – тот же больной. Илья заболел. Причём очень серьезно. Никаких сомнений.

* * *

Живёшь себе без особых проблем, работаешь, должность какую-то занимаешь, и ведь не рядовой исполнитель, сынишка где-нибудь в школе на вопрос о роде занятий отца отвечает что-то вроде: «Он у меня начальником работает, и у него есть подчинённые», и всё так ровненько складывается, достойно получается, о неприятностях и проблемах каких-то неожиданных даже не задумываешься, а они тут как тут. Началось. И не отвертеться.

Пал Семёнычу Ноздрякову предстояло испытать на себе превратности судьбы. Почему неожиданности разные да нелепицы всякие одних стороной обходят, а к другим просто льнут? Случайность? Очень даже может быть. Но только не на программе «Вот так история!». У нас случайностей не бывает. У нас всё начинается с письма или с телефонного звонка. С предложения кого-нибудь разыграть, в общем. Пал Семёныча предложили разыграть его сослуживцы. Те самые подчинённые, над которыми он начальствовал. Руководителем он был неплохим, наверное, считал, что каких-то особенных проблем для своих подчинённых он не создает, но уж больно сухим человеком Ноздряков был, из тех, о ком говорят: «Он всегда застёгнут на все пуговицы». Ни шутки, ни улыбки, ни поздравления по случаю рождения дочери. Сухарь, словом. Не наш человек. Не свойский. И это подчинённых напрягало. А вы говорите – случайность.

Единственным условием нам поставили – никого не выдавать. Боялись подчинённые, что Пал Семёныч Ноздряков съест их после с потрохами. А нам-то что? Нам не жалко. Конфиденциальность мы гарантируем. Нам жертвы не нужны. Мы сами кого хочешь можем жертвой сделать. Мы лишь попросили подчинённых Ноздрякова помочь нам в подготовке к съёмкам. Чтобы в его отсутствие сделать всё, что нужно. Помогали нам, надо сказать, истово. Наверное, очень хотели увидеть своего шефа в новом обличье.

В отдел к Ноздрякову как раз требовался новый сотрудник. Мы решили воспользоваться случаем. Этим сотрудником будет наша Светлана. Вообще-то она в нашей съёмочной группе трудится звукооператором. Но иногда мы её вводим в кадр. Снимается она очень редко, да ещё перед каждой съёмкой наши гримёры над ней колдуют, так что у разыгрываемого человека узнать Светлану шансов практически нет. Вот ей и предстояло на этот раз стать соискателем вакансии.

В день съёмок Пал Семёныч Ноздряков вошёл в свой отдел в восемь часов пятьдесят восемь минут, как это бывало каждый день, за исключением праздников, выходных и законного летнего отпуска, который у Пал Семеныча ежегодно имел место быть с седьмого июня по восьмое июля. Если бы Пал Семёныч появился в отделе в восемь пятьдесят семь, к примеру, или в восемь пятьдесят девять – это означало бы, что в семье, в стране или в мире произошёл какой-то катаклизм. Но он появился тогда, когда появился, при этом лицо его сохраняло обычное сдержанно-напряжённое выражение, а своим изнывающим от ожидания грядущих неординарных событий подчинённым он адресовал традиционное «Доброе утро!», произносимое как бы в пустоту, мимо всех, и это показывало, что Ноздряков ни о чём не догадывается.

Наша камера стояла в смежной комнате, за разделяющей две комнаты дверью. В двери мы проделали отверстие, которое закрыли зеркалом – идеальные условия для съёмок.

Пал Семёныч проследовал на свое рабочее место, никого персонально не удостаивая взглядом, а когда сел за стол и поставил рядом со столом свой кожаный портфель, часы над его головой показали ровно девять.

– Альбина Григорьевна! – уже на первой секунде нового трудового дня произнёс Ноздряков. – Пожалуйте сводку за вчерашний день, будьте добры!

Между прочим, Альбина Григорьевна завтра рано утром на Мальту улетает, а ею ещё не приобретены купальные принадлежности, но какое до того дело Ноздрякову? Будет эта Альбина до семнадцати ноль-ноль на работе париться, потому что заранее знает, что к шефу с просьбой отпустить её сегодня пораньше даже не подходи. Не то чтобы он человеком был таким уж плохим, просто не понимает он, как это – с работы пораньше? Ведь существует утверждённый руководством график, и этот график, если разобраться, есть конституция, воинский устав и моральный кодекс строителя коммунизма одновременно и никак иначе, и если там написано, что конец рабочего дня наступает в семнадцать ноль-ноль, так он, следовательно, в семнадцать ноль-ноль и наступит, если этому не помешает Третья мировая война или землетрясение силой как минимум шесть баллов по шкале Рихтера.

– И подготовьтесь, пожалуйста, к планёрке, товарищи! – объявил Ноздряков, по-прежнему ни на кого не глядя.

Планёрка – это святое. На планёрке отчитывались о проделанной работе и получали новые задания. Ноздряковские планёрки коллектив тихо ненавидел. Но вслух никто не роптал. Потому что было чревато.

Сегодня планёрки не будет. Не состоится. Светлана уже шла по коридору сего почтенного заведения, и спокойной, привычно-размеренной жизни Ноздрякову оставалось ровно столько, сколько требовалось Светлане на преодоление последних семидесяти метров пути.

Ноздряков как раз углубился в изучение представленной Альбиной Григорьевной сводки за вчерашний день, когда дверь распахнулась и на пороге возникла Светлана.

– Это финансовый департамент? – спросила она неуверенным тоном человека, который пришёл устраиваться на работу, на успех не очень-то рассчитывает и потому чувствует себя крайне неуверенно.

В комнате присутствовала целая дюжина людей, но никто Светлане не ответил, поскольку право голоса тут имел один только Пал Семёныч Ноздряков – отец, командир, духовник и царь в одном лице. Как скажет – так и будет. Скажет, что это и есть финансовый департамент, – так тому и быть. Скажет, что никакой это не департамент и уж тем более не финансовый, – и тут никто его поправить не посмеет. Принцип единоначалия в самом крайнем своём проявлении.

Ноздряков оторвал взгляд от бумаг, поднял голову, посмотрел на Светлану и ответил:

– Да, это финансовый департамент.

Шоу началось.

Светлана переступила через порог, закрыла за собой дверь. При этом дверная ручка осталась у неё в руке.

– Ой! – смутилась Светлана. – Извините!

– Ничего, – сухо сказал Ноздряков.

Он ещё даже не представлял себе, какой кошмар его ожидает.

– Я к вам, – объявила Светлана. – Вы – Павел Семёнович?

– Да, – не стал отрицать очевидное Ноздряков.

– Я по поводу работы.

– Вы присаживайтесь, пожалуйста.

– Спасибо.

Светлана осторожно опустилась на предложенный ей стул. Хотя наши механики, готовившие реквизит к съёмкам, предупреждали Светлану о поджидающих её опасностях, и про этот стул она всё знала наперёд, всё-таки, когда стул под ней развалился, она шлёпнулась на пол совсем по-настоящему и даже ушиблась, насколько я мог судить, наблюдая за происходящим из соседней комнаты. Брови у Пал Семёныча поползли вверх.

– Извините, – сказала Светлана.

Альбина Григорьевна из-за её спины делала какие-то знаки своему шефу, но Ноздряков этого пока не замечал. Впрочем, и от общения со Светланой он отвлёкся очень скоро. Один из его сотрудников, вознамерившись сделать копию, включил копировальный аппарат, внутри которого тотчас что-то громко хлопнуло, посыпались искры и повалил дым.

– Пожа-а-ар! – истерически завопил кто-то.

Все, побросав работу, бросились на борьбу с огнём. Одна только Светлана осталась у ноздряковского стола, без интереса наблюдая за происходящим, как будто подобное было ей не в диковинку. Через несколько минут пожар с помощью подручных средств был потушен, но копировальному аппарату это помочь уже никак не могло – оплавившийся пластиковый короб, обильно политый водой, теперь мог использоваться только как учебное пособие на курсах по технике безопасности. На самом деле принадлежащий фирме копировальный аппарат мы заменили своим, совершенно негодным, но Ноздряков о том, естественно, не знал.

Он вернулся к своему столу, где его поджидала Светлана, и по его лицу нельзя было прочесть ничего – командир и в бою должен оставаться командиром, никаких эмоций. Я вполне допускаю, что одной из любимых историй, услышанных Ноздряковым в детстве, тогда еще не Пал Семёнычем, а просто Павликом, была история про геройского маршала Жукова.

Жуков был на передовой, тут вдруг прорвались немцы, вот-вот кольцо окружения замкнётся. В комнату к Жукову врывается штабной офицер с перекошенным лицом, кричит: «Немцы прорвались!» Что ему на это Жуков отвечает? Он отвечает: «У вас пуговица на гимнастёрке не застегнута, товарищ офицер. Выйдите, застегнитесь, потом войдите и доложите по всей форме».

Офицер вышел, охолонул малость, потом доложил Жукову о прорыве немцев – всё чин-чином. Товарищ Жуков отдал необходимые распоряжения, немцам в итоге в тот раз накостыляли, Жуков остался жив, наши победили – такие вот дела.

В общем, на Ноздрякова пожар, как казалось, не произвёл ни малейшего впечатления. Лично я оценил его выдержку.

– Так что там у нас? – осведомился Ноздряков у Светланы.

– Я по поводу работы, – напомнила она.

Альбина Григорьевна вновь бешено замахала руками, совершенно случайно зацепив стоящий на столе небольшой аквариум. Аквариум кувыркнулся со стола, грохнулся на пол и разлетелся на осколки. Рыбки теперь казались золотистыми искрами, мечущимися по полу.

– Что такое? – обернулся к Альбине Ноздряков.

Но та поспешно прикрыла своё лицо какой-то газетой.

– Альбина Григорьевна! – возвысил голос не привыкший к игре в прятки Ноздряков.

– Только не здесь, Павел Семёнович! – залепетала несчастная, по-прежнему пряча лицо. – Давайте выйдем в коридор.

И по стеночке, по стеночке – к выходу. Заинтригованный Ноздряков не знал, что и подумать. Подобное он видел впервые. Всё обычно в их департаменте было чинно и благородно, и вдруг такие вот фортели. Конечно, отправиться следом за Альбиной в коридор на глазах у всего департамента было Ноздрякову как бы не к лицу, но, с другой стороны, он всё-таки тут начальник и быть в курсе всего происходящего – его наипервейшая обязанность. Он помялся, помялся, да и вышел в коридор. Прямо под объектив нашей второй камеры. Мы снимали происходящее из-за приоткрытой двери одного из кабинетов дальше по коридору.

– Пал Семёныч! – с жаром произнесла Альбина и даже прижала руки к груди, как это делают актрисы в провинциальных театрах, когда режиссёры требуют от них изобразить крайнюю степень волнения. – Не разговаривайте с ней ни в коем случае! Отказывайте ей сразу же! Прямо с порога!

Альбина играла классно. Она единственная из всего коллектива решилась нам подыграть, не задумываясь о грядущих для себя последствиях. Все её коллеги, как мы и договаривались, потом будут делать вид, что были не в курсе.

– Что такое? – нахмурился Ноздряков. – Вы её знаете?

Альбина картинно закатила глаза.

– Знаю ли я её! Уж насмотрелась на её выкрутасы будь здоров!

– На какие такие выкрутасы? – ещё больше нахмурился Ноздряков.

– Я не знаю, как это называется, – жарко зашептала Альбина, так что Ноздрякову волей-неволей пришлось склонить к ней голову, отчего при взгляде со стороны эта парочка обрела вид заговорщицкий и почти интимный. – Но есть такие люди, которые притягивают к себе несчастья. Я когда-то работала в одном коллективе с этой ведьмой, прости господи. Что там творилось! Нас постоянно лишали премий, у нас за два месяца случалось три пожара, от нашего начальника ушла жена, еще у одного сотрудника угнали машину, а другой сотрудник нашёл в магазине борсетку с десятью тысячами долларов …

– Ну, доллары-то вам чем не нравятся? – скрипнул зубами ничего не понимающий Ноздряков.

Альбина скорбно посмотрела на шефа, вздохнула и сказала таким тоном, будто перед ней был неразумный ребенок:

– Там милиция спецоперацию проводила. Воришку какого-то вычисляла. Доллары были особым веществом обработаны. Ну, такое, знаете, которое светится в ультрафиолетовых лучах. А борсетку по случайности взял не воришка, а наш сотрудник. Четыре года.

– Что – четыре года? – нехорошо удивился Ноздряков.

– Четыре года дали бедолаге. Хотя он был вовсе ни при чём. Говорю же – сплошные несчастья. И я сразу после того случая уволилась.

– Почему?

– А оно мне надо, Пал Семёныч? Зачем же ждать, пока с тобой что-то нехорошее случится?

Альбина выразительно посмотрела в глаза своему шефу.

– Что за чепуха! – сказал Ноздряков с досадой. – Какая-то ведьма! Какая-то борсетка!

– Пал Семёныч! В таком случае я увольняюсь!

Вот только сейчас Ноздрякова и проняло. Он знал, что хорошая работа и приличная зарплата на дороге не валяются и люди обычно стараются не делать резких движений, чтобы не потерять ни того ни другого, а тут вдруг – «увольняюсь»!

– Что такое? – сухо осведомился он.

А у самого во взгляде уже угадывались первые признаки беспокойства. Я видел его лицо на экране монитора и понимал, что зёрна сомнения уже посеяны и очень скоро должны дать всходы.

– Я уволюсь, если она будет работать у нас! – твёрдо сказала Альбина. – Хотя есть средства, конечно, мне уже позже сказали …

И тут за дверью раздались грохот и крики. Стремительно бледнеющий Ноздряков рванул ручку двери. Его глазам предстала жуткая картина. Часть подвесного потолка оборвалась и обрушилась – как раз на его, Ноздрякова, рабочий стол.

– Я же вас предупреждала! – проскулила за его спиной Альбина.

Светлана скромненько мяла в руках кружевной платочек.

– М-м-м, – промычал Ноздряков, намереваясь сказать ей, что вопрос о принятии на работу они сегодня обсудить не смогут, но слова из звуков у него не складывались, и он растерялся ещё больше, обнаружив, что не может говорить.

А тут и телефон зазвонил. Кто-то поднял трубку.

– Алло! Вас, Пал Семёныч!

Ноздряков подошёл к аппарату, переступая через рухнувшие конструкции.

– Павел Семёнович Ноздряков? – строго спросил женский голос.

– Да.

– Саша Ноздряков из четвёртого «Б» – ваш сын?

– Д-да, – на всякий случай начал заикаться Ноздряков.

– Мы его отчисляем!

– П-почему?

Лицо Ноздрякова пошло пятнами.

– Он тесты не прошёл.

– Какие тесты?

– На интеллект.

Вообще-то до сих пор у Саши Ноздрякова с интеллектом всё было слава богу. Мальчик развитой не по годам. Папу просто в тупик ставил своими вопросами. И вот на тебе.

Ноздряков-старший с ненавистью посмотрел на Светлану. Мне показалось даже, что он уже подумывает о физической расправе.

– Ну как же так – «отчисляем»? – сказал в трубку Ноздряков, а сам тем временем нервными жестами показывал Светлане, что ей следует удалиться.

Не будет у них разговора, у них тут потолок обрушился и вообще как-то не до разговоров, не ко времени это всё.

– Я по поводу работы, – несмело напомнила Светлана, как будто это могло что-либо изменить.

– У вашего сына ай-кью стремится к нулю, – произнёс в трубке строгий и бескомпромисcный голос. – Наши медики не исключают, что это наследственное …

– Вон! – тихо и страшно сказал Ноздряков.

Светлана всё поняла и попятилась к двери.

– Вот вы говорите – наследственное, – снова обратился к голосу в телефонной трубке Ноздряков, но там уже слышались только короткие гудки.

Наверное, строгая дама обиделась на не к ней обращённое «вон!».

Ноздряков неуверенно опустил трубку на рычаг и невидяще-ненавидящим взором обвёл подчинённый ему коллектив. Кажется, он сейчас решал, что ему с этими людьми делать – увольнять поодиночке или всех скопом, а может, запереть в этой комнате, да и спалить к чёртовой бабушке! При взгляде на него можно было поверить в то, что он готов на любое безумство. Это пока у человека всё в порядке, его можно не опасаться. А если вдруг несчастья одно за другим посыпались и у клиента поехала крыша – пиши пропало!

Окончательно слететь с катушек Ноздрякову не позволила Альбина.

– И вы думаете, что всё закончилось, раз вы её выгнали? – спросила она. – Ничего подобного! Мы теперь все закодированы. Все, кто находился в одном с ней помещении. Это как сглаз. Как порча. И есть только одно средство …

Тут дверь открылась, и в комнату вошёл мрачный дядька с переговорным устройством в руке. За его спиной маячили автоматчики в камуфляже и чёрных масках.

– Налоговая полиция! – сказал мрачный дядька. – Всем оставаться на местах! Кто тут самый главный?

Наверное, сейчас Ноздряков впервые в жизни пожалел о том, что он – начальник. Был бы вахтёром или вовсе, к примеру, каким-нибудь там ассенизатором – вот была бы красота! А уж если безработным, так это совсем предел мечтаний. Но вот не повезло в жизни, он – начальник. Сколько тому мужчине за какую-то там борсетку дали? Четыре года? Здесь четырьмя годами не обойдётся. Вон как этот мужик недобро взглядом сверлит. Прямо змей какой-то.

– Кто начальник? – возвысил голос «змей».

– Я! – обречённо признался Ноздряков, окончательно уверовавший в то, что счастья на земле нет.

Попробуй не поверь, если ксерокс сгорел, потолок обрушился, сына вытурили из школы по причине унаследованного от непутёвых предков слабоумия, а тебе самому угрожают десять лет отсидки.

– Выемка документов! – зло сказал «змей». – В рамках расследования уголовного дела!

Он говорил и при этом рубил рукой воздух. Ноздрякову почему-то подумалось, что теперь он знает, как рушатся карьеры и ломаются судьбы.

– Предъявите финансовую документацию! – потребовал «змей».

Автоматчики теснились в дверях, являя собой зримое доказательство тезиса о неотвратимости наказания. Ноздряков неуверенным движением выложил на стол перед «змеем» несколько толстенных палок. Он понимал, что несчастья ещё только начинаются. Пришла беда – отворяй ворота.

Взгляд Ноздрякова бесцельно-бездумно скользил окрест, как вдруг наткнулся на Альбину. Какой-то рычажок тотчас же соскочил в голове у Ноздрякова. Так, наверное, поменялся в лице Ньютон, когда ему на голову свалилось яблоко. Миг озарения. Момент истины.

– Послушайте-ка, Альбина … э-э-э …

Он запамятовал отчество своей подчинённой, чего с ним не случалось никогда прежде. Оно и понятно – проблемы у человека.

– Григорьевна я, – участливо подсказала Альбина, не помнящая зла.

– Так что вы там говорили, Альбина … э-э-э … Григорьевна, про это вот … про женщину эту … про порчу, в общем … Что средство, мол … Что знаете, как …

– Знаю! – с жаром ответила Альбина и прижала руки к груди. – Ой, знаю! Надёжно! Стопроцентно! Комар носа не подточит!

– Так-так-так! – засуетился Ноздряков.

Он покосился на «змея», который чуть в стороне перебирал с невозмутимым видом бумажки.

– Значит, тут всё дело в том, что нужно её биополе развернуть, – быстро-быстро зашептала Альбина. – Перпендикулярно его поставить!

– А как? – спросил готовый поверить во что угодно Ноздряков.

– Дело ведь в нашей психике! В мозгах! Понимаете?

– Естественно! – поддакнул стремительно приближающийся к подготовленной для него ловушке Ноздряков.

– Так вот надо сделать так, чтобы было перпендикулярно относительно мозга! Чтобы лучи не пересекали, а как бы шли вдоль! Понимаете?

– Да! То есть нет! То есть отчасти!

– Ну, вот так вот! Вот так надо сделать!

Альбина схватила себя за уши и потянула их так, чтобы они торчали перпендикулярно голове. И ещё она высунула язык – чтобы тоже, значит, перпендикулярно.

Я услышал, как рядом со мной засмеялся наш оператор, и погрозил ему кулаком.

Ноздряков оторопело глядел на Альбину. И сомневался.

– Ну, что же вы! – сделала страшные глаза Альбина.

– Пошли вы к чёрту! – пробормотал совершенно деморализованный Ноздряков.

– Вы что-то сказали? – оторвался от бумаг «змей».

Под его взглядом несчастному Ноздрякову захотелось умереть. Тут же, на месте. И вдруг он понял, что если уж он даже умереть готов, то всё остальное – это тьфу, растереть и забыть! И едва только «змей» снова отвлёкся, Ноздряков схватил себя за уши и высунул язык. Мы сейчас его снимали, а надо было бы снимать его подчинённых. Видели ли вы когда-нибудь выражение лиц подчинённых, на глазах у которых только что окончательно сбрендил горячо нелюбимый ими шеф?

Мой оператор беззвучно засмеялся.

– Что же вы мне голову морочите? – недовольным голосом произнёс «змей». – Нас фирма «Орфо Лимитед» интересует, а у вас вовсе даже наоборот – ООО «Финансовые ресурсы». Не к вам мы шли. Ошибочка вышла. У вас этаж какой?

– Ч-ч-четвёртый, – пробормотал вконец растерявшийся Ноздряков.

– Ну, вот! Ну, правильно! А нам ведь пятый этаж нужен!

«Змей» поднялся и пошёл к двери. Так уходят прочь несчастья.

– Хе-хе-хе! – несмело заблеял Ноздряков.

Глуповатый смешок, да ещё он уши руками по-прежнему оттягивал. Вы когда-нибудь видели в таком состоянии человека с двумя высшими образованиями, руководителя департамента, отца немаленького уже ребенка? Если нет, включите телевизор, когда будет идти наша программа. Мы непременно покажем этот сюжет.

Я уже было хотел скомандовать: «Заканчиваем съемку!» – как вдруг там, в комнате, где всё и происходило, не выдержала Альбина. Она не засмеялась даже, а расхохоталась. Сложилась пополам. А как иначе можно было реагировать на столь нелепый вид дорогого шефа?

Ноздряков отпустил, наконец, свои пунцовые уши. Обвёл взглядом присутствующих. И вдруг засмеялся тоже. Нормальный мужик, оказывается!

– Всё! – сказал я. – Конец съёмке!

* * *

Мне позвонил Мартынов.

– Женька! Привет!

У вас бывает так – чтобы голос будто откуда-то из прошлой жизни? Давным-давно что-то было, уже и забылось вроде, и вдруг – телефонный звонок, голос в трубке, и ты думаешь про себя: ё-моё, как же ты про этого человека мог забыть, как же мог не позвонить ему, ну, на Новый год хотя бы, ведь он же … ведь вы же … ведь с ним же …

– Здравствуйте! – сказал я. – Я чувствую себя полной скотиной!

– Почему? – искренне удивился Мартынов.

– Не звонил вам. Будто вовсе забыл о вашем существовании.

– Это неправда – что забыл, – сказал Мартынов. – Ведь так? Просто дел у тебя невпроворот. Программа за программой выходит, я тут по телевизору наблюдаю. Смеюсь, слушай! Это ещё у меня не всегда выпадает свободное время, чтоб твою программу посмотреть, а мои домочадцы – те у-у-у! Ты как насчет того, чтобы встретиться? Мы ведь не виделись с тобой … сколько?

– Вечность!

– Правильно! – подтвердил Мартынов. – Значит, сегодня?

– Конечно.

Я почему-то чувствовал себя виноватым и потому не стал упрямиться, хотя как раз на сегодняшний вечер у меня была запланирована целая куча дел.

– Где мы встретимся? – спросил я. – Тут один новый ресторан открылся …

– Я согласен, – тотчас же отозвался Мартынов. – Только ты за мной заезжай.

– В прокуратуру?

– Да. Я тебе пропуск выпишу …

– Зачем же пропуск? – сказал я беззаботно. – Я из машины вам позвоню, вы выйдете, и поедем.

– Я пропуск тебе выпишу, Жень, – повторил Мартынов. – И ты ко мне зайдёшь.

И только тут до меня дошло, что ни в какой ресторан мы с ним сегодня не поедем и Мартынов мне позвонил не потому, что по мне соскучился – не может тратить время на посиделки в ресторане такой человек, как Мартынов, уж я-то его знал, да только вот подзабыл немного.

– Что-то случилось? – спросил я, приглушив в голосе былую веселость.

– Ты приезжай к пяти, – сказал мне на это Мартынов.

Значит, не по телефону. Только при личной встрече.

* * *

Есть такая банальная до неприличия фраза: «Он нисколько не изменился за то время, что мы с ним не виделись». Так вот Мартынов нисколько не изменился за то время, что мы с ним не виделись. Ёжик седых волос. Внимательный взгляд. И непроходящая усталость в том взгляде. В прокуратуре Мартынов дослужился до больших звёзд, а служба его при этом, похоже, легче и спокойнее не стала.

– Привет, телезвезда ты наша! – он обнял меня и подтолкнул к столу. – Чай будешь?

Какой там чай! Я замотал головой. Он обнаружил моё состояние и засмеялся.

– Женька, ты словно в кабинет к стоматологу пришёл!

– Как будто это самое страшное место на земле! – буркнул я.

– Как жизнь вообще?

– Работаем.

– Здоровье?

– Не жалуемся.

– Творческие планы?

– Разрабатываем.

– Коллектив?

– Сплачиваем.

– Проблем в коллективе нет?

Я понял, что мы находимся где-то на подступах к главному. Что-то такое рядом, ради чего меня Мартынов к себе и пригласил.

– Проблем нет, – сказал я. – А что такое?

– Всё спокойно, да?

– Более чем.

– И никто из твоих сотрудников лично для тебя проблем не создает?

Мартынова я знаю давным-давно. Он меня вытаскивал из таких передряг, когда казалось, что ничто помочь мне уже не в силах. Вытаскивал не по службе, а по дружбе, просто от хорошего ко мне отношения. И если он мне сейчас задавал такие вопросы, это означало, что у меня возникли какие-то проблемы. Или не у меня, а у кого-то рядом со мной?

– Кто? – спросил я.

– Дёмин, – коротко ответил Мартынов.

Мы с ним были в настолько хороших отношениях, что юлить ему не было никакого смысла.

– Он у тебя администратором? – спросил Мартынов.

– Да.

– И каков он в работе?

– У него талант всё организовывать.

– Так уж и талант? – ровным голосом произнёс Мартынов, только в конце фразы изменением интонации обозначив знак вопроса.

– Действительно талант, – воздал я должное Илье. – Он может организовать всё и всегда. Если для съёмок нужно, чтобы посреди зимы в кадре пальмы зеленели – они будут зеленеть. Если нужно, чтобы «Запорожец» гонял быстрее «Мерседеса» – значит, будет такая машина изготовлена.

– Толковый мужик.

– Толковый, – признал я очевидное.

– Настоящий администратор.

– Настоящий.

– Финансовые вопросы он у вас решает? Или ты?

– А что такое? – насторожился я.

Когда прокуратура начинает интересоваться финансовыми делами, добра не жди.

– Я задал вопрос, – напомнил Мартынов.

– У нас фирма, – сказал я. – Нас трое учредителей: я, Илья и Светлана. Так что деньги вроде как общие.

– Финансовые документы кто подписывает? Чья подпись на платёжках стоит?

Мартынова не обманешь и за общими фразами не укроешься. Он собаку съел на прокурорской работе.

– Я подписываю.

– А Дёмин, значит, совсем к этому никакого отношения не имеет?

– Ну, он тоже решает, – сказал я осторожно.

– Точнее! – попросил Мартынов.

– Поскольку он хозяйственными вопросами ведает, многое через него идёт. Он приезжает ко мне, привозит счета …

– Какие счета?

– «Запорожец», к примеру, такой сделать, чтобы он быстрее «мерса» ездил – это ведь кучу денег стоит. Находим фирму, которая движок новый поставит, подвеску усилит, ну, в общем, сделает из «Запорожца» какой-нибудь «Феррари», только замаскированный. Ребята это чудо сотворят, а потом нам счет выставляют.

– И ты платишь, – понимающе сказал Мартынов.

– Конечно, перечисляю деньги.

– А предварительно с теми ребятами кто договаривается? Дёмин?

– Дёмин.

– Значит, и от него там что-то зависит?

– Что от него зависит?

– Кому достанется заказ. И какую сумму вы заплатите.

– Ну, при чем тут сумма? – поморщился я.

– При том, что заказ вам может обойтись дешевле, а может и дороже. Тебе известно такое слово – «откат»?

– Известно, – нехотя ответил я.

Откат – это когда ты проплачиваешь кому-то за что-то некоторую сумму, а тебе те люди в благодарность часть той суммы возвращают наличными в конверте, благодарят лично тебя за то, что ты дал им возможность заработать. То есть, по версии Мартынова, и наш Илья Дёмин запросто может с кем-то договориться. Он именно этих людей назначает исполнителями наших задумок, позволяет им заработать, а они при этом с молчаливого согласия Ильи завышают смету расходов, выставляют нам большие счета, позже возвращая Дёмину часть денег, «откатывая» ему за предоставленную возможность погреть руки.

– Он вообще ворует? – поинтересовался прокурор и посмотрел мне в глаза участливо.

Под его взглядом я смешался и пробормотал:

– Вы такие вопросы задаёте!

Мартынов терпеливо ждал.

– Не знаю, – сказал я после паузы.

– Значит, ворует, – подвёл итог Мартынов.

– Да в чём дело-то?! – не выдержал я.

– Понимаешь, Женя, когда возникают проблемы, всегда ищешь, в чём причина. Причина часто бывает в деньгах. Настолько часто, что эту версию в числе первых обычно и рассматривают. И вот я в случае с вашим Дёминым как раз и хочу разобраться, где там деньги крутятся, большие ли деньги, и кто вообще может быть заинтересован.

– Заинтересован – в чём?

Вместо ответа Мартынов выложил на стол передо мной фотографию. На фотографии был какой-то дядька. Мертвый. Фото с места преступления. Лицо дядьки показалось мне знакомым.

– Я хочу разобраться, кто может быть заинтересован в смерти вашего Дёмина, – сказал Мартынов.

– Но это же не Дёмин, слава богу.

– Не Дёмин, – кивнул Мартынов. – Этот человек был застрелен в подъезде жилого дома. В том самом подъезде, где ваш Дёмин и проживает.

Я медленно прозревал.

– Этого человека убили по ошибке, – продолжал Мартынов. – Не он должен был погибнуть. Кто-то другой. Мы стали этого другого искать. Намечать потенциальную жертву, так сказать. Прошерстили весь подъезд. И получается, что никто другой во всём подъезде не мог убийцу заинтересовать, кроме как твой администратор. Дело находится у нас на контроле. Я как только узнал о том, что там речь о ком-то из твоих людей идёт, сразу же тебе позвонил.

А до меня уже дошло, почему лицо покойника на снимке показалось мне знакомым. Усы у него пышные и лицо округлое – что-то общее с Дёминым действительно угадывается. Вот только у этого, на фотографии, небритость многодневная. Но мне никак не хотелось верить. Как будто мое неверие могло уберечь Илью от бед.

– А может, не по ошибке? – с жаром сказал я, тыча пальцем в фотографию. – Может, именно этого дядьку и хотели убить?

Мне очень хотелось, чтобы дело там было не в Илье. Но Мартынов покачал головой.

– Женя! Это бомж. Обычный бомж. Скорее всего он в том подъезде случайно оказался. Заночевал на чердаке. А утром из подъезда выходил, и его по ошибке шлёпнули. Просто перепутали с вашим Дёминым. А убивал его профессиональный киллер. Убивал из короткоствольного автомата, который находится на вооружении спецслужб. Очень редкая игрушка. У нас за весь прошлый год по всей России зафиксирован только один случай применения такого оружия. И вот теперь – второй. Женя, ты когда-нибудь слышал, чтобы рядовых бомжей убивали профессиональные киллеры, которые по тридцать тысяч баксов берут за выполнение заказа?

* * *

– Котик! Ну и что с того, что мы с тобой полгода не виделись? – говорил в телефонную трубку Илья. – У меня работы невпроворот …

Тут он увидел моё лицо и осёкся. Я прошёл через комнату, взял из рук Ильи телефонную трубку и бесцеремонно швырнул её на рычаг.

– Что случилось, Женька? – спросил Илья.

– Ты влип! – сообщил я ему пренеприятное известие.

Он не принял мои слова за шутку, потому что видел моё лицо. С таким выражением лица не шутят. С таким выражением приносят скорбные вести.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку.

– Алло! – сказал в трубке томный женский голос. – Могу ли я поговорить с Иль      ёй Дёминым?

– Не можете! – отрезал я. – Илья Дёмин погиб!

– Хам! – оценила женщина.

Я не стал её разубеждать. Просто оборвал шнур телефона.

– Это чтобы нам не мешали! – сказал я Дёмину.

Он смотрел на меня так, как смотрят на внезапно свихнувшегося человека. Наверное, я действительно выглядел неважно.

– Ты помнишь ту историю? – спросил я. – Ну, когда я прождал тебя всю ночь в твоей квартире.

– Женя! – быстро сказал Дёмин. – Я перед тобой уже извинился!

Он даже отстранился от меня. Похоже, решил, что я вспомнил былые обиды и сейчас отделаю его под орех.

– Илья, дело не в том, что ты тогда дома не ночевал. Оно и к лучшему, может быть. Там мужика какого-то убили. Помнишь?

– Ага. Я шёл, а он в целлофане уже лежал, упакованный. Меня ещё милиционер в подъезд не хотел пускать …

– К чёрту милиционера! Ты хоть знаешь, что в том целлофане ты должен был лежать, а?

Хорошо ещё, что он сидел в кресле, а не то завалился бы от внезапно подступившей слабости, чего доброго.

– Врё-ё-ёшь! – выдохнул Илья, а у самого глаза такие круглые сделались, что хоть вставляй в них металлические рубли советского образца.

Я выдернул из кармана бумажный листок и положил его на стол перед Дёминым. Он даже не сделал попытки взять бумагу в руки и вообще смотрел на неё так, будто в этой бумаженции его, Дёмина, погибель как раз и заключалась.

– Что это? – сиплым голосом осведомился Илья.

Я плеснул в стакан минералки. Илья протянул было руку за стаканом, но воду я выпил сам.

– Это повестка, – сказал я. – Тебе вызывают в прокуратуру. Я сегодня был у Мартынова … Ты Мартынова-то помнишь?

– Помню.

– Вот он тебя и вызывает.

– Зачем?

– Посмотреть на тебя хочет. До сих пор не верит, что ты живой.

– Женя! – просительно произнёс Дёмин. – Не надо так шутить! Пожалуйста!

У него был такой умоляющий взгляд, что, будь у меня нервишки послабее, я бы разрыдался от жалости к нему, честное слово.

– Мартынов говорит, что того мужика в твоём подъезде убили по ошибке. Он, тот бедолага – никто, полный ноль, бомж.

– Бомж?

– Именно! И все проблемы у него оттого, что он немного похож на тебя. Усы, комплекция. Ну, и ещё он в то утро из подъезда выходил аккурат в то время, когда ты обычно на работу отправляешься. Теперь ты понял, что к чему?

Я налил минералки и протянул стакан Илье. Он выпил воду жадными глотками висельника, которому была оказана последняя милость.

– Илья! – сказал я внушительно, глядя ему прямо в глаза. – Ты должен вспомнить, кому за последнее время дорогу переходил! Кто может на тебя зуб иметь? Обязательно должен вспомнить! И рассказать Мартынову, когда завтра будешь у него в прокуратуре!

– Ну, не знаю я! – застонал Дёмин. – Кому моя жизнь нужна? Ты спятил, что ли? Я обычный завхоз, если разобраться …

– Мартынов говорит, что это из-за хозяйственных дел. То есть из-за финансовых. Платёжки, «откаты», наличка и прочая дребедень.

– Женька, но за такие суммы не убивают!

Дёмин подхватился с места, сгрёб одну из папок на моем столе, раскрыл её.

– Ты посмотри! – предложил он мне с жаром, демонстрируя при этом платёжки. – Какие тут суммы! Тысяча баксов, две тысячи, три, пять! Ну не убивают за такое!

Он плакать был готов от того, что на него обрушилось. Не мог понять, за что ему такая напасть. Я был с ним согласен – он смерти заслуживал не более, чем окружавшие его люди. А убить вот именно его собирались. Несправедливо. Тут кто хочешь расстроится.

– Ты должен вспомнить! – упрямо повторил я. – От этого, может быть, зависит, сколько ты еще на этом свете проживёшь.

– Не знаю я!

– Я тебе попробую подсказать. Нарисовать портрет твоего врага. Это кто-то из тех, с кем ты имел дело на протяжении последних месяцев. Ты сделал что-то такое, что ему, этому человеку, очень и очень не понравилось. Ну и еще … он должен распоряжаться немалыми деньгами, чтобы иметь возможность нанять дорогого киллера.

– Богатый, значит? – переспросил Дёмин.

– Вот именно.

– И я ему бяку сделал?

– Что-то вроде того.

– Ёлы-палы! – пробормотал потрясённый вдруг открывшейся ему истиной Илья. – Кто бы мог подумать!

– Ты его знаешь? – быстро спросил я.

– Ты понимаешь, Женька, – бормотал Илья и качал головой. – Я же не поверил просто. Я думал, что это пустой трёп, понты. Она мне ещё тогда сказала …

– Кто?

– Ну, какая тебе разница! – поморщился Илья.

– Любовница? – не отставал я.

– Да я с ней всего-то пару раз и переспал, – отмахнулся Илья. – Какая же это любовница? Так, недоразумение одно. И вот она мне говорит, что хахаль её нас рассекретил и грозился мне башку открутить. Вместе с прочими выступающими частями тела. Ещё она сказала, что он мужик очень крутой. А я тогда посмеялся только. Откуда же мне было знать, что он действительно убить меня захочет?

* * *

Мы даже не стали дожидаться следующего дня. Я позвонил Мартынову и сказал, что есть важная информация. Ещё я сказал, что могу привезти к нему Дёмина прямо сейчас. Он не возражал.

– Едем! – объявил я Илье.

Спустились вниз, к машине. Нам навстречу шла женщина. Я её знал. Видел неоднократно на телевидении. Кажется, она работала в одной из аппаратных. Дёмин вдруг спрятался за меня и даже прикрыл лицо рукой, как будто у него внезапно разболелись зубы. Замаскировался. Когда мы сели в машину, я спросил:

– Это твоя пассия?

– Женька! – сказал он с непередаваемой тоской в голосе. – Ну почему все они считают, что вечер в ресторане и последующая ночь, проведённая вместе, дают им право на что-либо надеяться? Ну, мало ли у кого что и с кем когда-то там было! Ну, вот собачки, к примеру …

Он ткнул пальцем в направлении двух дворняжек, с неспешной обстоятельностью обследующих уличную урну.

– Допустим, случилась у двух псин собачья свадьба, прямо тут, на улице – никто никого ведь после этого в загс не тащит. Отряхнулись и разбежались в разные стороны. Потому что природа! Только в этом дело. Ну почему же люди всё обставляют плотным частоколом условностей?

– Потому что люди, – пояснил я, – а не собачки.

– То-то и оно, – загрустил Дёмин. – Прямо и не знаешь иногда, что делать.

– Жениться.

– «На всех жениться – паспорта не хватит». Русское радио. Там такой прикол озвучили.

Мы остановились на светофоре. И справа от нас машина остановилась, и слева. Дёмин завертел головой. Стекла у нас были тонированные, не очень-то снаружи разглядишь, кто тут в машине находится, а всё-таки Илья ощутил беспокойство.

– А ведь ты рискуешь! – наконец осенило его. – Если меня действительно хотят убить, а ты находишься рядом, тебе ведь башку в два счета открутят на пару со мной.

– Не дрейфь! – посоветовал я. – И всё обойдётся.

Когда мы приехали в прокуратуру, обнаружилось, что пропуск выписан только на фамилию Дёмина. Я оценил предусмотрительность Мартынова. Он отсёк меня от Дёмина в необидной форме. Не дал возможности присутствовать при его разговоре с Ильей. И там, в своём кабинете, в разговоре с глазу на глаз Мартынов с его опытом и профессионализмом раскрутит Дёмина в два счёта.

– Ты там держись, – напутствовал я Илью. – Тебе жарко придётся.

– А, чепуха! – отмахнулся он.

После того как он узнал, что его хотят убить, всё остальное, наверное, казалось Илье малозначимым.

* * *

Он вышел из здания прокуратуры через несколько часов. Был уже поздний вечер. Стемнело, и включили уличное освещение. В сумраке лицо Дёмина казалось серым и старым. Или он действительно так неважно выглядел?

– Ты здесь? – удивился Дёмин, увидев меня и мою машину.

– Где же мне ещё быть? – отозвался я. – Как у тебя дела?

– Нормально. Идём ко дну.

Когда Дёмин так шутит, это значит, что дела у него – хуже некуда.

– Расскажешь?

– Не хочу, – буркнул Дёмин.

Мы сели в машину.

– Куда едем? – спросил я.

Дёмин посмотрел на меня так, словно мой вопрос поставил его в тупик.

– Они посоветовали мне не возвращаться в свою квартиру.

Всё логично. Если его там не убили в первый раз, то никто не может гарантировать, что именно там не будет предпринята повторная попытка.

– Едем ко мне, – определился я. – Переночуешь, а там решим, что будем делать дальше. Может быть, завтра тебе вообще уехать из Москвы? Хотя бы на время.

– Ты спятил? – встопорщил усы Илья. – У нас же съёмка! Про тараканов! Забыл?

Я не забыл. Просто Илью жалко. Убьют ведь, как пить дать.

* * *

Письмо было как письмо. К нам на передачу таких приходят сотни. Жена предлагала разыграть своего мужа. Он у меня хороший, писала женщина. Давно хотела, чтобы его по телевизору показали. Вот увидите, писала женщина, вам самим понравится. Да и денежки придутся очень кстати. «Денежки» – это тот гонорар, который мы выплачиваем за участие в нашей программе. Люди знают об этих выплатах, и иногда предлагают разыграть кого-нибудь из своих близких только из желания подзаработать.

Ничего особенно интересного в том письме не было, и оно запросто могло бы осесть в нашем архиве, если бы не Светлана.

– Ну, что ж, – сказала она, – очень даже неплохо. Людям деньги нужны. Получат! Но не сразу.

– А что будет сначала? – спросил я у неё, уже понимая, что Светлана что-то там придумала.

– А сначала к ним придёт Оглоедов!

Мне и самому было жаль, что простаивает наш актёр, игравший не так давно роль Оглоедова-отца, того самого работника с Рижского рынка, который дохлым курам головы откручивал. А вот Светлана для него новую роль придумала. Только потому этот наш сюжет про тараканов и состоялся.

Фамилия нашего будущего героя была Бузукин. Было ему уже за пятьдесят, трудился он на одном из московских заводов, деньги получал относительно небольшие, из коих пропивал не так уж мало, если, конечно, жена не успевала экспроприировать его получку, прежде чем Бузукин раздаст её осетинским водочным королям. В один из дней его жена, проинструктированная предварительно Светланой, сказала со вздохом:

– А тараканы нас, Гриша, совсем одолели. Скоро по квартире и не пройдёшь.

Бузукин на это ничего не ответил, поскольку тараканов у них было не больше, чем у других, а потому он сделал вывод, что просто супружница его заблажила, а уж как заблажила, так про свою блажь и забудет уже к завтрашнему дню, не первый это раз и не последний, дело-то привычное. Но Бузукина жена не отступилась и уже ближе к ночи втолковала муженьку, что терпеть ей эту живность в квартире нет никакой возможности и необходимо срочно вызвать специальных людей, которые за короткое время и за совсем небольшие деньги их квартиру превратят в конфетку.

Зная, что спорить с женой – себе дороже, Бузукин промямлил в ответ нечто нечленораздельное, и в результате через пару дней, когда его супруги дома не было (как мы и предусмотрели в своём сценарии), на пороге бузукинской квартиры материализовался здоровенный мужик с чемоданчиком в руках. Лицо у мужика было такое зверское, что Бузукин даже подумал, что напрасно он дверь-то открыл, не спросив, кого это принесла нелёгкая, да поздно уже было.

– Бузукин? – осведомился здоровяк. – Г.Е.?

– Ага! – на всякий случай не стал отпираться присмиревший Бузукин.

– Я насчёт вызова! По уничтожению тараканов, в общем!

– А-а, – с облегчением произнёс Бузукин. – Как же, как же! Ждём-с!

И фальшиво улыбнулся.

Здоровяк вошёл в прихожую.

– Ну, где эти гады?

– Везде! – честно признался Бузукин.

– Р-р-разберёмся, едрёна вошь! – пообещал гость.

Бузукин посмотрел на его двухпудовые кулаки и подобострастно захихикал.

– Звать как? – осведомился здоровяк.

– Кого? – обмер Бузукин.

– Королеву английскую! – оскорбился на его непонятливость истребитель тараканов. – Тебя, ясный сокол!

– Григорий! – торопливо пискнул Бузукин.

– Гриша, значит, – наконец-то определился гость. – А меня зовут Оглоедов.

– В смысле?

– В прямом. Фамилия у меня такая.

– Ну, надо же! – уважительно произнес Бузукин.

– Давай, Гриша, показывай свои хоромы.

– А вот! – засуетился Бузукин. – Здеся, значитца, у меня туалет …

– Что же ты, едрёна вошь, с сортира начинаешь! – оскорбился Оглоедов. – Разве ж так с гостями можно?

– Нельзя! – признался Бузукин. – Я очень извиняюсь!

Прошли на кухню.

– Фиговенько живёшь, – оценил Оглоедов.

– Это как?

– Ну, пейзаж, в смысле. Обои там, линолеум – не фартит тебе по жизни, вижу.

– Да уж, – закручинился Бузукин. – Не «новый русский», это точно.

– Ладно, не моя это забота. Ты как насчёт промочить?

– Это как? – не посмел поверить Бузукин, который не пил с позавчерашнего дня и по этой причине уже почти дошёл до ручки.

Оглоедов открыл свой чемоданчик и выставил на стол непочатую поллитровку.

– Ах ты, господи! – прижал руки к груди Бузукин.

Всякий он сервис видел, но чтоб вот так вот – это впервые.

– Любая работа должна начинаться с хорошего перекура! – веско провозгласил Оглоедов. – Ты как?

– Поддерживаю! – тотчас же признал его правоту Бузукин.

– Стаканы есть?

– А как же!

– Закуска?

– В наличии!

– Красота! – оценил Оглоедов.

Не таким уж он страшным мужиком оказался. Даже вроде бы наоборот, если присмотреться.

– А там и к работе приступим, – посулил Оглоедов.

– Как же тебя угораздило? – совсем по-свойски поинтересовался Бузукин, градус настроения которого уже рвался в заоблачную высь.

– Ты о чём?

– Ну, по работе, в смысле. Чтоб тараканов, значит, морить – это случайно ты так попал, да?

– На нашей работе случайные люди не задерживаются, – сообщил Оглоедов. – У нас только по призванию.

– Неужто?

– А ты как думал?

Оглоедов разлил водку по пыльным стаканам. Водочная бутылка пряталась в его огромной ладони, так что её и не видно было.

Бузукин был готов выпить и без всякого тоста, так он исстрадался за последние два дня, но у Оглоедова тост был припасён.

– Ну, в общем! – объявил Оглоедов, поднимая стакан.

И замолчал. Значит, это тост и был.

– Согласен! – благодарно сказал Бузукин и выпил.

– Только бы он его не споил! – вздохнула Светлана.

Мы с ней сидели в фургоне, припаркованном во дворе бузукинского дома, и на мониторах наблюдали за происходящим в стенах квартиры. Миниатюрных камер мы понатыкали по всей бузукинской квартире ещё накануне.

– Вот я и говорю – призвание, – произнёс Оглоедов, закусывая краюхой чёрствого хлеба. – Без призвания на нашей работе делать нечего. Чтобы этих тараканов эффективно уничтожать, их надо ненавидеть.

Он ударил кулаком по столу. Жалобно звякнули стаканы.

– Да, – уважительно подтвердил Бузукин. – Без этого, как я думаю, нельзя.

– «Нельзя»! – саркастически сказал Оглоедов. – Без ненависти вообще ничего не получится. Вот я только увижу таракана … У-у-у! Гром и молния! Всемирный катаклизм! Последний день Помпеи! Всё сровняю с землёй!

– Надо же! – пробормотал Бузукин, не ожидавший от своего собеседника такой экспрессии.

– Он же, тварь такая, думает, что умней меня! – процедил Оглоедов сквозь зубы. – Прячется, блин, и вообще – убегает! А от меня не убежишь!

Он хлопнул ладонью по столу, но попал по колбасному колечку, которое под тяжестью оглоедовской длани расплющилось до совершенно плоского состояния, так что стало похожим на рисунок на нечистой клеенке.

– Я его, гада, нюхом чую! Вот поверишь? Он мне хоть в карман залезь, а я его и там вычислю! И чтоб это чёртово семя – под корень! Чтоб после меня было как после Мамаева побоища – одни трупы!

– Да, – поддакнул Бузукин. – Это правильный подход. Уважаю.

А сам косил взглядом на бутылку.

– Ну что, по второй? – сказал догадливый Оглоедов.

– Угу. А то несерьёзно как-то.

Выпили ещё. У Бузукина непрерывно улучшалось настроение. Ему даже подумалось, что неплохо это жена придумала – с тараканами-то. Вишь как оно повернулось. И тараканов изведут, и со всем остальным полный ажур.

– А у тебя ничего работа, – оценил он. – Я бы так тоже смог.

– Ты? – дохнул на собеседника сивушным духом Оглоедов. – Не-е-е, кишка у тебя тонка!

И скрипнул зубами.

– Он вроде и маленький, а живучий, падла! Будь моя воля, я бы для такой работы огнемёты выдавал. Зашёл в квартиру, полыхнул огнём – и все дела.

– А квартира? – подал голос Бузукин.

– Э-эх! – в сердцах сказал Оглоедов. – Мягкая у тебя душа! Податливая! Говорил же я тебе – не каждый сможет!

И осерчал так, что налил себе полный стакан водки, да и махнул его шутя, так что только слёзы из глаз брызнули. Обойдённый третьим тостом, Бузукин только теперь понял, насколько сложные у его собутыльника отношения с тараканьим племенем. Доказательство собственной догадке он получил практически сразу же.

– С ними по-доброму нельзя, – хриплым голосом сказал Оглоедов. – Они хорошего не понимают. Их можно только так – под корень! Давай, показывай свою ярангу! Где тут они у тебя прячутся?

Бузукин заглянул ему в глаза, и смутные подозрения наполнили его душу. Ему почему-то вдруг подумалось, что добром эта история не закончится.

– Э-э, – пробормотал он неуверенно. – Торопиться тоже не следует …

– А?! – грозно глянул Оглоедов.

– Я говорю, что, может, не сегодня, – смалодушничал Бузукин, цепенея под тем страшным взглядом.

– Так ты с ними заодно? – Оглоедов сгрёб собеседника за шиворот, и Бузукин вдруг подумал, как хрупка и коротка, если разобраться, человеческая жизнь. – Укрываешь, да?

– Нет! – поспешно ответил Бузукин, поняв, что он умрёт прямо здесь и сейчас, если не выдаст пароли и явки. – Пойдёмте, я вам всё покажу!

– Да-да! – нехорошим огнем загорелся оглоедовский глаз. – Пора бы уже и начать!

Он раздувал ноздри и рвался в бой. Бузукин окончательно расстроился. Он даже подумал, что совершенно напрасно оказался сегодня дома. Лучше бы его тут не было. Ну, в вытрезвитель его, к примеру, забрали бы. А он вот дома оказался. С глазу на глаз с Оглоедовым этим. И что за фамилия такая, прости господи!

– Они тут где хошь, – сообщил диспозицию Бузукин. – Любой шкафчик открываешь, а они оттуда прямо сыплются. Да вот хоть даже здесь, к примеру.

Он открыл дверцу шкафчика.

– Есть, едрррёна вошь! – прорычал Оглоедов.

Бузукин ещё хотел спросить у него, чем травить будут и не вреден ли сей препарат для человеческого организма, да не успел. Оглоедов своими огромными ручищами легко сорвал шкафчик со стены и швырнул его на пол, после чего принялся крушить ногами, обутыми в тяжеленные ботинки пятидесятого размера. За пару минут шкафчик вместе со всем своим содержимым превратился в груду мусора. Прямо на глазах у потрясённого Бузукина.

– Вот так с ними надо! – сказал Оглоедов, тяжело дыша. – Огнём и мечом! До последней капли крови! Ни секунды покоя врагу! Давай, показывай ещё!

Бузукин обмер и потерял дар речи. Мебель вся в квартире была, конечно, старая, а всё равно жалко.

– А здесь? – осведомился Оглоедов, заглядывая внутрь кухонного стола.

– Там нет! – пискнул Бузукин.

– Как это нет? – не поверил непримиримый борец с тараканами.

Отступил на шаг и принялся пинать стол своими огромными ботинками. Полетели щепки.

– Ненавижу! – бормотал сильно нетрезвый Оглоедов, круша мебель с одержимостью спартаковского фаната, любимая команда которого только что продула матч какому-нибудь раменскому «Сатурну» со счетом ноль-три. – Как же я их ненавижу!

Несчастный Бузукин пятился прочь из кухни. К телефону поближе. Он ещё не знал, куда звонить – в милицию или в «Скорую», но рука уже тянулась к телефонной трубке.

– Ага! Это ты правильно подсказываешь, – обрадовался Оглоедов. – В телефонах их обычно тьма-тьмущая!

Вбежал в комнату, схватил телефонный аппарат и об стену – шварк! Брызнули пластмассовые осколки. Очумевший от страха таракан не успел далеко уйти. Оглоедов расправился с ним быстро и жестоко, даже мокрого места не осталось.

– Та-а-ак! – бормотал Оглоедов, скользя окрест полыхающим огнём ненависти взглядом.

Взгляд скользил-скользил, да и упёрся в телевизор. Телевизор был отечественного производства и довольно старый, а всё-таки цветной.

– Нет! – со всей возможной твёрдостью, на которую он только был сейчас способен, сказал Бузукин. – В телевизоре тараканов нет! Это точно!

И даже встал на пути Оглоедова, пытаясь своим тщедушным тельцем прикрыть нелепое создание отечественной радиопромышленности.

– Их там полно! – прошептал Оглоедов, сверля телевизор взглядом.

Это был взгляд безумца. Точно, в «Скорую» надо было звонить. Никаких сомнений. Жалко, что так поздно всё раскрылось.

– Нет! – проскулил Бузукин.

– Да! – эхом отозвался Оглоедов. – У меня заказ!

Выдернул из кармана наряд-задание на уничтожение тараканов и ткнул его под нос Бузукину. Сам он на Бузукина не отвлекался, а просто теснил его, одновременно приговаривая:

– Заказчик уплатил – должен получить хорошую работу! У меня с гарантией! Ни одного таракана! Ещё ни разу рекламаций не поступало! В чём хочешь меня могут обвинить, но не в том, что я к этой сволочи милосердие проявил!

Бузукин в последний миг ещё попытался воспрепятствовать, но не смог. Оглоедов подхватил его как пушинку одной рукой, а другой легко опрокинул телевизор на пол и принялся его крушить.

– Там атмосфера теплая! – рычал он. – Они к теплу лезут, гады! Я им покажу тепло! Они у меня горючими слезами плакать будут! Пощады просить! А пощады не будет!

– Женька! – сказала мне Светлана. – Пора бы его остановить!

– Это невозможно, – ответил я. – Наш договор с бузукинской женой должен быть выполнен полностью. Оглоедов разбирает на запчасти старье – мы потом покупаем им новое. Что там у нас ещё по списку?

Я придвинул к себе бумажный листок.

– Ага, еще сервант, диван производства Краснохолмской мебельной фабрики, две люстры, радиоприемник «Иволга» и стиральная машина «Малютка».

– Пока этот кошмар закончится, Бузукина кондрашка хватит.

– Зато потом, – я заглянул в список. – Телевизор «Сони», стиральная машина «Занусси» … За всё в жизни надо платить. Что же тут поделаешь!

* * *

– Мы навели справки, – сказал Мартынов. – Очень многое совпадает.

Мы с ним сидели в кабинете прокуратуры. Мартынов сам позвонил мне и предложил приехать. Дело касалось этой нехорошей истории с покушением на Дёмина. И я примчался сразу же.

– Твой товарищ рассказал нам о человеке, который мог бы быть заказчиком убийства. Косинов Эдуард Петрович. Владелец и директор крупной оптовой фирмы. Купи-продай, в общем. Считается, что он ворочает немалыми суммами. И ещё по роду своей деятельности иногда пересекается с представителями преступных группировок. Так что криминальный мир для него не что-то чуждое и незнакомое. Теперь об этой истории с его женой. Что эта дамочка нашла в твоем приятеле, я не знаю, но у неё с Дёминым некоторое время назад действительно начинался бурный роман. Очень скоро об этом стало известно Косинову. То ли влюблённые были слишком уж беспечны, то ли Косинов присматривает за женой в профилактических целях – я не знаю. Но он довольно быстро их вычислил. Случился скандал. Косинов пообещал своей ветреной супруге, что её ухажеру он непременно открутит голову. Тому есть свидетели. И вот ведь какое странное совпадение, Женя. Очень скоро Дёмина действительно попытались убить. Но и это ещё не всё. В момент покушения господин Косинов находился в деловой поездке в Испании.

Мартынов выразительно посмотрел на меня. Наверное, я как-то должен был на это отреагировать. Но я не знал – как.

– Это обычное дело, – просветил меня Мартынов. – Когда заказчик на время совершения убийства уезжает за границу. Во-первых, так он обеспечивает себе хоть и дохленькое, но всё-таки алиби. Во-вторых, для собственной безопасности. Накладки ведь всякие случаются. И такое бывает, что недотёпу-киллера ловят на месте преступления. От него ниточка через посредника может потянуться и к заказчику. Редко, но такое случается. Так что для собственного спокойствия иногда лучше пересидеть все эти события вдали от дома. И когда мы навели справки и выяснилось, что Косинов за два дня до того расстрела в подъезде вылетел в Испанию, я ещё больше укрепился в мысли, что он к этому причастен. Есть признаки и обстоятельства, которые сами по себе о многом говорят.

– Значит, это он?

– Стопроцентной гарантии я не дам, но с большой долей вероятности говорю тебе: очень похоже, что это он.

– И что теперь?

Мне хотелось услышать, как Косинова будут ловить и когда же наконец весь этот кошмар закончится.

– Что теперь? – переспросил Мартынов. – А ничего, Женя.

– То есть как? – опешил я.

Я видел глаза Мартынова и понимал, что он нисколечко не шутит.

– У нас ничего против него нет, Женя. Только косвенные улики. А этого мало. У нас в руках нет ни киллера, ни посредника, а без них Косинова и Дёмина никак не свяжешь.

– Ну не может такого быть! – пробормотал я. – Есть человек, который угрожал Илье убийством, и есть какие-то, пусть даже и не прямые, улики против него. И вы хотите сказать, что с этим человеком ничего нельзя поделать? Припереть его к стенке …

– Зажать пальцы в дверь, отдубасить хорошенько по почкам, – вздохнул Мартынов. – Так, что ли, по- твоему? В том-то и дело, Женька, что при отсутствии прямых улик против Косинова позиции у него железобетонные. Неприступные, как линия Маннергейма. Ну, признается он в том, что слышал о таком человеке, как Дёмин. Ну, действительно грозился ему голову открутить. Обидно ведь рогоносцем быть, вот и не сдержался, угрожал. Но это в сердцах. А потом охолонул, пришёл в себя и решил: а гори оно всё огнём! Чёрт с ним, с этим Дёминым! Уж лучше делами заниматься. Окунуться в работу. Вот и в Испанию поехал, чтобы побыстрее о неприятностях забыть.

– Но ведь враньё!

– Враньё, – легко согласился со мной Мартынов. – А доказательств всё равно нет. И ничего ты ему не сделаешь.

– Значит, Илья обречён?

Всем известно, что на Дёмина открыта охота и имя его врага, похоже, ни для кого не секрет. А поделать вот ничего нельзя. Только и остаётся, что ждать, пока Дёмина убьют и вся эта неприятная история завершится сама собой.

– А ты знаешь, что во всём этом самое неприятное? – Мартынов смотрел на меня так, будто решал, можно ли сказать мне то, что он, Мартынов, знал. – Если вдруг окажется, что мы ошибаемся. Если выяснится, что Косинов тут вообще ни при чём, а чёрную метку Дёмину прислал кто-то другой.

У меня вытянулось лицо. Я-то думал, что Мартынов с главным Дёминским врагом уже определился, и даже мысли не допускал, что дело могло быть совсем не в Косинове.

– Вообще-то с этим Косиновым мы можем разобраться, – сказал Мартынов. – Он возвращается в Москву послезавтра. Я вызову его на допрос и в ходе допроса дам понять, что мы его подозреваем. После этого он станет тише воды, ниже травы. Даст своему киллеру отбой. Потому что неприятности ему совсем не нужны. И твой Дёмин сможет вздохнуть свободно. Это в том случае, если действительно именно Косинов всё и организовал. А если нет …

Мартынов выразительно посмотрел на меня. Вот на этот раз я его понял без дополнительных пояснений. Если версия Мартынова неверна и Косинов тут совсем ни при чём, то хоть пугай ты Косинова, хоть не пугай, а Илью всё равно убьют. Убьют те, о ком мы пока ничего не знаем.

– Вы это серьёзно? – спросил я.

– А какие могут быть шутки, когда речь идёт о жизни человека? – вопросом на вопрос ответил мне Мартынов. – Нам надо твоего Дёмина спасать.

– Да! – воодушевился я. – Есть же какая-то программа защиты свидетелей или как там оно называется …

– Ты насмотрелся американских фильмов, Женя, – невесело засмеялся Мартынов.

– Неужели это невозможно?

– Ну что ты предлагаешь? Выделить Дёмину вооруженную охрану? Десяток милиционеров, которые будут день и ночь его стеречь? Вот у нас несколько раз в году для милиции объявляется усиленный режим несения службы. Ты знаешь, что это такое? Для всех сотрудников отменяются выходные и отпуска. Работа – каждый день. По двенадцать часов. По двенадцать! Это официально. На самом деле они работают ещё больше. Я к чему это говорю? Людей и без того не хватает. Где уж там каждого гражданина защищать.

– Но не на каждого ведь покушаются!

– Ну, хочешь, я специально для твоего Дёмина пробью разрешение на ношение оружия?

Уж если речь идет об этом …

– Значит, на охрану рассчитывать нельзя?

– Нет, – сказал Мартынов. – Мы можем его спрятать, конечно. Укроем на конспиративной квартире. Но сколько он высидит взаперти?

Да, в конце концов Илье это надоест и он сбежит. Я-то знал Дёмина и потому нисколько не сомневался, что всё именно так и будет.

– Сбежит, – сказал я.

– То-то и оно. Правда, есть ещ      ё один надежный способ, – произнёс Мартынов голосом почти равнодушным. – Мы можем твоего Дёмина посадить в тюрьму.

Я вскинул голову.

– Женя! Это в его же интересах! – быстро сказал Мартынов.

– Да что же вы такое говорите!

У меня это в голове не укладывалось.

– Уж лучше что-нибудь другое придумайте! Как можно засадить в тюрьму невиновного человека!

– Не такого уж невиновного, – пожал плечами Мартынов и выложил на стол тонюсенькую папочку.

Я ещё не понял, что произошло, но смутные сомнения уже во мне пробудились. С самого начала нашей с Мартыновым беседы меня не оставляла мысль о том, что происходит что-то странное. Илье Дёмину угрожает опасность, а Мартынов встречается не с ним, а со мной, и со мной, а не с Дёминым обсуждает вопросы, которые как раз к Дёмину и имеют отношение. Оказалось, всё это неспроста. И всё дело в этой вот папочке, на которую я смотрел как заворожённый.

– Я хотел поговорить с тобой о Дёмине, Женя, – сказал мне Мартынов, и в его интонации мне почудилось что-то нехорошее.

– Да? – глупо спросил я. – И что же Дёмин?

– Ворует, – ответил Мартынов и посмотрел печально, будто это обстоятельство расстроило его донельзя.

Я чувствовал себя полнейшим идиотом. Потому что не знал, что ответить. Мартынов воспользовался моей заминкой, открыл папку, в которой обнаружились какие-то документы, и сказал:

– Мы несколько версий отрабатываем. В том числе финансовую. Там, где деньги, Женя, там обычно и постреливают. Мы стали копать и наткнулись на то, что я и ожидал увидеть. Твой Дёмин – хитрый фрукт. Вот посмотри. Вы снимаете свой очередной сюжет. По сюжету вам нужно раздолбать грузовик. Дёмин этот грузовик обеспечивает. Он покупает его у некой фирмы приблизительно за тысячу долларов – это если уплаченные вами рубли в доллары перевести. Только знаешь, что это за фирма? Фирма-однодневка. Из тех, через которые деньги обналичиваются. Создается на короткий срок, туда бизнесмены перебрасывают безналичные средства – кто тысячу долларов, кто сто тысяч, а кто и миллион. Зачисляют безналичные, а получают на руки наличные – хрустящие, настоящие. За вычетом приблизительно десяти процентов. Вот Дёмин их и получил. А никакого грузовика у той фирмы и не было. Грузовик Дёмин за сто баксов приобрел у какого-то частника. Машина-развалюха, не на ходу. Тому мужику на то, чтобы от неё избавиться, ещё и деньги пришлось бы потратить. А ему видишь как пофартило? И тратиться не пришлось, и ещё стольник заработал. Мы этого мужика разыскали. Вот его показания.

Мартынов двинул по направлению ко мне бумажный листок, исписанный торопливым нервным почерком. Я даже не шелохнулся.

– А вот ещё платежки, – сказал Мартынов как ни в чём не бывало. – Вот вы оплачиваете аренду катера. Деньги перечислены фирме, на самом деле катер за совершенно смешные деньги был арендован Дёминым на пару часов у какого-то забулдыги. А вот вы воссоздаёте интерьеры царских покоев. Опять деньги перечисляются на счёт якобы строительной фирмы. А оформляют эту вашу «Грановитую палату» нелегалы из Молдавии. Как ты понимаешь, Дёмин в итоге очень сильно им недоплатил. Вообще, точные суммы уворованного можно узнать только у него лично, но приблизительно прикинуть можно. Вот я тут набросал: тысяча двести долларов, тысяча восемьсот, еще восемьсот, двести, две тысячи четыреста …

Он вёл пальцем по столбцу цифр. Столбец был длинный. У меня медленно темнело в глазах.

– Только за последние несколько месяцев Дёмин присвоил около тридцати тысяч долларов, – сообщил мне результат своих арифметических упражнений Мартынов.

– Это правда?

– Да, – кивнул Мартынов и посмотрел на меня участливо.

– И что теперь?

– Мне нужно твое «добро» на то, чтобы я дал этому делу ход.

– Неужели без моего согласия вы не решитесь ничего предпринять самостоятельно? – не поверил я.

Не то чтобы мне никогда не доводилось быть вершителем чьих-то судеб. Просто я не мог поверить в то, что прокуратура, приложив немало усилий и раскопав доказательства неприглядных Дёминских дел, а попросту говоря – преступлений, будет у меня спрашивать, что ей, прокуратуре, с этими собранными доказательствами делать.

– Женя! Собранные против кого-то улики – ещё не всегда повод для возбуждения уголовного дела. Ты представить себе не можешь, сколько на наших бизнесменов да чиновников накоплено материалов в прокуратуре, милиции, ФСБ, в налоговой полиции. Если всем этим документам дать ход, у нас будет сидеть полстраны, мы снова выйдем на первое место в мире по лесозаготовкам. Поскольку сейчас это никому не нужно, хода компромату не дают. И Дёмин твой, если честно, мне совсем не нужен.

Мартынов даже закрыл свою ужасную папочку, демонстрируя добрую волю и отсутствие кровожадных устремлений.

– Я тебе дал понять, что Дёмина действительно можно закрыть в тюрьме. Для его же собственной пользы. Дадут ему три года, часть отсидит, другую скостят по амнистии, зато башка его будет цела.

Никогда прежде мне не приходилось обсуждать ничего подобного. Небогатый выбор. Либо застрелят Дёмина, либо в тюрьме сгноят. Для его же пользы. А других вариантов разве нет?

– Других вариантов разве нет? – озвучил я собственные сомнения. – Может, ему лучше просто из Москвы уехать?

– Так ведь достанут всё равно.

Это его в тюрьме достанут. А на просторах родины он ещё, бог даст, побегает.

– Я не могу так – чтоб в тюрьме. Это ужасно. Врагу не пожелаешь. Да, он сволочь, – признал я очевидное. – Ворюга и подлец. Ну так я ему морду набью – и все дела. А в тюрьму – не надо.

– Морду набить – это противозаконно, – погрозил мне пальцем Мартынов. – Я, как прокурорский работник …

– Вы, как прокурорский работник, лучше надзирайте за соблюдением законности в органах внутренних дел, – посоветовал я. – А то вам кажется, наверное, что там одни ангелы в погонах работают, а люди вот жалуются. А с Дёминым я сам разберусь.

– Только без членовредительства! – напутствовал меня Мартынов.

– Жить будет, – пообещал я. – Но без удовольствия.

* * *

В офисе, когда я туда приехал, кроме Дёмина, была ещё и Светлана.

– Свет, тебя просили в приемную Кондакова зайти, – сказал я.

Кондаков – это руководитель телеканала, на котором демонстрируется наша программа. Я к Кондакову захаживаю нередко, а вот для Светланы это событие.

– Зачем? – удивилась Светлана.

Только теперь я обнаружил свою промашку. Мне её всего-навсего выпроводить требовалось, предлог я придумал на ходу, да малость не рассчитал.

– Не знаю, – отмахнулся я. – Ты сходи, узнай, в чём там дело.

Она, наверное, заподозрила, что я её разыгрываю, но больно уж вид у меня был серьёзный – поверила и вышла. Мы остались вдвоём с Дёминым. Меня душила злоба. Я подошёл и ударил его. Дёмин кувыркнулся со стула, так что только штиблеты его в воздухе мелькнули, и упал на пол, произведя немалый шум.

Моя ошибка заключалась в том, что я приступил к экзекуции сразу. Светлана, хотя и вышла из кабинета, не успела уйти далеко. Заслышав шум за дверью, она ворвалась в комнату и повисла на мне.

– Прррочь! – рычал я. – Дай я этого гада сделаю!

– Женька! – визжала Светлана. – Женька, миленький, не надо!

Дёмин торопливо отступал за стол, надеясь там отсидеться. Но я стряхнул с себя Светлану и всё-таки дотянулся до него.

– Вот тебе, гад! За воровство твое! За подлость!

Я мутузил его безжалостно, как бьют настоящих врагов. Наверное, я бы его покалечил, если бы не наш вовремя подоспевший водитель. Я уже загнал Дёмина в угол, ему некуда было деваться и до инвалидности ему оставалось всего ничего, как вдруг кто-то сильный обхватил меня сзади и отшвырнул. Это и был наш водитель.

– Не надо! – сказал он, вставая между мной и Дёминым.

Дёмин выглядел неважно. Лицо разбито, рубашка порвана. Его вид меня отрезвил.

– Хорошо, – пробормотал я. – Будем считать, что он свое получил.

Светлана смотрела испуганно. Наверное, никогда прежде она не видела меня в таком состоянии.

– Чего это ты с цепи сорвался? – осведомился Дёмин, хлюпая разбитым носом.

– А ты не догадываешься? Ты вообще ничего не хочешь нам рассказать? Не хочешь рассказать, как за сто долларов купил грузовик-развалюху, а нам выставил счет на тысячу долларов и деньги потом присвоил? Не хочешь рассказать про молдаван, которые строили для нас декорации и которым ты заплатил только четверть от той суммы, что была заложена нами в смету? Ты не хочешь нам рассказать об уворованных у нас, у всех нас, – я обвёл рукой комнату, – деньгах? О тех тридцати тысячах долларов, которые ты присвоил за последние несколько месяцев?

Светлана слушала меня и не верила услышанному. Дело тут было вовсе не в деньгах. Просто когда ты ощущаешь себя членом команды, предательство в собственных рядах воспринимается как настоящая трагедия. И первой реакцией зачастую бывает неверие. Потому что верить не хочется.

– Илья! – сказала Светлана. – Что он такое говорит?

Наверное, ей хотелось, чтобы Дёмин как можно быстрее развеял вдруг возникшие сомнения. Но он молчал. И это уже многое объясняло.

– Я был в прокуратуре, – сказал я. – У Мартынова. Он показал мне кое-какие бумаги. То, что им удалось раскопать. Сомнений нет, наш многоуважаемый коллега, – кивнул я на Дёмина, – оказался нечист на руку.

– Илья, это правда?

Дёмин только засопел в ответ. Светка смотрела на него, и по ней было видно – страдает. Не ожидала предательства. Когда не ожидаешь – всегда больнее.

– Мартынов предлагал этого гада в тюрьму засадить, – сообщил я Светлане. – Я сказал, что не надо никакой тюрьмы, а просто пусть он катится на все четыре стороны.

– Да, пусть катится, – эхом отозвалась Светлана.

Даже не отставка. Позорное изгнание. Увольнение с «волчьим билетом». С телевидением Дёмин теперь может распрощаться навсегда. Он осознал, наконец, какой катастрофой завершается его карьера на телевидении.

– Да вы что! – пробормотал он растерянно. – Я всё верну!

– В этом – никаких сомнений! – зло сказал я. – До копеечки!

– Обещаю!

– Причём немедленно!

– В самое ближайшее время, – вильнул Дёмин.

– Немедленно! Все тридцать тысяч!

– У меня пока нет …

– Это твои проблемы!

– Хорошо! – поспешно ответил Дёмин. – Но только давайте не будем ссориться!

Подразумевалось, что он останется в команде. Как будто это было возможно. Лично я такой возможности не видел. Светлана – тоже.

– Нет! – сказала она твёрдо. – Ты уйдёшь! Это решено!

Дёмин совершенно обездвижел. Случалось, что я с ним ссорился, иногда по делу, иногда – нет, но всегда, в любых ситуациях, когда ему приходилось совсем уж туго, Светлана неизменно вставала на его защиту. Она видела все Дёминские недостатки, иногда и сама сердилась на него, иногда посмеивалась и беззлобно над ним подтрунивала, но всё же она была ему защитницей. Как мать, которая – что бы там ни было! – непременно возьмёт под защиту своего непутёвого сына. Он не сын ей был, конечно, хорош сынуля, который старше матери, а всё-таки что-то материнское в Светлане угадывалось. И вот она от него отрекалась. И он больше не мог рассчитывать на её поддержку. Кажется, это сделанное им открытие потрясло его больше, чем даже учинённая мною расправа. Ему не на кого было больше рассчитывать. Это был полный крах. Конец всему. Изгнание из рая.

– Да вы что! – пробормотал Дёмин. – Что же вы делаете!

У него даже губы дрожали, как мне показалось.

– Хорошо! – закивал он головой часто-часто. – Я вам предъявлю все эти деньги! Прямо сейчас! Немедленно!

Он будто решился и отступать уже был не намерен. Да и некуда ему было отступать, честно говоря.

– Едем! – сказал он.

– Куда? – спросил я.

– Туда, где деньги!

– Я с вами! – быстро сказала Светлана.

То ли она думала, что я где-нибудь по дороге Дёмина прибью, то ли подозревала, что он со мной где-то в безлюдном переулке расправится, но наедине она не оставила бы нас ни за какие коврижки.

– Хорошо, – кивнул я. – Поедешь с нами.

Мы втроём спустились вниз. В лифте люди без стеснения таращились на потрёпанного и окровавленного Дёмина.

– Это грим, – сообщил я. – Готовимся к съёмке очередного сюжета.

– Ну, надо же, как похоже! От настоящей крови не отличишь!

Дёмин слушал всю эту ахинею и зло сопел.

Ехать решили на его машине. Дёмин сел за руль.

– Это далеко? – осведомился я.

– За кудыкиной горой, – огрызнулся Дёмин.

Я почему-то думал, что это всё в городе. Но на подъезде к Кольцевой автодороге засомневался.

– За городом, что ли? – спросил я.

– Ага. На даче.

Мы выехали из Москвы. Светлана бросала на меня красноречивые вопросительные взгляды. Я их демонстративно не замечал, поскольку и сам не знал, куда мы направляемся. Километров через пятьдесят Светлана наконец дозрела.

– Хватит! – сказала она. – Возвращаемся!

– Впереди дороги осталось меньше, чем позади, – невозмутимо отозвался Дёмин. – Потерпи еще немного.

Вскоре мы свернули с шоссе на неширокую асфальтированную дорогу. Указатель извещал о том, что где-то близко находится деревня. Очень скоро она и обнаружилась. Сосновый бор, через который мы ехали, вдруг закончился, и перед нами предстала небольшая, в одну-единственную улицу, деревушка. Получалось, что мы приехали. В этих краях я никогда прежде не был. И от Дёмина упоминаний об этой деревне не слышал.

Наша машина проехала по улице через всю деревню и остановилась на самой окраине, у новенького, с иголочки, брусового дома – двухэтажного и довольно большого.

– Приехали, – сказал Дёмин и первым вышел из машины.

Дом был огорожен добротным деревянным забором – досочка к досочке, ни единой щели, запах свежей краски ещё витал в воздухе. Дёмин по-хозяйски, уверенным жестом, распахнул калитку, и мы увидели, наконец, обширный двор с пёстрыми вкраплениями детских аттракционов, всех этих качелей-горок-каруселей, что придуманы на радость детворе.

– Вот! – объявил Дёмин. – Тридцать тысяч, копеечка к копеечке. Ну, и своих я ещё денег добавил, естественно.

Вы Ильфа и Петрова помните?

«Так вот оно где, сокровище мадам Петуховой! Вот оно! Всё тут! Все сто пятьдесят тысяч рублей ноль-ноль копеек, как любил говорить Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер … Сокровище осталось, оно было сохранено и даже увеличилось. Его можно было потрогать руками, но нельзя было унести. Оно перешло на службу другим людям».

Эти самые «другие люди» появились очень скоро. Какая-то малышня, в количестве пяти-шести-семи душ, сразу и не сосчитаешь, писклявой стайкой выпорхнула из дверей дома, ссыпалась горохом по деревянному крыльцу и устремилась нам навстречу с истошными воплями:

– Дядя Илья приехал! Дядя Илья приехал!

Так радуются прибытию людей родных по крови либо очень близких.

Следом за ребятней из дома вышла женщина. В домашнем халате, в старомодных очках и с руками, перепачканными мукой. У неё было округлое доброе лицо, такие обычно бывают у нянечек в детских садах и у многодетных матерей, легко и без сомнений рожающих одного ребенка за другим.

– Знакомьтесь, – неуверенно произнёс Дёмин. – Это Мария.

Это и была его пассия, оказывается! Женщина его мечты! Та, из-за которой всё последнее время он отфутболивал всех прочих прелестниц! Его просто Мария!

Женщина увидела несколько подпорченную физиономию нашего Ильи, ахнула, прижала руки к груди:

– Илья!

– Ничего страшного, – буркнул Дёмин. – Это я с одним идиотом сцепился.

Он даже не глянул в мою сторону. А я его слова про идиота попросту пропустил мимо ушей. Потому что из дома один за другим продолжали выскакивать разновозрастные мальчишки и девчонки, и я уже не понимал, все ли они приходятся просто Марии родными детьми или это местные жители сдали своих чад под присмотр Марии на время.

– Добро пожаловать к нашему шалашу, – сказал нам Дёмин. – Чувствуйте себя как дома.

* * *

– А вы, наверное, тоже на телевидении работаете, как и Илья? – осведомилась Мария.

Она замешивала тесто, вся была в заботах-хлопотах, и ей даже некогда было отвлечься на разговор. Без особого любопытства спросила, как бы между прочим. Я даже не сразу нашёлся, как ответить. Потому что встречи с людьми, которым незнакома моя физиономия, крайне редки. Попадаются, конечно, люди, которым ничего не говорит имя диктора Игоря Кириллова или которые слыхом не слыхивали о Леониде Якубовиче – вот эта история из того же ряда.

– Да, – ответил я односложно. – На телевидении.

– Вы его друг?

– В общем, да, – согласился я не без внутренней борьбы.

За окном, во дворе, ребятня играла с Дёминым в прятки. Вы видели когда-нибудь совершенно трезвого великовозрастного дядю, которого малышня как равного с удовольствием принимает в свою компанию, а сам дядя этой компании нисколько не чурается?

– Здесь так много детей, – сказал я. – Кто они?

– Это все мои, – засмеялась Мария.

У неё был добрый смех. Как песня ручейка в жаркую пору.

– Ваши? – не посмел поверить я.

– Когда-то были не мои, конечно. Но их бросили. И если я о них теперь забочусь, то чьи они?

Только теперь ситуация понемногу прояснялась.

– Это у вас что-то вроде семейного детского дома, – подсказал я.

– По сути – да. Но мы так не говорим. Детский дом – это всегда нечто казённое. А у нас не детский дом, а семья. Просто очень большая.

– И сколько же у вас этих детишек?

– Шестнадцать.

– О-о-о! – оценил я героизм собеседницы.

– Ну, что вы! – засмеялась она своим добрым смехом. – Это только начало.

– Неужели ещё возьмёте?

– Раньше мы жили в стеснённых условиях, – сказала Мария. – Не развернёшься. И принимать под своё крыло новеньких было бы неправильно. Теперь вот этот дом у нас появился. Я уже всё подсчитала. Теперь мы можем вдвое расшириться. Здесь запросто могут разместиться тридцать ребятишек.

– И вы одна будете с ними управляться? – почти ужаснулся я.

– Почему же одна? Во-первых, старшие будут помогать воспитывать младших. А те работы, которые детям не под силу, могут выполнять женщины из местных. Я уже договорилась. Приходят, помогают. За небольшие совсем деньги. Тут другой-то работы не сыщешь. Так что и им выгодно, и нам облегчение.

Прежде я слышал о подобных подвижниках. А лично встретиться довелось впервые. И мне нестерпимо захотелось узнать – чего ради это всё? Вот подвернулась возможность, и теперь можно спросить. Непосредственно, так сказать, поинтересоваться.

– Они были вроде бы как ничейные, – сказал я. – И вы взяли их к себе. А почему не в детский дом? Ведь там уход, питание и налаженная система …

На самом деле я хотел спросить, зачем ей лично все эти проблемы? Не знаю, поняла ли она меня.

– Именно что система, – произнесла Мария. – Ребёнок не в системе должен расти, а в семье.

– Но детский дом …

– Вы статистику знаете?

– Какую статистику?

– По которой более половины выпускников детских домов рано или поздно попадают в тюрьму. Из моих, – она показала белой от рассыпчатой муки рукой за окно, где резвилась ребятня, – ни один в тюрьму не попадёт. Это я вам обещаю!

И я поверил, что так и будет, как она сказала. Даже не поверил, а уже твёрдо знал. Потому что у таких матерей, как Мария, дети всегда вырастают славные. И если половина из них, из тех, что за окном, как минимум восемь человек из шестнадцати должны бы были в конце концов попасть в тюрьму, или спиться, или умереть согласно бездушной и оттого ещё более ужасной и неотвратимой статистике, но не попадут в тюрьму и не пропадут, а будут жить, как все нормальные люди, потому что им повезло, их спасла, именно спасла, и никак иначе, Мария – вот в этом и был смысл того, что она делала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.